Бунин Иван Алексеевич
Письма 1885-1904 годов

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.00*3  Ваша оценка:


И. А. Бунин

Письма 1885--1904 годов

  
   Бунин И.А. Письма 1885--1904 годов.
   Под общ. ред. О. Н. Михайлова;
   Подгот. текстов и коммент. С. Н. Морозова,
   Л. Г. Голубевой, И. А. Костомаровой.
   М.: ИМЛИ РАН, 2003.
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  

Содержание

  
   От редакции
  
   1. Ю. А. Бунину. 21 мая 1885
   2. Ю. А. Бунину. 6 сентября 1888
   3. Ю. А. Бунину. 15 сентября 1888
   4. Ю. А. Бунину. 15 сентября 1888
   5. Ю. А. Бунину. Между 20 и 23 сентября 1888
   6. Ю. А. Бунину. 29 сентября 1888
   7. Ю. А. Бунину. 14 октября 1888
   8. Ю. А. Бунину. 18 октября 1888
   9. Ю. А. Бунину. 20 ноября 1888
   10. Ю. А. Бунину. 26 декабря 1888
   11. Ю. А. Бунину. 29 декабря 1888
   12. И. А. Белоусову. 19 января 1889
   13. Ю. А. Бунину. 20 января 1889
   14. И. А. Белоусову. 3 февраля 1889
   15. Ю. А. Бунину. 17 марта 1889
   16. А. Н., Л. А., М. А., Е. А., Н. К.Буниным. 13, 14, 15 апреля 1889
   17. Ю. А. Бунину. Июнь 1889
   18. Е. А. и Н. К. Буниным. 17 ноября 1889
   19. Ю. А. Бунину. Начало января 1890
   20. Ю. А. Бунину. До мая 1890
   21. Л. Н. Толстому. 12 июня 1890
   22. Ю. А. Бунину. 28 или 29 июня 1890
   23. Ю. А. Бунину. Середина июля 1890
   24. Ю. А. Бунину. 22 июля 1890
   25. Ю. А. Бунину. 27 июля 1890
   26. Ю. А.Бунину. Между 4 и 8 августа 1890
   27. В. В. Пащенко. 22, 23 августа 1890
   28. В. В. Пащенко. 27 августа 1890
   29. Ю. А. Бунину. 28 августа 1890
   30. В. В. Пащенко. 4, 5, 6 сентября 1890
   31. В. В. Пащенко. 7 сентября 1890
   32. В. В. Пащенко. 8 сентября 1890
   33. Ю. А. Бунину. Между 23 и 26 сентября 1890
   34. В. В. Пащенко. 26 сентября 1890
   35. В. В. Пащенко. 26 сентября 1890
   36. Ю. А. Бунину. 29 сентября 1890
   37. В. В. Пащенко. 6 октября 1890
   38. Ю. А. Бунину. 28 октября 1890
   39. Ю. А. Бунину. 16 ноября 1890
   40. А. Н. и Л. А. Буниным. 18 ноября 1890
   41. Ю. А. Бунину. 10 декабря 1890
   42. Ю. А. Бунину. 15 декабря 1890
   43. А. П. Чехову. Начало января 1891
   44. В. Е. Пащенко. 13 января 1891
   45. В. В. Пащенко. 17 января 1891
   46. В. В. Пащенко. 17 января 1891
   47. Ю. А. Бунину. Начало февраля 1891
   48. Ю. А. Бунину. Середина февраля 1891
   49. В. В. Пащенко. 2 марта 1891
   50. В. В. Пащенко. Не позже 6 марта 1891
   51. В. В. Пащенко. 6 марта 1891
   52. В. В. Пащенко. 7, 8 марта 1891
   53. В. В. Пащенко. 8, 9, 11 марта 1891
   54. В. В. Пащенко. 29 марта 1891
   55. Ю. А. Бунину. Конец марта 1891
   56. В. В. Пащенко. 4 апреля 1891
   57. Ю. А. Бунину. 4, 9 апреля 1891
   58. В. В. Пащенко. 9 апреля 1891
   59. В. В. Пащенко. 19 апреля 1891
   60. Ю. А. Бунину. 9 мая 1891
   61. В. В. Пащенко. Начало мая 1891
   62. В. В. Пащенко. 14 мая 1891
   63. В. В. Пащенко. 16 мая 1891
   64. В. В. Пащенко. 17 мая 1891
   65. Ю. А. Бунину. 24 мая 1891
   66. Ю. А. Бунину. 29 мая 1891
   67. В. В. Пащенко. 13 июня 1891
   68. В. В. Пащенко. 18 июня 1891
   69. В. В. Пащенко. 22 июня 1891
   70. В. В. Пащенко. 23, 24 июня 1891
   71. В. В. Пащенко. 28 июня 1891
   72. В. В. Пащенко. 1 июля 1891
   73. В. В. Пащенко. 7 июля 1891
   74. В. В. Пащенко. 12 июля 1891
   75. В. В. Пащенко. 14 июля 1891
   76. В. В. Пащенко. 16 июля 1891
   77. В. В. Пащенко. 18 июля 1891
   78. В. В. Пащенко. 20 июля 1891
   79. В. В. Пащенко. 21 июля 1891
   80. А. Н. и Л. А.Буниным. 22 июля 1891
   81. В. В. Пащенко. 22 июля 1891
   82. В. В. Пащенко. 26 июля 1891
   83. В. В. Пащенко. 27 июля 1891
   84. В. В. Пащенко. 30 июля 1891
   85. Ю. А. Бунину. 31 июля 1891
   86. В. В. Пащенко. 3 августа 1891
   87. Ю. А. Бунину. 10 августа 1891
   88. В. В. Пащенко. 13 августа 1891
   89. В. В. Пащенко. 13 августа 1891
   90. В. В. Пащенко. 14 августа 1891
   91. Ю. А. Бунину. 15 августа 1891
   92. В. В. Пащенко. 15 августа 1891
   93. В. В. Пащенко. 22 августа 1891
   94. В. В. Пащенко. Август 1891
   95. Ю. А. Бунину. Середина сентября 1891
   96. А. Н. Бунину. Сентябрь 1891
   97. Ю. А. Бунину. 1 октября 1891
   98. Ю. А. Бунину. Середина октября 1891
   99. Ю. А. Бунину. 24 октября 1891
   100. В. В. Пащенко. 31 октября, 1 ноября 1891
   101. В. В. Пащенко. 3 ноября 1891
   102. В. В. Пащенко. 4 ноября 1891
   103. В. В. Пащенко. 6 ноября 1891
   104. В. В. Пащенко. 8 ноября 1891
   105. В. В. Пащенко. 8 ноября 1891
   106. В. В. Пащенко. Между 8 и 12 ноября 1891
   107. В. В. Пащенко. 12 ноября 1891
   108. Ю. А. Бунину. Между 12 и 14 ноября 1891
   109. О. А. Батурской, М. Г. Кошеверовой, В. В. Пащенко. 17 ноября 1891
   110. В. В. Пащенко. 17 ноября 1891
   111. Ю. А. Бунину. 18 ноября 1891
   112. В. В. Пащенко. 21 ноября 1891
   113. Ю. А. Бунину. 25 ноября 1891
   114. В. В. Пащенко. 4 декабря 1891
   115. Ю. А. Бунину. 13 декабря 1891
   116. Ю. А. Бунину. 1890--1891
   117. В. В. Пащенко. 1891
   118. В. В. Пащенко. 1891
   119. В. В. Пащенко. 1891
   120. Ю. А. Бунину. 1 января 1892
   121. В. В. Пащенко. 5 января 1892
   122. Ю. А. Бунину. 18 февраля 1892
   123. В. В. Пащенко. 26 февраля 1892
   124. В. В. Пащенко. 28 февраля 1892
   125. В. В. Пащенко. 29 февраля 1892
   126. В. В. Пащенко. 2 марта 1892
   127. В. В. Пащенко. 3 марта 1892
   128. В. В. Пащенко. 4 марта 1892
   129. В. В. Пащенко. 13 марта 1892
   130. В. В. Пащенко. 16 марта 1892
   131. В. В. Пащенко. 17 марта 1892
   132. В. В. Пащенко. 19 марта 1892
   133. Неизвестному лицу. После 19 марта 1892
   134. В. В. Пащенко. 22 марта 1892
   135. В. В. Пащенко. 23 марта 1892
   136. Е. П. Поливановой. 23 марта 1892
   137. В. В. Пащенко. 25 или 26 марта 1892
   138. В. В. Пащенко. 29 марта 1892
   139. В. В. Пащенко. 10 апреля 1892
   140. В. В. Пащенко. 13 апреля 1892
   141. Ю. А. Бунину. 18 апреля 1892
   142. Ю. А. Бунину. 8 мая 1892
   143. В. В. Пащенко. 8 мая 1892
   144. В. В. Пащенко. 8 мая 1892
   145. В. В. Пащенко. 9 или 10 мая 1892
   146. Ю. А. Бунину. 14 мая 1892
   147. В. В. Пащенко. Между 15 и 17 мая 1892
   148. Ю. А. Бунину. 19 мая 1892
   149. Ю. А. Бунину. Между 23 и 26 мая 1892
   150. Ю. А. Бунину. После 28 мая 1892
   151. Ю. А. Бунину. После 8 июня 1892
   152. Ю. А. Бунину. 12 июня 1892
   153. Ю. А. Бунину. 14 июня 1892
   154. В. В. Пащенко. 19 июня 1892
   155. В. В. Пащенко. Между 24 и 27 июня 1892
   156. Ю. А. Бунину. 28 июня 1892
   157. Ю. А. Бунину. 8 июля 1892
   158. Е. А., Л. А., М. А., Н. К.Буниным. 23 июля 1892
   159. Ю. А. Бунину. 3 августа 1892
   160. Ю. А. Бунину. 10 августа 1892
   161. Ю. А. Бунину. 12 августа 1892
   162. Ю. А. Бунину. 14 августа 1892
   163. Л. А., Е. А., Н. К., М. А. Буниным. 18 октября 1892
   164. Л. А., Е. А., Н. К., М. А. Буниным. 7 января 1893
   165. Л. А. Буниной. 26 января 1893
   166. Л. Н. Толстому. 7 февраля 1893
   167. В. В. Пащенко. Середина мая 1893
   168. В. В. Пащенко. Конец мая 1893
   169. В. В. Пащенко. 3 июня 1893
   170. Ю. А. Бунину. После 30 июня 1893
   171. В. В. Пащенко. До 12 июля 1893
   172. Ю. А., Л. А., М. А. Буниным. 13 июля 1893
   173. Л. Н. Толстому. 15 июля 1893
   174. Ю. А. Бунину. Вторая половина июля 1893
   175. А. И. Иванчину-Писареву. 4 января 1894
   176. В. В. Пащенко. 4 января 1894
   177. Ю. А. Бунину. 9 января 1894
   178. И. А. Белоусову. 5 февраля 1894
   179. Л. Н. Толстому. 15 февраля 1894
   180. В. В. Пащенко. 12 марта 1894
   181. Письмо в редакцию газеты "Полтавские губернские ведомости". Между 10 и 12 апреля 1894
   182. И. А. Белоусову. Апрель 1894
   183. И. А. Белоусову. Май 1894
   184. Ю. А. Бунину. 11 июля 1894
   185. Ю. А. Бунину. 12 или 13 июля 1894
   186. В. В. Пащенко. 14 июля 1894
   187. Ю. А. Бунину. Между 16 и 19 июля 1894
   188. В. В. Пащенко. 21 июля 1894
   189. В. В. Пащенко. 27 июля 1894
   190. В. В. Пащенко. 29 июля 1894
   191. В. В. Пащенко. 4 августа 1894
   192. В. В. Пащенко. 10 августа 1894
   193. В. В. Пащенко. 18 августа 1894
   194. В. В. Пащенко. 22 августа 1894
   195. Б. Д. Гринченко. 19 ноября 1894
   196. В. В. Пащенко. Ноябрь 1894
   197. Ю. А. Бунину. До 20 января 1895
   198. В. В. Пащенко. До 20 января 1895
   199. А. И. Иванчину-Писареву. 2 февраля 1895
   200. В. В. Пащенко. 27 февраля 1895
   201. О. А. Михайловой. Между 10 и 12 марта 1895
   202. О. А. Михайловой. 13 или 14 марта 1895
   203. О. А. Михайловой. 16 марта 1895
   204. О. А. Михайловой. 26 марта 1895
   205. Ю. А. Бунину. 28 марта 1895
   206. Ю. А. Бунину. 3 апреля 1895
   207. Ю. А. Бунину. После 3 апреля 1895
   208. О. А. Михайловой. 14 апреля 1895
   209. Ю. А. Бунину. После 24 апреля 1895
   210. Ю. А. Бунину. 30 апреля 1895
   211. Ю. А. Бунину. 15 июня 1895
   212. Ю. А. Бунину. 17 июня 1895
   213. В. В. Пащенко. 30 июня 1895
   214. С. Н. Кривенко. 6 июля 1895
   215. В. В. Пащенко. Начало июля 1895
   216. А. А. Коринфскому. 7 сентября 1895
   217. Письмо в редакцию. 15 сентября 1895
   218. Ю. А. Бунину. 25 сентября 1895
   219. И. А. Белоусову. 30 сентября, 14 октября 1895
   220. А. И. Успенскому. 18 октября 1895
   221. С. Н. Кривенко. 27 октября 1895
   222. А. А. Коринфскому. 18 ноября 1895
   223. А. С. Суворину. Середина ноября 1895
   224. С. Н. Кашкиной. Начало декабря 1895
   225. А. П. Чехову. 11 декабря 1895
   226. Неизвестному лицу. 15 декабря 1895
   227. Ю. А. Бунину. 31 декабря 1895
   228. С. Н. Кашкиной. 21 января 1896
   229. А. А. Луговому. 2 февраля 1896
   230. Б. Д. Гринченко. 16 февраля 1896
   231. Ю. А. Бунину. 3 марта 1896
   232. Письмо в редакцию газеты "Полтавские губернские ведомости". До 13 марта 1896
   233. Л. Н. Толстому. 21 марта 1896
   234. Ю. А. Бунину. 26 марта 1896
   235. И. А. Белоусову. 3 апреля 1896
   236. А. П. Баранову. 16 апреля 1896
   237. Ю. А. Бунину. 29 апреля 1896
   238. С. Н. Кривенко. 1 июня 1896
   239. Ю. А. Бунину. 16 июня 1896
   240. С. Н. Кривенко. 28 июня 1896
   240а. Письмо в редакцию газеты "Орловский вестник". До 21 августа 1896
   241. Ю. А. Бунину. 30 или 31 августа 1896
   242. А. М. Федорову. 10 октября 1896
   243. Ю. А. Бунину. 15 октября 1896
   244. И. А. Белоусову. 26 октября 1896
   245. Ю. А. Бунину. 26, 27 октября 1896
   246. М. А. Буниной. 29 октября 1896
   247. Ю. А. Бунину. 1 ноября 1896
   247а. Неизвестному лицу. Между 1 и 5 ноября 1896
   248. И. А. Белоусову. 5 ноября 1896
   249. Ю. А. Бунину. 5 ноября 1896
   250. Ю. А. Бунину. После 5 ноября 1896
   251. И. А. Белоусову. 6 ноября 1896
   252. С. Н. Кашкиной. 6 ноября 1896
   253. И. А. Белоусову. 11 ноября 1896
   254. Ю. А. Бунину. 30 ноября 1896
   255. Ю. А. Бунину. 9 декабря 1896
   256. П. В. Засодимскому. 22 декабря 1896
   257. И. А. Белоусову. 30 января 1897
   257а. Ю. А. Бунину. Между 10 и 20 февраля 1897
   258. Ю. А. Бунину. После 20 февраля 1897
   259. С. Н. Кривенко. 23 февраля 1897
   260. И. А. Белоусову. 28 февраля 1897
   261. Ю. А. Бунину. Конец февраля 1897
   262. Ю. А. Бунину. 1 марта 1897
   263. С. Т. Семенову. 6 марта 1897
   264. И. А. Белоусову. 15 марта 1897
   265. А. М. Федорову. После 15 марта 1897
   266. С. Н. Кривенко. 22 марта 1897
   267. Ю. А. Бунину. Середина апреля 1897
   268. И. А. Белоусову. 6 мая 1897
   269. Ю. А. Бунину. Конец мая 1897
   270. И. А. Белоусову. 15 июня 1897
   271. Ю. А. Бунину. 15 июня 1897
   272. И. А. Белоусову. Июль 1897
   273. Ю. А. Бунину. Июль 1897
   274. И. А. Белоусову. До 20 августа 1897
   275. Ю. А. Бунину. 20 августа 1897
   276. Ю. А. Бунину. 26 августа 1897
   277. Ю. А. Бунину. 16 октября 1897
   278. С. Н. Кривенко. Между 16 и 20 октября 1897
   279. Ю. А. Бунину. 21 октября 1897
   280. Н. Д. Телешову. 21 октября 1897
   281. Ю. А. Бунину. 23 октября 1897
   282. И. А. Белоусову. 29 октября 1897
   283. Ю. А. Бунину. 3 ноября 1897
   284. И. А. Белоусову. 4 ноября 1897
   285. Н. И. Познякову. 9 ноября 1897
   286. Н. Д. Телешову. 27 ноября 1897
   287. И. А. Белоусову. 27 ноября 1897
   288. Н. Д. Телешову. 5 декабря 1897
   289. Н. Д. Телешову. 9 декабря 1897
   290. Н. Д. Телешову. 15 декабря 1897
   291. Н. Д. Телешову. 26 декабря 1897
   292. Н. Д. Телешову. 29 декабря 1897
   293. Н. В. Гаврилову. 16 января 1898
   294. Н. Д. Телешову. 22 января 1898
   295. П. А. Ефремову. 23 марта 1898
   296. Е. М. Лопатиной. 11 апреля 1898
   297. С. Н. Кривенко. 6 мая 1898
   298. Н. В. Гаврилову. 7 мая 1898
   299. Ю. А. Бунину. 8 или 9 мая 1898
   300. Ю. А. Бунину. 1 июня 1898
   301. А. М. Федорову. 1 июня 1898
   302. Е. М. Лопатиной. 16 июня 1898
   303. Ю. А. Бунину. 18 июня 1898
   304. Ю. А. Бунину. 24 июня 1898
   305. С. Н. Кривенко. Конец июня -- начало июля 1898
   306. Ю. А. Бунину. Между 17 и 19 июля 1898
   307. П. А. Ефремову. 13 августа 1898
   308. С. Н. Кривенко. 19 августа 1898
   309. С. Т. Семенову. Конец августа 1898
   310. Ю. А. Бунину. Середина сентября 1898
   311. Н. В. Гаврилову. Середина сентября 1898
   312. Н. Д. Телешову. 21 сентября 1898
   313. Ю. А. Бунину. 25 сентября 1898
   314. Ю. А. Бунину. 1 октября 1898
   315. Н. В. Гаврилову. 3 октября 1898
   316. С. Н. Кривенко. 3 октября 1898
   317. А. А. Коринфскому. 7 октября 1898
   318. Ю. А. Бунину. 15 октября 1898
   319. Ю. А. Бунину. 19 октября 1898
   320. Н. В. Гаврилову. 20 октября 1898
   321. Н. В. Гаврилову. 22 октября 1898
   322. С. Н. Кривенко. 26 октября 1898
   323. Ю. А. Бунину. Конец октября 1898
   324. Н. В. Гаврилову. Середина ноября 1898
   325. Ю. А. Бунину. 21 ноября 1898
   326. И. А. Белоусову. 22 ноября 1898
   327. Ю. А. Бунину. 29 ноября 1898
   328. Ю. А. Бунину. 18 или 19 декабря 1898
   329. А. Н. Буниной (Цакни). 31 декабря 1898
   330. Н. Д. Телешову. Конец декабря 1898
   331. Ю. А. Бунину. 18 января 1899
   332. Н. Д. Телешову. 23 января 1899
   333. И. А. Белоусову. 9 февраля 1899
   334. Ю. А. Бунину. Начало февраля 1899
   335. Н. Д. Телешову. 19 или 20 февраля 1899
   336. В. Я. Брюсову. 23 февраля 1899
   337. С. Н. Кривенко. 23 февраля 1899
   338. И. А. Белоусову. 1 марта 1899
   339. Ю. А. Бунину. 1 марта 1899
   340. Н. Д. Телешову. 9 марта 1899
   341. И. А. Белоусову. Начало марта 1899
   342. Ю. А. Бунину. 14 марта 1899
   343. Н. Д. Телешову. 18 марта 1899
   344. Н. В. Гаврилову. Середина марта 1899
   345. Н. Д. Телешову. 28 марта 1899
   346. Ю. А. Бунину. Между 21 и 29 марта 1899
   347. Ю. А. Бунину. 30 или 31 марта 1899
   348. Ю. А. Бунину. 6 апреля 1899
   349. И. А. Белоусову. 7 апреля 1899
   350. Ю. А. Бунину. 14 апреля 1899
   351. Ю. А. Бунину. 17, 18 апреля 1899
   352. В. Я. Брюсову. 18 апреля 1899
   353. Н. Д. Телешову. 23 апреля 1899
   354. И. А. Белоусову. 24 апреля 1899
   355. В. С. Миролюбову. 26 апреля 1899
   356. Ю. А. Бунину. 4 мая 1899
   357. И. А. Белоусову. Середина мая 1899
   358. В. Я. Брюсову. 25 мая 1899
   359. И. А. Белоусову. Конец мая 1899
   360. Н. Д. Телешову. 3 июня 1899
   361. И. А. Белоусову. 3 июня 1899
   362. Н. Д. Телешову. 18 июня 1899
   363. И. А. Белоусову. 19 июня 1899
   364. Ю. А. Бунину. 23 июня 1899
   365. Ю. А. Бунину. 5 июля 1899
   366. Ю. А. Бунину. 27 июля 1899
   367. И. А. Белоусову. 2 августа 1899
   368. Ю. А. Бунину. 2 августа 1899
   369. Ю. А. Бунину. 2 августа 1899
   370. Н. Д. Телешову. 7 августа 1899
   371. Ю. А. Бунину. 10 августа 1899
   372. Ю. А. Бунину. Середина августа 1899
   373. Н. Д. Телешову. 3 сентября 1899
   374. В. Я. Брюсову. Осень 1897 -- до 22 сентября 1899
   375. Ю. А. Бунину. 23 сентября 1899
   376. Ю. А. Бунину. 24 сентября 1899
   377. Ю. А. Бунину. 25 сентября 1899
   378. Ю. А. Бунину. 6 октября 1899
   379. Ю. А. Бунину. 10 октября 1899
   380. Ю. А. Бунину. 15 октября 1899
   381. Ю. А. Бунину. 20 октября 1899
   382. Ю. А. Бунину. 22 октября 1899
   383. Ю. А. Бунину. 24 или 25 октября 1899
   384. Н. Д. Телешову. 6 ноября 1899
   385. Ю. А. Бунину. Начало ноября 1899
   386. Н. Д. Телешову. 14 ноября 1899
   387. Ю. А. Бунину. Середина ноября 1899
   388. В. С. Миролюбову. 29 ноября 1899
   389. Ю. А. Бунину. Конец ноября 1899
   390. И. А. Белоусову. 5 декабря 1899
   391. Ю. А. Бунину. 14 декабря 1899
   392. Н. Д. Телешову. 16 декабря 1899
   393. Ю. А. Бунину. 19 или 20 декабря 1899
   394. Письмо в редакцию газеты "Южное обозрение". До 23 декабря 1899
   395. Ю. А. Бунину. 25 декабря 1899
   396. Н. Д. Телешову. 26 декабря 1899
   397. Н. Д. Телешову. 31 января 1900
   398. Ю. А. Бунину. 11 февраля 1900
   399. Ю. А. Бунину. 19 февраля 1900
   400. Ю. А. Бунину. 21, 22 февраля 1900
   401. Ю. А. Бунину. 24 февраля 1900
   402. Ю. А. Бунину. 24 февраля 1900
   403. Ю. А. Бунину. 26 февраля 1900
   404. Ю. А. Бунину. 29 февраля, 1 марта 1900
   405. Ю. А. Бунину. 2 марта 1900
   406. Н. Д. Телешову. 2 марта 1900
   407. Ю. А. Бунину. 18 апреля 1900
   408. Ю. А. Бунину. До 16 мая 1900
   409. Ю. А. Бунину. 16 мая 1900
   410. Ю. А. Бунину. 22 мая 1900
   411. С. Н. Кривенко. 23 мая 1900
   412. Ю. А. Бунину. 24 мая 1900
   413. Н. Д. Телешову. 28 мая 1900
   414. И. А. Белоусову. Конец мая 1900
   415. Ю. А. Бунину. Конец мая 1900
   416. Н. Д. Телешову. 14 июня 1900
   417. В. С. Миролюбову. До 21 июня 1900
   418. Ю. А. Бунину. 21 июня 1900
   419. Ю. А. Бунину. 24 июня 1900
   420. И. А. Белоусову. Конец июня 1900
   421. И. А. Белоусову. 16 июля 1900
   422. Ю. А. Бунину. 16 июля 1900
   423. Н. Д. Телешову. 16 июля 1900
   424. Н. Д. Телешову. 28 июля 1900
   425. А. М. Федорову. 1 августа 1900
   426. И. А. Белоусову. До 6 августа 1900
   427. В. М. Лаврову. До 6 августа 1900
   428. Н. Д. Телешову. 6 августа 1900
   429. Ю. А. Бунину. 8 августа 1900
   430. В. Я. Брюсову. 29 или 30 августа 1900
   431. Н. Д. Телешову. 31 августа 1900
   432. Н. Д. Телешову. 3 сентября 1900
   433. И. А. Белоусову. 5 сентября 1900
   434. Н. Д. Телешову. 5 сентября 1900
   435. Ю. А. Бунину. 5 сентября 1900
   436. В. С. Миролюбову. 5 сентября 1900
   437. Ю. А. Бунину. После 5 сентября 1900
   438. Ю. А. Бунину. 13 сентября 1900
   439. Ю. А. Бунину. 19 сентября 1900
   440. Н. Д. Телешову. 21 сентября 1900
   441. И. А. Белоусову. Конец сентября 1900
   442. В. Я. Брюсову. 4 октября 1900
   443. Ю. А. Бунину. 6 октября 1900
   444. Ю. А. Бунину. 10 октября 1900
   445. Н. Д. Телешову. 10 октября 1900
   446. Е. А. и Н. Д. Телешовым. 12 октября 1900
   447. Ю. А. Бунину. 13 октября 1900
   448. Ю. А. Бунину. 30 (17) октября 1900
   449. В. Я. Брюсову. 1 ноября (19 октября) 1900
   450. Ю. А. Бунину. 1 ноября (19 октября) 1900
   451. Ю. А. Бунину. 6 ноября (24 октября) 1900
   452. А. М. и Е. П. Пешковым. 7 ноября (25 октября) 1900
   453. В. Я. Брюсову. 9 ноября (27 октября) 1900
   454. Ю. А. Бунину. 11 ноября (29 октября) 1900
   455. И. А. Белоусову. 9, 12 ноября (27, 30 октября) 1900
   456. Ю. А. Бунину. 16 (3) ноября 1900
   457. Н. Д. Телешову. 17 (4) ноября 1900
   458. Ю. А. Бунину. 17 (4) ноября 1900
   459. В. Я. Брюсову. 18 (5) ноября 1900
   460. Ю. А. Бунину. 18 (5) ноября 1900
   461. Ю. А. Бунину. 18, 19 (5, 6) ноября 1900
   462. В. Я. Брюсову. 23 (10) ноября 1900
   463. Ю. А. Бунину. 23 (10) ноября 1900
   464. Н. Д. Телешову. 24 (11) ноября 1900
   465. Ю. А. Бунину. 25 (12) ноября 1900
   466. Ю. А. Бунину. 13 ноября 1900
   467. Н. Д. Телешову. 13 ноября 1900
   468. Ю. А. Бунину. 17 ноября 1900
   469. Н. Д. Телешову. 17 ноября 1900
   470. В. Я. Брюсову. 20 ноября 1900
   471. В. Я. Брюсову. 22 ноября 1900
   472. В. Я. Брюсову. 15 декабря 1900
   473. Ю. Л. Бунину. 15 или 16 декабря 1900
   474. В. Я. Брюсову. 16 декабря 1900
   475. В. Я. Брюсову. 18 декабря 1900
   476. Ю. А. Бунину. 19 декабря 1900
   477. Н. Д. Телешову. 26 декабря 1900
   478. Н. Д. Телешову. 28 декабря 1900
   479. Ю. А. Бунину. 31 декабря 1900
   480. Н. Д. Телешову. 31 декабря 1900
   481. Ю. А. Бунину. 1 января 1901
   482. Ю. А. Бунину. 5 января 1901
   483. И. А. Белоусову. 12 января 1901
   484. Ю. А. Бунину. 12 января 1901
   485. А. М. Федорову. 12 января 1901
   486. В. Я. Брюсову. 13 января 1901
   487. А. П. Чехову. 13 января 1901
   488. Ю. А. Бунину. 21 января 1901
   489. М. П. Чеховой. 21 января 1901
   490. М. П. Чеховой. 22 января 1901
   491. Н. Д. Телешову. 24 января 1901
   492. В. Я. Брюсову. 28 января 1901
   493. А. П. Чехову. 30 января 1901
   494. А. М. Федорову. 31 января 1901
   495. Ю. А. Бунину. Конец января 1901
   496. М. П. Чеховой. 1 февраля 1901
   497. Ю. А. Бунину и Д. А. Пушешникову. 3 февраля 1901
   498. Ю. А. Бунину. 4 февраля 1901
   499. А. И. Сальникову. 4 февраля 1901
   500. В. Я. Брюсову. 5 февраля 1901
   501. М. П. Чеховой. 6 февраля 1901
   502. Ю. А. Бунину. 8 февраля 1901
   503. И. А. Белоусову. 10 февраля 1901
   504. Ю. А. Бунину. 10 февраля 1901
   505. Н. Д. Телешову. 10 февраля 1901
   506. Н. А. Пушешникову. 11 февраля 1901
   507. Ю. А. Бунину. 12, 15 февраля 1901
   508. М. П. Чеховой. 18 февраля 1901
   509. В. Я. Брюсову. 20 или 21 февраля 1901
   510. Н. Д. Телешову. 22 февраля 1901
   511. В. А. Поссе. После 22 февраля 1901
   512. В. А. Поссе. После 22 февраля 1901
   513. Ю. А. Бунину. 2 марта 1901
   514. А. Н. Сальникову. 2 марта 1901
   515. М. П. Чеховой. 3 марта 1901
   516. В. Я. Брюсову. 4 марта 1901
   517. В. Я. Брюсову. 6 марта 1901
   518. Н. А. Пушешникову. 7 марта 1901
   519. Ю. А. Бунину. 8 марта 1901
   520. Н. Д. Телешову. 8 марта 1901
   521. А. П. Чехову. 11 марта 1901
   522. А. Н. Сальникову. 12 марта 1901
   523. М. П. Чеховой. 12 марта 1901
   524. Л. Н. Толстому. 14 марта 1901
   525. А. М. Эртелю. 14 марта 1901
   526. В. Я. Брюсову. 19 марта 1901
   527. А. П. Чехову. 20 марта 1901
   528. Н. Д. Телешову. 21 марта 1901
   529. Ю. А. Бунину. 27, 28 марта 1901
   530. А. П. Чехову. 28 марта 1901
   531. Ю. А. Бунину. До 8 апреля 1901
   532. Ю. А. Бунину. 15 апреля 1901
   533. В. Я. Брюсову. 18 апреля 1901
   534. Ю. А. Бунину. 24 апреля 1901
   535. Ю. А. Бунину. 26 или 27 апреля 1901
   536. М. П. Чеховой. 28 апреля 1901
   537. Н. Д. Телешову. 30 апреля 1901
   538. А. П. Чехову. 30 апреля 1901
   539. С. А. Полякову. 2 мая 1901
   540. Н. Д. Телешову. 4 мая 1901
   541. Ю. А. Бунину. 8 мая 1901
   542. М. П. Чеховой. До 12 мая 1901
   543. Ю. А. Бунину. 18 мая 1901
   544. В редакцию газеты "Курьер". 20 мая 1901
   545. Н. Д. Телешову. 20 мая 1901
   546. И. А. Белоусову. 20 или 21 мая 1901
   547. О. Л. Книппер-Чеховой. 20 или 21 мая 1901
   548. Ю. А. Бунину. 28 мая 1901
   549. М. П. Чеховой. 28 мая 1901
   550. В. С. Миролюбову. 1 июня 1901
   551. М. П. Чеховой. 1 июня 1901
   552. В. Я. Брюсову. 3 июня 1901
   553. В. С. Миролюбову. 18 июня 1901
   554. Н. Д. Телешову. 18 июня 1901
   555. А. М. Горькому. После 18 июня 1901
   556. А. П. Чехову. 25 июня 1901
   557. В. С. Миролюбову. 27 июня 1901
   558. Н. Д. Телешову. 1 июля 1901
   559. И. А. Белоусову. 3 июля 1901
   560. М. П. Чеховой. 7 июля 1901
   561. В. С. Миролюбову. Начало июля 1901
   562. В. Я. Брюсову. 12 июля 1901
   563. Н. Д. и Е. А. Телешовым. 27 июля 1901
   564. Ю. А. Бунину. 28 июля 1901
   565. Ю. А. Бунину. 29 июля 1901
   566. Ю. А. Бунину. 31 июля 1901
   567. В. П. Климович. 9 августа 1901
   568. Н. Д. Телешову. 10 августа 1901
   569. А. П. Чехову. 12 августа 1901
   570. Ю. А. Бунину. 14 августа 1901
   571. Н. Д. Телешову. 14 августа 1901
   572. Ю. А. Бунину. 19 или 20 августа 1901
   573. Ю. А. Бунину. 31 августа 1901
   574. А. П. Чехову. 31 августа 1901
   575. С. А. Полякову. 1 сентября 1901
   576. В. Я. Брюсову. 1 сентября 1901
   577. Н. Д. Телешову. 1 сентября 1901
   578. С. Я. Елпатьевскому. 28 сентября 1901
   579. К. П. Пятницкому. 17 октября 1901
   580. В. М. Лаврову. 28 октября 1901
   581. К. П. Пятницкому. 28 октября 1901
   582. А. П. Чехову. 11 ноября 1901
   583. Ф. И. Шаляпину. 13 ноября 1901
   584. К. П. Пятницкому. 24 ноября 1901
   585. Н. Д. Телешову. 27 ноября 1901
   586. А. А. Карзинкину. 30 ноября 1901
   587. К. П. Пятницкому. 15 декабря 1901
   588. К. П. Пятницкому. 1 января 1902
   589. В. С. Миролюбову. Между 1 и 4 января 1902
   590. К. П. Пятницкому. 8 января 1902
   591. А. П. Чехову. 11 января 1902
   592. К. П. Пятницкому. 12 или 13 января 1902
   593. К. П. Пятницкому. 15 января 1902
   594. Н. Д. Телешову. 24 января 1902
   595. К. П. Пятницкому. 29 января 1902
   596. А. А. Карзинкину. 1 февраля 1902
   597. Н. Д. Телешову. 5 февраля 1902
   598. Н. Д. Телешову. 22 февраля 1902
   599. Н. Д. Телешову. 24 февраля 1902
   600. Н. Д. Телешову. 28 февраля 1902
   601. И. А. Белоусову. 2 марта 1902
   602. К. П. Пятницкому. 4 марта 1902
   603. Н. Д. Телешову. 8 марта 1902
   604. А. А. Карзинкину. 21 марта 1902
   605. Н. Д. Телешову. 21 марта 1902
   606. А. П. Чехову. До 29 марта 1902
   607. А. П. Чехову. 29 марта 1902
   608. Н. Д. Телешову. 20 апреля 1902
   609. С. А. Найденову. Апрель 1902
   610. К. П. Пятницкому. 6 мая 1902
   611. Н. Д. Телешову. 10 мая 1902
   612. И. А. Белоусову. 11 мая 1902
   613. Н. Д. Телешову. 19 мая 1902
   614. С. А. Найденову. 23 мая 1902
   615. А. И. Куприну. 29 мая 1902
   616. В контору издательства "Знание". 2 июня 1902
   617. М. П. Чеховой. 2 июня 1902
   618. С. А. Найденову. 7 июня 1902
   619. С. А. Найденову. 16 июня 1902
   620. К. П. Пятницкому. 17 июня 1902
   621. А. М. Горькому. 27 июня 1902
   622. К. П. Пятницкому. 27 июня 1902
   623. И. А. Белоусову. 29 июня 1902
   624. Н. Д. Телешову. 29 июня 1902
   625. В. М. Лаврову. 7 июля 1902
   626. Н. А. Пушешникову. 1 августа 1902
   627. Н. Д. Телешову. 2 августа 1902
   628. М. П. Чеховой. 2 августа 1902
   629. И. А. Белоусову. После 2 августа 1902
   630. Письмо в редакцию газеты "Курьер". 9 или 10 августа 1902
   631. М. П. Чеховой. 11 августа 1902
   632. С. А. Найденову. 31 августа 1902
   633. К. П. Пятницкому. 12 сентября 1902
   634. К. П. Пятницкому. 30 октября 1902
   635. К. П. Пятницкому. 16 ноября 1902
   636. К. П. Пятницкому. Начало декабря 1902
   637. К. П. Пятницкому. 15 декабря 1902
   638. Н. Д. Телешову. 23 декабря 1902
   639. М. П. Чеховой. 23 декабря 1902
   640. К. П. Пятницкому. 30 декабря 1902
   641. С. П. Боголюбову. 15 января 1903
   642. Н. Д. Телешову. 15 января 1903
   643. К. П. Пятницкому. 16 января 1903
   644. К. П. Пятницкому. 19 января 1903
   645. Н. Д. Телешову. 9 февраля 1903
   646. А. М. Федорову. 9 марта 1903
   647. С. А. Найденову. 16 марта 1903
   648. С. П. Боголюбову. 6 апреля 1903
   649. Н. А. Пушешникову. 24 (11) апреля 1903
   650. Н. Д. Телешову. 24 (11) апреля 1903
   651. А. П. Чехову. 25 (12) апреля 1903
   652. Ю. А. Бунину. 25, 26 (12, 13) апреля 1903
   653. И. А. Белоусову. 27 апреля 1903
   654. С. А. Найденову. 27 апреля 1903
   655. Н. Д. Телешову. 30 апреля 1903
   656. А. В. Пешехонову. 5 мая 1903
   657. К. П. Пятницкому. 5 мая 1903
   658. С. А. Найденову. 3 июня 1903
   659. К. П. Пятницкому. 7 июня 1903
   660. Н. Д. Телешову. 7 июня 1903
   661. М. П. Чеховой. 7 июня 1903
   662. Н. Д. Телешову. 30 июня 1903
   663. К. П. Пятницкому. 20 августа 1903
   664. Н. Д. Телешову. 25 августа 1903
   665. К. П. Пятницкому. 2 или 3 сентября 1903
   666. К. П. Пятницкому. 5 сентября 1903
   667. К. П. Пятницкому. 8 октября 1903
   668. К. П. Пятницкому. 17 октября 1903
   669. А. М. Горькому. 1 декабря 1903
   670. К. П. Пятницкому. 6 декабря 1903
   671. К. П. Пятницкому и А. М. Горькому. 11 декабря 1903
   672. К. П. Пятницкому. 12 декабря 1903
   673. К. П. Пятницкому. Середина декабря 1903
   674. Н. А. Пушешникову. 7 января 1904 (25 декабря 1903)
   675. А. М. Федорову. 7 января 1904 (25 декабря 1903)
   676. К. П. Пятницкому. 11 января 1904 (29 декабря 1903)
   677. А. М. Горькому. 16 (3) января 1904
   678. А. П. Чехову. 17 (4) января 1904
   679. М. П. Чеховой. 17 (4) января 1904
   680. В контору издательства "Знание". 18 (5) января 1904
   681. В. С. Миролюбову. 21 (8) января 1904
   682. В. А. Никольскому. 23 (10) января 1904
   683. К. П. Пятницкому. 24 (11) января 1904
   684. В. А. Никольскому. 27 (14) января 1904
   685. Н. А. Пушешникову. 29 (16) января 1904
   686. И. А. Белоусову. 30 (17) января 1904
   687. Н. Д. Телешову. 30 (17) января 1904
   688. А. М. Федорову. 30 (17) января 1904
   689. К. П. Пятницкому. 12 февраля (30 января) 1904
   690. А. Н. Бибикову. 22 (9) февраля 1904
   691. А. М. Горькому. 25 (12) февраля 1904
   692. К. П. Пятницкому. 20 февраля 1904
   693. К. П. Пятницкому. 7 марта 1904
   694. К. П. Пятницкому. 24 апреля 1904
   695. К. П. Пятницкому. 2 мая 1904
   696. А. М. Федорову. 22 мая 1904
   697. С. А. Найденову. 3 июня 1904
   698. Н. Д. Телешову. 14 июня 1904
   699. М. П. Чеховой. 5 июля 1904
   700. О. Л. Книппер-Чеховой. 8 июля 1904
   701. М. П. Чеховой. 9 июля 1904
   702. И. А. Белоусову. 17 июля 1904
   703. К. П. Пятницкому. 17 июля 1904
   704. А. М. Федорову. 17 июля 1904
   705. Н. А. Пушешникову. 14 августа 1904
   706. К. П. Пятницкому. 6 сентября 1904
   707. К. П. Пятницкому. 24 сентября 1904
   708. П. И. Вейнбергу. 27 сентября 1904
   709. И. А. Белоусову. 28 сентября 1904
   710. К. П. Пятницкому. 28 сентября 1904
   711. К. П. Пятницкому. 18 октября 1904
   712. А. М. Горькому. 4 ноября 1904
   713. К. П. Пятницкому. 4 ноября 1904
   714. И. А. Белоусову. 8 ноября 1904
   715. В. Я. Абрамовичу. 10 ноября 1904
   716. А. М. Горькому. 14 ноября 1904
   717. К. П. Пятницкому. 15 ноября 1904
   718. К. П. Пятницкому. 24 ноября 1904
   719. К. П. Пятницкому. 27 ноября 1904
   720. Ф. Ф. Фидлеру. 7 декабря 1904
   721. С. А. Найденову. Начало декабря 1904
   722. А. М. Горькому. 18 декабря 1904
  

КОЛЛЕКТИВНЫЕ ПИСЬМА

  
   723. А. П. Чехову. 4 сентября 1900
   724. Л. В. Средину. 4 сентября 1900
   725. Н. Д. Телешову. 6 декабря 1901
   726. Ф. И. Шаляпину. 3 декабря 1902
   727. А. П. Чехову. 4 декабря 1902
   728. Ф. И. Шаляпину. 8 января 1903
   729. В. Г. Короленко. 12 ноября 1903
   730. А. Ф. Марксу. Декабрь 1903
  
   Комментарии
         Список условных сокращений
         Вступительная статья к комментариям
  
   Указатель писем по адресатам
   Указатель имен
   Указатель произведений Бунина, упоминаемых в письмах
   Географический указатель
   Указатель периодических изданий
  

От редакции

  
   Настоящая книга представляет собой впервые предпринимаемое отдельное издание писем И. А. Бунина 1885--1904 годов.
   Письма И. А. Бунина -- это своего рода автобиографическое повествование писателя о жизни, о начале и развитии своего творчества. Эпистолярное наследие Бунина имеет разнообразную тематику: события личной жизни, история создания произведений, дневники путешествий, литературные связи -- взаимоотношения с писателями, редакторами, критиками, издателями, знакомства с художниками, актерами, режиссерами. Также в письмах содержатся отклики на события общественной и культурной жизни России конца XIX -- начала XX века, отзывы о критике и советы начинающим авторам и писателям-современникам.
   Перед читателем раскрывается жизнь деревни и провинциальных городов, двух столиц -- Москвы и Петербурга -- и картина зарубежных путешествий писателя. Эпистолярное собрание писателя представляет собой незаменимый и очень ценный материал для биографии Бунина, для написания "Летописи жизни и творчества И. А. Бунина" и для работы над научным собранием сочинений писателя.
   Отдельным изданием письма Бунина не выходили (за исключением книги: Письма Буниных к художнице Т. Логиновой-Муравьевой, 1936--1961. -- Париж, 1982). При жизни писателя его письма издавались только однажды и без его на это согласия: Касторский С. М. М. Горький и И. Бунин: Переписка // М. Горький: Материалы и исследования. -- М.; Л., 1936. -- Т. 2. -- С. 383--460.
   В двух завещаниях Бунин выразил свою волю, в частности, и по поводу переписки. В мае 1942 года писатель настоятельно требовал: "В России осталось много всяких писем ко мне. Если эти письма сохранились, то уничтожьте их все, не читая, -- кроме писем ко мне более или менее известных писателей, редакторов, общественных деятелей и т.д. (если эти письма более или менее интересны).
   Все мои письма (ко всем, кому я писал во всю мою жизнь) не печатать, не издавать. С просьбой об этом обращаюсь и к моим адресатам, то есть к владельцам этих писем. Я писал письма почти всегда дурно, небрежно, наспех и не всегда в соответствии с тем, что я чувствовал, -- в силу разных обстоятельств. (Одним из многих примеров -- письма к Горькому, которые он, не спросясь меня, отдал в печать)" (К моему завещанию // Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. -- М., 1967. -- Т. 9. -- С. 480). В 1951 году Бунин вновь говорил о своей переписке, но уже не в столь категоричной форме: "После меня явится, может быть, у кого-нибудь мысль печатать мои письма, дневники, записные книжки. О письмах я уже писал в другом месте ("К моему завещанию"): я чрезвычайно прошу не печатать их, -- я писал их всегда как попало, слишком небрежно и порою не совсем кое-где искренне (в силу тех или иных обстоятельств), да и просто неинтересно; из них можно взять только кое-какие отрывки, выдержки -- чаще всего как биографический материал. (Если бы нашелся умный и тонкий человек, который мог бы выбрать эти отрывки!)" (К моему литературному завещанию // Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. -- Т. 9. -- С. 483).
   Однако письма И. Бунина периодически публиковались, нередко в отрывках, с купюрами, что подчас оставляло за рамками важный биографический материал.
   Впервые после кончины Бунина его письма появились в печати в 1956 году. Немало писем Бунина было опубликовано в различных журналах и литературных сборниках, как в России -- А. К. Бабореко, Л. Н. Афониным, А. А. Ниновым и др., так и за рубежом -- М. Э. Грин, Л. Ф. Зуровым, Г. П. Струве, А. Звеерсом и др. Также письма Бунина появлялись и в мемуарной литературе. При этом надо отметить, что публикация писем Бунина за рубежом началась лишь с 1964 года, после смерти В. Н. Муромцевой-Буниной (см.: Письма И. А. Бунина и его корреспондентов: Библиография 1896--1997 / Сост. С. Н. Морозов // Российский литературоведческий журнал. -- 1999. -- No 12. -- С. 197--213).
   Большая часть писем Бунина была опубликована в томе 84 "Литературного наследства" (М., 1973).
   В настоящее издание включены все известные на сегодняшний день письма и телеграммы за 1885--1904 годы. Всего -- 733, из них 413 писем публикуются впервые.
   Все письма печатаются по автографам, исключение составляют четыре письма к В. В. Пащенко (90, 167, 168, 180), письмо к Ю. А. Бунину (652), и практически все письма в редакции газет (181, 217, 232, 240а, 394), автографы которых нам неизвестны. Публиковавшиеся ранее письма вновь сверены с автографами.
   Письма Бунина печатаются полностью, без купюр (за исключением слов, неудобных для печати).
   Все письма в данном издании расположены в общем хронологическом ряду, с единой нумерацией. Коллективные письма с подписью Бунина вынесены в отдельный раздел.
   Перед текстом письма, вслед за порядковым номером и фамилией адресата, независимо от наличия или отсутствия авторской даты, дается полная редакционная дата с указанием места написания. Однако в случае, когда Бунин писал письмо в дороге (в поезде, на корабле и т.п.) указывается место отправления письма. Все даты приводятся по старому стилю; даты писем, написанных за границей, приводятся также и по новому стилю, при этом первой указывается дата того стиля, который был принят в месте подачи письма. Если на письме имеется авторская дата, она сохраняет в печатном тексте формулировку подлинника, при этом ошибки, встречающиеся у Бунина (ошибочные число, месяц, год написания), в тексте не исправляются. Все редакционные даты, при отсутствии или неточности авторской даты, а также исправления неточных или ошибочных датировок, под которыми письма значились в прежних изданиях, обосновываются в комментариях. Письма с неопределенными датировками располагаются в конце возможного для них периода, причем "началом" месяца считаются 1--10 числа, "серединой" месяца -- 11--20 числа, "концом" месяца -- 21--31 числа. Недатированные письма, написанные на открытках и закрытых письмах, датируются по почтовому штемпелю. При датировке писем принимаются во внимание почтовые штемпели на сохранившихся конвертах, однако в первую очередь анализируется само письмо, т.к. конверты могли быть перепутаны или сохраниться только конверты без писем. При наличии нескольких писем неопределенной датировки они располагаются в порядке убывающей точности их редакционных датировок; в случае наличия нескольких писем с одинаковой возможностью последней даты порядок их определяется по возможным начальным датам. Письма, которые писались в течение нескольких дней (например, письма-дневники к В. В. Пащенко, Ю. А. Бунину), помещаются по последней дате, независимо от начальной. Письма к разным лицам, написанные в один и тот же день, если нельзя установить их последовательность, располагаются по алфавиту адресатов. Если дата или какие-либо ее элементы установлены только предположительно и вызывают сомнение, -- после нее (или после сомнительного ее элемента) выставляется вопросительный знак в угловых скобках .
   Тексты писем Бунина печатаются с соблюдением возможной точности в расположении дат, обращений, заключительных формул, подписи и т.д. Сокращенно написанные слова дополняются в редакционных скобках < >, кроме общепринятых сокращений (т.д., т.п., т.е., т.к., руб., коп., губ., ул., кв. и др.), часто встречающихся в письмах сокращений (Птб., почт, ст., экз., м.б., напр., изд., ред., о-во и т.д. ), а также сокращений, допускающих несколько вариантов прочтения. Такими же угловыми скобками с многоточием между ними <...> заменяются слова (с сохранением первой буквы), неудобные для печати. Слова, зачеркнутые в автографе Буниным, приводятся в подстрочных сносках только в том случае, когда они важны для понимания содержания письма. Мелкие исправления и вычеркивания, не имеющие смыслового значения, во внимание не принимаются. Очевидные описки исправляются без оговорок -- за исключением описок в авторских датах. Слова, прочитанные предположительно (при нечетко написанном или поврежденном автографе), сопровождаются вопросительным знаком в угловых скобках . Если какое-либо слово или ряд слов в письме не поддается прочтению, -- в текст вводится обозначение <нрзб> с цифрой, соответствующей числу (если это можно установить) непрочитанных слов, если их больше одного. Все случаи повреждения автографа, создающие невосстановимые пробелы в тексте (зачеркнутые адресатом или другими лицами слова и строки, не поддающиеся прочтению, вырезанные или оторванные части автографа и т.п. ), оговариваются в подстрочных примечаниях или комментариях.
   Все редакционные пояснения и примечания к тексту, а также переводы иноязычных слов и выражений (не дается перевод общеупотребляемых слов и выражений типа: madame, merci, а la, sic) печатаются петитом в подстрочных сносках, обозначенных строчными буквами. Примечания к тексту, принадлежащие самому Бунину, печатаются в подстрочных сносках со звездочками тем же шрифтом, что и основной текст. Слова, подчеркнутые Буниным один раз, воспроизводятся курсивом, два раза -- полужирным курсивом, три раза -- полужирным курсивом с разрядкой; слова, подчеркнутые более трех раз, оговариваются в комментариях с указанием количества подчеркиваний. Названия газет, журналов, сборников и произведений даются в кавычках, даже если таковые отсутствуют в автографе.
   Пометы других лиц на автографах писем Бунина приводятся в комментариях лишь в тех случаях, когда они поясняют содержание письма или имеют биографическое значение.
   Приписки в текстах писем Бунина, принадлежащие другим лицам, набираются петитом. Перед ними ставятся инициалы и фамилия авторов в угловых скобках, набранные курсивом и заканчивающиеся двоеточием. Например: <Е. А. Бунин:>.
   Приводимые автором стихотворные цитаты печатаются корпусом. Приложенные к письмам и посланные при них произведения Бунина не печатаются, а только наличие их отмечается в комментариях. Исключение допускается в тех случаях, когда, например, стихотворение не приложено, а органично включено в текст письма.
   Письма Бунина печатаются по современным нормам орфографии и пунктуации. При этом сохраняются некоторые характерные особенности авторского написания, играющие стилистическую или смысловую роль. Сохраняются употребляемые Буниным прописные буквы (в том числе в словах "Бог", "Божья Матерь", "Царствие Небесное" и т.д.). В словах "Бог", "Божий", "Господь" и в словосочетаниях с ними сохранена авторская прописная буква везде, кроме междометия "ей-богу". Сохраняется прописная буква в "Вы" как форма вежливости. Сохраняются намеренно искаженные написания ("пасяйте", "чузяя" и т.п. ), воспроизводятся авторские архаические и просторечные грамматические формы.
   Что касается пунктуации, то в текст вводятся, например, нередко отсутствующие в эпистолярной скорописи запятые перед придаточными предложениями, причастными и деепричастными оборотами и пр., но сохраняются характерные для Бунина употребления тире (внутри фраз), многоточий, эмоциональных знаков, а также знаков, имеющих интонационное значение.
   Вспомогательный аппарат издания состоит из комментариев и указателей. Комментарии к письмам состоят из текстологической справки и историко-литературных, биобиблиографических, исторических и других необходимых пояснений, привязанных к тексту письма арабскими цифрами. В комментариях к первому письму конкретного адресата дается биографическая справка о данном лице с указанием о характере переписки Бунина с ним. Однако в данном издании принят единый принцип: комментировать конкретное лицо при первом упоминании. Если данное лицо встречается позднее как адресат и было прокомментировано ранее, то при первом письме к этому лицу дается только характеристика переписки Бунина с ним. В комментариях широко цитируются ответные письма корреспондентов Бунина, по возможности цитируются письма третьих лиц, а также используется мемуарная литература о Бунине.
   Книга содержит указатели: писем Бунина по адресатам; имен, упоминаемых в издании; произведений Бунина, упоминаемых в письмах и комментариях к ним; географический; периодических изданий, упоминаемых в книге. Необходимость географического указателя обусловлена тем, что составление обычного в подобных изданиях указателя мест пребывания писателя нецелесообразно в связи с частыми перемещениями Бунина. Во-первых, все поездки писателя и их сроки в настоящий момент выявить не представляется возможным, а во-вторых, этот указатель (по сравнению с географическим) занял бы очень много места.
   Общие пояснения к тому писем даны во вступительной статье к комментариям. Перед вступительной статьей приведен список условных сокращений.
  

Письма 1885--1904 годов

1. Ю. А. БУНИНУ

21 мая 1885. Елец

  
  

21 мая 1885 г.

Елец

Милый и дорогой

Юлинка!

   Письмо твое мы получили от 10 мая; в нем ты пишешь, что не получил ответ, но вышло так, что мы послали письмо тебе 11 мая1, а ты 10-го; мы все, слава Богу, живы и здоровы; мама ходила за тебя в Задонск Богу молиться2; у меня нынче был экзамен3 из французского яз.; надеюсь, что выдержал; завтра самый страшный экзамен -- из математики. Маша4 также учится. Мама, я, а также все тебя целуем и ждем с нетерпением еще письма от тебя.

Брат твой Иван Ал. Бунин.

  
   <В.А.Орлова:> Дорогой мои брат Юлинька.
   Письмо мы твое получили, которому были очень рады, ты пишешь, что давно писем не получал, мы тебе послали письмо 11-го, ты, наверное, его уже получил. Мама ходила в Задонск Богу молиться, а дня за три перед этим мы с отцом ездили в Задонск Богу молиться. Мы, слава Богу, все живы-здоровы, у Ванн сегодня был экзамен по математике, мы думаем с ним, что он выдержал, потому что он что-то там написал ответ такой же, как у первого ученика. Юлинька, Ваня тебе написал письмо 21-го, но на этот же день не отнесли на почту, уже я-то тебе пишу 22-го.
   Целую тебя крепко, мой дорогой, и желаю тебе от Бога всего хорошего.

Остаюсь твоя сестра Вера Орлова.

  

2. Ю. А. БУНИНУ

6 сентября 1888. Елец

  

6 сентября.

   Милый Юлинька! Письмо твое получил нонче, но отвечать тебе как следует сейчас не могу, потому что запряжена лошадь и Настя1 спешит домой (мы здесь, т.е. в городе, с нею). Твоему письму я очень обрадовался главным образом потому, что оно длинно. Спасибо тебе за то, что пишешь сравнительно подробно. Пиши, пожалуйста, и наперед таким образом. С своей стороны я постараюсь делиться с тобою всем, что есть в моей душе и уме. Но сейчас писать некогда. Завтра же или нонче вечером напишу тебе из Глотова2 и поболтаю обо всем. Пока же скажу, что все живы и здоровы. Насчет денег мы похлопочем. Скучать мне еще не пришлось. До 2-го числа я все время был с Глебурой, 2-го числа провожал его до Ефремова, потом ездил к мировому с Настей. (Кстати, -- Федьку осудили на 20 дней, а Ваську на 2 месяца сидеть при волости). Потом отправился в город. Раскисать вообще не буду. Только бы поскорее нам свидеться! Но до свидания еще может далеко и потому ограничимся письмами. Прощай пока. Пожалуйста, прости за безалаберное письмо -- некогда! Твой друг и брат

Иван Бунин.

  
   P.S. При этом письме ты найдешь еще другое, которое я получил 31-го августа.
   Да, вот что еще! На адресе для отца3 прибавляй: "в дер. Озерки"4, а то отцово письмо попало к другому А. Н. Бунину и я его получил измятое и, кажется, прочитанное.
  

3. Ю. А. БУНИНУ

15 сентября 1888. Елец

  
   Дорогой Юлий! При этом письме ты найдешь 10 руб. Я отлично знаю, что это слишком недостаточно, но делать нечего: только завтра у нас начнут молотить овес и в понедельник или во вторник на следующей неделе1 мы непременно вышлем тебе еще. К тому же Софья Федоровна спрашивала твой адрес по просьбе Александры Федоровны, которая хочет с тобой расплатиться за Леву2.
   Сейчас уже около одиннадцати часов и поэтому писать больше нельзя: иначе опоздаю отправить деньги. Возвратившись с почты, сяду и поговорю с тобой обо всем поподробней3.

Твой брат Ив. Бунин.

   15 сентября
   88 г.
   Елец, Ливенское подвор<ье> 1.
  

4. Ю. А. БУНИНУ

15 сентября 1888. Елец

  
   15 сент. 88 г.

Милый Юлинька!

   Немного запоздал тебе ответом. Обещался я писать тебе еще 5-го (когда послал тебе первое письмо)1, но из Глотова письма послать не пришлось, хотя я был там и передал твой поклон Софье и Григорию Андреевичу2. Он в восторге от него и ждет твоего письма. Жду также и я, потому что ты писал уже давно. Очень интересно бы знать про вольнослушание и про то, что ты теперь поделываешь и на что надеешься. Софья Федоровна почти уверена, что Горкуша найдет тебе местечко, потому <что> пользуется большим влиянием. Жаль, конечно, что ты не встретил почти никого [Далее оторвана нижняя половина листа.].
   ниматься, а перед этим почти не был дома до 2-го сент. (когда уехал Глеб), я каждый день был у него. Шлялись в Мишин лес, ездили на Березовку верхами, в город к Софье. Глеб просидел у нее весь день вопреки своему обещанию не ездить никуда, а тем паче к Софье. Кстати сказать, за последнее время мы с ним сошлись ближе. Христина3 даже рассказывала вчера, что он "страшно" полюбил, называл очень умным малым, заступался, -- словом (по словам Христины, разумеется) так нежно относился ко мне, что перед отъездом целый день не обедал, все меня поджидал и приговаривал: что же это [Далее оторвана половина листа.].
   2-го я провожал его до Ефремова (паршивый городишка!); ездили с Софьей Федоровной. Она провожала Лену и с ним не разговаривала, да и вообще страшно зла на него. На крестинах у Виктора (дочь Ольга, кум -- Федор Мих., кума -- Наталья Семенов<на>) страшно ругала его и не без едкости заметила, что <я> его "приверженец", хотя относится она ко мне весьма хорошо. Третьего дня я сидел у них часов 5. Были Воробьевы, Ольга Семеновна снимала меня: я сел в позу Фофанова в саду на стуле4. Теперь они уехали и Озерки совсем опустели. Тишина мертвая, дни тихие, ясные, осенние вполне. Но гулять я еще не ходил ни по знаменской, ни глотовской дороге: одному как-то скучно брести по пустынным и безлюдным полям...
   Читать почти что нечего: "Русская мысль" ни июль, ни август у Рышк<овых>5 еще не появлялась. "Северный вестник" только за сентябрь. Ты, наверное, знаешь его содержание. Не правда ли здорово озаглавлена статья у Прото<по>пова про Мак. Белинского: "Пустоцвет"6? Привез я также "Книжки Недели", узрел свои стихотворения7. Видел ли их ты? Не изменил Гайдебуров8, однако, ни слова; думаю послать еще. Напиши мне, что делать с "Поэзией и отвлеченным мышлением"9? Послать ли в "Неделю"?
   Прощай, мой милый Юынка! Очень мне хотелось бы теперь повидать тебя, поговорить с тобою... Пиши хоть поскорее. А пока прощай.

Твой любящий брат

Ив. Бунин.

   P.S. В Ельце новость: умер исправник.
   Кланяйся Маше, Марье Константиновне10. Мать и все целуют тебя.

Ив. Бунин же.

  

5. Ю. А. БУНИНУ

Между 20 и 23 сентября 1888. Глотово

  
   Дорогой Юринька! Напиши, голубчик, когда же я могу приехать к тебе!? Ведь на мое прожитие, право, надо немного: только еда рублей за 8 да еще пустяки кое-какие, -- вообще рублей десять. Скука ужасная! Пиши скорее.
   Пока до свидания, дорогой мой.

Твой Ив. Бунин.

  
   P.S. Твоего второго письма еще <не> получал. Когда получу, буду писать подробнее. Особенных новостей никаких.
   Посылаю тебе набросанные нынче "стихотв<орения> в прозе". Напиши скорее, годятся ли они в "Неделю"2.
  

6. Ю. А. БУНИНУ

29 сентября 1888. Глотово

  

Глотово

29 сентября.

   Милый Юринька!
   Ты пишешь, почему я не сообщаю тебе в подробностях о нашем житье-бытье, говоришь, чтобы я постарался во что бы то ни стало сохранить наш клочок земли1. На это особенно утешительного ответить нельзя. Я и мать уже несколько раз говорили отцу про Дворянский банк и упоминали, что декабрь уже недалеко. Но ты, разумеется, знаешь, можно ли с ним оговорить и что он на это возражает. А время в самом деле идет... К тому же Мещеринова, когда отец возил ей проценты на днях, сказала, чтобы мы извинили ей, потому что она по некоторым обстоятельствам должна представить вексель в ноябре. В противном случае она требует, чтобы мы заплатили ей хотя 100 рублей. Дела, как видишь, плоховаты. Отец возил продавать овес, но денег тебе не послал, говорит, что, может быть, вышлет на днях. Из письма его ты увидишь, что он тебе советует вернуться домой. Но я не думаю, чтобы это было особенно хорошо теперь. Через месяц, через два, в случае неполучения места, это еще будет смысл иметь.
   Но -- "печалиться -- хвост замочалится", как говорит Евгений2. Постараюсь опять в скором времени потолковать с отцом посерьезней о Дворянском банке. Я, конечно, понимаю, что надо действовать во что бы то ни стало. В крайнем случае лучше, как ты сам говорил, сарай какой-нибудь продать, но не допустить, чтобы все погибло.
   По некоторой ассоциации мыслей (от сарая мысленно я перешел вообще к постройкам, от построек к пожарам этих построек и т.д.) я быстро вспомнил, что у нас случился пожар: изба и все, положительно все пожитки Варвары Николаевны3 стали жертвою пламени. Не уцелело даже ни клочка одежды, ни блюдечка. Сама она в погоне за этими горшочками и блюдечками, обожгла себе руки так, что они покрылись волдырями почти сплошными. Я еще не видал ее, но Евгений говорит, что она, кажется, совсем рехнулась. Погорели все французские вокабулы, все псалтыри и т.д. Теперь она у Христины. Уверяет, что ее поджег Мотька4. Перед пожаром, говорит она, приходил он к ней за деньгами пьяный, ругал и хотел даже бить. На самом деле, может быть, что поджег он.
   Верочкина5 земля осталась за Евгением. На днях он поехал совершать купчую или данную, что ли, не знаю, право. Кстати, Верочка теперь в очень дурных обстоятельствах. Мастерской у ней уже нету, живет она в одном доме с Селивановым, около его кухни в какой-то каморке и питается крошками от стола его. Впрочем не теряет надежды на лучшее будущее: изменить ее дурное положение должно, видишь ли, тебе: "Как Юрий получит место, так я непременно, непременно укачу к нему!" Затем... Затем -- нового ничего. "Та же Арина, та же полтина, любезный родной!" Был я 17 у Софьи. Скука была смертная. Приезжал морж или филин, как называет Евгений, Тихон Иванович в черной паре, пел "Огородника" и свою пресловутую хохлацкую песню. Спрашивал про тебя. "Вот славно, говорит, если Юл. Ал. получит скоро место учителя. Ему можно будет ходить в университет и слушать лекции". Я его уверил, конечно, что ты кончил черт знает когда еще. В Глотовой, однако, я бываю часто. Григорий Андреевич восхищается моими стихами...
   Ну, прощай. От Климента Исаевича прислали. Он везет письмо на вокзал. Очень скоро буду писать.

Твой Ив. Бунин.

  

7. Ю. А. БУНИНУ

14 октября 1888. Орел

  

14 октября.

   Дорогой Юринька! Письмо твое из Орла я не получал. Поэтому и не писал до сих пор, не знал, где ты. Теперь прежде всего могу сообщить тебе неприятную новость: на днях к нам являлся урядник и приносил бумагу из министерства, в которой сказано, что "прошение такого-то о том-то признано не подлежащим удовлетворению". К тому же становой велел спросить, где ты. Я написал, что 23-го ты выехал в Харьков. Не горюй, голубчик! Что же делать, этого почти должно было ожидать.
   Теперь еще вот что: Ник<олай> Фед<орович>1 покупает у Евгения землю. А Евгений предлагает нам применяться с нами следующим образом: он дает Верочкину болотную и из материной 4 десятины. А мы ему наши 20, без усадьбы, разумеется. Выгоды, по его словам, будут следующие: во-первых, мы избавимся от расхода на купчую, которую будет выдавать отец матери, ибо передача совершится так: отец выдаст Евгению купчую на 20 десятин, а Евгений матери на 16. Остальные четыре перейдут к нам от того, что мать будет совершать с Евгением купчую уже не на 16, а на 12. Обе купчие на Евгеньев счет. Предварительно Евгений заложил 16 десятин в Земельный банк. Денег возьмет рублей 1200. Эти 1200 рублей вместе с материными 400-ми пойдут на уплату Бибиковой2. Матери при этом придется занять 200 рублей. Уплатив до декабря сумму Бибиковой, мы избавимся от процентов (200 рублей, которые надо будет платить Бибиковой, если мы не уплатим сумму). Расходы по хлопотам в банке Евгеньевы. Следовательно, у нас окажется незаложенными, чистыми 9 десятин (с усадьбой). Посев, следующий, возьмет Евгений (на болотной-то).
   Про все про это он тебе писал уже. Но боюсь, подробно ли. Пиши же скорей свое мнение. За тобою дело.
   Живу по-прежнему. Перешел в детскую. Прочел "Анну Каренину", несколько "дневников читателя" Н. М., "Пестрые письма", несколько статей Георга Брандеса из "В<естника> Е<вропы>"3. Все это беру у Н<иколая> Федоровича: у него теперь целый ящик книг.
   Что еще? Серый околел. Ушел под <нрзб> и скончался.
   Получил "С<еверный> в<естник>", "Неделю". В "Кн<ижках> Нед<ели>" за октябрь мое стихотворение4. Читал ли?
   Купил себе пальто, калоши, шапку. За все заплатил 23 рубля.
   Пишу это письмо на вокзале, на Орловском, еду на Глотово.
   У нас зима, холод страшный. Ну, пока прощай, мой милый и уважаемый Юринька.

Твой Ив. Бунин.

   Читая про Харькову и Терната, хохотал.
   Всем поклон [Приписано на верхнем поле последней страницы.].
   Вышли нашу карточку [Приписано в начале письма.].
  

8. Ю. А. БУНИНУ

18 октября 1888. Озерки

  
   Дорогой Юринька!
   Вместе с твоим письмом я получил еще три: из Орла от Семеновой, из Москвы от Левы и от Гайдебурова (от Гайдеб<урова>, получил, впрочем, еще письмо, кажется, 14-го окт.). Семенова пишет1, что сама изданием книг не занимается (я ее спрашивал, не купит ли она мои стихотворения или "Историю Бисмарка")2, но подходящего издателя может найти с удовольствием. Лева просит узнать3, какого мнения о нем Маша Р. и можно ли с ней затеять переписку; в заключение сожалеет, что она с ним слишком "не нахальна"; "мне бы очень хотелось, если бы она была со мною понахальнее, что и требуется для удовлетворения меня", -- прибавляет он в конце. Больше всего интересны письма от Гайдебурова. Первое -- ответ на мое письмо4, которое вместе с стихотворением я послал из Ельца уже 27-го сентября. Стихи все-таки попали в октябрьскую книжку5, хотя я ее не видел еще, потому что она запоздала выходом (неужели потому, что мое стихотворение запоздало? Если так, -- вот, брат, внимательность-то!).
   Второе письмо меня сначала испугало даже6. "Ну, думаю, к сожалению, напечатать нет возможности... и т.д." Словом, отказ. Оказывается, что Гайдебуров толкует про "Родину" и предостерегает от нее. Я ответил ему7, что советом его, конечно, постараюсь воспользоваться (написал также, что "Дубовые листья"8 (кстати сказать, я сам насилу вспомнил, что это за стихотворение) посланы еще летом прошлого года). Но, по правде сказать, я стал немного в тупик. Напиши, пожалуйста, как поступить? Сразу перестать сотрудничать в "Родине", согласись, немного совестно и неловко. Главным же образом меня смущают мои журнальные обозрения9. Ведь я все-таки писал, что буду каждый месяц присылать по статье.
   Но вообще все это пустяки и я очень доволен его письмами. Написал ему также, что желаю получать лучше "Неделю", чем денежное вознаграждение. Получу, значит, "Недельку" с самого января чистенькую ("афиски!"). Доволен я еще тем, что ты дал "Эпохе" выбраться на свет Божий10. Лишний хороший журнальчик не мешает. К тому, может быть, ты к ней пристроишься (а может быть, -- чем черт не шутит, -- впоследствии и я). Григорий Андреевич уже послал 11 почтовых марок, чтобы ему выслали первую книжку. Он тоже ужасно обрадовался11, увидев объявление об "Эпохе". ("Дуничка! Дуничка" ы... -ы... -ы... -ы... "Эпоха" -- то!").
   Теперь -- о чем попало. Буду без всякой связи сообщать тебе новости. Во-первых, у нас совершилось возвращение Марфутки. Маша по целым дням сидит с ней на печке и, по обыкновению, распевает. На днях как-то мама на нее страшно заливалась -- плакала, но упрашивала Машу продолжать, а Маша вздумала петь на мотив "Иду, иду к Машуньке!.." свою песню: "Позвать ко мне Юрия, а Юрия нету!.." Отец хочет послать тебе на неделе денег и, наверно, пошлет вправду, хотя немного. (Кстати, -- ты, брат, слишком мало говоришь мне о своих средствах. Денег у тебя, должно быть, совсем нет. Как ты пробиваешься?) Домашние наши дела все так же плохи; отец за последнее время страшно пил, ежесекундно устраивает скандалы и слышать не хочет об деле. Недавно только протрезвился. Не знаю, что делать... Лошади все целы, впрочем... Но для Мещериновой, должно быть, придется продать пару.
   Я пишу мало. Гулять совсем почти не хожу. Погода плоха. Недавно как гулял по большой дороге вечером, да грустно! Вечера какие-то тихие и темные... Все тихо, задумчиво, грустно. Было два полных зазимка. Зима, должно быть, скоро. Читать почти нечего. Софья выписала Короленко. Мы с Григорием Андр<еевичем> наслаждались вполне. В самом деле -- роскошь. Авдот<ья> Вук<оловна>12 иногда плакала. На Казанскую думаем сыграть "Шутников" Островского13, да вряд ли выйдет. Играть хочет Петя14, я, Григор<ий> Андр<еевич>, Софья, Авдот<ья> Вук<оловна>, Василий Александрович, Тихон Иван<ович>, Култышка15, Ольга Ивановна.
   От Тешковой (помнишь, -- живет около Павла Гавриловича) получил два стихотворения. Называет меня "светом во тьме", говорит, что "полон и глубок мой душевный мир" и в таком роде. Вообще я удивился немного такому поклонению моему таланту; Григор<ий> Андр<еевич> говорит, что она почти плакала, читая некоторые мои стихотворения в "Родине". Я ей ответил тоже стихотворением. В общем -- немножечко скучно. Жалко мне тебя очень... Ну да впрочем Бог милостив. Прощай, дорогой брат. Дай Бог поскорее увидаться. Пиши, пожалуйста, поподробнее, где бываешь, что разговариваешь и, главное, как твоя статья? Ты о ней совсем молчишь.
   Настя, Евгений, Маша, мама -- все тебя целуют. Мама просит передать, что она тебе очень благодарна, что ты сравнительно часто пишешь.

Твой друг и любящий брат

Ив. Бунин.

   Озерки, 18 октября
   88 г.
   P.S. Передай мой поклон Марье Константиновне. Получал ли ты деньги за Мишу?
  

9. Ю. А. БУНИНУ

20 ноября 1888. Елец

  

Ливен. подворье. 20 ноября 88 г.

   Дорогой и милый Юричка! Только сейчас прочел твое письмо и еще больше тебя удивился, кто перехватил твое письмо от 30 октября. Я его и в глаза не видал, так что не знаю до сей поры, получил ли ты мое письмо с 2-мя письмами Гайдебурова1 или они пропали? Пропасть, мне кажется, они не могли, потому что Евгений отправил их заказными и привез мне квитанцию. Между тем, ты, напр., толкуешь про "Родину" так, словно не читал письма Гайдебурова, в котором он советует, "ввиду того, что у меня есть несомненные задатки поэтического творчества, остерегаться от участия в журналах подобного литературного качества, как "Род."". Дело, во всяком случае, вышло путаное, и я очень сожалею, что не видал твоего письма. Если ты писал в нем что-либо интересное, -- напиши, пожалуйста, опять. Мать ужасно беспокоилась из-за тебя, удивлялась твоему (мнимому) молчанию. Пожалуйста, отвечай мне поскорее. Ты, разумеется, поверишь мне, как всегда я бываю рад, получивши твое письмо.
   Дела наши еще очень плохи. На днях отец был у Мещериновой, говорит, что она отсрочила на несколько времени, хотя, в сущности, эта отсрочка ничего не значит, потому что Мещеринова в деньгах нуждается и не нынче, так завтра подаст вексель к взысканию, если мы не заплатим ей хотя ста рублей. А тут Бибиковы. И что скверней всего, отец до гадости спокоен. Мы с Евгением придумывали такую вещь: мать соглашается продать ему Болотную и этими деньгами заплатить хотя половину долга Бибиковым, в том, разумеется, случае, если отец отдаст ей Озёрскую дачу и 25 десятин. Я говорил это отцу, он ломается. В крайнем случае он бы, наверно, согласился, и это бы была превосходная штука, так как Озерки тогда уж наверняка остались бы нашими. Но горе в том, что и Захарка ломается: просит с Евгения отсталого 1000 руб. Евгений, разумеется, на это согласиться не может. Таким образом, еще ничего не выяснилось, и я не знаю, что делать... Дело наше, а в частности мое, следовательно, выходит говно. Может быть, Господь даст как-нибудь выпутаться. Про свои научные работы многого сказать не могу: не принимался совсем за алгебру, но повторял арифметику (и, ей-богу, серьезно) и делал задачи (почти все по Малинину2 на все арифметические действия); затем по геометрии повторяю (осталось страниц 30) планиметрию; делал те, которые смог, задачи. Повторил логику, выучил катехизис и древнюю и среднюю историю Илловайского3, начал повторять географию. Хочу приняться посильнее: одному, к тому же, скучно. Бываю каждый день у Евгения (он тебя, конечно, вместе с Настей просит целовать), записался вместе с Григорием Андреевичем и Софьей в библиотеку. Софья, разумеется, ничего не читает, и мы с ним распоряжаемся. Читали в "В<естнике> Е<вропы>" "Мелочи жизни" Н. Щедрина, "О новейших поэтах" статьи Арсеньева4 и кой-что другое. Вообще, выбор в Елецкой библиот<еке> ты знаешь сам какой; сейчас был там, взял (читаем по 1-му разу) "Подчиненность женщины" Милля, "Стихотворения" Клиншеева, "Сев<ерный> вест<ник>" за ноябрь и по ошибке "В<естник> Е<вропы>" за 82-ой год. Там, мне сказала библиотекарша, помещена "Клара Милич", а оказался рассказ (Тургенева тоже) "Отчаянный"5 (я, брат, не слыхал даже, чтобы он написал такой). Завтра переменю и рано уеду в деревушку -- Озерки, как говорит контролер (кстати, -- контролер, было, подвергся на заводе за сквернословие убиению поленом и уехал из Глотова навсегда). Вообще, читать есть что. Получил всю "Неделю", получаю бесплатно "Орлов<ский> вестн<ик>" (помнишь, я летом послал туда набросок о школах6; на днях я напомнил письмом про это Семеновой7 и, узнав, что он напечатан, написал о бесплатной высылке газеты. Получаю теперь аккуратно. Писал ли я тебе, что Василий Александрович тоже литератор, поместил в "Орлов<ском> вестн<ике>" штуки три корреспонденции8 и тоже получает бесплатно. В Глотовой прогресс: Клим Исаев выписывает "Орлов<ский> вестн<ик>" и на будущий год "Сын отечест<ва>", Лев Ис<аев> -- "Сверчка", "Хлябал" -- охотничий какой-то журнал, Григор<ий> Андр<еевич> -- "Эпоху", Софья хочет "Родник", Пав<ел> Гавр<илович> -- "Родину" и т.д. Только Култышка "не...", -- охотится все. Заговорив про Глотово, сообщу еще кое-что из ее жизни: Варвара Алексеевна уже больше двух недель вышла замуж. Муж (Никифор Макринов) семинар огромного роста, с большим туловищем, к которому очень не идут тонкие ноги и громадные сапоги -- лодками. Лицом все-таки ничего. Но молчалив и неразвит, должно быть, до безобразия. Попросил у Гр<игория> Андр<еевича> что-нибудь почитать. Тот ему Гаршина, думая угодить и обрадовать. И вдруг -- "Нет это мне не надо, мне что-нибудь, а это, небось, скучно!" Мы сейчас притащили ему "Церковь в катакомбах" Домбровского9. Пороху, как ты выражаешься, значит, не выдумает. Когда засмеется, -- грубым, коротким ворчаньем, -- лицо принимает наивно идиотское выражение. Видел я его, впрочем, один раз...
   Прощай, мой драгоценный, милый Юричка!

Твой любящий друг

Ив. Бунин.

  
   P.S. Читал ли ты у нас (каково? ) в "Неделе" статью графа Льва Николаевича Толстого10?
   В ноябрьскую "Книжку Недели" не попал по своей вине. Отец не дал лошадей ни до станции, ни до Глотова.
  

10. Ю. А. БУНИНУ

26 декабря 1888. Глотово

  

26 декабря 88-го г.

   Драгоценный Юринька! Извини, пожалуйста, голубчик, что не мог писать тебе к празднику1. Ты поймешь, конечно, что я совсем это не из того, чтобы быть пред тобою невежею, -- а потому, разумеется, что неоткуда было письма послать. Теперь, когда я в Глотовом, я могу исполнить это и от всей души поздравить тебя с праздником. Письмо твое от 27 получил еще в начале декабря, но отвечал не сейчас опять-таки по некоторой причине, а именно: ждал, пока окончательно уладятся наши дела. Положим, они и сейчас не уладились еще, но все-таки исход яснее. Мещериновой заплатили рублей 230-ть и упросили подождать. Я был у ней и с удовольствием увидел, что это -- замечательно деликатная и добрая женщина. У Бибиковых был отец, они тоже согласились подождать проценты, но на неделю на полторы -- не более. Отец наконец решил окончательно передать матери Озерки. Евгений покупает у матери 16 десятин, но сейчас дает только 300 рублей для уплаты процентов. Остальные тогда, когда он получит по своим векселям с <нрзб> и с Софьи, т.е. в мае 89-го. Завтра или послезавтра, словом, до Нового года, наверно, все устроится и кончится. Вот все, что я могу сообщить тебе о "делах". О них пока довольно.
   Прежде всего скажу тебе, что пишу письмо едва не со слезами. Тоска такая, что грудь даже ломит2. Правда, я все время старался исполнять твой совет и все время не раскисал почти ни капли. Но вчера и нонче -- как дьявол на мне поехал. И понимаешь, дорогой мой Юричка, ничего не могу с собой сделать: вчера целый вечер едва сидел. Просто видеть никого не могу из этих скотов. Нонче то же самое.
  
   "Одинокий, потерянный,
   Как в пустыне стою..."3
  
   Милый, голубчик, ей-богу, не ломаюсь! Даже ночью снится что-то необычайно темное и грустное, сердце щемит во сне даже. Евгений говорит, что это -- желчь. Но хотя я и чувствую себя в самом деле нездоровым, не соглашаюсь с ним: лицо совершенно не желтое. Похудел я, правда, здорово и бесцветен, как рыба...
   В "Родине" во всю осень ничего моего не появлялось4. Относительно участия в ней последую твоему совету. Читал ли ты в декабрьской "Книжке Недели" два мои стихотворения5 и как они тебе понравились? Напиши. Ужасно жаль, что ты не приехал к Рождеству. Полежали бы опять в детской на кровати, поговорили бы и почитали. У меня есть полное собрание сочинений Альбова, книжка Минского и Ясинского (стихотворения)6, читал на днях "С двух сторон" Короленко, прочитал "Обрыв" Гончарова, "Минеральные воды" и некот<орые> другие вещи Эртеля. Хочу выписать себе новое издание Гл. Успенского в 2 т. за 3 руб.7. Что-то почитываешь ты, как провел праздник (т.е. пока 2 дня только). У нас, разумеется, все идет поразительно похоже на прошлый год. Ну, пока прощай, крепко, крепко целую тебя, милый и уважаемый брат.

Твой Ив. Бунин.

   Настя, Евгений и остальные целуют тебя.
   Передай поклон Глебу (он наверно в Харькове?) и Марии Константиновне. Через несколько дней буду еще писать.
  

11. Ю. А. БУНИНУ

29 декабря 1888. Елец

  
   Дорогой Юричка! Нонче, наконец, дела наши кончены, и я спешу поэтому написать поподробнее, как мы устроились. Мать выдала Евгению задаточную на болотную землю; срок совершения купчей назначили 1-го июля. Денег с него получено пока 215 рублей (они пошли почти все (200 руб.) на проценты Бибиковым), остальные 85 рублей (которые пойдут на хлопоты перезаложить Озерки в Двор<янском> банке) -- на Святках (не позднее последних дней). Вместо остальной суммы Евгений передал матери вексель Отто Карловича1 на 1000 рублей. Надпись на векселе я настоял сделать такую, что в случае смерти От<то> Карл<овича> обязан будет заплатить Евгений (такая надпись называется ответственной-бланковой". Мне ее указал нотариус). Отец с матерью сделали тоже задаточную с тем условием, чтобы купчая должна быть сделана 31-го августа. Задатку, написано в ней, отец получил 1150 рублей. Как видишь, дела устроились, слава Богу, сравнительно ничего. Пиши, ради Бога, скорее, мать ужасно беспокоится. Мы сейчас все сидим в нумере Лив<енского> подв<орья> (т.е. я, Евгений и мать, отец спит); мать поминутно упрашивает написать тебе это.
   Прощай, мой драгоценный и уважаемый Юричка. Писать больше некогда, Евгений торопит на вокзал (едем в Глотово).

Искренно любящий тебя

Ив. Бунин.

   29 декабря 88-го г.
   1/6 вечера.
   См. на обороте.
   <Е. А. Бунин:> Милый брат Юлий!
   Коеолобый2 тебе сейчас пишет как мы устроили дело, но добавлю, что контракт с Захаром остается пока действительным, но думаю с ним как-нибудь сойтись, в отношении, брат, винной моей лавки очень скверно, права еще не брал, нет денег, думаю достать, и все-таки будет бесполезно, так как у нас в Озерках Илья Ромашков получил разрешение и взял уже права на винную лавку в доме Резвой и, разумеется, придется конкурировать, убытки будут непременно и у него, мой хромой дьявол. Мы, слава Богу, живы и здоровы. Целуем тебя и ожидаем от тебя известий, как ты устроился. Любящий брат твой Е. Бунин.
  

12. И. А. БЕЛОУСОВУ

19 января 1889. Елец

  

Милостивый государь

Иван Алексеевич!

   От Егора Ивановича1 получил в подарок Вашу книгу2, переводы из Шевченко, и узнал, что Вы желаете со мной познакомиться, хотя письменно. "Вы, -- сказал мне Егор Иванович, -- ищете "мотивов" начать переписку". Ну вот Вам и "мотив". Пишите, как получите мое письмо, -- и, может быть, тогда у нас найдется, чем поделиться друг с другом. Пока же, -- до свидания.

Ваш покорный слуга

Ив. Бунин.

   Адрес мой: Елец, Орловск. губ. Ивану Алексеевичу Бунину.
   Елец
   19 января 89-го г.
   Вечер.
  

13. Ю. А. БУНИНУ

20 января 1889. Елец

  
   Милый и уважаемый Юричка! То, о чем я хочу тебе написать, наверно, очень удивит тебя, так что ты, пожалуй, не поверишь мне вполне. Поэтому загодя прошу тебя отнестись к моему письму посерьезнее и дать мне серьезный совет. Дело в следующем.
   Вчера я отправился к Назарову вечером и не застал его. Жена его говорит, что я ему страшно нужен. Я в Биржу. Там он мне сообщил следующее: "У меня, говорит, три раза была Семенова (издательница "Орловск<ого> вест<ника>") и убедительно просила передать Вам, что она просит Вас быть при "Орловск<ом> вестнике" помощником редактора1. Редактор (неофициальный) там некто Борис Петрович Шелихов. Он тоже был у меня и говорил то же самое. Потом писал об этом". Я спросил у Назарова, что, может быть, Шелихов думает, что я был где-нибудь в университете или не знает, что мне 18 лет; Назаров говорит, что Шелихов и Семенова знают отлично, что я нигде почти не был, знают, что я так молод, но думают, что я для них вполне годен. Шелихов слишком занят и типографией, и корректурой, и корреспонденциями, и т.п., так что ему некогда перерабатывать даже различные сведения из жизни Орла. Поэтому он думает, что я ему буду хорошим помощником, буду писать фельетоны, журнальные заметки и т.п. Семенова читала в "Родине" мое журнальное обозрение2 и восхищается моим умением владеть пером. Просила также через Назарова у меня позволения перепечатывать из "Недели" мои стихотворения3. Относительно всего этого я сначала не доверял Назарову, но он мне показывал письма Семеновой и Шелихова обо мне. Письмо Шелихова к Назарову обо мне сейчас у меня... Назарову он говорил, что они мне дадут готовую квартиру и 35-40 рублей в месяц. Вот, брат, какие дела. Пожалуйста, не подумай, что я хоть несколько вру или преувеличиваю. Ответь, ради Бога, скорее. Я так и написал Семеновой4, что не могу раньше первых чисел февраля дать ей положительный ответ и просил сообщить ее условия подробнее. Я думаю, голубчик Юричка, что при недурных условиях можно согласиться с радостью. При редакции прекрасная библиотека, получаются буквально все журналы. Подумай, какая прелесть! К тому же навсегда там меня не привяжут. Семенова, говорит Назаров, прекрасная, простая дама или барышня что ли (она живет вполне официально с Шелиховым: молоденькая еще!). Отвечай же, Юричка, поскорее, ехать мне или нет.
   О домашнем житье-бытье поговорю в другой раз. Твои слова всегда на меня влияют. Я знаю, голубчик, что твое письмо не фразы. Я, честное слово, теперь всегда стараюсь себя подтягивать и ободрять рассудком. Прощай, мой драгоценный. Пиши же скорее.
   Искренно любящий и уважающий тебя

Ив. Бунин.

   Елец, 20 января.
  

14. И. А. БЕЛОУСОВУ

3 февраля 1889. Озерки

  

Вечер 3-го февраля 89-го года

д. Озерки, Елецкого уезда.

   Только сейчас получил Ваше письмо, уважаемый Иван Алексеевич, и сейчас же сажусь отвечать Вам. Вы спрашиваете моего мнения относительно Вашей книги1 и я с удовольствием готов удовлетворить Вашему желанию: на меня она произвела хорошее впечатление, во-первых, своим легким и отделанным стихом и, во-вторых, тем, что в ней есть несколько переводов (весьма верных и вообще хороших) тех из стихотворение Шевченко, которые замечательны по глубине и теплоте чувства. Мне только жаль, отчего Вы не перевели и не поместили в Вашу книжечку такие, напр., превосходные и высокопоэтические вещи Т<араса> Г<ригорьевича>, как "Як умру я, поховайте...", "Думы мои, думы мои...", "И широкую долыну..." (кажется так?), "Огни горят музыка грае..." и т.п. Не оттого ли, что у них есть уже переводы2? Если так, то Вы отчасти правы, но правы опять-таки отчасти -- и вот почему; многие из перевод<ов> названных мною стих<отворений> Т<араса> Г<ригорьевича> не совсем удачны и вообще стоят много ниже подлинника. Так, напр., перевод стихотв<орения> "И широкую долыну...", сделанный А. Н. Плещеевым3 (кажется, им), по моему мнению, не совсем хорош; он начинается так:
  
   И долину, и могилу,
   И вечерний тихий час,
   Все, что снилось, говорилось
   Вспоминал я много раз...
  
   Но уже по началу можно судить, как мало он передает подлинник. Самый измененный размер много портит дело. Вспомните, Иван Алексеевич, как хорош первый куплет этого стихот<ворения> у Шевченко! Какая глубокая, поэтическая грусть и как музыкально звучит она в конце этого куплета: "...Не забуду я!.."
   Из Ваших "украинских мотивов" мне понравились три стихотв<орения> "Я нигде тебя не вижу", "Украинская ночь" и "Знаю, знаю твое горе!.." Но вообще, сказать по правде, Ваши неукраинские, оригинальные стихот<ворения>, как, напр., в "Вестнике"4, мне нравятся более.
   Про г. Эдельмана я ровно ничего не знаю; прочитавши же в Вашем письме про его проделку, пришел к убеждению, что подобных нахалов немало: так, напр., в той же "Родине", не помню в каком нумере, помещено было стих<отворение> под заглавием: "На могиле страдалицы"5, в котором я сразу узнал одно из стихот<ворений> Б. Левина, помещ<енное> в "Живоп<исном> обозрении" за 78-й г.6. Списано буквально слово в слово!..
   Изданного, Иван Алексеевич, у меня ничего нету: издавать мне рано, потому что надеюсь на большее развитие своего таланта. К тому же мне не советуют делать этого многие близкие люди и такие компетентные в литературе лица, как П. А. Гайдебуров7. Следовательно, прислать не могу ничего, хотя прислал бы с удовольствием. Нового -- тоже почти ничего нет. Читали ли Вы мои стихот<ворения> в "Книжках Недели" и в том числе последнее мое стихотв<орение> в январской книге8? В "Книжк<ах> Недели" я пишу исключительно. В "Родину" я не давал ничего почти с самого лета9. Этот журнальчик много вредит себе и производит плохое впечатление тем, что помещает, напр., таких г.г., как какого-то Тодорова, Софийского10 и т.п. Читали ли Вы в ней мои статьи о поэзии и мою статью про Назарова (No 28 или 29)11? Напишите, кто у Вас есть из знакомых литераторов, каков состав редакции "Вестника"12; не знаете ли чего подробного про г. Вдовина13. Его письмо у Егора Иванов<ича> меня заинтересовало. Это один из самоучек, как видно, умный человек. Жду Вашего письма вскоре. Потолкуем тогда о поэзии, о Ваших и моих взглядах на нее и т.п.

Ваш Ив. Бунин.

   Адрес мой тот же.
  

15. Ю. А. БУНИНУ

17 марта 1889. Елец

  

Елец, 17-ое м.

   Дорогой Юричка!
   Извини, пожалуйста, что не сразу тебе ответить мог. Первое твое письмо получил я только 15-го и поэтому решился написать тебе прямо из города, т.е. отвечал на твое окончательное письмо. Ты просишь известить тебя телеграммой, куда я намереваюсь, -- я это исполнил. Не знаю, получил ли ты ее. Теперь пишу подробнее.
   Разумеется, мне много приятнее, да и выгоднее жить в Харькове, т.е. с тобою. Было бы очень и очень хорошо, если бы ты мне нашел хотя какую-нибудь пустяковую работу при "Южном крае" или при "Харьковских [Далее текст утрачен.].
  

16. А. Н., Л. А., М. А., Е. А., Н. К. БУНИНЫМ

13, 14, 15 апреля 1889. Севастополь

  

Севастополь, 13 апреля

1889 г.

   Дорогие папа, мама, Мусинька, Евгений
   и Настюрочка!
   Вам, должно быть, в эту минуту ужасно странно представить себе, что Ваня сидит в Севастополе, на террасе гостиницы, в двух шагах от которой начинается Черное море? Мне самому это как-то странно... Я приехал в Севастополь только сегодня и еще не привык к мысли, что я наконец -- в Крыму... В особенности странно показалось, когда я сегодня проснулся на рассвете и взглянул из окна вагона... Картина представилась такая, какую вообразить себе, не видя Крыма, я думаю, невозможно: по обеим сторонам дороги в утреннем голубом тумане разбегались горы, покрытые лесами, виднелись ущелья, а внизу по долине -- стройные, гигантские кипарисы и тополи. Какие-то особенные деревца, кажется рододендроны и олеандры, в полном цвету, -- в белых розах... Станции утопают в яркой зелени. Поезд мчится то глубоко в долинах, то по отвесным скалам, то скрывается в туннелях. В туннелях -- жутко: темь буквально могильная, в особенности после станции "Бель-бек". Когда поезд наконец вынырнул из него на свет, я невольно замер: направо, глубоко внизу, в широкой цветущей долине, в зелени, среди кипарисов утопал не то городок какой-то, не то аул, штук пятьдесят белых домиков; за ними по обеим сторонам горы, а среди гор -- расстилалось в тумане и сливалось с горизонтом -- море! В утренней голубой мгле -- оно как-то особенно было величаво и бесконечно.
   Севастополь мне не особенно понравился. Ты, папа, наверное, не узнал бы его: теперь он совершенно отстроился, но плох тем, что почти совершенно лишен зелени. Красоту его составляет, разумеется, море. Часа в 3 дня я нанял парусную лодку, ездил (конечно, не один, а с рыбаком) к Константиновской крепости, потом в открытое море. День сегодня был -- прелестный; волны прозрачные, совершенно изумрудные. Даль видна верст на 40. Вечером гулял на бульваре, слушал музыку, смотрел на закат солнца, -- выбрал на самом берегу на возвышении скамеечку и одиноко сидел, глядя вдаль, до тех пор, пока совсем не стемнело. Потом воротился в свой нумер и, вспомнив, что я теперь отделен от вас целою тысячею верст, загрустил немного...
   До свидания, мои дорогие; завтра отправляюсь к Байдарским воротам, а потом в Ялту.
  

15 и 14 апреля.

   Сегодня я отправился к Байдарским воротам. Ехать пришлось на перекладных (до Байдарских ворот две станции) по шоссе, в бричке. Бричка совершенно в таком же роде, как обыкновенные солдатские телеги, крашенные зеленою краскою; лошадей впрягается пара, в дышло. Ехать во всяком случае не очень-то удобно, да и дорога сначала от Севастополя неинтересная: голая, песчаная и каменистая. Однако, начиная от Балаклавы, идут уже горы и местность меняется; чем дальше -- горы все неприступнее и выше, леса по ним гуще и живописнее, становится дико и глухо, изредка где-нибудь у подошвы горы белеет одинокая татарская хатка; самая большая деревенька -- это Байдары, в Байдарской долине. Там уж настоящая красота. Долина вся кругом в горах, вся в садах; не знаю почему, только горы постоянно в какой-то голубой дымке, -- словом, роскошь. Около самых Байдарских ворот -- станция. Байдарскими воротами называется широкий проход между двумя самыми высокими горами -- вот как

0x01 graphic

   В этом проходе, как видно на рисунке, построены искусственные ворота. Я слез на станции и спокойно пошел к воротам. Но едва я вышел из ворот, как отскочил назад и замер от невольного ужаса: море поразило меня опять. Под самыми воротами -- страшный обрыв (если спускаться по этому обрыву по извилистой дороге -- до моря считается версты три!), а под ним и впереди, и направо, и налево верст на 50 вдаль -- открытое море. Поглядишь вниз -- холод по коже подирает; но все-таки красиво. Справа и слева ворот -- уходят в небо скалы, шумят деревья; высоко, высоко кружатся орлы и горные коршуны. С моря плывет свежий, прохладный ветер: воздух резкий.
   Ночевал я на станции и утром отправился обратно пешком (до Севастополя -- 40 верст). Сначала шел прекрасно; в Байдарах есть трактир, зашел, ел яйца, пил крымское вино. На улицах -- сидят на земле татары, пробуют лошадей и т.д. Около деревни встретил пастуха, загорелую круглую морду под огромной мохнатой шапкой. Сел, разговор начали:
   -- "Сабан -- хайрос", -- говорит пастух.
   -- Сиги -- манан, -- отвечаю я ему дружески.
   Пастух осклабился; потом развернул какие-то вонючие шкуры, достал куски черного, как уголь, сухого хлеба. -- "Отмек кушаешь?" -- спрашивает и подает мне. Я взял, спрятал и пошел дальше.
   Полдень застал меня в горах, жара, дышать невозможно; кое-как добрался до станции, потом нанял обратного ямщика и за 30 коп. доехал до Севастополя. Ямщик оказался славный малый, солдат, настоящий тип. Низенький, коренастый; ватный картуз набок, на левом виске ухарски взбиты волосы. Сквернословит несмолкая.
   --27 лет живу здесь, туда-е -- мать, -- рассказывал он, -- проклятая сторона! Хоть такое событие взять: жил я тут с одной: полная, туда-е мать, красивая... Только подарил я ей башмаки; глядь, а у ней полюбник! А, каково? Не шкура, туда-е -- мать? Однако и я не сплоховал: "нет, говорю, стой, я, говорю, не дозволю", -- то и взял башмаки назад.
   На дороге он на гривенник хватил спирту и осовел. Лицо запотело, картуз на затылке, смотрит вдаль глупыми глазами...
   -- Ишь зеленя-то! -- забормотал он шепотом. -- И у нас теперь зеленя! Птички эти, бывалыча, выдешь: глядь -- журавчик -- ти, ти, ти, ти... бегить, бегить; хвостик задрамши...
   Скоро мое путешествие кончилось.

-- -- --

   Прощайте же пока, мои дорогие.

Ваш Ив. Бунин.

  

17. Ю. А. БУНИНУ

Июнь 1889. Орел

  
   Дорогой Юричка! Прости за долгое молчание. По приезде моем в деревню писать было почти не о чем. А потом вышло как-то глупо: ни копейки денег! Был раз в Ельце с пятью рублями, -- из них трынки нельзя было тратить, -- стоял я у Верочки1. Ну да что об этом. Денег раздобыл только недавно. Письмо твое получил числа 4-го. Вот подлая штука вышла с "Киевской стариной"; послал ли ты эту статью в "Экономический журнал"2? Не получал ли ответа из "Русской мысли"?
   Я живу недурно; здоровье поправилось, слабости почти не чувствую никогда, -- а все молоко! -- пью и страшно помогает. Приезжай поскорее: лето у нас стоит прекрасное. Мы тебя ждем к Кирикам3.
   Евгений с матерью переписал задаточную расписку. Денег с Отто Карловича еще не получала. Да и получать-то придется не 1000, как сказано, а 700, потому что Евгений забрал 300 (Отто не знал до сей поры, что вексель передан). Евгений говорит, что он не мог не взять этих трехсот рублей, и если мы не хотим взять 700 рублей, он отдаст нам землю назад и просит только вексель на те деньги, которые мы взяли у него для Бибиковых. Как видишь, невозможно было не согласиться взять хотя 700. Поступок подлый!
   Лиза4 тебе наверно писала, что я ее в Орле не видал? Я выходил в 12 часов к корпусу, ходил и по направлению к Волховской, -- словом, ждал больше получаса, больше ждать не мог, -- погода стояла холодная, а я и так простудился, переночевав в холодном вокзале.
   Как ты? Милый мой, мне очень было грустно читать, что ты "из сил выбился!" Приезжай поскорее.
   Я сейчас в Орле, в редакции. Приехал на несколько дней, привез рукописи. Шелихов все просит что-нибудь беллетристического5: у них совершенно почти нечего печатать.
   Пиши скорее, на Измалково.

Глубоко уважающий тебя и

искренно любящий тебя

Ив. Бунин.

   Поклонись всем знакомым. Очень желал бы повидать кого-нибудь из них!
  

18. Е. А. и Н. К. БУНИНЫМ

17 ноября 1889. Харьков

  

17 ноября.

Дорогие мои Евгений и Настюрочка!

   Не писал до сих пор вот почему: во-первых, был дня четыре в Орле и еще не знал, поеду ли в Харьков или возвращусь домой; во-вторых, приехавши в Харьков, дня два ждал пока схожу в банк и мне выдадут устав: хотел, значит, написать и послать письмо вместе с уставом. Но сходить в банк не пришлось оттого, что со мной случилась страшная гадость: в Харькове тиф и я, к несчастью, заразился; кажется, 12-го числа я заболел тифоидом1, т.е. болезнью, похожею на тиф, только слабее. К счастью, наш знакомый доктор успел помочь мне сразу, иначе дело вышло бы худо; теперь мне много лучше и я, должно быть, совсем встану здоровым числа 25-го, т.е. можно будет выходить на улицу. Опасности во всяком случае ни малейшей; вечерами бывает сильный жар и общий упадок сил, но это скоро прекратится.
   Что же касается банковского устава, то завтра отправится за ним Юрий. Кстати о Юрии: заниматься у Гордеенко он еще не начал, репетирует гимназиста. Горкуша обещался почти наверняка выхлопотать ему место в "Обществе страхования жизни". Жалованье будет хорошее -- тысячи полторы или 2. Говорит, что впоследствии лет через пять можно будет получать тысяч 20. Вот бы было хорошо!
   С профессором Белоусовым не советовался: он в Крыму. Может быть, скоро воротится.
   Живем мы на квартире у одного знакомого. Адрес такой: Рубановский переулок, дом Булатникова, No 8, квартира Федора Алексеевича Ребинина, для передачи И. А. Бунину.
   Когда выеду, еще не знаю. Но <во> всяком случае, как встану, так вскоре и выеду.
   Послезавтра буду писать еще и, должно быть, пошлю устав.
   Убеди же отца поскорей начинать дело.
   Пока же целую Вас крепко, крепко; прощайте и не забывайте

любящего Вас

Ив. Бунина.

   Ради Бога, не показывайте этого письма матери; она страшно испугается, а пугаться вовсе нечего. Бог даст, скоро совсем поправлюсь.
   Только будет страшно жаль, если проклятая болезнь сделает то, что я не попаду к Вам на праздник.

Ив. Бунин.

  
   P.S. По правде сказать, страшно скучно одному: Ребинин уходит с утра на службу, Юрий на урок, а потом в библиотеку, так что до вечера я совершенно один... Грустно! Во время болезни как-то особенно жаль всех своих. Чувствуешь себя каким-то одиноким и забытым. Ну, да делать нечего...
   До свидания, дорогие мои!
  

19. Ю. А. БУНИНУ

Начало января 1890. Елец

  
   Юринька! милый, дорогой Юринька! В эту минуту я чувствую такую безграничную любовь к тебе и столько раскаяния во многом, что положительно не могу не написать тебе. Я сказал: "в эту минуту", но это, ей-богу, не значит, что все мое чувство к тебе -- пустяки. Эта минута есть выражение всего моего хорошего к тебе, которое иногда, по воле обстоятельств, так сказать, заслоняется ими же. Прости, ради Бога, ради Христа, что я не побыл с тобою в деревне. Милый! Я сейчас до слез жалею сам об этом. Сколько бы мы вспомнили, сколько бы поговорили! Получивши твое письмо и вдруг уже ясно почувствовав, что тебя уже нет, я ужаснулся... Ты может подумаешь, что я сфразировал в последнем выражении. Да, ей-богу, нет! Ну да что толковать!

-- -- --

   Я ездил в Орел, пробыл там дня 4, клянусь Богом, употреблял все усилия получить деньги1, -- но мне дали только 15 рублей, из которых я заплатил в гостиницу 7 р. 60 (ведь ты же знаешь, у меня почти совсем не было денег, когда ты уезжал). Обещались отдать остальные непременно к половине января. Вышлю, Богом клянусь!
  

-- -- --

   Милый! Я оскотенел, ты думаешь? Правда, я чувствую, что кое в чем я виноват, да, ей-богу, чувствую. Ох, Юринька! Как бы я хотел сейчас поцеловать твою руку и зареветь, как собака! Чтоб провалилась вся дьявольская обстановка, приведшая меня к некоторому. Погоди -- строг буду, то черт знает чего! Эх, да не писать бы сейчас, а тебя сюда! Впрочем -- опять подумаешь, что лгу, хочу выгородить себя! Как знаешь!
  

-- -- --

   Напиши мне, ради Христа, как ты был в деревне, что видел, что чувствовал -- подробнее, подробнее.
   Получил телеграмму?
   Лизе поклон. Целую ее, ее руку. Ее люблю, ей-богу, люблю!
  

-- -- --

   Перо сломал.
   Милый мой!
   Так как сейчас идут на почту, то спешу и не могу написать. Прилагаю тебе приготовленное.
  

20. Ю. А. БУНИНУ

До мая 1890. Озёрки

  
   Резвой1 рождение) заявил, что я "содрал" это из "Живопис<ного> обозрен<ия>". Все, конечно (злы на меня все -- за Шумского), обрадовались, и Шумский сказал, что он завтра же напишет в "Орлов<ский> вестн<ик>" о таком лит<ературном> воровстве. Затем читали новую поэму Н. Осипов<а> про меня, где между прочим говорится: "А мы юному поэту уши выдерем за это!" Хорош Н. Осипов! И все это пишет за то, что Шумский привез и подарил ему сапоги.
   Новостей особенных нету. Евгений все торгуется с Н<иколаем> Фед<оровичем>2 относительно земли и, наверно, продаст все: Валентин покупает болотную. Так что Евген<ий> может навсегда покинуть Озерки. Кстати, вспомнил о Н<иколае> Ф<едоровиче>: у него был тот господин, про которого он говорил (из Сибири); кланяется тебе и передает, что умер -н.
   Мы уже получили из Дворянского банка уведомление, что ссуда разрешена нам в количестве 1800 рублей. Скоро пришлют для подписи залоговое свидетельство.
   Ради Бога -- достань где-нибудь программу для сельских учителей да поскорее, а то, как мне сказал Н<иколай> Фед<орович>, осенью меня уже зачислят в разряд отбывающих воинскую повинность3 (это делают за год до настоящего "бритья") и пути мне будут отрезаны. Напиши и посоветуй. Григ<орий> Андр<еевич> уверяет, что экзамен легок до безобразия.
   Ну, пока до свидания, милый и дорогой Юринька. Кланяйся дорогому "добр, кор." и всем, всем!
   Скажи, что на коленях умоляю Зинаиду Ивановну перевести мне всю "Роллу"4. Ради Бога, прошу ее. Да поскорее.

Любящий тебя И. Бунин.

   P.S. Сеньку Новосельского прислали по этапу; пробыл он с месяц, в течение которого он буквально не переставая бил жену, продавал последние мерки ржи и т.п. Теперь наконец ему выдали пачпорт, и он уехал.
  

21. Л. Н. ТОЛСТОМУ

12 июня 1890. Елец

  

Глубокоуважаемый

Лев Николаевич!

   Я -- один из тех многих, которые, с глубоким интересом и уважением следя за каждым Вашим словом, берут на себя смелость беспокоить Вас своими сомнениями и думами о своей собственной жизни. Я знаю при этом, что Вас, наверно, уже утомило выслушивать часто очень шаблонные и однообразные вопросы, и потому вдвойне чувствую себя неловко, прося Вас ответить, могу ли я когда-либо побывать у Вас и воспользоваться хотя на несколько минут Вашею беседою. Я прочитал Ваше "Послесловие"1, и Ваши мысли слишком поразили меня; высказанные Вами настолько резко, что я не то что не соглашаюсь с Вами, но не могу, так сказать, вместить Ваших мыслей.
   Хотелось бы спросить Вас кое о чем поподробнее.
   Напишите же, глубокоуважаемый Лев Николаевич, могу ли завернуть к Вам и когда2.
   Мой адрес: Елец, Орловской губ., Ивану Алексеевичу Бунину.

Глубоко уважающий Вас

И. Бунин.

   12 июня
   90 года.
  

22. Ю. А. БУНИНУ

28 или 29 июня 1890. Озерки

  
   Милый и дорогой Юринька! Я, ей-богу, не ожидал, что ты на меня обидишься за мое молчание. Произошло оно оттого, что твой адрес я потерял, а у Евгения не списал и как нарочно забывал. Приеду, например, в Орел или в Елец, сяду писать, -- а адреса-то нету. Честное слово не вру. Мне, напротив, очень хотелось написать тебе: я ужасно обрадовался, что все-таки ты теперь перестанешь биться как рыба об лед. Как бы я желал повидать тебя! Приезжай, ради Бога, поскорее. Я уже кровать другую поставил в гостиной. У нас стоит замечательное лето. Этакого не запомнят. Дни страшно жаркие; бывает, например, до 37R. Хорошо, ей-богу!
   Про наши дела ты уже, наверно, знаешь; Евгений говорит, что он писал тебе; 200 рублей мы заняли у Отто Карловича, и я был в Орле, внес в банк 334 р. Так что теперь мы все-таки обеспечены на время.
   Напиши, пожалуйста, какова Полтава1, есть ли там или, по крайней мере, будут ли знакомые вроде харьковских.
   У нас нового не особенно много, Я все разъезжал. Был в Орле с неделю (и опять не мог написать тебе без адреса), потом поехал с Шелеховым (ред<актором> "Орлов<ского> вест<ника>") к Л. Толстому "потолковать". Толстого не застали, и вчера я вернулся домой. Мне пришло в голову сообщить тебе кое-какие наши новости. Я это написал еще с месяц тому назад, но, как уже говорил, отослать не приходилось. Поэтому я и посылаю тебе их. Ты не сочти за свинство с моей стороны, -- дело в том, писать тороплюсь: Евгений сейчас едет на станцию.
   Так вот, прежде всего, интересна Софьина2 история. Она теперь живет с неким Штейманом. Откуда он, -- Бог его знает. Знаю только, что он приезжал из Орла гостить к Николаевым [Далее зачеркнуто несколько cлов: <нрзб> милая с нею (про родителей его ничего не известно ).].
   Малый, вышедший из 6-го или 5-го класса реальной гимназии, имеющий в банке 14 тысяч. Здоровенный мужичина. Не делал буквально ничего и жил у Николаевых на квартире. Но с масленицы у него нашлось дело. Познакомились с Софьей Николаевной и вместе с ними и он. Затем стал часто бывать, играть в преферанс, засиживаться до 4 часов ночи и входить все в более и более приятельские отношения с Софьей. Следствием этого было то, что устроил нарочно ссору с Николаевыми и переехал на квартиру к Култышке3 (за 30 рублей в месяц) и стал бывать у Софьи уже буквально каждый день (NB) или даже больше: только ночевать дома; а у Софьи он сидит с нею вдвоем в кабинете и нескончаемо пьет пиво. Как кто-либо приходит -- Софья подымается и уходит в другую комнату. Он, разумеется, за нею и опять сидят вдвоем, шепчутся, пьют пиво и, наверно, даже делают что-нибудь больше: ведь не поверишь, что просто смотреть гадко! Изо дня в день одна и та же история. Говорят друг при друге "жопа", "говно" безо всякого стеснения. Ездят в город. Ну, словом, Софья дошла до нахальства. Климент у ней уже не бывает: месяца два тому назад, ночью, часа в 3 явился к Софье и застал их сидящими вдвоем в гостиной. Наговорил ей дерзостей, сказал ей, что "между нами все кончено" и был "выхвачен" из дому под руки [Далее зачеркнуто: Дела по имению все-таки страшно плохи. Вот-вот может все продаться. Как я уже писал тебе, мы хотели сдать землю, -- всего за 205 руб. Мужик, который хотел снять -- вдруг отказался. Теперь, может быть, снимет Федор Артемьев (лавочник Рождественский). А то истечет срок залоговой подписки, дело о земле придется вести снова, а Бибиковы в это время представят. Ждать больше они уже не хотят, подыскали себе еще какого-то заемщика. Кстати, -- я у них бываю, т.е. не официально, иногда, а просто в гостях. У них собирается много молодежи, кое о чем толкуют, играют на рояле и т.п.].
  

-- -- --

   Зачеркнутое -- теперь уже недействительно.
   Читал "Крейцерову сонату" -- давали Воробьевы; рукопись попалась одна из лучших и верных. Я положительно поражался, сколько правды в ней. Да правда-то такая неприкрашенная; это мне тоже понравилось. Неправда тоже есть -- только ведь это не толстовская, т.е. говорит ее Позднышев? Напиши, милый Юричка, как-нибудь о ней... Да впрочем, это как-то не выйдет, наверно. Вот кабы ты приехал? Приезжай, милый и дорогой Юричка!
   Евгений -- наконец-то! -- был в Рязани и в Москве! Ездил с Александрой Гавриловной4, думал купить с торгов недалеко от нас именьице, заложенное в Московском банке.
   Посылаю тебе свою статейку об Успенском5. Был сам в Лобановом. Одобряешь, что написал? Или не следовало сообщать такие голые факты?
   Прощай пока, милый и дорогой Юричка! Целую тебя крепко-крепко.

Глубоко уважающий тебя

И. Бунин.

   Пиши поскорее. Прости за мои -- ей-богу, невольные какие-то -- промедления в ответах.
   P.S. Часто, милый Юричка, запечаливаюсь, все думаю-гадаю о своем житье. Поделиться, брат, не с кем. О многом всегда хочу поговорить, -- но это как-то не выразить: мы редко переписываемся. Впрочем, всегда помню твой совет -- не быть жопой.
   Кажется мне все, что я говнею. Говорю это без рисовки -- ты поверишь. И, дорогой мой Юричка! не из подлости говорю -- часто вспоминаю, насколько я умнею и благороднею, когда с тобою.
   Приезжай же по возможности. Может быть, хоть к июлю приедешь?
   Посылаю тебе статейку о Шамане6. Это оттиск из "Орловск<ого> вестника".
  

23. Ю. А. БУНИНУ

Середина июля 1890. Елец

  
   Милый и дорогой мой Юринька!
   Твое письмо и обрадовало и страшно насмешило меня: я хохотал, как бешеный, читая то место, где ты пишешь про Николаевых и в особенности про участь стихотв<орения>, погибшего "в недрах" нужника. Это просто, черт знает, как здорово. Потом ты пишешь про мою неаккуратность, -- это меня немного удивило; удивило только потому, что "в чужой ... соломинку ты видишь" (помнишь Фед<ора> Алексеевича?), а сам так же неаккуратен: отчего же ты ни строчки не написал про брошюрку, которая была вложена в моем письме, "Шаман и Мотька"1? Напиши, голубчик. Заниматься непременно буду. Скука там страшная. Только и развлекаюсь, что частыми поездками в Орел. Лизу никогда не вижу, а теперь и не стараюсь, -- она ведь в деревне. Впрочем, может быть, приехала уже, так что телеграфируй ей, -- я буду в Орле около 20-го2. С редакцией я сошелся тесно. Они, правда, и не особенно отличные, но и вовсе не "ужасные" люди. Деньжонок все-таки приходится порядочно: строчу корреспонденции для "Литературы и печати"3 и т.д. Выходит с фельетонами4 рублей 20 в месяц. У меня теперь даже своя лошадь. Приезжай, ради Бога, -- страсть как хочется повидать тебя.
   В Ельце у меня завелись знакомства. Очень часто бываю у некоего Пащенко5, -- доктора; семья у него в высшей степени милая и интеллигентная; в особенности дочь6! Пащенко когда-то держал в Харькове оперу, жена его была актриса7, как говорят, недурная.
   Новостей особенных нету. Евгений уже написал с Н<иколаем> Ф<едоровичем> запродажную8. В октябре все будет кончено.
   Приезжай же, ради Бога. Пиши почаще.

Глубоко любящий тебя

И. Бунин.

   Из Орла опять напишу.
   Статья об Успенском приложена9.
  

24. Ю. А. БУНИНУ

22 июля 1890. Орел

  

22 июля.

   Милый и дорогой Юринька!
   Исполняю твое условие, -- пишу сию минуту же по получении письма. Оно меня ужасно обрадовало, -- я думал, что ты не ответишь так мило -- скоро. Ты пишешь, что ты рад, получая мои письма; я, брат, вдесятеро более рад. За последнее время я как-то особенно чувствую тяжесть от того, что не вижу тебя. Я не то что понял, -- почувствовал, что никто в мире не может быть для меня таким милым, дорогим другом и братом. Поверь, голубчик Юринька, что все, что я говорю, -- искренно, даже больше, -- не могу выразить, до чего я люблю и уважаю тебя! Сейчас я в Орле. Приехал с двумя барышнями (елецкими) с некой Елен<ой> Ник<олаевной> Токаревой1 и девицей Пащенко. Я уже писал тебе про этих Пащенко; девица мне очень нравится. Умная, красивая и славная. Только ты не подумай, что я стал Дон Жуаном и "влюблен" уже в нее. Напротив, -- я, брат, стал очень равнодушен ко всему этому. С Н<астей>2 все кончено. Да и слава Богу, что кончилась эта позорная история. Ни я, ни она не оттолкнули, так сказать, определенно друг друга, -- так как-то разъехалось. Больше, разумеется, она. Я все-таки любил ее, т.е. привязан был, если хочешь -- любил свою любовь. Осталось какое-то грустное утомление. Ну да что об этом толковать. "Что прошло -- того не будет". Впрочем, ты не подумай, что я стал вообще вял к поэзии, к красоте в любви и природе. Нет, я все такой же. В настоящее время все читаю Полонского и очень часто испытываю ощущение, которое характеризовал Фофанов:
  
   "Он мрачен, он угрюм, душа его полна
   Каких-то смутных слов и ноющей печали
   И плачет, как струна..."3
  
   Что за милый и дорогой Полонский! Напр.:
  
   Ночь холодная мутно глядит
   Под рогожку кибитки моей;
   Под полозьями поле скрипит,
   Под дугой колокольчик гремит,
   А ямщик погоняет коней.
   За горами, лесами, в дыму облаков
   Светит пасмурный призрак луны;
   Вой протяжный голодных волков
   Раздается в тумане лесов
   Мне мерещатся странные сны...
   Мне все чудится, будто скамейка стоит,
   На скамейке старуха сидит,
   До полуночи пряжу прядет,
   Мне любимые сказки мои говорит,
   Колыбельные песни поет"4... и т.д.
  
   Удивительно хорошо, за исключением подчеркнутой на этой странице строки [Имеется в виду строка: "Мне все чудится, будто скамейка стоит...".]!..
   Читаю "Войну и мир" и в некоторых местах прихожу в неистовый восторг. Что за прелесть, напр., эта Наташа! Великое мастерство! Просто благоговение какое-то чувствую к Толстому! Читаю еще Островского, -- сейчас "Снегурочку". Был вчера в летнем саду "Эрмитаж" и в его летнем театре. Тут играет какое-то товарищество во главе с каким-то Тинским5. Представление состояло из чтения куплектов и избитых стихотворение ("Эх, кабы Волга-матушка да вспять побежала"), сцены поединка из оперы "Евгений Онегин"6 и пения романсов. Впечатление ото всего жалкое, хотя вообще тут актеры недурные. Пел какой-то Львов -- молодой человек, худой, немного с кривыми ногами, с всклокоченной головой. При сильных нотах по-идиотски (без резкости) вытягивает физиономию, наклоняется всем корпусом вперед и с ужасными глазами орет на весь театр:
  
   Там, гдэ буря на просторе
   Над пучиною шуми-и-ит!7
  
   Пение в поединке тоже было говенное, но мотив арии Ленского мне очень понравился.
  

-- -- --

   Евгений писал тебе, что ред<акция> "Орл<овского> вестн<ика>" покупает у меня стихи8, дают 500 руб. (клянусь Богом!), но с тем, чтобы они печатать могли сколько угодно изданий и чтобы стихотв<орений> было штук 150. Я на это не соглашаюсь; они предлагают еще условие: 100 руб. за одно издание, издать только в 500 экземплярах. Как думаешь, согласиться? Напиши, ради Бога, об этом поскорее. Издадут, говоря, превосходно и на обложке будет сказано, что "ограниченное число экземпляров".
  

-- -- --

   Теперь о наших новостях. Их почти нет, кроме, разве, того, что роман нашей кузины9, кажется, уже кончился: ее любовник (Штейман) купил себе имение и заглядывает к ней редко; видно, надоела. Потом, -- ты представить себе не можешь, что у них за отношения. Он теперь, когда приезжает, на всяком шагу придирается и при всех прямо ругает ее: "Что ерунду несете, что за бабье глупое любопытство, убирайтесь от меня подальше" и т.д. Вот приедешь, сам увидишь, если не веришь. Она только смущенно, б<...> улыбается...
   Николаевы -- это арендаторы Козаковского в Глотовом имении. Отец -- жид выкрест, старик, хрипучий, худой, необыкновенно притворно радушный; сын -- поэт, рыжий, хромой, худой, как щепка, из III класса гимназии. Думает о себе черт знает что и, кажется, занимается онанизмом. Да, кстати, об онанизме: Николай Осипович10 теперь у нас живет.
   Николаев этот со всеми в Глотовой перессорился и теперь нигде не бывает.
   Надеюсь все-таки, что ты непременно приедешь в августе. Тогда посмотришь всех сам.
   Евгений после продажи не знает, что будет делать. Будет, наверно, искать имение побольше.
   Прощай пока, мой дорогой и милый Юринька.

Горячо любящий тебя

Ив. Бунин.

   Читал мое стих<отворение> в послед<ней> "Книжке Недели"11?
   Пиши же скорее, хоть на Измалково, на Григория Андреевича.
  

25. Ю. А. БУНИНУ

27 июля 1890. Орел

  
   Милый и дорогой Юринька! Я до сих пор еще в Орле. Занимаюсь в редакции (я, знаешь ведь, по-мальчишески люблю эту обстановку), хожу в летний сад и даже... как ты думаешь, на что решился? -- Драму пишу1!.. Попытка не пытка... Ты сам часто это говоришь. Может выйдет и жалкая штука, -- да если мне хочется писать?.. Кончу, должно быть, в середине августа и пришлю тебе, если ты уже будешь настолько груб, что сам не вырвешься в Озерки. Ты писал в прошлом письме, что желал бы видеть все мои фельетоны в "Орлов<ском> вестн<ике>". Думаю, что все тебе будет неинтересно. Так, напр., в конце июня было три моих фельетона, -- перевод еврейской повести "Кляча"2 (т.е. переводил, разумеется, не я, а жид -- резчик печатей, а я переписал его перевод своими словами). Предисловие к этой "Кляче", впрочем, посылаю... Или, например, тоже недавно был мой фельетон "Театр гр. Каменского в Орле"3 -- опять-таки статья, составленная на основании каких-то мемуаров Шестакова в "Деле" за 73 год4. Главным же образом строчу "Литературу и печать"5, -- заметки говенные и маленькие, а за месяц все-таки набирается денег до 15, а иногда с фельетоном 20 рублей. Две копейки за строку. Впрочем, за последнее время стал писать меньше: надоело, опошлишься. Да и ты вряд ли рад, как ты пишешь, что я строчу все это. Я, брат, помню твой совет не поддаваться "писательскому зуду"...
   Почему-то (должно быть потому, что в Харькове, бывало, об этом говорили и ругали меня) вспомнил сейчас о "Телячьей шапке и козьей шубе". Вспомнил с искренней грустью, как обо всем прошлом, и с любовью. Напиши, ради Бога, как-нибудь его адрес. Знаю, что в Ригу, а дальше ничего.
   Кстати, о адресах. Получил ли ты еще мое прошлое письмо6, посланное мною из Орла. Со мною опять нет твоего адреса, а я, словно малофейку трясу, -- не забываю его.
   Недавно читали "Послесловие" Толстого7... Впрочем об этом уже, кажется, писал...
   Ну что еще? Дома давно не был и про него ничего не знаю. Описывать все, что сейчас вокруг меня, удобно только в разговоре, лежа в гостиной... Я опять к тому же клоню...
   Прощай пока, милый и дорогой мой! Каждый раз, когда пишу к тебе -- расчувствуюсь. Но тут, впрочем, дурного и странного ничего нет. Знаешь, что сейчас думаю?.. Думаю, как хорошо, что между нами такие простые, братские, дружеские отношения. Вот уже когда не может мелькнуть даже мысли о каких-нибудь затаенных неприятностях между нами, все равно как никогда не скажем друг другу: "А ведь мы с тобой, брат, на "ты" разговариваем"...
   Впрочем, что-то не разберу, может, и не особенно ясно мое сравнение...
   Спать хочется: второй час ночи, только вернулся из театра8. Где-то, как-то ты сейчас лежишь, сидишь, спишь или занимаешься? Какая это Полтава, какая то улица, где ты живешь и т.д.?.. Хотелось бы перенестись к тебе.
   Крепко целую тебя и желаю тебе доброй ночи, дорогой и милый мой Юринька!

И. Бунин.

   Ночь.
  

26. Ю. А. БУНИНУ

Между 4 и 8 августа 1890. Глотово

  
   -- Уж не знаю, какой это ключ на столе был. Там не могло быть. В другой раз ты, пожалуйста, не смей без меня по шкапам...
   -- Ну извини, -- говорю, и берусь за картуз.
   -- То-то извини!
   Ну уж тут я не выдержал.
   -- Да что же ты, наконец, хотел сказать этим, -- заорал я на весь дом, -- а? Что ты, чем это меня называешь при всех? Да я тебе, стерве, горло перерву! Молчать, мужлан проклятый.
   Все вскочили, схватили меня.
   -- Какие я ключи подбираю, дура проклятая, -- ору я, -- ведь за это тебе башку разломаю!..
   Каково? Насилу, брат, унялся. Сейчас же, разумеется, ушел к Гр<игорию> А<ндреевичу>. Через полчаса поехал Штейман и позвал меня к себе. Он, к моему удивлению, не разозлился. Она уже надоела ему, эта б<...> поганая. Да, брат, б<...>; теперь все уже "наголо" говорят.
   Ну да ну ее к черту. Злоба берет. Вот, брат, какие истории.
   Больше новенького ничего. Все, слава Богу, живы и здоровы.
   Пиши поскорее, милый, а пока прощай.

Твой И. Бунин

  
   [Далее зачеркнуто: Сейчас с ужасом увидел, что мои два письма из Орла1 к тебе пропали: я писал "Новое строение, д. Серошанова", а у тебя в письме "Волошинова!" Ужасно досадно! Я, честное благородное слово, писал тебе сейчас же после получения твоего письма на Орел. 2 -- дня через три.].
  

27. В. В. ПАЩЕНКО

22, 23 августа 1890. Озерки

  

22-го, вечером.

   Откровенность, -- выражаясь "высоким стилем", -- самый верный залог хороших отношений. А для тех хороших отношений, которыми даже дорожишь страшно, она прямо-таки необходима, желательна в высшей степени. Поэтому буду стараться быть искренним и откровенным насколько возможно сам и прошу и тебя об этом, моя ненаглядная, моя дорогая Ляличка! И вот первая просьба в этом роде: никогда не читай моих писем, никогда не отвечай на них, если только тебе придется читать их... ну, не то что с неприятным чувством, а хотя бы даже с некоторым самым небольшим насилованием себя и с невольной мыслью о том, что пишу не то, что думаю и чувствую, т.е. лгу, проще. Видит Бог, милая Ляличка, как я люблю тебя и как "люблю свою любовь к тебе", как хочу, чтоб она была ничем не запятнанной!
   Прости мне это "предисловие". Знаю, что можешь подумать, что в нем сквозит маленькое недоверие. Да и должна подумать. Оно, правда, есть. Но, ей-богу, невольное. Ты странно относишься ко мне. Вот хоть бы утром: "вы не приедете к нам до 22 сентября!" Что это значит? Разве я навязчив? И разве можно подумать, слыша это, что я для тебя нужен и хоть сколько-нибудь дорог? Конечно, прежде это, может быть, было бы для меня и грустно, но понятно. Прежде я не задумался бы не сказать ни слова и не приезжать хоть до 22 сент. 91 года. Прежде, милая Ляличка, я любил тебя все-таки не так. Прежде я любил и моя любовь могла бы выразиться как?
  
   Я тебе ничего не скажу,
   Я тебя не встревожу ничуть,
   И о том, что я молча твержу,
   Не решусь ни за что намекнуть...
   Целый день спят ночные цветы,
   Но лишь солнце за рощу зайдет,
   Раскрываются тихо листы
   И я слышу, как сердце цветет...
   И в больную, усталую грудь
   Веет влагой ночной... Я дрожу...
   Я тебя не встревожу ничуть,
   Я тебе ничего не скажу... 1
  
   А теперь -- несколько не то. Я все-таки позволяю себе рассчитывать и на твое некоторое чувство ко мне. И оттого-то не могу "уйти от тебя"... Да и -- Господи! -- как тяжело в юности сказать себе "удались от людей, Офелия!"2 Я не сентиментальничаю, голубчик, -- это только форма. Я бы не сдержался. Отчего? Оттого что пришлось бы, невольно пришлось бы сказать тебе:
  
   Я свободен, свободен опять,
   Но томит меня это тоской! --
   Если ночью начну я в мечтах засыпать,
   Ты сидишь, как бывало, со мной;
   Мне мерещатся снова они,
   Эти жаркие летние дни,
   Эти светлые ночи бессонные,
   Разговоры и ласки твои,
   Тихим смехом твоим озаренные...
   А проснуся я -- ночь, как могила темна
   И подушка моя холодна
   И мне некому сердце излить
   И напрасно молю я волшебного сна,
   Чтоб на миг мою жизнь позабыть!
   Если ж многие дни без свиданья пройдут,
   Я тоскую, не помня тяжелых обид,
   Если песню, что любишь ты, вдруг запоют,
   Если имя твое невзначай назовут,
   Мое сердце до боли скорбит...3
  
   Да, ей-богу, это верно! До боли!.. Милая, драгоценная моя, поверь мне хоть раз всем сердцем!.. Вот эти отрывки стихов -- разве думаешь по шаблону поступаю? Нет, Богом клянусь, что каждое слово "ударяет" мне сердцу... А то пожалуй, правда, можно бы подумать многое. Да и не стал бы я. И неужели мне надо многое скрывать от тебя? Не дай Господи, если настанет такой проклятый день, когда сознаю необходимость этого.
   Поздно уж... За день было слишком много ощущений... То хотелось мне резко спросить тебя: "Любишь? Нет? За что?" и т.<д.>; то хотелось, ей-богу, до слез почти, хоть на секунду увидеть тебя, броситься, обнять, чтоб до боли, целовать каждую складку твоего платья... Но теперь -- как-то стихает. И хочется только почти в умилении, с бесконечной нежностью издалека благословить свою любовь, пожелать тебе всего-всего хорошего, светлого, счастливого, тебе, моей ненаглядной, моей... ну, даже не знаю какой, Ляличке! Только и звучит в душе что-то неизъяснимо милое и поэтичное, как твое "То было раннею весной"4 или грациозно-нежные звуки песни Чайковского про весеннюю зарю5. "Переливы зари!"...
   Ляличка! Воргол6! "Белый песочек", лунные ночи и все, все! -- как я люблю вас!..
  

-- -- --

23-го. Утром.

   Нынче, прочтя все вчерашнее, я подумал опять: "а ведь, должно быть, придется в самом деле закрыться". И знаешь, почему? Во-первых, потому, что настроение у меня грустней и серьезней вчерашнего, а во-вторых, -- оттого, что мне пришло в голову: "а ведь она вовсе не чувствует себя такой близкой ко мне, как я". И это, кажется, верно и очень прискорбно. Что это верно -- как-то "чую", да и факты есть. Вот хоть бы история с Петр<ом> Иванов<ичем>, пригласившим тебя в компаньонки к своей матери. Ведь ты же не сказала мне. Ради Христа не подумай, что это говорю из любопытства или из чего-либо другого жалкого. Этот факт мне интересен только потому, что характеризует твое не вполне близкое расположение ко мне... Впрочем, эту материю можно оставить... Прости мне.
   Пиши, ради Бога, мне, если захочется -- как живешь, где была -- ну все, все, даже мелочи, пустяки; все мне будет мило и интересно от тебя. Тогда и мне будет легче писать. А пока -- прощай, моя ненаглядная, мой ангел Ляличка! В другой раз напишу что-нибудь поумней и поинтересней. Сейчас даже боюсь, что пишу напрасно: письма не получишь или получишь очень не скоро.
   Хочешь хороших стишков? Найдешь при письме. Чудное!7
  

28. В. В. ПАЩЕНКО

27 августа 1890. Озерки

  

27 августа 90 года.

        Nur das Irthum ist das Leben
        Und das Wissen ist der Todt!
   т.е. "Только заблуждение есть жизнь, а знание -- смерть"1. Не правда ли, славное начало для письма? И не правда ли еще то, что легко можно подумать: "вишь ведь все цитаты, все претензии на глубокомыслие, на развитие и т.д. и т.д."? Да, вообще, правда, т.е. случается так, но в данном случае, ей-богу, нет. Я бы не стал выкидывать таких штук, если бы не предполагал, что ты все-таки веришь в мою искренность, по крайней мере, перед тобою, в то, что я не стану перед тобою рисоваться. Из-за чего? Рисовку понять легко, а в особенности тебе, моя дорогая Ляличка!
   Выписал эту цитату из Шиллера потому, что, действительно, за последнее время она мне часто приходила в голову. "Может она в самом деле верна", -- думал я. А думал вот при каких обстоятельствах: сижу один-одинешенек, погода хмурая, письма нету... В голову под влиянием всего этого, и в особенности последнего, начинают лезть самые скверные мысли. Настроение... но про настроение, т.е. про чувства, говорить лучше не следует: это всегда заведет в "лиризм", а он, пожалуй, и надоедлив может быть. Поэтому -- про мысли. "Не пустяки ли уж все это, думаешь, все -- любовь, хорошие минуты, нравственное просветление и т.д. и т.д.? И можно ли верить другим, и можно ли верить себе, и стоит ли верить, и не лучше ли пить, есть, спать, гнать от себя всякие эти "просветления" и т.д. и т.д.?" Думаешь, думаешь, да и ляжешь на диван поудобнее, помягче, и начинаешь все более и более настраивать себя на серьезный, холодный тон. Настраиваешь, настраиваешь -- просто смерть станет! Только одно и спасение: заснешь нечаянно... А проснешься, подойдешь к окну, растворишь окно -- и все исчезнет совершенно: день свежий, немного пасмурный, но какой-то бодрящий; ветер так и охватывает... Чувство молодости, силы и счастья сразу разольется по всему организму. "Нет, мол, лучше стоять у открытого окна, лучше простудиться, чем лежать, лучше верить, чем быть холодным и вялым". И вот тут-то повторишь искренне, что может быть в самом деле --
  
   Nur das Irthum ist das Leben
   Und das Wissen ist der Todt!
  
   И уйдешь в поле, в лес, уже желтый и полуобнаженный, подымешься куда-нибудь на возвышенность и покорно отдаешься какой-то тихой, хорошей печали. О чем? Мало ли о чем... Да и осень к тому же уже чувствуется. Глядишь и видишь, как ветреный день чист и прозрачен, как широко, необычайно широко раздвинулись пустынные дали... Вместе с настроением еще значительнее и поэтичнее кажется и этот полуосенний день и эти дали и эти поэтично унылые поля...
   Отчего, в самом деле, не напишешь? Мне, ей-богу, очень и очень скверно от этого.
   Дни свои провожу именно среди таких различных душевных ощущений. Много, впрочем, читаю. Так, напр., прочитал полностью ром<ан> Зола "Человек-зверь"2 и положительно в восхищении от него, кроме разве некоторых мест. Привесть или прислать тебе его? Ей-богу, прочитать следует. Прочитай еще "Мысли о сценическом искусстве" С. А. Юрьева ("Русская мысль" за прошлый год)3. Много интересного и полезного.
   Был на охоте с гончими. Поехал верхом да еще с ружьем за плечами. Чувствовал себя весьма и весьма недурно. Особенно хорошо в лесу. Весь уж он усыпан листьями. На верхушках (в особенности в березовых чащах) осталось листьев немного, да и те уже светло-желтые. От этого в лесу -- как в залах с стеклянными потолками: мягкий, тихий свет... Только один курьез: стал на опушке и задумался. Вдруг -- собаки... ближе, ближе... Наконец на опушке. Впереди несется лисица. Я, не долго думая, ружье -- долой да как гряну! Лошадь на дыбы, в сторону, ружье -- в другую, я -- в третью... Слава Вельзевулу, что хоть об межу пришелся, а не об дерево.
  

29. Ю. А. БУНИНУ

28 августа 1890. Озерки

  

28 августа 90 года.

   На этот раз, дорогой Юринька, не извиняюсь за долгое молчание. Ей-богу, не мог написать тебе: я колебался все, следует или не следует написать тебе об одной штуке, случившейся со мной. Хотя эта штука и серьезна для меня, но со стороны она может показаться несерьезной. Повторяю, -- для меня она серьезна, уже хотя бы потому, что произвела на меня сильное действие, -- серьезна, по крайней мере, теперь. После, может быть, я и сам буду глядеть на нее иначе, -- ну да ведь мало ли каких и даже очень частых перерождений не замечаешь за собою. Ты же со стороны, не зная как следует всех ее подробностей и, так сказать, развития и теперь можешь подумать: "Глупости, мальчишество"... И мне было немного неловко... Только сегодня я твердо решил, что все равно ты ее будешь знать; кому же, как ни тебе, следует все знать за мною?..
   Я почти убежден, что ты уже догадался, какая это штука. Да, штука -- любовная... Тут я немного останавливаюсь в затруднении: черт ее знает, как бы это получше рассказать тебе все. Верь, ради Бога, что напишу с полною правдою и откровенностью, ничего не преувеличивая. Легче всего ты можешь заподозрить, что я буду "пристрастно" описывать тебе качества моего "предмета". Но не заподозревай: чтобы оценить ее беспристрастно, я уже не раз напрягал все свои "жалкие умственные средства" и напишу только истинные, а не те, которые сейчас выдумать можно, результаты этого "напряжения"... Когда, напр., была история с Настей1, я, -- сознаюсь, -- преувеличивал ее достоинства, т.е. не то что старался развить в себе... способность незамечания, что ли, ее недостатков, но только скрывал их перед тобою или, по крайней мере, говорил, что не вижу многих из них. Здесь же не то; не с того началось (т.е. лучше не "ни с того ни с сего"), да и не так смотрю на эту историю. Впрочем, тебе надоело, должно быть, это "предисловие". Дело вот какое:
   С Н<астей>, как я уже писал тебе, у нас давно "разъехалось", именно "разъехалось", -- с полгода уже. Да и будучи в связи с нею, я иногда невольно глядел на некоторых хороших барышень не то что с любовью, а по крайней мере, с поэтически-нежным чувством. Это и понятно: она же не могла ни в чем, так сказать, в нравственном удовлетворять меня. Почти так же я глядел и на Варвару Владимировну Пащенко, про которую я писал тебе. Говорю почти так же, ибо к ней, Богом клянусь, я чувствовал именно "товарищескую" (как говорит Верочка2) дружбу. Я познакомился с нею года полтора тому назад (кажется в июне прошлого года)3 в редакции "Орлов<ского> вестн<ика>". Вышла к чаю утром девица высокая, с очень красивыми чертами лица, в пенсне. Я даже сначала покосился на нее: от пенсне она мне показалась как будто гордою и фатоватою. Начал даже "придираться". Она кое-что мне "отпела" довольно здорово. Потом я придираться перестал. Она мне показалась довольно умною и развитою. (Она кончила курс в Елецкой гимназии). Потом мы встретились в ноябре (как я к тебе ехал). Тут я прожил в редакции неделю и уже подружился с нею, даже откровенничал, т.е. изливал разные мои чувства. Она сидела в своей комнате с отворенною дверью, а я, по обыкновению, на перилах лестницы, около двери. (На втором этаже). Не помню, говорил ли я тебе все это. Если и не говорил, то только потому, что не придавал этому никакого значения и, ради Христа, не думай, что хоть каплю выдумываю. Ну из-за чего мне?
   Потом мы встретились в самом начале мая у Бибиковых4 очень радостно, друзьями. Проговорили часов пять без перерыву, гуляя по садочку. Сперва она играла на рояле в беседке все из Чайковского, потом бродили по дорожкам. Говорили о многом; она, честное слово, здорово понимает в стихах, в музыке. И не думай, пожалуйста, что был какой-нибудь жалкий шаблонный разговор. Уходя и ложась спать, я думал: "вот милая, чуткая девица". Но кроме хорошего, доброго и, так сказать, чувства удовлетворения потребности поговорить с кем-нибудь, ничего не было...
   Потом мы вместе поехали в Орел, -- через несколько дней, -- слушать Росси5. Опять пробыли в Орле вместе с неделю. Иногда, среди какого-нибудь душевного разговора, я позволял себе поцеловать ее руку -- до того мне она нравилась. Но чувства ровно нимало не было. В это время я как-то особенно недоверчиво стал относиться к влюблению. "Все, мол, х<...>. Пойдут неприятности и т.д.".
   Можешь поверить мне, что за это время я часто думал и оценивал ее и, разумеется, беспристрастно. Но симпатичных качеств за нею, несмотря на мое недоверие, все-таки было больше, чем мелких недостатков. Не знаю, впрочем, может быть, ошибаюсь.
   С июня я начал часто бывать у них в доме6. С конца июля я вдруг почувствовал, что мне смертельно жалко и грустно, напр., уезжать от них. Все больше и больше она стала казаться мне милою и хорошею; я это начал уже чувствовать, а не умом только понимать. Но не называл это началом влюбления и, помнишь, пиша тебе из Орла о ней7, говорил правду. Сильное впечатление (в смысле красоты и т.п.) произвела она на меня накануне моего отъезда, со сцены: она играла в "Перекати-поле"8 (Гнедича) любительницей, играла вполне недурно, главное, -- очень естественно (* Она готовится в "настоящие" актрисы9. Мать у ней тоже была актрисой, а отец прежде держал оперу в Харькове. Прожился и стал уже специально заниматься докторством.). Ночью, вспомнив, что я завтра уезжаю, я чуть не заплакал. Утром я написал ей, напрягая всю свою искренность, стихотворение:
  
   Нынче ночью поезд шумный
   Унесет меня опять...
   Сядь же ближе... Дай мне ручку
   На прощанье поласкать.
   Ты прости за вольность эту:
   Даже больше я скажу,--
   Я признаюсь, что с тревогой
   На тебя давно гляжу.
   Уж давно щемит мне сердце
   От желанья -- быть с тобой,
   Ближе быть к тебе и нежно
   Охватить твой стан рукой.
   Ты давно мне милой стала;
   Но колеблюсь я; боюсь,
   Что опять с одной тоскою
   От счастливых грез очнусь...
   Ну да что об этом?.. Будет!..
   Мне твоей любви не знать;
   Нынче ночью поезд шумный
   Унесет меня... опять.
   Может быть любовью это
   И нельзя назвать... Но верь:
   Просто, искренно, как с милой,
   Говорю с тобой теперь.
   Жизнь еще <не> оскорбила
   Это чувство. И дай Бог,
   Чтоб оно не потемнело
   От обид и от тревог...
   Никогда уж больше в жизни
   Не скажу об этом я...
   Об одном прошу: порою
   Вспоминай и про меня!
   Грустно будет, коль напрасно
   Душу я тебе открыл...
   Мало в юности мы ценим
   Тех любовь, кто нам не мил...
   Будь же чуткой... Сядь поближе,
   Дай мне ручку поласкать,
   Дай хоть видеть, что могла ты
   Все простить и все понять *.
  
   (* Напиши, как ты находишь это стих<отворение>? Карамзин? Только, ей-богу, искренний.)
  
   Написал и сейчас же злобно зашагал вниз. Простились мы очень холодно, по крайней мере, и она и я с серьезным видом. Это было в самом конце июля.
   В начале августа я опять был у них. Когда я начал бормотать, что, мол, не вздумайте еще посмеяться над стих<отворением>, она сказала: "Если вы меня считаете способной на это, зачем писали? И зачем подозреваете, когда знаете, как я отношусь к Вам. Вы мне всегда казались милым и хорошим, как никто". Уехал я опять с грустно-поэтичным чувством. Дома я долго размышлял над этим. Чувство не проходило. И хорошее это было чувство. Я еще никогда так разумно и благородно не любил. Все мое чувство состоит из поэзии. Я, напр., в жизни никогда не чувствовал к ней полового влечения. А приходилось, напр., сидеть колено об колено в гамаке, в саду, или, впоследствии, обниматься и целоваться. Т.е. не капли! я даже на себя удивлялся. Знаешь, у меня совсем почти никогда не бывает теперь похотливого желания. Ужасной кажется гадостью... Впрочем, ты может быть не поверишь...
   А целованье и обниманье случилось так. Надо тебе сказать, что я никогда не ждал и не надеялся на него. Я только наслаждался своими хорошими чувствами. Ей-богу, правда, только наслаждался. Милый Юринька, ты не поверишь, каким перерожденным я чувствовал и чувствую себя!..
   8 августа я опять приехал к ним в Елец и вместе с ее братом10 и с нею поехал к Анне Николаевне Бибиковой (* Вот тоже милая и умная девушка!) в имение их верст за 10 от Ельца на Воргле. У Бибиковой есть еще брат Арсений11 (лет 18), приехала еще некая Ильинская, барышня, занимавшаяся прежде в "Орловск<ом> вестн<ике>". Стариков -- только один Бибиков, но он к нам почти не показывался. Было очень весело и хорошо. Мы провели там трое суток. И вот 12-го ночью мы все сидели на балконе. Ночь была темная, теплая. Мы встали и пошли гулять с Пащенко по темной акациевой аллее. Заговорили. Между прочим, держа ее под руку, я тихонько поцеловал ее руку.
   -- Да вы уж серьезно не влюблены ли, -- спросила она.
   -- Да что об этом толковать, -- сказал я, -- впрочем, если на откровенность, т.е., кажется, да.
   Помолчали.
   -- А знаете, -- говорит, -- я тоже, кажется... могу полюбить Вас.
   У меня сердце дрогнуло.
   -- Почему думаете?
   -- Потому, что иногда... я вас ужасно люблю... и не так, как друга; только я еще сама не знаю. Словно весы колебаются. Напр., я начинаю ревновать Вас... А вы -- серьезно это порешили, продумали?
   Я не помню что ответил. У меня сердце замерло. А она вдруг порывисто обняла меня и... уж обычное... Я даже не сразу опомнился! Господи! что это за ночь была!
   -- Я тебя страшно люблю сейчас, -- говорила она, -- страшно... Но я еще не уверена. Ты правду говоришь, что часто на то, что говоришь вечером, как-то иначе смотришь утром. Но сейчас... Может быть, ввиду этого мне не следовало так поступать, но все равно... Зачем скрываться?.. Ведь сейчас, когда я тебе говорю про свою любовь, когда целую тебя, я делаю все это страшно искренно...
   На другой день она действительно попросила меня "забыть эту ночь". Вечером у нас произошел разговор. Я просил ее объяснить мне, почему у нее такие противоречия. Говорит, что сама не знает; что сама не рада. Расплакалась даже. Я ушел, как бешеный. На заре она опять пришла на балкон (все сидели в доме, а я один на нем), опять обняла, опять начала целовать и говорить, что она страшно бы желала, чтобы у нее было всегда ровное чувство ко мне.
   Кажется, 14-го мы уехали с Воргла. Я верхом провожал ее до Ельца. На прощанье она попросила меня возвратить ее карточку.
   -- Хорошо, -- сказал я и заскакал, как бешеный. Я приехал в Орловскую гостиницу!2 совсем не помня себя. Нервы, что ли, только я рыдал в номере, как собака, и настрочил ей предикое письмо!3: я, ей-богу, почти не помню его. Помню только, что умолял хоть минутами любить, а месяцами ненавидеть. Письмо сейчас же отослал и прилег на диван. Закрою глаза -- слышу громкие голоса, шорох платья около меня... Даже вскочу... Голова горит, мысли путаются, руки холодные -- просто смерть. Вдруг стук -- письмо! Впоследствии я от ее брата узнал, что она плакала и не знала, что делать. Наконец, настрочила мне:
   "Да пойми же, что весы не остановились, ведь я же тебе сказала. Я не хочу, я пока, видимо, не люблю тебя так, как тебе бы хотелось, но, может быть, со временем я и полюблю тебя. Я не говорю, что это невозможно, но у меня нет желания солгать тебе. Для этого я тебя слишком уважаю. Поверь и не сумасшествуй. Этим сделаешь только хуже. Со временем, может быть, я и сумею оценить тебя вполне. Надейся. Пока же я тебя очень люблю, но не так, как тебе нужно и как бы я хотела. Будь покойнее".
   До сих пор еще не определилось ничего. И несмотря на то, что чувство у меня по-прежнему страшно сильно, я хочу все это послать к х<...>, если только вынесу. Просто измучился.
   Напиши мне поскорее, драгоценный Юринька, или хорошо, кабы ты приехал. Мать очень часто плачет.

Глубоко любящий тебя

И. Бунин.

  
   P.S. Повторяю кое-что из географии, катехизиса и истории. Читаю Аполлона Григорьева, -- у меня целый большой том14. В следующий раз хочу потолковать с тобой о некоторых его взглядах. Прочитал ром<ан> Зола15. Он произвел на меня очень сильное действие. Думаю, что в нем захвачено побольше, чем в "Крейцеровой сонате"16, напр. Отчего же мало писали про него?
   Впрочем, мне все-таки непонятен, напр., Жак. Ведь "выдумать" на человека все можно. Потом, как небрежно описано душевное состояние Рубо после убийства. После него, напр., почти нет не одной сцены между Рубо и Севериной, которая характеризовала бы их отношения, чувства поярче. И потом -- слишком уж легко у Зола решаются люди на убийство, напр., Северина на подговариванье Жака убить Рубо. Неужто в современном человеке живет такой -- (не зверь) -- а скот? Вообще, во многих местах только описания, а не изображения. Но, в общем, -- сильное, тяжелое впечатление. Великий он все-таки писатель!
   Напиши мне про него.
   Посылаю тебе еще одно письмо, уже давно написанное, но не отосланное. Вот, брат, тоже история!
  
   В "Северном вестнике" или в августе (я не видал) или в сентябре -- мое стих<отворение>17.
   В "Наблюдателе" -- тоже18. Сам опять-таки не видал, а говорил Михаил Яковл<евич>, который видел.
   "Северный вестник" -- представь -- платит по 50 к. за строчку: я получил письмо от секретаря, какого-то Миляшкина19. В след<ующий> раз пришлю тебе это письмо, дабы удостоверить.
   А "Наблюд<атель>" поместил, даже ничего не ответив на мое письмо20. Вот ослы!
  

30. В. В. ПАЩЕНКО

4, 5, 6 сентября 1890. Орел

  

1 час ночи. 4-го сентября.

   Милая моя и хорошая Ляличка! Ей-богу, странна натура человеческая! Ведь вот я тебя страшно люблю, всегда люблю в каждый момент и счастлив всем сердцем, когда с тобою. Но когда я не вижу тебя, после отъезда, напр., ты мне вдесятеро становишься дороже и в тысячу раз сильнее я люблю тебя! Казалось бы, что в такую минуту явись ты внезапно -- я не знаю, что сделал бы... Все, что ты говорила, каждое твое движение, каждый поцелуй чувствуется еще сильнее в такие минуты... Или в самом деле, жизни, пока живешь, не чувствуешь так сильно, т.е. живешь больше всего прошедшим?
   Представь! -- Бориса Петровича нету еще! И приедет, по словам Н<адежды> А<лексеевны>, не ранее, как через пять дней. Прислал телеграмму из-под Богородицка (из гор. Венева), чтобы ему выслали 20 р. Денег у него ни копейки! Значит, пока получит, да пока то да се, как говорится... И действительно, не ранее пяти дней. Скука без него, сама знаешь, ужасная! Говорить с Н<адеждой> А<лексеевной> о делах весьма не люблю, -- значит, насчет моего поступления к ним дело затянется. Я уж, разумеется, не стану сидеть в Орле да еще с одной Н<адеждой> А<лексеевной> целых пять дней, хотя она и предлагает остаться до 9 -- первого спектакля у Черепанова1.
   Новостей у них мало. Ходит заниматься к ним Померанцев, брат "писательницы"2, кончивший курс в реальном и поступающий... или т.е. не поступающий, а уже поступивший учеником на телеграф. Вот померанцевская страсть к телеграфу! Да, еще -- Большаков опять пьянствует. Хотят на днях прогнать.
   Ждут еще какую-то девицу из Вологды. Обещала приехать непременно -- и вот уже с полмесяца ни слуху ни духу. Время-то, значит, для моего поступления очень удобное -- да вот Борис-то Петрович загулял на старости лет. Впрочем, может быть, поборю себя и переговорю с Н<адеждой> А<лексеевной>. Только ведь вот что -- вообразит, что я нуждаюсь в этом месте и начнет ломаться... Прости, голубчик, за такое выражение о твоей тетушке.
   Вот тебе пока новости. Остальное -- завтра. Голова ужасно болит. Дорогой ни за что не заснул, несмотря на то, что истратил лишних 2 р. 50 на 2-ой класс. Покойной ночи, моя ненаглядная!
  

5 сентября.

   Проснулся сегодня, глянул -- 11 часов. Вышел в редакцию -- никого уже нету. Сейчас сижу за столом Бориса Петровича. Тишина мертвая и тем более, что все везде прибрано, вымыто, уложено. Мне везде почему-то в прибранном месте кажется тише. Н<адежда> А<лексеевна> пишет на своем месте. Остальных -- никого. Штандель на репортерских розысках, Померанцев уже ушел, Марья Алекс. -- с детьми не знаю где. Просто смерть. Притом -- тоска. Я ужасно без тебя скучаю, а в особенности в своей "гостиной". Завтра, видно, уеду с утренним -- вновь увижу ее. Завтра же пошлю это письмо и надеюсь, что вскоре исполнишь обещание. Очень хотелось бы получить от тебя хорошее, искреннее письмо. Ты еще до сих пор чуждаешься меня. Или не любишь, или не нужен я тебе...
   Сходил на Болховскую3, в библиотеку, зашел купить картуз, рыл, рыл -- все сапожнические. И представь! -- отхватил "Дворянский" (черный, с красным околышем). Правда, глупо? Всякий будет думать, что форсит малый. Ну да черт их дери. Он все-таки очень красив. Н<адежда> А<лексеевна>, разумеется, глумилась немного, хотя вобще она со мной весьма любезна. А то бы я удрал в гостиницу.
   Сейчас решился наконец переговорить с Н<адеждой> А<лексеевной> о месте. Начал (ей-богу, невольно) как-то глупо и неестественно. Заговорила она что-то о служащих. "Ну, думаю, пожалуй, сейчас стоит сказать". Закурил папиросу, сел, нога на ногу, потянулся немного, зевнул притворно и, зажмурившись, небрежно выпустил: "Да вы, Н<адежда> А<лексеевна>, примите вот меня поработать". -- "Вас? -- говорит, -- да ведь вам надоест скоро?" Я вздернул плечами. "Если бы, говорю, думал, что надоест, то значит не любил бы это дело; а я и прошусь единственно из того, что оно мне нравится. Я вообще вовсе не нуждаюсь в месте, т.е. в каком бы то ни было". -- "Да ведь с Борисом Петровичем поссоритесь. С ним ведь нельзя без этого". А сама перебирает что-то и напевает. Потом перешла на Бориса Петр<овича> вообще и опять перебирает, и опять напевает. "Ага, хочет показать, что у них вовсе уже не так нужен служащий... Ломается, думаю". Разозлился и смолк. Вот тебе и все.
   За обедом сказал к слову и о агентуре. Тоже отвечала вяло и уж, ей-богу, не разобрать, что сказала. Не то "да", не то "ладно". Я опять смолк. А тут посетитель какой-то -- так дело и разъехалось.
   Ну что еще? Многое, многое хотелось бы сказать. Но то, что имело бы место в разговоре, как-то не выходит в письме. Прощай пока, моя милая, моя славная Ляличка! Позволяю себе думать и чувствовать, как бы хорошо было сейчас обнять тебя покрепче, по-юношески, как самого дорогого и близкого душе человека!..
   P.S. Сейчас снова вынимаю письмо из конверта и сажусь писать. Сейчас половина 4 ночи. Проснулся я внезапно. Знаешь, что приснилось? Ты, может быть, даже не поверишь, но я не "шутю": что ты замужем за Леонидом Марковичем4. Будто мы сидели где-то вместе, и вдруг ты поднимаешься уходить. Почему-то (это бывает во сне) я вдруг почувствовал, как будто вспомнил, что ты идешь к мужу, к Алейникову. Так и обдало неприятным холодом!
   Я и забыл приписать тебе, что прочел почти (часов с 6 до 12 с перерывами) "Дым" Тургенева. Я уже давно читал его и теперь прочел его с новым интересом. Многое в нем мне не понравилось. Не понравился даже тон (местами) -- грубо-шутливая и насмешливая и притом поверхностная характеристика "света" -- тон вовсе не тургеневский. Я знаю, что этот "свет" -- пошлость и подлость, и глупость, но у него он малохудожественно обрисован. Но вообще роман произвел сильное впечатление: страшное, злобное волнение овладело мною. Только, слава Богу, что теперь, кажется, уже нет таких Ирин. Разумеется, Литвинов в дураках -- она его вовсе не любила. При сильной любви нельзя таких штук проделывать.
  

6 сентября.

   Отправить сегодня письмо опоздал. Теперь вскрываю конверт, чтобы сообщить тебе новость, новость для меня, новость, которая меня настолько удивила и поразила, что у меня от обиды сердце замерло: Марья Алекс. сейчас сказала мне, что "мы с Варв<арой> Вл<адимировной> нашли наверху, в сумке (какой-то), стихи Ивана Алексеевича и начали читать. Там написано было что-то про поезд5 и т.д. Мы часа два хохотали".
   Это, разумеется, мои стихи, которые я дал тебе при отъезде? Что же значит этот "хохот". Что же там было глупого, смешного или жалкого? Я положительно сбит с толку и, главное, не знаю верить или нет. Оно как будто пустяки, но если эти пустяки верны, то они много значат. Одно только чувство искреннего доверия и уважения к тебе заставляет меня думать, что что-нибудь не так. В противном случае -- это и не знаю что! Не забудь, дорогая моя, откровенно написать мне об этом. Сейчас сижу, как обваренный кипятком. Я даже объяснить не могу получше всех проклятых ощущений, которые невольно поднялись и ударили в голову мне. Если это так -- ужасно! Если не так -- объясни, ради Бога, и прости за подозрения.
  

31. В. В. ПАЩЕНКО

7 сентября 1890. Курск

  
   Уезжая, я мучился желанием увидать тебя... Как-то особенно одиноко и грустно мне было в этот вечер; чувствовалось, что одна ты могла успокоить меня одним ласковым словом... Также и в поезде. Давно у меня не было так переполнено сердце какою-то грустью, ласкою и нежностью к тебе. Думая о тебе, вспоминая прошлое, один-одинешенек в тихом второклассном вагоне московско-брестского поезда, который бежал по лесам, теплой, мутной ночью, мне хотелось плакать от таких молодых, чистых и любовных мелодий, каких я давно не слыхал у себя в сердце. И представляя тебя, я представил, как я возьму твои ручки, обниму тебя, потихоньку назову другом мою дорогую девочку... (Далее зачеркнуты слова: понятно, что мне хотелось видеть тебя не при гг. Мироновых3.). Отчего же, Варенька, наши желания и ощущения не свидятся? Ты так мало интересуешься нашей встречей, что пишешь записку, в которой говоришь: "зайди в кружок"1... Что ж? Зайду.
   Вероятно, тебе не понравилось бы, если бы я, напр., вместо того, чтобы переть встречать тебя на вокзале ночью 3 версты, как я это делал, сказал бы тебе: "когда приедешь, -- зайди... Ну хоть к Белокон-ским2. Я там буду"...
  

32. В. В. ПАЩЕНКО

8 сентября 1890. Харьков

  

г. Харьков, 8 сентября.

   Ты, наверно, страшно удивишься, прочтя написанное вверху. Но не удивляйся, моя ненаглядная Ляличка! Да, я в Харькове и случилось это так: Н<адежда> А<лексеевна> посоветовала мне съездить в Курск, -- Фесенко, издатель газеты "Курский листок", продает право издания1. Редакторы (они у него наемные) уже второй раз за нынешний год уходят от него, денежные дела его крайне плохи и он, наверно, по словам Н<адежды> А<лексеевны>, передаст право издания за очень небольшую сумму, т.е. тысячи за три. Отдать это я могу и потому, поразмыслив немного, я набил себе папиросочек, встал да и поехал. Конечно, я не бесповоротно решил купить, я еще подумаю, даже в случае его согласия, посоветуюсь кое с кем и т.д. Но разузнать все-таки не мешает. Такие случаи редки. Вот, значит, одна цель поездки. Вторая -- если уж не продаст или я не решусь связать себя с таким трудным и серьезным делом, -- то, может быть, возьмет наемным редактором. Представь, дорогой мой ангел Ляличка, -- своя газета, распоряжайся как хочешь. Я бы, кажется, ни одной ночи не спал бы, да вник в это дело, поставил бы газету хоть сколько-нибудь на ноги... Конечно, и это еще не решенное, т.е. опять-таки даже в случае согласия Фесенко и на это, я не сразу решусь, опять-таки надо сообразиться, но опять-таки разузнать следует. Да и вообще -- отчего не проехаться? Ведь домой-то возвратиться и сидеть одному -- не особенно приятно!.. Вот я и поехал, поехал в Курск. Но как же Харьков? Да вот так: еду; день светлый, солнечный. Местность кругом роскошная: поля, ровные, ровные, широко и привольно уходят в голубые дали, деревни синеют пейзажами... Ну, словом, будто глаза открываются. Стоишь на площадке, поезд несется быстро, равнина проходит за равниною, и на душе становится шире и лучше. Притом же любовь, самая благородная и светлая, любовь к тебе, ненаглядная Ляличка, наполняет ее. Вспомнилось все: и ты, и Воргол, и Анна Николаевна, и Арсик2, и все, что связано с моею любовью. "Да не проехать ли в Харьков", -- подумал я и вспомнил еще, что мне нужно переговорить к тому же с Ан<ной> Ник<олаевной> о деле (у нас есть некоторые, денежные -- долг) и, недолго думая, в Курске взял билетик да и "прикатил".
   Завтра снова уеду и прямо домой. Во вторник (11-го) буду дома и надеюсь застать твое письмо -- что-то ты напишешь? За последние дни я еще больше как-то сознал и почувствовал всю глубину и искренность своего чувства к тебе. Да, я люблю тебя! Никто в мире не дорог мне так, как ты, Ляличка! Ей-богу, правду говорю... И никто или лучше -- ничто в мире не дорого мне так, как мое чувство и именно потому, что я с радостью, с волнением ощущаю, что оно глубоко, благородно и серьезно. Дай Бог, чтобы ты тоже поняла его, поняла опять-таки глубоко и серьезно. И я надеюсь, что ты поймешь. Знаешь, -- когда я думаю о тебе, когда я чувствую свою душу, у меня именно звучит "молитва тихая любви"3. Не желаю тебе в жизни ничего хорошего и светлого (оно различно понимается), но желаю тебе быть всегда хорошею и светлою, стараться быть такою. Счастье само родится из этого. Милая, дорогая моя!..
   Бибиковых нашел через адресный стол. Ходили с Арсиком в Художественный музей4, в университетский сад, лежали на траве -- и день прошел почти, -- право, славно. Потом наслаждались благами цивилизации: зашли в гостиницу "Руфа", где я остановился, прошли в общую залу (роскошная, светлая, с паркетными полами и лепными цветными потолками), обедали, пили за твое здоровье и т.д. Прощай пока. Не забывай меня! Подумай о наших отношениях и вспомни, что надо жить пока живется. Не дай Бог оглянуться впоследствии назад и подумать: "Эх, кабы можно было начать жить сначала"!..

Весь твой И. Бунин.

  

33. Ю. А. БУНИНУ

Между 23 и 26 сентября 1890. Орел

  
   Дорогой Юринька! Причину нашего страшного смятения объяснит тебе письмо Евгения1. Я просто чуть с ума не сошел. Послал две телеграммы в Харьков2, но на них не получил ответа. Мне такую штуку сказал в городе Ося3. Я поскакал к Шумскому, спросить поподробнее Юдина. Тот неловко заявил мне, что действительно слышал о твоей смерти. Остальное -- ты поймешь.
   Теперь же меня страшно волнует вот что: получил ли ты мое письмо в 24 страницы4, где я рассказывал тебе одну историю. Если оно не отослано с завода, и кто-нибудь его вскрыл -- дело дрянь. Девушка, о которой я пишу, может быть в плохом положении. Ответь же.
   Пока до свидания. Целую тебя крепко.

И. Бунин.

   P.S. Теперь мы, слава Богу, все успокоились.
   Насчет банка вот что: я отдал их Осмоловскому, а он говорит, что нужно еще приплаты, так как учет процентов новый; ведь деньги-то после заявления банка о недостаче 335 р. доставлены через 4 месяца.
  

34. В. В. ПАЩЕНКО

26 сентября 1890. Озерки

  
   Ну уж и доехал же я, дорогая моя! Прежде всего -- ветер: в городе он был совсем не заметен, а в поле просто измучил меня. Рвет прямо навстречу и не дает ни на минуту запахнуться в свою "шкуру". Приходится держать полы ее обеими руками, а это тоже невозможно: править надо. Потом -- дождь! Да ведь какой, -- как из желоба! От самой Гущиной до Овсяного Брода (это верст 9 или 10) поливал меня. Каково положение? За шею течет, с картуза ручьи, седло все мокрое! Бросил поводья, укутался кое-как и тащусь шагом. Смотрю -- впереди тащится чья-то карета четвернею. Кучера на козлах нету, сидит внутри. "Ну, думаю, значит один, без господ" и прямо подлетаю к дверце. "Пусти к себе -- целковый на водку!" Выглянул и ни слова! "Да что ты, оглох что ли, -- завопил я, -- видишь, каково мне. Пусти сейчас!.." Вдруг из-за него показывается шляпка. "Что вам угодно? Что вы кричите?" -- "Ах, Боже мой, pardon, pardon!" -- да как стригану в сторону, -- со стыда просто сгорел... Кое-как все-таки добрался, переоделся, умылся и стал слушать домашние новости. Оказывается, что мать было умерла от такой вести об Юлии1. Евгений плакал как ребенок! Да и нельзя было не верить. Рышков пришел к нам и стал всех уверять, что это неоспоримый слух. Успокоились только тогда, когда получили совершенно такую же телеграмму, как и я...
   Сейчас пишу тебе полулежа. У меня болит голова, жар и т.п. Почувствовал среди ночи. Поднял голову -- голова тяжелая, сердце бьется, руки горят. Простудился немного... Ну да это ерунда. У нас в деревне доктор, некто Цвиленев2, и говорит, что это пустяки. На душе у меня все-таки хорошо, мой ангел, моя бесценная Варичка!.. Не забывай меня! Мне, знаешь, все-таки совершенно против воли кажется, что ты меня забудешь, кажется, все это пройдет "светлым сном". Право, я не фразирую, бесценная моя, когда говорю, что много раз, много ошибок пришлось испытать мне... И вот только это невольное сомнение затемняет грустью мое хорошее настроение. Но все-таки я счастлив! Ты, знаешь, изменилась за последние дни. Ты стала настоящею девушкою. А девушку я понимаю, как существо милое, нежное и любящее. Если б ты знала, как бы хотел сейчас целовать твои ручки! Вся красота, вся поэзия жизни охватывает меня в такие минуты... Помнишь, ты (у пианино) сказала: "к чему все это?" Я не понимаю этого. Жизнь есть любовь. Это известно было даже древним. И если ты согласна, что "жизнь для жизни нам дана", то как можешь отрицать, что любовь дана для любви? Это своего рода "искусство для искусства". Если ты искренно любишь меня (а я верю этому вполне), то согласишься со мною, согласишься не только умом, но и сердцем.
   Но я даже думаю, что будем когда-нибудь спокойнее за свое положение. Впрочем, об этом поговорим при свидании.
   Пока же -- целую тебя крепко-крепко!

Весь твой, глубоко и искренно

любящий, И. Бунин.

   P.S. Так мы увидимся первого? Напиши, в чем же ты решила играть3.
   26-го сент. 90 г.
  

35. В. В. ПАЩЕНКО

26 сентября 1890. Озерки

  

Вечер 26-го.

   Нынче отправил тебе письмо и уже опять пишу. Хотелось бы без конца говорить с тобою, дорогая моя!
  
   Все, что прощаясь ты мне говорила,
   Снова твержу я в невольной тоске...
   Путь одинок мой, дорога уныла...
   Что-то в уютном твоем уголке?
   Слышен ли смех? Догорают ли свечи?
   Так же ль блистает твой взор, как вчера?
   Те же милые, юные речи
   Будут немолчно звучать до утра?
   Кто там с тобой? Ты глядишь ли бесстрастно
   Или забилося сердце в груди?..
   Только б тебя полюбить не напрасно,
   Только бы не было слез впереди!..
   Только бы кончился день без печали,
   Только бы вечер прошел веселей!
   Только бы сны золотые летали
        Над ненаглядной моей!..
  
   В самом деле -- что-то ты сейчас поделываешь? Я больше лежу. Жар у меня усилился. С полчаса тому назад был такой сильный приступ, что я просто задыхался. От хины страшно звенит и шумит в голове. А мне это как-то нравится. Закроешь глаза, кажется, кто-то подошел близко-близко и что-то шепчет... Вообще странное состояние... К первому все-таки думаю поправиться. Ерунда! А на дворе -- света Божьего не видно! Снег валит, ветер, темнота. И это мне тоже нравится... Читаю Карлейля1, но мысли совсем о другом. Все о тебе, моя бесценная Варичка! Как бы хорошо, если бы ты сейчас была со мною, сидела здесь, около кровати! Милая, радость моя! Покойной ночи. Я, должно быть, не засну всю ночь и всю ночь буду думать о тебе.

Твой И. Бунин.

   без 15 м. 10 ч.
  

36. Ю. А. БУНИНУ

29 сентября 1890. Орел

  

29 сентября.

   Дорогой Юринька! Что же ты не ответил ничего на мое письмо или скорее целую повесть "моей любви"1? Ведь послал-то я ее еще в конце августа. О тебе просто ни слуху ни духу. Ни сам не едешь, не напишешь ничего.
   Был я в Харькове у Бибиковой Анны Николаевны. Она теперь там в музыкальной школе. С банком еще до сих пор не устроились. Требует еще доплаты процентов Анне Николаевне. Тех 335 р., которых у нас недостаточно. Вскоре, может быть, продам стихи и приплачу2. Во всяком случае -- опасности никакой. Анна Ник<олаевна> роскошная девушка и нисколько не притесняет.
   Видел в Харькове почти всех. Они гнали меня к тебе3, и я думал, да деньжонок было обмалковато. Они сказали, что ждут тебя в Харьков к 20 и потому Эм<мануил> Дм<итриевич>4 тебе так долго не писал.
   У нас все, славу Богу, здоровы. Мама скучает. Приезжай, милый, если можно.
   Напишу к тебе поподробнее, как получу от тебя письмо.
   А пока -- прощай.

Горячо любящий тебя

И. Бунин.

   Завтра уезжаю из Орла.
  

37. В. В. ПАЩЕНКО

6 октября 1890. Орел

  

6 октября 90 года.

   Милая, бесценная Ляличка! Доехал я, как и следовало ожидать, вполне благополучно. Только оказалось, что поезд приходит в Орел без 10 м. одиннадцать, так что к почтовому, отходящему в половину первого, письмо мое, разумеется, попасть не могло. Значит, получишь письмо только послезавтра. Карточку посылаю1, но она, кажется, плоха, -- не похожа, по-моему, хотя все говорят противное... Фатоват я вышел. Правда? А потом -- эта идиотская бурка вовсе ни к селу ни к городу к сюртучку и белому галстуху. Карточка, где я с Б<орисом> П<етровичем>, еще хуже2.
   Вчера мне в особенности почему-то было тяжело уезжать... Господи! Как я любил тебя, моя бесценная, мой ангел Ляличка!.. До боли любил!.. Люблю страшно-искренно и сейчас, но теперь улеглось это острое чувство разлуки.
   Скажешь -- "манная каша?.." Что ж, называй если хочешь. Но я не изменю себя. Володенька3 говорит, что можно сильно любить, но не распускать себя. Так. Только что это значит "не распускать"? Чувство заглушать? Или скрывать его? Да и потом -- разве любить и отдаваться всему, что "она приносит с собою" -- значит быть бесцветностью, бесхарактерностью?.. Чушь! Напротив, я в такие минуты больше всего -- живу...
   Напиши же мне, когда будешь играть, непременно. Хоть на минуту, хоть в театре только, погляжу тебя. А пока -- до свидания. Крепко -крепко целую тебя, моя бесценная, жизнь моя, Ляличка!

Весь твой И. Бунин.

   P.S. Скажи Володе, что к Кашкину4 заходил -- "рустика"5 нету. Спрошу еще у Шемаева6.
  

38. Ю. А. БУНИНУ

28 октября 1890. Глотово

  
   Ради Христа, прости, дорогой Юлинька, за мое молчание: все день ото дня собирался приехать.
   Теперь порешил быть у тебя дней через 5-71. Поэтому не пишу ничего -- обо всем перетолкуем. Когда приеду -- дам телеграмму.

Твой И. Бунин.

   Нельзя ли повидаться с Лизою? Когда поеду в Орел, дам телеграмму -- "сегодня", мол, и только извести тогда ее.
   28 октября
   1890 года,
   с. Глотово.
  

39. Ю. А. БУНИНУ

16 ноября 1890. Орел

  

1890 г. 16-го ноября.

   Милый Юринька!
   Хотел к тебе приехать1, но <<Орловск<ий> вестн<ик>" надул, не дал денег. Видел раза три Лизу. О подробностях она тебе, наверно, написала. Если хочешь, чтобы я приехал, пришли 10-15 р., если есть, конечно, а нету -- не надо. Извести (ради Бога) прямо по получении письма телеграммою из одного слова: "Пришлю" или "Нет". Орел, "Орловский вестник", Бунину.

Глубоко любящий тебя

И. Бунин.

  

40. А. Н. и Л. А.БУНИНЫМ

18 ноября 1890. Орел

  

1890 г. 18-го ноября.

   Моя дорогая, ненаглядная папочка и мамочка!
   Простите, что не писал к Вам до сих пор: вы ведь знаете, что я свинья, но свинья, которая все-таки ужасно любит вас...
   Послезавтра еду к Юлию1; возвращусь, как он пишет, с ним недели через полторы.
   Вполне жив и здоров.
   Крепко целую Вас, дорогого быка -- Мусиньку2 и всех.

Глубоко любящий

И. Бунин.

  

41. Ю. А. БУНИНУ

10 декабря 1890. Орел

  

1890 г. 10-го декабря.

   Дорогой Юринька!
   Доехал, как и следовало ожидать, благополучно1. В Харькове пробыл до вечернего поезда. Оказалось, что вагоны почти пустые, так что я как лег в Харькове -- так и спал до последней станции перед Курском. В Харькове был у Воронцов, все ждут тебя и "добрые", и в особенности Вера. Видел Фанни, был у Марьи Конст<антиновны> и Бибиковой. У первой -- не оказалось Луи Блана2, а вторая -- очень весела и даже довольна, что ты прислал денег. Говорил, что деньги нельзя до 23-24 -- согласна. Вообще она больше всего занята пением со студентами и мальчишествует до бесконечно<сти>. Богом клянусь, что не вру ни слова. Бориса Петр<овича> я не застал: он в Калуге. Завтра, должно быть, приедет. Тогда напишу и о результате стихов. Остался в Орле (уеду только послезавтра)3, во-первых, поэтому, а, <во->вторых, -- помочь Надежд<е> Алек<сеевне> -- она положительно одна. Сотрудник -- Штандель4 -- попал третьего дня в острог: украл вместе с корректором платье в редакции, икону у хозяйки, где стоял корректор, и хотел удрать в Москву. На вокзале их поймали. Как видел ты из письма Бор<иса> Петр<овича>, они очень желают, чтобы я поступил к ним.
   Лизу увижу, должно быть, завтра. О результатах этого свидания напишет тебе она.
   Приезжай же, ради Бога. Дай тогда телеграмму в Елец.
   Поцелуй дорогого Ив<ана> Васильев<ича>5 и Вл. Н. Всем -- поклон. Вспоминаю всех с добрым, светлым чувством, а обеды -- с умилением. Скажи им это.

Глубоко любящий тебя

Ив. Бунин.

   По повестке -- получил. Это из "Наблюдателя"6.
   Адрес Бибиковой: угол Кузнецкой и Подольской ул., дом Люсиной, А. Н. Биб<иковой>.
  

42. Ю. А. БУНИНУ

15 декабря 1890. Орел

  
   Дорогой Юринька!
   Видел раза четыре ("Пидгоряне", "Ой, не ходи Грыцю", "Черноморци", "Дай сердцю волю") Заньковецкую1 и не видал Лизу. Раза четыре выходил на плац -- все нету. Думаю даже послать ей записочку, потому что уеду 18-го: приехала Варя в Орел играть в драматическом кружке2...
   Ну, брат, Заньковецкая! Три раза плакал от нее!..
   Дня через два, может быть, вышлю деньги -- 50 р. Книжку мою3 порешил разослать бесплатным приложением при "Орлов<ском> вестнике". Ничего?
   Прощай пока, дорогой Юринька! Я, брат, тут строчу -- нет конца, да все передовицы4. Они меня приглашают специально для этого. Числа с 10 января поступлю5.
   Кое-что прилагаю6.

И. Бунин.

   Передовиц не посылаю -- неинтересные: "Новое важное постановление Св. Синода", "Матери-страдалицы" (о устройстве родильного приюта в Орле) и т.д.
  

43. А. П. ЧЕХОВУ

Начало января 1891. Елец

  
   Многоуважаемый
   Антон Павлович!
   Начинающие "писатели" имеют обыкновение ужасно надоедать различным редакторам, поэтам, беллетристам, более или менее известным, и очень многим другим с просьбами прочесть их произведения, сказать "беспристрастное" мнение и т.д. и т.д., -- я принадлежу к этим господам, сознаю, что подобные просьбы иногда просто даже нетактичны и невежливы и... все-таки предлагаю их. К гг. редакторам обращаться считаю, впрочем, излишним, почему -- понятно. Обратиться поэтому решился к какому-либо писателю. Так как Вы самый любимый мной из современ<ных> писателей и так как я слыхал от некоторых моих знакомых (харьковских), знающих Вас, что Вы простой и хороший человек, -- то "выбор" мой "пал" на Вас. К Вам я решился обратиться с следующей просьбой: если у Вас есть свободное время для того, чтобы хоть раз обратить внимание на произведения такого господина, как я, -- обратите, пожалуйста. Ответьте мне, ради Бога, могу ли когда-нибудь прислать Вам два или три моих (печатных) рассказа1 и прочтете ли Вы их когда-нибудь от нечего делать, чтобы сообщить мне несколько Ваших заключений. Простите меня за назойливость, глубокоуважаемый Антон Павлович, и будьте снисходительны к просьбе

искренно уважающего Вас

Ив. Бунина.

   Адрес: "Елец, Орловск<ой> губ. Ивану Алексеевичу Бунину".
   P.S. Стихи я печатал в "Неделе", "Северном вестнике" и еще кое-где, а рассказы в местной газете, в "Орл<овском> вест<нике>"2.
  

44. В. Е. ПАЩЕНКО

13 января 1891. Орел

  

Г. Орел

13 января 91 года.

   Будьте добры, многоуважаемый Владимир Егорович, передайте, пожалуйста, прилагаемые карточки1: одну Володе (где я один снят), а другую тому, кто захочет взять (конечно, в Вашем семействе).

Искренно уважающий Вас

Ив. Бунин.

   P.S. Всем поклон.
  

45. В. В. ПАЩЕНКО

17 января 1891. Орел

  

Орел

17 января 91 г.

   Б<орис> П<етрович> письма, разумеется, не распечатал, а главное, отчего ты не написала до востребования? Мне кажется, милая, что ты просто не хотела мне писать иного письма, а до востребования пришлось бы написать не так официально... Впрочем, прости меня: может быть, что я несу чепуху... Твое письмо привело меня в несколько невеселое настроение: в Елец я не должен ехать, хотя и вполне могу, потому что чем-то напорчу Мещеринову1, 25 приедешь с мамою2... Нечего сказать!.. Да, впрочем, и не 25-го, а после 25-го! Это когда же? Это, наверно, дней через 10-15 после него. Невесело!.. Одно хотя бы: письма твои. Но я не настолько самоуверен, чтобы на самом деле ждать их. Впрочем, не подумай, милая, что я и на почту не буду ходить. Почему это <2 нрзб> (Здесь письмо дефектно.). Разве на почте могут знать, что это мне письмо от тебя?.. Кстати, по какой-то "ассоциации идей" мне сейчас пришла в голову та история -- насчет того, будто бы я болтал и рассказывал, что женюсь на тебе. Ну кому я мог говорить? Не говорил, не говорил и не говорил! -- в особенности странно, что будто кому-то из знакомых!..
   Впрочем, все это пустяки. Перечитал и понял это.
   Я, милая, опять повесил нос...
   Уехал я в тот же день3, или лучше -- в ту же ночь. С самых первых верст у меня заныло сердце... Не смейся, драгоценная моя, что это повторяется почти в каждом письме. Ляличка! Ведь я люблю! Ты говорила мне, что за последнее время я изменился, изменился к худшему, стал будто бы меньше любить тебя: Неправда! Говорю тем более уверенно, что в эти дни особенно сознал это. По целым дням и ночам, во сне, как живая стоит предо мною моя ненаглядная девочка!.. Не смущайся, бесценная, милая Варенька, что последняя фраза звучит несколько непросто! -- дорогая моя! я в таком настроении, что сказал бы еще многое, если бы не боялся, что подумаешь, что я фразирую и стараюсь только покрасивей выразиться. Как я любил тебя, когда ехал, в ту ночь. Что за ночь была! и какой хороший оттенок она придавала моему чувству... Настоящая зимняя -- голубая и поразительно светлая ночь!.. Знаешь, что мне думалось, когда поезд шел мимо переезда на Воргол, где именье-то, кажется, Черникинское? Мне, право, неловко немного, но скажу: мне думалось: "Как бы я был счастлив, если бы эта усадьба <нрзб> (Здесь письмо дефектно.), красивая и живописная, была бы, напр., моя, и мы жили бы там с Варенькой! Здорово было бы погулять ночью такою светлою, морозною, когда огни в окнах кажутся золотыми, каждый звук отдается в лесу, наполненном лунным светом, и каждая легкая тень видна далеко, как нарисованная, под голубым ночным небом"... Э, да что! Ведь скажешь, сентиментальничаю... Впрочем, нет, если любишь еще, не скажешь...
   А на другой день и после как мне было грустно! Вот когда я искренно понимал, как мне будет тяжело, если ты хоть немного забудешь меня. О, моя бесценная, дорогая моя, жизнь моя, Варенька! Не делай этого, постарайся не делать этого! Хоть бы слово твое услышать! Как я ни стараюсь разубедить себя, что мы вовсе не навсегда расстались -- ничего не поделаю. Деточка! не заподозри ты, ради Христа, прошу тебя, что и сейчас-то я преувеличиваю!..
   По вечерам в особенности... Неужели ты сама не испытывала этих минут, когда так грустно и хорошо, когда, по выражению Гейне, "всю душу обвевает и уносит куда-то мучительное счастье молодости и любви"4? Ощущение такое бывает, когда, напр., слушаешь чудную, грустную музыку!..
   Варенька! Бесценная! подумай о нашем будущем. Реши определенно, будешь ли ты моею женою. Я бы, как собака, работал, что<бы> ты была покойна, чтобы ты любила меня!.. Милая, бесценная моя! Как бы я хотел обнять тебя! Не глумись, Варюшечка, над моими "излияниями". Право, искренно.
   С Б<орисом> П<етровичем> пока еще очень тихо, хотя работой меня заваливают уже. Кругом, напр., голова пошла, когда пришлось, напр., составлять статью о мукомольном деле (!), в котором я понимаю столько же, сколько свинья в апельсинах; а потом "крестьянские кредиты", а потом "народные чтения", "садоводство"5 и т.д. А дневники6! Черт ногу сломает! Посылали уже в думу, так что был в театре только раз, вчера. Заметка о нем в 17 No7.
   Но служить, думаю, можно и буду.
   Ну так как же? Приедешь? Напишешь? Пиши на "Бардино". Числа 20-го я хочу съездить в деревню.
   Н а п и ш и !8
   Получила карточку?
   Поедешь к Турбиным9?
   Целую тебя крепко, до боли крепко.

Весь твой И. Бунин.

  

46. В. В. ПАЩЕНКО

17 января 1891. Орел

  

Вернувшись с "Горя от ума" --

следствием чего разговариваю стих<ами>.

17 января

около 12 ч. н<очи>

   Голубчик Ляличка! Позволишь мне чуть-чуть
   Посплетничать?.. Ей-богу, удивленье! --
   Тут (Первоначально: теперь.) новая чета подверглася "глумленью",--
   Уж Травиной1 теперь нас нечем упрекнуть
        Представь -- воочию у нас свершилось чудо!
        Сама теперь сидит по целым вечерам
        Запершись наверху... где, если помнишь, нам
        Бывало тоже ведь не худо...
   Да не одна! -- Все Померанцев с ней!
   Он с каждым днем все чаще и смелей
   После обеда к "нам" (!) заходит
   Уходит вечером (Зачеркнуто: А вечером уйдет.) туда, где "потеплей" (*)
        И глаз не сводит!
        Она... я не могу сказать
        И не настолько я скотина,
        Чтоб, что-нибудь решиться утверждать
        Или лукаво намекать,
        Какая этому причина,
   А только думаю, что тут
   Не о погоде речь ведут!..
        К тому ж -- история!.. На днях
        (Я говорю уже серьезно)
        Наш Померанцев весь в слезах (**)
        Явился ночью уже поздно
   И прямо к "Борьке"2... Тот сидит
   И, всей коротенькой качаяся фигурой,
   Спокойно дремлет с корректурой...
        Вдруг Померанцев тормошит:
        -- "Борис Петрович! ради Бога!..",
        "Что, что? Вас черт сам не поймет".
        -- "Она... послушайте ж немного!..
   Она кричит: "найду исход!"
   "Что за исход? И кто она?"
   -- "Ах, Боже мой! -- да Травина
   Мы с ней в театре толковали...
   Она сначала ничего была...
   Потом... мы говорить начали...
   Ну... и расплакалась, вскочила и ушла!
   Мне, говорит, найти исход придется"... (***)
  
   (* Холод у нас опять ужасный.
   ** Не думай, что для рифмы сказал.
   *** Импровизация к черту! Не рад, что затеял... Ведь это наслушавшись стихотв<орного> говора в "Горе от ума".)
  
   В самом деле, Варенька, история! Все это -- факт! Сидят по целым вечерам вместе, потом этот "исход"! Какой исход и из чего исход -- мы определенно не знаем, но, по словам Померанцева, она могла отравиться. Определенно он тоже ничего не сказал, а на утро даже и заминал об этом разговор. Она же стала страшно хмурая, раздражается до слез самыми пустяками и т.д. Бог их знает что! Думаем только, что что-то вроде начала любви.
   Прости мне, драгоценная моя, это сообщение. Помни, что не глумлюсь и говорю тебе это как человеку, с которым всем хочется поделиться.
   Впрочем, об этом будет...
   О чем же еще? Работаю и, к моему удивлению, не ленюсь. Борис Петрович пока страшно дружественен. Нового тут, кроме рассказанной истории -- ничего. Ведь ты знаешь, как поразительно однообразна редакционная жизнь. Да! Театральное искусство процветает! Каждый день рисую на громадных картонах декорации, печатаются афиши, напр., следующего содержания:
  
   Театр.
   Вокруг Света3
   Мужик -- Васильев4
   Девочка -- Черногорский
   Барин -- Черепанов5.
  
   Роль девочки играет Вадя под таким подходящим псевдонимом! Каждый вечер просто стон стоит в столовой!.. Что же касается нашего "театра взрослых", то в нем теперь совсем недурно: как ты уже видела, наверно, из моих "дневников"6, Рощин-Инсаров играет превосходно7. Послезавтра первый спектакль Иванова-Козельского8. Этот пробудет долго... Люблю тебя по-прежнему и скучаю минутами страшно... Варюша! Милая! Думаешь ты сейчас обо мне? Нет, должно быть... Если бы можно было, чтобы каждая моя мысль, каждое ощущение долетали до тебя!
  
   Людские так грубы слова,--
   Не скажешь -- лишь сердце измучишь!..9
  
   Варюшечка! бесценная! Невесело мне!..

Весь, ей-богу, весь твой

И. Бунин.

  

47. Ю. А. БУНИНУ

Начало февраля 1891. Орел

  
   Милый братка!
   Места я еще не нашел. Поставил объявление, ходил в Статистическое бюро к заведующему -- Евдокимову1, -- он сказал, что теперь он не может дать мне работы, но что в марте, вероятно, даст, так чтобы я приготовил бумаги. Объявление еще не принесло результатов. Затем есть еще надежда на корректорство: в типографии Зайцевой2 служит корректором один молодой еврей, некто Цадиков, знакомый мне и Варе. Она встретила его недавно и он сообщил ей, что вскоре уезжает, так что его место будет свободно. Сейчас я иду к его родным и узнаю окончательно. Все-таки плохо дело!..
   У меня гвоздем сидит в голове неисполнимая мечта: Над<ежда> Ал<ексеевна> сообщила мне, что продается за 1200 рублей право на издание "Смоленского вестника"3 и уговаривает меня поехать в Смоленск, узнать об этом окончательно, узнать, не найдется ли два компаньона-пайщика и затем искать 400 рублей. "Я, -- говорит она, -- знаю, что дела "Смоленского вестника" не особенно плохи, так что Вы могли бы в скором времени отделаться от компаньонов"... Только где же я могу достать эти 400-600 рублей?.. Не думаю, что это ерунда: ведь это дало бы мне и дело хорошее, любимое, интересное и обеспеченное более или менее положение, -- словом, моя бы жизнь обновилась! И никто, никто не поможет! Неужто я до сих пор мальчик, неужто я так глуп, что мне нельзя ничего доверить и можно только ожидать, что я способен только шарлатанить? Упрекают меня, что я бездельник, что я шарлатан и т.д. А упрекать-то было бы хорошо тогда, когда мне кто-нибудь помог, поставил мало-мальски на дорогу... Вот если бы и тогда я оказался шарлатаном и мальчишкой -- тогда дело другое!
   Умоляю тебя -- подумай об этом, напиши что-нибудь по этому поводу мне, посоветуй!..
   Я перешел на другую квартиру. Плачу теперь за комнату, за обеды и ужин 16 рублей. Остальное все -- чай, керосин, прачка -- мое. Такая цена мне лучше: без чая-то можно посидеть. Адреса дома еще не знаю, знаю только, что живу на Введенской4... Поэтому пиши (поскорее!) на библиотеку "Орловского вестника", на мое имя.
  

48. Ю. А. БУНИНУ

Середина февраля 1891. Орел

  
   Места я, Юринька, пока не нашел никакого. Надежда на корректорство лопнула. Ходил я к Потемкину1 некоему, который состоит начальником Витебского управления, и просил места. Сказал, что может быть... подумает... Не знаю, что делать.
   А тут еще такая история, что хоть на осину! Буквально волосы дыбом становятся! Дело в том, что, как ты знаешь, я имел глупость... или даже, если хочешь, подлость заложить у братьев Захаровых двое часов (и стоят-то всего новые -- обои -- 15-18 рублей). Часы пропали... и вот вчера получаю опять открытое письмо: "Г. Орел. Ред. "Орловского вестника", для передачи Ивану Алексеевичу Бунину. Прошу Ивана Алексеевича Бунина возвратить нам взятые у меня и у брата Валерия двое часов, взятые обманом, или, если они заложены, прислать квитанции. Егор Захаров".
   Каково? Что делать? Господи! Да неужто вы, господа, только ругать меня способны целый век? Ей-богу, пожалеть можно!..
   Пришли мне, если можешь, 2-3 рубля. Буду глубоко благодарен. Адрес для письма на библиотеку "Орловского вестника"... Прощай.

Глубоко любящий тебя

И. Бунин.

   P.S. Смотри, не напиши Варе о часах. Она считает, что это -- ложь, только выходка с целью опозорить меня.
   Пиши, ради Бога! (Приписано в начале письма.)
  

49. В. В. ПАЩЕНКО

2 марта 1891. Орел

  

Вечер 2-го марта.

   Был у мамы1. Приехал раньше и дожидался ее. Когда же она вернулась и пошла в свою комнату, я догнал ее и попросил позволить сказать с нею хотя несколько слов. "О чем это еще?" -- спросила она сперва сухо и недовольно; но потом, когда увидала, что я действительно пришел измученный, как собака, переменилась. Говорили мы очень долго, часов около 2-х без перерыва. Она главным образом упирала на то, что я не сказал ей о происшедшем сразу2, говорила, что хотя и не считает меня за нечестного человека, но все-таки не может относиться ко мне вполне по-прежнему и в конце концов сказала, что я должен навеки забыть этот момент, бывать у вас в доме хотя бы даже из-за того, чтобы внезапным разрывом не дать повода к различным толкам, и главное, -- относиться к тебе чисто по-дружески и подальше. Я силою обстоятельств принужденный со всем соглашаться, вполне согласился и с этим и ушел от нее как человек близкий более или менее для нее. Она даже в конце советовала мне заниматься получше, давала советы... После прощанья мы оба искали пить воды ( видишь -- как мирно ), но не нашли и расстались. Не знаю, действительно ли она теперь настроена против меня мирно или это только, с позволения сказать, маневр: она хочет убедить нас, что это действительно одна глупость, хочет своим спокойствием показать, что она беспристрастна и сделать нас действительно далекими... Между прочим, говорила, чтобы я отнюдь не искал свиданий с тобою -- ну встретимся когда-нибудь и ладно, -- можем быть дружны, можем говорить, но только в том случае, если оба поручимся, что сумеем удержать в себе порывы хотя бы на маленькую интимность. О том, что я могу рассчитывать -- жениться на тебе хотя когда-нибудь -- ни слова. Она говорит, что вполне убедила тебя; ты согласилась с ней, что действительно и думать нечего о нашей женитьбе: во-первых, говорит, что могут сказать добрые люди, когда узнают, что Пащенко выдали свою дочь за "мальчика" без всяких средств, без положения? во-вторых, ты не любишь, не можешь меня любить, потому что я был в твоих глазах всегда все-таки мальчик, далеко неровня тебе и т.д. Так ли все это -- вопрос щекотливый и его лучше следует оставить втуне. Ну мальчик, ну глуповат, ну неровня -- что же делать?..
   Не могу надеяться, чтобы ты думала обо мне таким образом прежде, но не могу не сомневаться, что теперь ты думаешь так: мама говорит, что она "открыла" тебе глаза и ты вполне согласилась. Да ты если и не вполне согласилась, то согласилась отчасти: ты решила порвать со мной почти все, стать для меня не моею милою, а только хорошею знакомою. Неужели это возможно при любви? Неужели возможно для этой любви, чтобы она никогда не выразилась в ласке, в близости, в счастье поцелуя?.. Не думай, что я могу разлюбить тебя от этого, но мне крайне, крайне тяжело лишиться если не всего, то многого. Избави тебя Бог думать, чтобы я позволил себе требовать или просить тебя против твоего желания быть со мною не только близкою знакомою, но и моею милою. Но, повторяю, не могу же я не тосковать об потере этого, не могу быть спокойным и радостным, когда у меня отрывают частичку моего сердца. И неужели это не одиночество -- не видеть тебя, знать, что меня никто не осчастливит ласкою, знать, что я буду должен по целым месяцам или хоть неделям работать, быть вечно одному и видать тебя только редко-редко, да и то при всех, не сказать тебе прежнего слова?..
   Не думай, что я хочу вызвать сожаление: избави меня Бог!.. Я прежде тебя говорил, говорил не раз, что мог бы тебя любить, даже зная, что ты меня не любишь так, как я. Но подумай -- как могу я отказаться теперь от счастия, которое уже я узнал, которое стало для меня необходимостью, -- как могу я отказаться спокойно? Если ты меня любишь, ты поймешь, что даже любя, любя искренно, считая за счастие даже симпатию любимого человека, нельзя не мучиться о потере того, что уже было. Закатывается, деточка, мое солнце! Должно быть, это был сон...
  
   Я заснул -- глубок был сон целебный
   И прекрасно было сновиденье...
  
   Смолкли жизни темные угрозы...
   Снилось мне... Не помню, что мне снилось,
  
   Но в глазах дрожали счастья слезы
   И в груди желанье счастья билось...
  
   А ведь может быть и хуже: постепенно охлаждая себя ко мне, стараясь быть все более и более далеко от меня, ты можешь убить чувство. Время все может убить, в особенности при старании...
   Поверь, что как я ни буду мучиться, как я ни буду томиться страшным одиночеством, я не надоем тебе. Вот уж началось: может быть, у меня сейчас сердце разрывается -- да, разрывается!, может быть, я плачу, как мальчишка, я уж пересиливаю себя, я уже переношу тягость не видать тебя, когда мог бы...
   Нуда будет... всего, деточка, не расскажешь да, ей-богу, и возможности нет!
  

50. В. В. ПАЩЕНКО

Не позже 6 марта 1891. Орел

  
   Хозяйка уезжает завтра, -- следовательно, и я могу съехать завтра. Приходи, значит, на Введенскую1, -- да пораньше! -- очень соскучился. Сегодня был у Аб2, ходил с Р. Л. к Берчанским3. Сейчас иду на Пуховую4. О результатах всего этого расскажу, -- надо потолковать серьезно. Дома буду к 5 часам обязательно. Приходи же, зверочек!
   У меня есть "Рассказы" Чехова5, о которых я тебе говорил. Хочешь -- почитаем?..

Весь твой И. Бунин (каково?)

а?

  

51. В. В. ПАЩЕНКО

6 марта 1891. Орел

  
   1891 г. 6-го марта

1/2 пятого.

   Когда я простился с тобою и пошел домой, я был совсем спокоен. Слишком я верил в эту минуту в твою душевную близость и любовь ко мне; верю, ей-богу, верю, Варя, и сейчас в это, но настроение изменилось. Это, конечно, и я и ты знали заранее, но я обещался тебе писать все и потому буду писать даже совсем мелочи... Напр., знаешь, как и в какой момент мне стало страшно жалко и тебя и всего моего времени с тобою? -- Когда я пришел, я сейчас же бросился к работе, к газетам, и почти до самого обеда только и думал о них, совсем был спокоен. Потом, сидя за столом, глянул как-то на книжку "Наблюдателя" и вдруг, поразительно вдруг, вспомнил, что ты уже на вокзале, что я тебя не увижу, что прошло безвозвратно наше время в Орле, наши свидания у Аб и в библиотеке. А ведь, -- ты помнишь, -- все брала там "Наблюдатель", -- по крайней мере, в последний раз я застал тебя с ним. "Понимаете, история-то какая?"
   А вот сейчас <нрзб> (Здесь текст дефектен.) на столе развернутая папка с "Орл<овским> вестн<иком>" за октябрь и на нем то, что пишу тебе. Пускай думают, что я пишу "дневник"1 какой-нибудь... Дневник, да не тот. У меня сейчас вовсе не "Орл<овский> вестн<ик>" в голове. Мне страсть, как грустно и хорошо; все напеваю кусочек из "Кто нас венчал"2, и он мне ужасно нравится... Кто-то нас венчал, дорогая моя? Нас венчает, нас соединяет хорошая, молодая любовь, симпатия, нас соединяет все то светлое и поэтичное, что навевает нам память и думы друг о друге, память о наших лучших минутах! Это не фразы! Если бы это были фразы -- значит мы не любим друг друга: если нет в любви высоких, поэтических минут, она не любовь!
   Хотелось бы мне побыть одному, уйти в поле, чтобы поле зеленело первыми зеленями, чтобы чернела местами талая земля, чтобы даль синела по-весеннему... Хотелось бы мне там думать о тебе, деточка, милая, дорогая моя! думать, перебирать все время нашей любви с самого начала... Как оно дорого мне!
   Помни, Варя, что даже если и не суждено нам остаться навсегда близкими, это время будет самым светлым утром, по крайней мере, в моей жизни. Я бы хотел, чтобы и ты так думала про себя...
   Вот еще что: я хотел бы, чтобы <не> было натяжки в наших чувствах, чтобы ни над чем не могли мы улыбнуться впоследствии.
  

-- -- --

7 часов.

   Давеча мне не дали писать еще корректурою.
   Теперь сижу в своей комнате. Ужинать я не стал, и потому мой день почти кончен. Скоро спать ляжу: нездоров. Хочу спросить еще вот что: послать или нет тебе "официальное" письмо, о котором говорил тебе давеча у Аб в передней, письмо с просьбой "забыть, простить" и т.д. Если бы мама3 его взорвала, -- хорошо, ну, а если оно попадет утром к Вл<адимиру> Егор<овичу>4. Как думаешь? Кстати сказать, что это мама вчера у Хлебниковой5 была страшно холодна со мной. Ведь когда вы были в редакции, она была со мной ничего.
  

-- -- --

   Прочти, пожалуйста, <нрзб> (Здесь письмо дефектно.) стих<отворение> Фофанова в последнем нумере "Звезды"6:
  
   Ночка белая,
   Ночка вешняя,
   Не гляди ко мне
   В мою горенку!..
  
   Прелесть!.. Так и представляется какая-то милая, добрая девушка; думает она у открытого окна, а ночь теплая, апрельская, не лунная, а светлая... Ну да ты сама поймешь. Право, хорошо. Сентиментального тут ничего нет. Прочтешь? -- Да, я уверен. Вот сейчас мысль о том, что ты исполнишь все, что я говорю, даже в пустяках, доставила мне большое удовольствие. Голубчик, деточка! Ведь это твоя кротость, твое "послушание" больше всего, лучше всего говорит мне о твоем нежном отношении ко мне. Я это ценю страшно! Я тебя уважаю за это, я уважаю в тебе это благородное чувство, -- ей-богу, оно благородно...
   Сейчас ляжу спать. Как допишу, достану твою карточку (ту, которую люблю) и твои детские портреты и все перецелую. А тебя самое обнимаю, целую крепко-крепко, моего ангела, хоть заочно. Что-то ты в эту минуту делаешь?..
   Не грусти, радость моя, не печалься, Варенька, ни о чем, -- <нрзб> (Две последние строки дефектны.)

Твой, весь твой И. Бунин.

   Пиши, ради Христа, скорее, все, все!
  

52. В. В. ПАЩЕНКО

7, 8 марта 1891. Орел

  
   1891 г. 7-го марта

1/2 второго.

   Проснулся часов в восемь, исполнил твой совет -- поцеловал твое дорогое личико на карточке; потом, разумеется, вышел в редакцию и занимался до одиннадцати часов. Послал тебе письмо. Бор<ис> Петр<ович> ужасно весел и потому в доме царит "светлый дух". Ездил с ним на Болховскую1, взял себе из библиотеки том Гете и первый том исторических сочинений Соловьева2 -- разумеется, не шарлатана -- Соловьева3, романиста из "Нивы", а его отца. В томе Гете есть "Вертер" и письма из Швейцарии4: буду наслаждаться чудными описаниями природы...
   Пообедал, посидел с Б<орисом> П<етровичем>, он играл мне "Белые ночи"5. Поиграй и ты их, вспомни меня.
   Сейчас вот сел писать тебе. Дети ужасно мешают. Выпроводил их и запер дверь на щеколду. Был у меня Илья Сергеевич6, должно быть, нынче вечером переедет ко мне.
   Вот и все <нрзб> (Здесь письмо дефектно.). Неинтересно? Ну да ничего. Для тебя ведь интересно?
   Еще вот что могу сообщить: здоровье мое много лучше, -- грудь совсем не болит, кашель небольшой и легкий.
   Надумал непременно на днях поехать верхом за город: возьму напрокат. В Орле есть лица, дающие выезженных лошадей по часам. Ничего?
   Сейчас сделаю папироску и ляжу с Гете.
  

-- -- --

9 часов.

   Сейчас вернулся от Кат<ерины> Алек<сандровны>7 и хотел тебе написать. Но посылают в думу8, на заседание (Этот абзац в письме написан карандашом.).
  

-- -- --

Без десяти минут 1 ч. ночи.

   К Катер<ине> Алек<сандровне> попал отчасти по желанию, отчасти случайно. Был в библиотеке часов в 6, брал некоторые старые газеты, и встретил Вл<адимира> Мих<айловича>9. Он меня уговорил пойти к ней. Там обычная компания, или нет -- не особенно обычная: были, кроме Жедринского10, Еф<им> Львович11 и Рокотов. Кат<ерина> Алек<сандровна> невесела, расстроена, разозлилась на ерунду, которую мололи все, взяла меня и увела в зал. Там на мой вопрос, чего она расстроена, она мне сказала, что "глубоко оскорблена людскою злостью" и передала мне всю подробную историю своего горя, все про своего мужа. Он, кажется, действительно или дрянь, или "тряпка", или, вернее всего, скверная тряпка. Как же такое, бросить человека для женщины, которую не любишь как следует, бросить без всякой борьбы, разорвать в какой-нибудь месяц десятилетнюю жизнь с женою. Бедная и милая Кат<ерина> Александровна!.. Ну что еще? Да, вот новости: приехал к нам из Вологды молодой человек, -- выписали его для корректорства, и обращают на него такой нуль внимания, что он уже два дня буквально не вставая сидит в конторе перед столом и не знает, что делать: никто ни слова; а он -- робкий, молодой, вологодский выговор, длинные волосы, совершенно такого цвета, как у Евг<ении> Вит<альевны>12...
   Кстати о Евг<ении> Вит<альевне>. У ней история с гувернанткой: Евг<ения> Вит<альевна> попросила немку отправить два письма. Немка взяла, сказала, что отправила. И вдруг сегодня Евг<ения> Вит<альевна> нашла у ней за кроватью эти письма: одно взорвано, а другое расклеено, прочитано и опять заклеено. Марки, разумеется, пошли в пользу отправителя. Хороши гадости?
   Ну, пока до свидания, голубеночек мой, деточка, хорошая моя! Боюсь я, что надоел тебе такими подробностями своего "существования"...
   Утомлен я ужасно (почти до часу томили г.г. гласные). Сейчас ляжу спать. Покойной ночи, бесценная моя! Целую твои губки, ручки, щечки, "глазы", лобик... все, все, ножки даже, за которые ты, ей-богу, не знаю почему, сердишься. Не думай, что я притворялся, когда целовал их: не помню, Варя, чтобы я когда обманывал тебя в своем чувстве.
   Как бы хотел я сейчас сказать: "Варюшечка, милая, обними меня покрепче, покрепче!" Как бы я хотел заснуть с тобою, в твоих объятьях!..
   Глубоко уважающий тебя и любящий

И. Бунин.

   Пиши! Напиши хоть что-нибудь (Здесь письмо дефектно.).
  
   1891 г. 8-го марта

Около 8 часов утра.

   Не могу не сообщить тебе крайне тяжелого для меня известия. Сейчас Б<орис> Петрович> принес мне письмо; оно оказалось от брата Евгения13. Он пишет из Ельца, только что вернувшись из Москвы. Там осталась Настя, его жена; она едва жива; она и прежде бывала больна, но теперь дело приняло крайне дурной оборот. Евгений приехал только для того, чтобы взять ей из Елецкой полиции вид на жительство. В конце письма он говорит: "Жизнь моя, милый Иван, как есть вся расстроена и испорчена"...
   Как думаешь, хорошо? Он, деточка, никогда не фразирует. Я просто заплакал над этим проклятым письмом... Господи! Если бы ты была со мною!

Твой И. Бунин.

53. В. В. ПАЩЕНКО

8, 9, 11 марта 1891. Орел

  
   1891 г. 8-го марта

около 12-ти часов ночи.

   Варюша! Хорошая моя! бесценная моя! Прежде всего -- люблю тебя! Это для тебя не новость -- но это слово, ей-богу, рвется у меня наружу. Если бы ты была сейчас со мною! -- Какими бы горячими и нежными ласками я доказал бы тебе это! Я бы стоял пред тобою на коленях, целовал бы до боли твои ножки, я бы прижал тебя всю-всю к себе... я бы не знаю, что бы сделал. Не думай только, мамочка, ангел мой, что во мне говорит только страсть: нет, ты друг, ты мой бесценный, милый, близкий человек!..
   Не удивляйся моим словам, моим излияниям. Мне страшно грустно о тебе, я хожу, как покинутый всеми. А покинула меня только ты одна, но ты для меня значишь больше, чем все, кто бы ни был со мною...
   Ну я, напр., даже не знаю -- что ты сейчас делаешь, где сидишь, о чем думаешь... А я сейчас только от Хлебниковой. Утром, т.е. часов <в> 12-ть (пообедал немного раньше, я и Б<орис> П<етрович>, -- виноградом) был в библиотеке, встретил там Турчанинова1; с ним мы пошли гулять. День был замечательный: тепло настолько, что, кажется, можно гулять в одной рубашке; облака веселые, летние... На Болховской сухо, народу много... Воротившись, я принялся за работу и, разумеется, сидел до половины восьмого. Тут пришел Илья Сергеевич и уговорил меня поехать к К. А. Поехали. Нового там ничего, интересного тоже. К тому же я как<-то> невольно "хандрил"... Вот тебе и весь день.
   Новости такие: переехал ко мне Илья Серг<еевич>. Накануне он ночевал вместе с Турч<аниновым>, Жедр<инским> и каким-то Шелеховским в "Берлине"2. Турч<анинов> умирал со смеху, рассказывая про И<лью> С<ергеевича>. "Велел, говорит, разбудить себя лакею в 8 ч. Я проснулся как раз к восьми и толкаю его: "Илья Сер<геевич>! Ил<ья> Сер<геевич>! Вставай, пора!"
   -- Что?
   -- Вставай!
   -- К черту! Я велел себя лакею разбудить! А ты чего лезешь?"...
   Потом лакей приносит штиблеты. Илья Сер<геевич> уже задремал снова.
   -- "Барин! Штиблеты-с принес".
   Опять грозное: "Что?"
   -- "Штиблеты-с"...
   Илья Сер<геевич> неизвестно почему и отчего как гаркнет на это:
   -- Животное! Мои с рогами!
   Мы, рассказывает Турчанинов, со смеху померли... Должно быть, И<лья> С<ергеевич> хотел этим сказать, что его штиблеты с узкими носками...
   Но это в сущности не новость, а пустяки. Представить себе, Варя, не можешь, какая у нас история: немка, кроме писем, еще две рубашки стащила у Н<адежды> А<лексеевны>, спрятала их к себе в корзину, корсет Евг<ении> Вит<альевны> и намеревалась заглянуть в ящик с деньгами: у ней под подушкой нашли один из ключей, которым запирают этот ящик. Когда ее стали спрашивать, как попали к ней рубашки, она смешалась и сказала, что "смешала" с своими. Б<орис> П<етрович> говорит, что это ерунда уже потому, что Н<адежда> А<лексеевна> носит оригинальные рубашки: без выкроенной груди...
   До завтра, бесценная моя! Надо еще написать Евгению3: страшно жаль и его и Настю.
  

-- -- --

9 марта.

2 часа.

   Главный интерес сегодняшнего дня -- процесс Б<ориса> П<етровича>4. Все мы только что вернулись сейчас из суда. Я, разумеется, показал все до пустяков, как было... Дело отложено до окончательного разбора, когда явятся еще некоторые свидетели -- со стороны афишера5... Пойду обедать...
  

Вечером поздно.

   Сейчас вернулся с прогулки. У нас теперь занимается (пишет катал<ог> франц<узских> книг) гимназист -- автор "той" исторической повести, -- так вот я с ним пошел. И ночь же хороша! -- Месяц высоко стоит над городом. Ночь как-то по-весеннему свежа и прозрачна. Подходили к городск<ому> саду, видели как между его деревьями стоял легкий голубоватый туман, скорее похожий на густой лунный свет. На другой стороне города, которая неясно белела под месяцем, сверкали (буквально) золотые огни, слышался затихающий шум... Когда мы гуляли по бульвару, гимназист все напевал какую-то французскую шансонетку, говорил мне, "что это очень маленькая музыкальная вещь", -- вообще держался неестественно, да я и не злился: мне было хорошо; хотелось посвободнее раскрыть пальто, идти бодро и легко по сухой дорожке бульвара, не отрываясь глядеть на месяц среди светлых, ночных облаков... Сейчас уже часов двенадцать и моя Варенька, должно быть, спит уже; я мысленно, ей-богу, с нею, в ее комнатке. Там, должно быть, хорошо: месяц с дальнего синего неба ласково глядит в окна; <комната?> наполнена лунным светом...
   Как бы я хотел прийти, сесть около нее на кровать, поцеловать ее ручки, поговорить с нею потихоньку... Милая, дорогая моя! покойной ночи...
  

-- -- --

11 марта.

Утром.

   Вчера утром я ходил на почту и, разумеется, ничего не получил. Это было неприятно. "Да я ведь ради Бога просил, -- думал я, -- быть во всем, во всем откровенной. И если не надеяться писать, зачем говорить?" Поэтому я и не писал ничего целый <день> -- конечно не потому, чтобы сильно разозлился, а так -- настроение на некоторое время упало. Часа в четыре был с И<льей> С<ергеевичем> у Хлебниковой: одна и скучает. От Хлебниковой зашел купил себе шапку, скверную, ибо в затруднительном положении был: картуз не велено и шляпы тоже... От Ховайло6 (шляпн<ый> магаз<ин>) пошел к Аб. Роза Львовна играла мне все наши пьесы. Просидел часа четыре, затем ушел (* Маленький вопрос: ведь ты 2 р. у ней брала? <нрзб> два.). Вечером рано лег спать. Сегодня получил твое письмо. Отвечу на него по пунктам: Дневника я от тебя и не ждал, а получить мне твое письмо -- ты, конечно, знаешь, приятно или так себе.
   Переписывать статью -- напрасно не переписываешь, если только не скучно: я дал ее вовсе не для того, чтобы "утешить тебя".
   Затем ты говоришь, что мы еще долго, долго не увидимся. Раиса Львовна7 говорит, что ты обещалась скоро приехать. Правда? Я же могу приехать на денек на третьей неделе, в начале8.
   Затем -- про мое развитие: ты говоришь, что уйдешь от меня, если я буду складывать руки (Подчеркнуто карандашом.). Что же я сделаю. Я мог бы писать, если бы был свободен. А откуда свобода? В деревне мне жить, во-первых, скучно, а во-вторых, -- не хочу сидеть "на шее". Следовательно, надо работать не в "Орл<овском> вестн<ике>", так где-нибудь. А когда у меня целый день забита голова посторонним, когда у меня нет минут для "свободных мечтаний" (не смейся -- в поэзии это главное) -- как я буду писать?
   Если же ты уйдешь -- у меня потухнет даже все; тогда уже совсем темная, будничная жизнь... И неужели я тебе дорог не как человек, а как литератор с более или менее известной фамилией?..
   Право, в одном слове сказать, кто и что виноваты, что я приостановился -- трудно. Я сознаю это, но думаю все-таки, что это временное. Может отчасти и самонадеянность помешала: ведь я, начавши писать, так сказать, с литературных азов, через полтора года попал в настоящую <литературу> (<нрзб> в толстый журнал)9. А теперь, правда, дело идет туже.
   Право, я сам, деточка, не раз думал об этом, не раз мучился. Может быть, в будущем будет посветлей.
   Прощай пока, надо отправить письмо. Напишу еще раз по этому поводу.
   Еще раз прошу тебя писать письма только когда очень хочется: не хочу натяжки! Я все, все, каждое твое движение души должен знать.
   Целую тебя.

Твой И. Бунин.

   P.S. Немка уехала.
   Поцелуй Володю, милого и благородного Володю. Ему напишу. Разве моего первого письма он не получал10?
   Пиши прямо на редакцию: никакого нет затруднения.

54. В. В. ПАЩЕНКО

29 марта 1891. Орел

  

29 марта.

   Прости мне, милая Варя, -- но должен сказать тебе откровенно, что все мое хорошее и радостное чувство любви к тебе сразу расстроилось, когда я начал читать твое письмо от 22 марта. Что за тон? -- Какой-то не только холодный, но даже раздраженный... "Не бойтесь пожалуйста, будьте покойны... даже не нуждаюсь знать Ваших писем"... -- Вот какой тон. К чему и за что он? За что ты преднамеренно настраиваешь себя против меня? Даю тебе честное слово, -- если не веришь иному, -- никаких секретов от тебя я даже не желаю иметь, и письмо, которое ты прислала, я с удовольствием дам тебе прочитать, не потому, разумеется, что ты интересуешься им, а чтобы доказать, что ты ошибаешься. Те же письма, где затрагиваются дела, напр., Евгения, человека очень скрытного, я не имею права показывать... Не подозревай меня, милая, хорошая моя, что я хочу быть далеким от тебя. Искренно говорю, -- избавь Бог от этого!.. Затем -- как понимать выражение: "Написала бы еще что-нибудь, да думаю, -- будет с него". А я вот думаю, что мы с тобой при писании писем должны "руководствоваться" собственным желанием, потому что когда я, например, пишу, -- мне самому приятно поговорить с моею дорогою девочкою. При конце письма можно говорить: "будет с меня, а не с него"... А то ведь это похоже на то, будто мы друг другу милость оказываем... Вообще от этой фразы у меня осталось впечатление, несколько похоже на впечатление от твоего первого письма ко мне, в Орловскую гостиницу. Если мы сошлись, если мы любим друг друга, то не должны смотреть свысока один на другого. "Вы, мол, меня любите, ну а я... будьте довольны, если я Вам руку позволю поцеловать или буду с Вами ласкова хоть час"... Что ж, я, ей-богу, никогда не был нахалом и могу довольствоваться с известным "переломлением" себя и такими вещами, но ведь это будут уже другие, очень не дружеские и не близкие отношения. Неужели ты их хочешь?
   Оговариваюсь, впрочем, -- если все это шутка с твоей стороны, то я все свои слова беру назад и, ради Бога, прошу не принимать их в расчет.
  

55. Ю. А. БУНИНУ

Конец марта 1891. Орел

  
   Милый, дорогой Юринька! Когда я получил твое письмо, я был еще совсем болен, начал тебе писать письмо и не кончил! Теперь могу написать тебе все; в том начале выходило все чересчур болезненно; теперь уже как-то одеревенел и могу написать спокойно.
   Прежде всего -- верь всему, что напишу, верь моей глубокой искренности. Иначе брось мое письмо к черту.
   Кажется, до самого последнего времени я понимал свое положение не так, как теперь. Сперва я понимал его только "умом", не задумывался, относился легко. Но когда накопилось всего уже чересчур много, я почувствовал...
   Скажи, пожалуйста, -- неужели ты думал, что я на самом деле такая скотина, что не понимаю, насколько страшно я запутался? А я, брат, запутался. Прежде всего я понял, что мое образование кончено. Теперь я уже никогда не приготовлюсь и в ноябре буду солдатом1. Сознаю, что это гадость, слабость, -- но ведь я сам -- эта слабость -- и, следовательно, я мучился и мучаюсь вдвойне. Вдумайся. Затем кое-что помельче: где мне жить? Дома? Бедность, грязь, холод, страшное одиночество -- раз. Глядеть в глаза семье, перед которой я глубоко виноват -- тяжело, страшно тяжело -- два... Следовательно, как я поеду туда? Да я и так там не был с декабря. В редакции -- работа проклятая, сволочи они оказались при близком сожительстве -- страшные. Я сам думал, что не буду работать, буду лениться иногда. Вышло иначе: я работал, как никогда в жизни... Ты удивишься, не поверишь, -- я и сам не верил. Но поборол себя. И в награду за это придирки, кричат как на сапожника, устраивают скандалы из того даже, если я пойду вечером в гости... Да что -- не расскажешь. Я говорил Лизе.
   Затем -- перед тобой свинство, затем эта любовная история. Вдумывался, образумливал себя, говорил себе, что мне уж видно не до любов<ных> историй -- нет, не могу забить себя. А разве я могу жениться? Мне даже приходится не видать ее черт знает по скольку.
   В конце января я был в Ельце. Там, желая проехать домой и не смея, не имея даже возможности вследствие безденежья, я дошел черт знает до чего. Когда я поехал в Орел, я был совсем больной, я плакал навзрыд в вагоне и наконец около самых "Казаков"2 выскочил из вагона, с платформы. Убился не особенно и был приведен стрелочником в вокзал. Тут расспросы жандарма, скотина начальник станции. До вечера один-одинешенек я проревел в дамской комнате. Даже соображение совсем ослабло. Вечером меня препроводили в Елец. Там я пролежал у Пащенко дня четыре; желчь разлилась ужасная. Воротился в Орел -- скандал, ежедневные упреки в том, что я целую неделю был в отсутствии. Я опять разболелся. И надо было через силу работать. Плохо, смутно прошел февраль. В конце февраля мы, т.е. я, Варя и ее мать, поехали в Елец. В вагоне ночью у меня болели зубы. Я лег, и Варя стала укрывать меня пледом и целовать меня, ласкать. В это время подошла ее мать! Мы, разумеется, не стали отрицать. Разумеется, на другой день вышел скандал...
   Главным образом она возмутилась, что мы не сказали ей всего сперва, сначала... Но это все ты, пожалуй, сочтешь пустяками... Денег у меня теперь нету. Рублей 40 будет только к Святой3. Хорошо все? Комментировать подробнее все сказанное -- не могу даже. Прощай пока. Я теперь, брат, чувствую себя настолько несчастным, настолько погибшим, что не могу ныть: все это слишком серьезно. Только скажу одно: я страдал за два послед<них> месяца так, как, может быть, не буду во всю жизнь. Хочешь поверить -- верь, хочешь пожалеть хоть немного -- пожалей, брат. Ну да будет (см. на об.)

И. Бунин.

  
   После Ельца я шлялся целый день за городом и страшно простудился. Теперь у меня болит грудь, кашель -- Л<изу>, следоват<ельно>, видеть не могу.
   Пиши на Елец. С редакцией разошелся, когда уже было написано это письмо. Вышла громадная ссора из-за моих заметок о "Моск<овских> ведом<остях>"4. Они страшно боятся цензуры. Б<орис> П<етрович> в конце концов сказал, что он даст мне в "рыло". Он бешеный, прямо-таки больной, но я не мог снесть -- уехал. Еду домой!
  

56. В. В. ПАЩЕНКО

4 апреля 1891 Елец

  
   Зачем ты упрекаешь меня, драгоценная моя! Мог ли иначе поступать, могу ли я рассуждать, я делал все почти бессознательно. Ведь ты же знаешь меня... Мог ли я "<нрзб> -- батюшкой" ждать поезда до другого дня? Все это пустяки, на которые, Богом клянусь, не обращаю внимания! Голубеночек мой! Лена1 торопит, а хотелось бы побольше написать. И глазочки, и ручки, и ножки целую тебе, ненаглядная моя, за твое письмецо. Только как же это ты не будешь мне писать? Я завтра уеду с соседом, которого встретил, а в субботу непременно приеду2. <Дома быть?> придется очень недолго, значит, -- а все-таки я буду ужасно бояться. Если ты сама такая, так я Лену попрошу написать послезавтра об твоем здоровье. Послезавтра же я получу (если она напишет и отправит утром) на Становой3. Рассказывала тебе Лена, как я сидел в "чижовке"4? Вот история-то!
   Привезу тебе Писарева и еще кое-что. Первые дни после приезда домой я запоем писал, а потом твое 1-ое апреля здорово меня пристукнуло, хотя я и надеялся, что это шутка. А вдруг, думаю, это только совпадение? Все пройдет, пустяки. Я люблю тебя бесконечно, ты моя бесценная, хорошая, умная девочка! Деточка! ей-богу, у меня все сердце -- твое!.. Прощай пока.
   Да... Тетка Роза5 торопит меня <с> ответом, согласен ли я получить место в статистике. Не пишет она тебе, знаешь ли, что Мещеринов ушел из библиотеки?
  

57. Ю. А. БУНИНУ

4, 9 апреля 1891. Елец.

  

Елец, 4 апреля.

   Ты не поверишь, милый, родимый Юричка, до чего тронуло меня твое письмо. Господи! До чего чисто и благородно твое сердце! Есть люди, хорошо относящиеся ко мне, да ну их всех к дьяволу -- только ты один истинно близкий, родной мне человек. Недавно очень-очень искренно я писал стихотв<орение> и в нем говорил:
  
   О чем, да и с кем толковать?
   При искреннем даже желании
   Никто не сумеет понять
   Всю силу чужого страданья...
   И каждый из нас одинок
   И каждый почти что невинен,
   Что так от других он далек,
   Что путь его скучен и длинен... 1
  
   Нет, сейчас мне кажется несколько иное...
   Прости это излияние -- оно, может быть, не нужно тебе, но мне нужно, голубчик, дорогой мой! Это, брат, не сентиментальности, тем более, что в другой раз воздержусь. Право, много в моем "бытии" такого, что "было бы смешно, если бы не было грустно"2, по крайней мере, для меня. Представь себе, напр., такую историю. Вчера из Озёрок я поехал с Цвиленевым3 на Становую. Ехали через Середнюю Мельницу, так что подъехали прямо к платформе, т.е. переехать нельзя, надо объезжать около будки. Цвиленев (старик) поехал, а я слез и перехожу к платформе через линию. Стрелочник вышел и кричит, чтобы я не "смел переходить через линию". "Вот х<...>! -- отвечаю я ему" -- Чего ты кипятишься-то?" Он меня по матерку при рабочих. Я прихожу в вокзал и требую жалобную книгу. Жандарм -- родственник стрелочнику -- подает книгу и "принимая во внимание" мое говенное пальтишко, начинает глумиться. Я, ей-богу, не стал с ним ругаться, ни одного слова не сказал ему, а только записал его тоже в жалоб<ную> книгу. Он глянул и, видимо, струсил. И вот, чтобы оправдать себя косвенным образом, он требует у меня паспорт! "Да что ты, с ума сошел, говорю, меня вот все мужики знают, начальник станции, наконец, вот помещик (указываю на Цвиленева), который меня с младенчества знает..." -- "Нам дела нет. Вид!" -- отвечает жандарм. Вида, разумеется, нет, и вот составляется акт ("унтер-офицер Макаров, принимая во внимание на основании таких и таких-то статей постановил неизвестного человека, назвавшегося дв<орянином> И<ваном> А<лексеевичем> Б<униным>, а может быть, он не тот, отправить в ближайшее волостное правление для удостоверения личности..." Я к Цвиленеву -- тот поскорее уезжает, я к начальн<ику> станции -- тот -- "не наше дело, может быть, ему кажется, что-нибудь подозрительным..." И в конце концов меня под конвоем мужиков ведут в Становую и, так как старшина в отлучке, запирают в холодную! -- Расстроило меня это (я стал нервен, как жопа) до невозможности! Скука, на дворе дождь, в холодной -- холод, вонь, мертвая тишина -- и замок! До позднего вечера просидел я. Наконец пришел старшина, разумеется, узнал меня... но удостоверить мою личность не может! Каково? Только благодаря поруке Ивана Тихонова меня наконец в 10 часу выпустили. Прихожу на станцию, получаю письмо -- пишет подруга В<ари>, что В<аря> заболела тифом: едва говорит! Что мне делать? Поезда -- ждать до другого дня, лошадей нанять -- и не на что, да и некого -- все работают... И вот я, как шалелый реву сижу в вокзале! Часам к 11 ночи я дошел до того, что по линии в темноте с 1 р. 20 к. в кармане пешком иду в Елец! Не поверишь? Богом тебе клянусь. Измучился от холода, от усталости, от дум о здоровье Вари до последних пределов. В 6 ч. утра пришел в Елец, заснул 1 ч. на вокзале (шел-то по линии) и явился в Елец. Слава Богу, здоровье В<ари> как будто лучше -- может быть, и не тиф.
   Сейчас сижу в Моск<овских> номерах у "Каустова". Выспался и ободрился. Денег -- почти ни копейки, так что придется идти домой опять пешком. Ну да ничего!.. Или я идиот, или очень умен...
   За последнее время жил в деревне. Из Орла от знакомых (от Белоконского и Евдокимова -- не знаешь?) получил извещение, не желаю ли я поступить с мая до августа в земск<ую> упр<аву> статистиком -- ездить по деревням. Жалованье -- немного меньше 50 р., знаний особенных не нужно. Пишет, что если я желаю, то чтобы вскоре известил, прислал бы на имя председателя земск<ой> упр<авы> бумаги и прошение. Немедленно сообщи твое мнение об этом. Должно быть не поступлю, уже потому, что надо вскоре, а у меня бумаги в гимназии, за котор<ые> нужно 15 р.
  

Орел, 9 апреля.

   Был в управе у Евдокимова: он сказал, чтобы я представил бумаги до первых дней Страстной4 и буду статистиком. Работа -- собирать сведения и больше ничего. Во вторник на Фоминой5 надо отправиться в командировку и ездить до первых чисел июля, ни одного дня за это время свободного не будет. Ну да ничего. Работа, говорит, такая, что легче не может быть. Что мне делать? Как я бумаги выкуплю, где за них взять 20 руб.? А страшно хочется!
   Жалованье в месяц -- 49 рублей, разъезды земские.
   Ради Христа, ответь на Елец немедленно, о другом -- напишу после.

Горячо любящий

тебя

Ив. Бунин.

  

58. В. В. ПАЩЕНКО

9 апреля 1891. Орел

  

9 апреля.

   Прости, голубчик, за промедление: хотел написать тебе еще вчера, но решил подождать окончательного решения моей статистической участи. Сегодня она решена. Вот подробности моего посещения Евдокимова. Я его видел в статистическом бюро, в земс<кой> упр<аве>, куда пошел с Мещериновым. Последний уже статистик и ходит в управу, чтобы дня за 3 -- за 4 "подготовиться" к будущей работе. Он предупредил меня, что третьего дня в управе было несколько человек, желающих попасть в статистики, но им отказывали и сказали, что штат полон. Пошел я, следовательно, наугад. Но Евдокимов (ты, конечно, знаешь, что я знаком с ним) принял меня очень дружески и сказал:
   -- Я отказал тем потому, что имел в виду вас. Буду очень рад, если Вы поступите. Исполните только формальность, -- подайте бумаги Шеншину1, а остальное не его дело. Подать, впрочем, надо возможно скорее, не позднее первых дней Страстной2. На Страстной, если хотите, походите до четверга в управу, посмотрите, как возникают бланки для собирания сведений. Затем прямо после Святой3, во вторник, мы обязательно должны отправиться в командировку.
   -- А как, -- спрашиваю, -- она будет продолжительна и возможно ли будет во время ее хотя на день приезжать, напр., в Орел?
   -- Нет, ни в каком случае, ни одного дня. Возвратимся мы все в начале июля.
   -- А жалованье?
   -- Сорок рублей. Разъезды земские... Вам придется собирать сведения только у помещиков, но путешествовать вдвоем; другой будет более опытный в статистических приемах человек и будет собирать сведения у крестьян, где гораздо труднее.
   Вот тебе наш разговор слово в слово. Мы с тобой, значит, расстанемся на Фоминой4 и встретимся только в начале июля. Ни одного дня в течение этого времени мы не будем вместе... Но поступать надо и я поступлю непременно5.
   Правда, невесело будет. Ведь я люблю тебя! Драгоценная моя, деточка моя, голубеночек! Вся душа переполнена безграничной нежностью к тебе, весь живу тобою. Варенька! как томишься в такие минуты! Можно разве написать? Нет, я хочу сейчас стать перед тобою на колени, чтобы ты сама видела все, -- чтобы даже в глазах светилась вся моя нежность и преданность тебе... Неужели тебе покажутся эти слова скучным повторением? Ради Христа, люби меня, я хочу, чтобы в тебе даже от моей заочной ласки проснулось сердце. Господи! ну да не могу я сказать всего. Право, кажется, что много хорошего есть у меня в сердце, и все твое, -- все оживляется только от тебя. О, Варюшечка, не хвастовство это! К чему сейчас скверное мелкое самолюбие?..
   Вот, напр., за последнее время я ужасно чувствую себя "поэтом". Без шуток, даже удивляюсь. Все -- и веселое и грустное -- отдается у меня в душе музыкой каких-то неопределенных хороших стихов, чувствую какую-то твердую силу создать что-то настоящее. Ты, конечно, не знаешь, не испытывала такое состояние внутренней музыкальности слов и потому, может быть, скажешь, что я чепуху несу. Ей-богу, нет. Ведь я же все-таки родился с частичкой этого. О, деточка, если бы ты знала все эти мечты о будущем, о славе, о счастии творчества. Ты должна знать это: все, что есть у меня в сердце, ты должна знать, дорогой мой друг. Нет, я, ей-богу, буду, должно быть, человеком. Только, кажется мне, что для этого надо не "место", а сохранять, как весталке, чистоту и силу души. А ты называешь это мальчишеством. Голубчик, ты забываешь, что я ведь готовил себя с малолетства для другой, более идеалистической жизни...
   Но будет об этом, -- как же вот мы расстанемся-то? Ведь теперь-то еще не вполне сознаем это, а ведь после-то?.. Господи! я и не знаю просто!.. Во всяком случае ты должна (если конечно хочешь) непременно приехать на Страстной в Орел и пробыть до моего отъезда. Приедешь? Употреби все, -- ведь ты меня любишь. Кат<ерина> Ал<ександровна> напишет тебе -- причиной выставит или примерку платьев, хотя и написала, что они не будут к Святой, или еще что-нибудь. Но, ради Бога, приезжай! Иначе до отъезда мы увидимся в Ельце на 1-2 часа и потом...
   Приеду в Елец в пятницу или субботу (напишу определенно ) на этой неделе6 и из Ельца поеду с бумагами в Орел. Если же ты выздоровела и можешь поехать, -- поедем, ради Христа, в воскресенье в Орел или в понедельник вместе. Ну захоти!.. Теперь я в Елец не заеду (еду завтра). Своим, конечно, не сказывай, что я поеду в Орел.
   Ну еще что? Да, вот удивление: зашел я к Н<адежде> А<лексеевне> и Борис Петрович встретил меня как ни в чем не бывало, даже более, -- радушно, как никогда, звал прийти ночевать, весел и т.д. Вечером вчера я у них опять был. Н<адежда> А<лексеевна>, расспрашивая о вас, спросила, что значит какое-то странное отношение ко мне В<арвары> П<етровны>. Я сказал, что я делал тебе через нее предложение, и как она отпела мне. Б<орис> П<етрович> страшно возмутился, кричал, что "я бы ей такую... я бы ей..." и т.д. В конце концов сказал: "Какого же черта Вы не сказали мне тогда, -- я разве не понял бы, что в таком положении, после такого грубого отказа вы не могли работать как следует. Теперь очень понятно, что если Вы делали неаккуратно. Я очень хорошо сознаю и нисколько не винил бы". Вообще деликатен (серьезно), ласков до крайности. Сегодня я у них: собрался уезжать, но он упросил меня остаться до завтра. Едет со мной до Казаков. Прощай пока. Целую тебя, мою бесценную, нежно, от всего сердца и крепко-крепко. Будь здорова поскорее. Напиши, ради Христа, сейчас по получении этого письма на Становую о здоровье: ведь знаешь, как я боюсь за тебя. Мамочка, голубеночек, ненаглядный мой!..

Весь, весь твой И. Бунин.

  
   У Катер<ины> Алекс<андровны> горе: Митя7 перестал пить, но после этого поехал, по ее словам, якобы в деревню и вот две недели ни слуху ни духу. Сегодня она ужасно расстроена и посыла<ла> меня искать его по городу: ездил часа 2, но нигде не оказалось.
  

59. В. В. ПАЩЕНКО

19 апреля 1891. Орел

  

19 апреля.

   Все твои приказания, голубчик, исполнил: был у Рауля1, отдал ему самому волосы, заходил в редакцию, удивил Н<адежду> А<лексеевну> своим появлением и отдал книжку Евг<ении> Вит<альевне>. Сейчас сижу в "нашей" комнатке, -- приставил столик из-под зеркала к кровати и очень уютно уселся за ним, пользуюсь совершенной свободой, потому что Ек<атерина> Ал<ександровна> с Ж.2 отправились искать "воздуха, простора и т.д." Прогулка в Ботанический сад, разумеется, расстроилась: Митя куда-то уехал, опоздал и вернулся только недавно. Часа в четыре, когда я только что вернулся из редак<ции>, К<атерина> А<лександровна> послала меня за "теткой Розой"3, как она сама сказала. Я отправился к Варв<аре> Львовне4, привез тетку, но, как уже сказано, прогулка не состоялась, да я не жалею: слишком утомлен во всех отношениях. Спасибо хоть тетке: с ней я отдохнул, разговорился о тебе, -- исключительно толковал о нашем будущем, рисовал хорошие картины... Зверочек мой, дорогой мой, бесценный! Целый день не мог себя преодолеть, прогнать грустное, томительное чувство. Ну не могу я спокойно расставаться с тобою, не могу каждый раз не писать об этом. -- Да ведь у меня сердце разрывается. Ведь это не нервы -- слишком глубоко наполнено сердце. Я не могу передать тебе этих ощущений: каждый раз, когда скроются твои ненаглядные "чистенькие" глазы, я как-то теряюсь, не могу ни о чем больше думать. Все о тебе! Все "наше", все наши лучшие дни и минуты -- и осенью, и зимою и за последнее время встают передо мною с поразительной ясностью; я переживаю все прошлое счастие и оно заставляет глубоко жить сердцем. Вот когда я могу сказать-то:
  
   О болезненное счастие --
   Счастие прошлого, -- с какой
   Безграничной грустной нежностью
   Овладело ты душой!5
  
   Нет, впрочем, -- увидимся, тогда и поговорю с тобой подолже о своем странном характере. Я хочу, чтобы ты знала его вполне. Скажи, -- ведь ты никогда не томилась после разлуки целый день таким же безгранично-нежным и грустным чувством обо мне? Радость моя, сердце мое, женочка! это не значит, что я не верю тебе: верю, глубоко верю тебе! Как мне было больно за мою последнюю вспышку! Я убедился вчера. Помнишь, -- ты вскочила на кровати и, стоя на коленях, бросилась ко мне? Никогда, никогда не забуду этого слова, восклицания "Ваничка!", этого светлого, глубоко-любящего взгляда! Как я оценил его, как я уважаю тебя! Ради Христа, приезжай на Святой, напиши поскорее!
   Я не могу без тебя! Серьезно, очень серьезно прошу тебя подумать вот об чем: нельзя ли нам повенчаться летом, прямо после твоего поступления на службу в Вит<ебское> упр<авление>6. Средства? Да ведь ты все равно хотела жить исключительно на свои деньги, а я тоже должен -- с тобой ли живя или нет, -- зарабатывать себе: ведь с голоду все равно не буду сидеть. Родители? -- Надо серьезно побороть себя и несмотря ни на что поставить на своем: пойми -- после одной тяжелой сцены с ними, после дневного, ну недельного страдания, ты станешь навсегда моею. Неужели тебе будет совестно назваться моею женою. Не думаю, чтобы я заслужил неуважение. На меня многие смотрят все-таки хорошо...
   Подумай, ради Бога, -- говорю серьезно, как никогда. Мы должны при свидании поговорить как следует, непременно. Не мальчишествую, -- долго обдумывал и разговаривал с теткой7 об этом. Ну да об этом надо потолковать как следует. Жду только приезда...
   О, эта "наша" комнатка. Поверишь -- я весь день боялся входить в нее: сердце сжимается; сколько уже воспоминаний! Сколько раз в ней глядели на меня глубоко и нежно дорогие "глазы"... Зверочек! Родимый! Нет, я тебя свято, чисто люблю! Перед престолом Царя Небесного могу повторить это! И когда ты станешь около меня перед венчальным налоем, в белом, девственном платье, моею невестою перед Богом и людьми, -- ты для меня будешь девушкою. Когда-то только это будет наяву?..
   Когда это письмо ты получишь, будет светлый день Светлого праздника8. Знай, что я заочно поздравлю тебя и похристосуюсь с тобою.
   Ну, до свидания, зверочек! Обнимаю тебя и целую нежно-нежно в хорошенькие губки... Ложусь спать.

Не рви моих писем.

Весь твой Ив. Бунин.

  
   P.S. Видел на столе у Над<ежды> Алек<сеевны> оригинал афиши на два первые спектакля с участием Мартыновой, Людвигова и пр.: первый спектакль -- 24-го ("Надо разводиться" и "Подозрительные личности"), второй -- 25 ("Нина" и еще что-то)9.
   Напиши как можно скорее. О зверочек! О дорогой, бесценный мой!
  

60. Ю. А. БУНИНУ

9 мая 1891. Орел

  

Орел, 9 мая.

   Дорогой мой Юринька! Я уехал из дому на Страстной, надеясь в Орле попасть в статистики. Но, во-первых, у меня не было денег выкупить бумаги, а во-вторых, оказалось, что губернатор не разрешает собирать в нынешнем году компанию статистиков, да и вообще поездку. Так что до сих пор я в Орле с В<арей>. Обстоятельств случилось страшно много, замучен я, как собака. Мне как смерти не миновать надо поговорить с тобою. Ради Христа! Если можешь, вышли 10 рублей, приеду тогда прямо по получении их. Пишу это потому, что знаю, что ты не станешь из "деликатности" стеснять себя. Можно -- так, нельзя -- не надо. Только Богом тебе клянусь, что ты мне необходим. Я в июле обвенчаюсь! Не называй дураком, мальчишкой и т.д. Я все расскажу, только дай, <ради> Христа, возможность поговорить с тобою. Все расскажу. Ответь немедленно в Орел, в редакцию, жду сижу1.

И. Бунин.

  

61. В. В. ПАЩЕНКО

Начало мая 1891. Орел

  
   Сейчас, Варя, я поехал с Б<орисом> П<етровичем> на вокзал, заехал к тебе, чтобы взять денег, тебя не застал и, проследовав дальше, принужден был чуть не с ревом возвратиться с Московск<ой> улицы: дело в том, что еще сегодня на заре я проснулся от нестерпимой зубной боли, так что не пошел даже читать корректуру, а только в 10 часов отправился к Анитовой1. Подробности этого посещения -- лично, а теперь скажу только, что помираю от зуб! Убедившись при этом, что воздух -- страшно увеличивает боль, не могу идти к тебе и прошу, если можно, прийти сейчас в ред<акцию>.
  

62. В. В. ПАЩЕНКО

14 мая 1891. Орел

  

14 мая 91 г.

   Сейчас, Варя, без 15 м. 6 ч., -- следовательно, прошло меньше 6 часов, как мы в последний раз обнялись; за это время я пообедал, пил чай и прочитал почти всю корректуру; вот и все... Что же я могу написать тебе?.. А между тем, страшное желание поговорить с тобою, написать тебе; написать могу только о себе... да ты про меня знаешь: тоскливо, деточка, ужас, как тоскливо! Об чем ни подумаю, что ни представлю себе из того, что я буду делать за эти две недели без тебя, -- все ерунда...
  
   По виду я угрюм... Душа моя полна
   Каких-то милых снов и ноющей печали
        И плачет как струна!..1
  
   Без шуток, это очень подходит к моему настроению. Как бы оно быстро оставило меня, как бы я ожил, если бы сейчас я мог бросить перо, пойти в "нашу" комнату и прилечь к тебе на колени! Ото всего сердца, нежно, ласково целую их заочно, целую каждый пальчик твоих ручек! Ты, зверочек, не укоряй меня за то, что я умею только толковать с тобою о нашей любви! Я умею, голубчик, и другое, только думаю, что для меня первое важнее и не хочу отгонять от себя таких дум.
   А ведь все веселы: сию минуту, когда я поднял голову, я увидал "драку": Евг<ения> Вит<альевна> дерется с Б<орисом> П<етровичем> и умирает со смеху, как он как суслик подскакивает на пол-аршина от пола... Сейчас приходил некто Неручев2, сотрудник и нанялся в корректора: послезавтра утром он начнет заниматься. Следовательно, я уеду завтра в ночь домой5. Напиши мне на Измалково4, завод Бахтеярова5, Евгению Алексеевичу Бунину для передачи мне. Если же ты будешь опасаться, что он прочтет (этого, положим, не будет), то пиши просто на мое имя. Ради Христа, напиши да поскорее, поскорее.
   Завтра в городском театре будут играть приехавшие малороссы под упр<авлением> Садовского6. Жаль, что ты не увидала их. Да и я не увижу, -- уеду, потому что только дома успокоюсь. Там ведь хорошо: зелено, свежо и тихо; окна в моей "гостиной" открыты, ветер теплый, полевой, пахнет сиренью, в белой черемухе жужжат пчелы, а на пруде, под садом, раздаются только гулкие удары валька... Все буду думать о тебе. Девочка! да люблю же я тебя, люблю глубоко и серьезно. Будь и ты серьезна в наших отношениях, помни, что свою молодость, все хорошее, что только есть, я отдаю тебе! Это правда, Варя, и я счастлив этим!
   Чтобы письмо попало к тебе завтра, я сейчас посылаю его. Напишу тебе если не завтра, то послезавтра, из деревни; отправлю с ночным поездом, так что ты получишь его 17-го.
   Выбери, голубчик, время, напиши мне поподробнее, -- напиши, как подействовала на тебя семейная сцена7, не упадет ли в тебе решительность! Не слушай их, Варенька, право, не стоит, потому что они только могут преднамеренно разуверять тебя. Я убежден, что мы будем счастливы. Честное слово, буду непременно искать места, где бы они ни были, -- в Полтаве, в Орле, -- непременно.
   До свидания! О бесценная моя, если бы я мог сейчас расцеловать твою "холодную морду"!.. Нет, последнее слово на бумаге как-то грубо... личико, Варенька, милые губки дорогого ненаглядного зверка!

Твой, весь твой.

И.

  

63. В. В. ПАЩЕНКО

16 мая 1891. Орел

  

16 мая.

   Я, Варюша, невольно обманул и тебя и себя: думал уехать вчера вечером, а остался еще на два дня. Из-за этого твое письмо получу уже на Измалково 18-го. Сейчас иду с Н<адеждой> А<лексеевной> на почту, может быть, ты ей написала... А остался я больше из-за того, что мы с Б<орисом> П<етровичем> задумали сшить себе матросские костюмы. Хорошо мне будет?
   Дела в редакции, как оказалось неожиданно, очень плохи: симпатии Б<ориса> П<етровича> к Померанцевой1 оказываются не шуткой. 14-го вечером она была у нас. Сидели (Б<орис> П<етрович>, Н<адежда> А<лексеевна> и она) в нашем саду. Когда я пришел туда, у них шел какой-то оживленный разговор. "Знаете, И<ван> А<лексеевич>, -- говорит Н<адежда> А<лексеевна>, -- мы разъезжаемся с Борисом". -- "Это почему? Шутите?" -- "Честное слово, нет. Это он не в первый раз предлагает". Как-то странно, неестественно смеется, голос дрожит. Потом Б<орис> П<етрович> взял меня под руку и битых три часа ходил со мною по саду, доказывал, что с одной женщиной жить всю жизнь глупо, что Н<адежда> А<лексеевна> отрывает у него руки, что им необходимо разойтись и все сводится к Померанцевой. Вчера вечером все они были в "Эрмитаже"2. Не знаю, что у них было, но только Н<адежда> А<лексеевна> вышла утром с такими распухшими глазами, что было ясно, что она очень долго плакала. Померанцева внезапно сегодня уехала. Вот, голубчик, история-то... Конечно, разойтись не разойдутся, но положение плохое.
   Пришла Н<адежда> А<лексеевна> и торопит: скоро девять часов и мы опоздаем, закроют почту. Обнимаю тебя и целую и губки, и глазки, и ручки, бесценная моя! Завтра напишу непременно; получишь, значит, 18. Напиши, ради Христа, на Измалково. Твой всей душою И.Бунин.
   Уеду непременно завтра вечером (* Приписано в начале письма в верхнем правом углу.).
  

64. В. В. ПАЩЕНКО

17 мая 1891. Орел

  

17 мая 91 г.

   Прежде всего, зверочек, вот что: как же ты известишь меня, когда приедешь из Москвы1, и когда я увижу тебя в Ельце? Я поеду в Полтаву еще дня через четыре, пробуду там около двух недель, так что напиши мне в Полтаву: "Новое строение, дом Волошиновой, Юлию Алексеевичу Бунину для передачи мне". Напиши мне непременно и так, как я говорю.
   Сегодня вечером я, должно быть, уезжаю из Орла. Был вчера в "Эрмитаже", смотрел оперетку "Принц Аррагонский"2, познакомился с Васильевым. Симпатичный мал<ый> и даже неглуп. Впрочем, в "Эрмитаже" мне было скучно: я уже не раз говорил тебе, как на меня действуют даже очень недалекие воспоминания. Так и вчера. Был я один, и просто сердце изныло; сидел на той скамеечке, где мы с тобою курили, и все вспоминал тебя, мою бесценную, дорогую девочку. "Пи-пи-пи"... Ох, Господи, как бы я расцеловал тебя! Голубеночек мой, не сиди долго в Москве. Я просто издохну от тоски...
   Что же бумаги, как говорила, пришлешь? Должно быть, нет? Или вы тогда с Н<адеждой> А<лексеевной> передумали? Чего же ты не напишешь ей? Она сегодня опять идет со мной на почту, -- видишь, она любит тебя и интересуется, что с тобою; напиши ей, пожалуйста.
   А мне на Измалково напишешь?.. Сегодня я не спал всю ночь. Пришел из "Эрмитажа" во втором часу, потом сидел писал; только что лег -- за Б<орисом> П<етровичем> приехал извозчик на пожар. Я поехал с ним. Пожар был в слободе, так что нам в конце Садовой улицы (там гора) пришлось переезжать через реку. Были еще предрассветные сумерки; от теплой воды шел пар, по садам (там их много) щелкали соловьи... просто прелесть. Часов в 5-ть мы вернулись и велели ставить самовар. Так и просидели до семи часов. Заснул я часов в восемь.
   Да, я тебе и забыл написать -- я получил письмо из Полтавы. Брат меня очень зовет приехать непременно переговорить со мною.
   Ну что еще? Напиши мне, если можно будет, несколько раз с выставки, в Полтаву, буду там непременно. Еще раз умоляю тебя, зверочек, драгоценный мой, не поддаваться родительским влияниям. Неужели ты меня серьезно не любишь или не веришь. Н<адежда> А<лексеевна> как-то сказала, что ты, разговаривая с Е.Н., между прочим, заметила: "если И<вану> А<лексеевичу> нужно обладать мною, то из-за этого жениться не следует"? Что ж, в самом деле так думаешь? Скажи ты мне, ради Христа, откровенно, если думаешь, что мои слова о нравственности -- фразы...
   Прощай пока. Не поверишь, до чего жалко, что это последнее письмо к тебе до нашего свидания. Обнимаю тебя, деточка, так же горячо и любовно, как и в самые наши былые минуты. Поклонись Володе. Что Арсик -- не уехал?

Бесконечно любящий и уважающий тебя Ив.

  

65. Ю. А. БУНИНУ

24 мая 1891. Глотово

  

24 мая.

Глотово.

   В Орле (дней пять тому назад) я получил твое письмо последнее, длинное1, а сегодня мне привезли из города (С<офья> Н<иколаевна>, с которой я помирился) письмо от 5 мая. В нем ты говоришь, что не получаешь от меня известий... А мое письмо с описанием моей истории в Становой2? Богом клянусь, не вру, -- послал перед Святой.
   Что же касается последнего письма3, -- то вот что: разумеется, никогда не решусь сделать шага без твоего совета и разговора. Ты просишь описать все подробно... да как это описать наши отношения, наши данные для свадьбы и т.д. Это надо исписать листов 10 и то не изобразишь. Поэтому-то я и рвался так к тебе. Теперь я дома и строчу кое-что в "Орл<овский> вестн<ик>" (помирились!)4, жду, пока денег дадут и я смогу к тебе приехать5. Во всяком случае приеду непременно.
   Ты говоришь, что я больше истратил в Орле, чем бы приехать? Да ведь я уже в редакции, -- какие же траты. Ну о семейных делах пишет тебе Евгений, а о своих ощущениях, о своих делах, ей-богу, не могу писать, потому что все мелочи, -- важные, но мелочи трудно передаваемы.
   Приеду вот-вот, честное слово.

Глубоко любящий тебя

И. Бунин.

   Сборник мой скоро выйдет6.
   P.S. Вполне согласен с тобой, что ты говоришь в письме о браке, но надо поговорить.
   Пиши на Измалково. Напиши матери -- обижается.
  

66. Ю. А. БУНИНУ

29 мая 1891. Озерки

  

29 мая.

   Сижу в Озерках... Сейчас на дворе вечер, льет дождь, в темноте шумит мокрый сад, а в зале, где я поселился, холод анафемский... Маши нету, -- она уже вторую или третью неделю живет в Глотовом, у Софьи, отец уже лег спать, мать хлебает суп из пшена в девичьей. Сижу один... Ну, брат, должно быть не в одном остроге так не тяжело, как мне одному тут!
   Я у тебя серьезно и искренно прошу прощенья, что надоедаю тебе нытьем: мне самому противно, но делать нечего. Если бы ты знал, как мне тяжко! Повторяю тебе, -- может быть, я сволочь, может быть, болен, может быть, всем противен своим бессилием -- мне все равно. Ну да, я сволочь, если хочешь, -- потому что я больше всего думаю сейчас о деньгах. У меня нет ни копейки, заработать, написать что-нибудь -- не могу, не хочу... Штаны у меня старые, штиблеты истрепаны. Ты скажешь, -- пустяки. Да, я считал бы это пустяками прежде, но теперь это мне доказывает, до чего я вообще беден как дьявол, до чего мне придется гнуться, поневоле расстраивать все свои лучшие думы, ощущения заботами (например, сегодня я съел бутылку молока и супу даже без "мягкого" хлеба и целый день не курил, -- не на что).
   И этакая дура хочет жениться, скажешь ты. Да, хочу! Сознаю многие скверности, препятствующие этому, и потому вдвойне -- беда!.. Кстати, о ней: я ее люблю (знаю это потому, что чувствовал не раз ее другом своим, видел нежною со мною, готовой на все для меня); это раз; во-вторых, если она и не вполне со мною единомышленник, то все-таки -- девушка, многое понимающая... Ну да впрочем куда мне к черту делать сейчас характеристики!..
   Я тебя, кроме твоих советов, которые, Богом клянусь, ценю глубоко, дорогой мой, милый Юринька, хотел просить еще места в Полтаве, рублей на 40, на 35 да еще буду кое-что зарабатывать литерат<урой> -- проживем с нею; а, главное, с тобою в одном городе!..
   Пишу несвязно, по-мальчишески -- понимаю. Лучше не могу. Прощай и не называй меня дураком: мне тяжко, как собаке, -- смерть моя!
   Может быть, приеду к тебе, когда -- не знаю.
   Читаю Шпильгагена "Загадочные натуры"1.
   Если есть у тебя письма на мое имя -- пришли, ради Христа. Я думал, что поеду к тебе и велел ей писать в Полтаву. Пиши на Глотово через Измалково -- там почтовая контора, не пропадут.

И. Бунин.

  

67. В. В. ПАЩЕНКО

13 июня 1891. Озерки

  

Озерки, 13 июня.

   Вот я и в Озерках, Варенька... За последнее время я как-то странно живу -- неопределенно, -- где день, где ночь, -- и потому, когда попадаю в Озерки, в тишину небольшой деревушки, я особенно сильно замечаю эту тишину, отдыхаю ото всего, что приходится и думать, и чувствовать... К тому же со вчерашнего вечера я очень спокойно и счастливо настроен, так что день прошел очень хорошо, с самого утра, когда я часов в одиннадцать проснулся в своей комнате. Солнце ударяло в открытые окна и мухи весело шумели на верхних стеклах... Последнее произвело на меня особенно-деревенское впечатление и я долго и с удовлетворением вслушивался в тишину летнего полдня; долго глядел, как солнце и ветер тихо играли в легких и прозрачных листьях кленов, которые стоят у меня под окном, как в поле на противоположном косогоре оставляет ветер подвижный след, убегая темною струею по хлебам... Ласточки без крика одна за другою скользили в саду, а где-то, должно быть, кухаркина девочка напевала тонким-тонким голоском... И такая тишина обнимала со всех сторон, так тихо плыли облака по небу, а я сидел на окне, щурился от солнца, вслушивался и весь наполнялся и грустью, и радостью, и "предчувствием будущего и сожалением о прошлом". Милый, дорогой мой зверочек! не упрекай меня за эту старую песню: я люблю ее, но ты не должна думать, что она одна у меня, ты не должна думать, что у меня в душе в самом деле только и бывают ощущения немного поэтичной, сентиментальной задумчивости. Будто только, как говорят некоторые, у меня и недурного? Избавь тебя Бог подумать сейчас, что хвалюсь чем-нибудь. Я только говорю тебе, как ненаглядному, дорогому товарищу, все, что мне кажется. Ведь думаю же я про себя...
   Ел<ена> Ник<олаевна> назвала меня мальчишкой, который еще настолько слаб и глуп, что может подохнуть с голоду, Володя -- подлецом1. Кажись достаточно?.. К этому надо еще прибавить, что такие их мнения -- может быть, отголоски мнений многих других господ. Я, честное слово, не зол на них и не унизился бы до того, чтобы опровергать это. Только кому же ты-то должна верить? Надо какой-нибудь одной стороне, но только вполне. "Маргаритки не растут на одном стебле с крапивою", говорится в одном месте в Шекспировском "Генрихе IV"2 и я, признавая в человеческой душе большую раздвоенность, все-таки думаю, что такие резкие противоположности не могут совмещаться, -- в особенности в молодом человеке. Что-нибудь должно перевешивать и исключать такие резкие противоположности. К тому же Володя, как и другие подобные, имеют чисто внешнее представление о человеческой честности и достоинстве порядочного человека. Последнее заключается в стремлении отдаваться всему новому, прогрессивному во взглядах на самую суть жизни и т.д. Никто не отрицает, что должно в принципе, в идеале что ли, жить порядочно, строго даже в самых малых пустяках, но ведь внутреннее все-таки дороже внешнего, если понимать внутреннее как проявление оснований души...
   Опять-таки -- повторяю, что если ты подумаешь, что я здесь хочу из-за мелкого самолюбия, косвенно намекнуть на себя, -- значит, ты ни капли не уважаешь меня.
   Эх, Варенька, может быть, придет время, -- буду заботиться о том, чтобы, напр., убивать в себе чувство, -- грусти, радости, -- из-за того, чтобы какие-либо "остальные гости" не посмотрели на меня как на "дурака", -- только хуже будет...
  

68. В. В. ПАЩЕНКО

18 июня 1891. Озерки

  

18 июня.

   Ты, дорогая моя, знаешь, насколько я ценю твое каждое ласковое слово, каждое проявление твоей нежности ко мне... ты знаешь, зверочек мой, как мне дорог каждый хороший миг нашего прошлого... помнишь, напр., наши дни в редакции в ноябре, хотя бы эту переписку для меня стихотворений?., помнишь, как ты сказала мне раз в театре, что если даже мы разойдемся, у тебя навсегда останется обо мне "самое светлое, поэтичное воспоминание"? Помнишь? Так уж, наверно, знаешь, что я-то не забуду. И потому -- зачем мне говорить, как я отнесся к твоему письму? Милая, хорошая моя!
   Ты говоришь, что "жить в семье можно", что странно было бы, если бы каждый тянул в свою сторону, что "твой протест становится все слабее и слабее"... Как же ты при этом говорила, что ты все равно уйдешь ко мне? Я понимаю, я не смею, да и не за что упрекнуть тебя, Варенька... Я, говорю, вижу, что ты мучаешься, собственно говоря, между рассудком и сердцем. Рассудок -- за семью, сердце -- за меня... Как же быть? Как я могу помочь? Неужели ты рассудком не любишь меня, не представляешь ничего хорошего в нашем будущем? "Жить в семье можно", -- но разве "надо"? Надо только в том случае, если тебе со мной будет хуже. Если же надо только потому, чтобы, так сказать, не вносить разлад в семью, потому что она налагает известное подчинение требованиям, но ведь это немного не так: в разладе-то и трагизм многих семей и его нельзя устранить подчинением, если раз сердце рвется в другую сторону. Правда, многие подчиняются, -- но ведь это опять ведет к массе неурядиц, дрязг и разладов, наполняющих жизнь огромного большинства. Разве это человечно? Если подчинишься требованию семьи в известный час обедать -- ломка небольшая, но если допустить кое-что другое...
   Повторяю тебе -- я понимаю тебя, бесценная моя! Не упрекаю -- избавь Бог, боюсь только за то, чтобы требования семьи, исполнение которых, по-моему, не устраняет внутреннего разлада, не пересиливали бы требований твоего сердца... Впрочем, еще поговорим при свидании. Теперь тороплюсь. Рассветает и сейчас надо посылать на станцию к поезду... и хорошо рассветает! Сижу у окон и пишу тебе. Самый свежий степной воздух чувствуется мне в открытые окна из темного сада... Деревня мирно спит короткую летнюю ночь, а уж за садом где-то вдалеке чуть-чуть брезжит рассвет... "Полосой зеленоватой уж обозначился восток; туда тепло и ароматы погнал со степи ветерок"1... Как поразительно-художественно и поэтично сказано это у Майкова!..
   До свидания, милая, хорошая, ненаглядная моя девочка!.. Ты теперь, должно быть, спишь крепким сном... Только где? Куда ты уехала?

Весь, весь твой, дорогая моя!..

И. Бунин.

  
   P.S. Подумай о том, что я пишу про семью, подумай и сама. Только Богом умоляю -- будь откровенна и немного порешительнее. Я перенесу. Избавь Бог, чтобы ты после раскаялась хотя немного! Лучше забудь меня! Это не фраза, не рисовка. Приеду с Измалкова 21-го 8 ч. 40 м. вечера. Встреть, если можно, на платформе, хотя минуту со мною! Девочка! Целую твои ручки, губки, глазки, все, все! 22-го, значит, у Лены? Буду в городск<ом> саду в 9 ч.
  

69. В. В. ПАЩЕНКО

22 июня 1891. Измалково

  

Измалково.

   Драгоценная моя! пишу тебе на станции, пользуясь пятиминутною стоянкою. Я не могу не сказать тебе в эту минуту, что вся моя душа переполнена тобою. Варя! дорогая моя! ты друг мне, ты моя милая, близкая, любимая!.. Прости мне, ради Бога, прости мою давешнюю маленькую вспышку, мое недовольство.
  
   Если мучимый страстью мятежной
   Позабылся ревнивый твой друг
   И в душе его кроткой и нежной1 (к тебе по К.М. )
  
   Варя, милая! Звонок!
  

70. В. В. ПАЩЕНКО

23, 24 июня 1891. Орел

  
   1891 г. 23-го 10 ч. утра.
   Вчера с Измалкова я забыл написать тебе1, что встретил на платформе папу2. Поговорили мы немного, но он был приветлив. Я сказал, что еду в Полтаву, -- пробуду или месяца 2 1/2 или дней 20. Смущало меня то, что он вернется домой и скажет маме3, что видел меня. Она, конечно, сделает выводы. "А, мол, он был в городе и Лялька4 пропадала"... Так что я, разговаривая про жару, между прочим, сказал: "Ну и сжарился же я сегодня: ездил на Воргол, нарвался -- Бибиковы оказываются в Москве, так что ерунды только наделал"... Как видишь, -- пришлось солгать, что, конечно, доставило мало удовольствия. Впрочем, когда я поехал, я все забыл. Деточка! Я был переполнен нежностью и радостью. Как я рад, как благодарен тебе за эти две прогулки5, которые оставили самое милое, дорогое впечатление. Нет, Варичка, не меньше я люблю тебя. Я радостен потому, что вполне верю тебе. Ты любишь меня! Очень и очень сознательно написал я вчера тебе с Измалкова. Да, ты, близкая моя, друг мой! Я никогда еще не чувствовал этого так определенно... Ты была за эти два свидания как будто иная: как бы это сказать?.. -- просветленная, ласковая, любящая. О зверочек мой! Посмотри -- когда я вернусь к тебе, как я радостно и любовно кинусь к тебе, с каким нежным уважением буду целовать твои ручки! Только не забывай и будь во всем, во всем откровенна со мною...
   Вчера я так захотел написать тебе, что едва дождался Измалкова. Конверт, надписанный еще дома -- половина мною, половина -- Евгением, был, а карандаш я попросил у начальника станции. Пока он искал его, пока наконец предложил мне писать в телеграфной комнате карандашом, привязанным к какой-то книге, прозвенел первый звонок, а второй застал меня на словах:
   Злое чувство проснулось вдруг6... Помнишь ты это стих<отворение> Некрасова? Прости, повторяю тебе, прости, зверочек, мою вспышку. Я боюсь, что она хоть немного испортила у тебя впечатление от этого летнего, теплого вечера в зеленой лесной долинке...
   Н<адежду> А<лексеевну> я застал в саду, за чаем. Между разговором, она спросила, отчего же ты не отвечаешь на ее последние письма; сказала, что получила письмо от тебя только одно, в котором ты просишь что-то напомнить мне перед отъездом в Полтаву. -- "Да что же?" -- спрашиваю. "Не знаю". -- "И больше ничего не пишет?" -- "Почти ничего"... Что, Варенька, напомнить?..
   Б<ориса> П<етровича> нету, уехал для окончательного объяснения с Помер<анцевой>. Н<адежда> А<лексеевна> показывала мне отрывки из его последнего письма (из Калуги), где он пишет: "напиши Шурке, -- она такая веселая, милая и нежная!"... Как видишь -- уже ничто не скрывается. Даже выезжая из редакции, он послал "Шурке" откровенную телеграмму: "Встречай на вокзале". По словам Н<адежды> А<лексеевны> все должно скоро кончится, -- Б<орис> П<етрович> уезжает совсем в Киев, так что Н<адежда> А<лексеевна> приглашает меня заниматься у нее на хорошее жалованье. "Надеюсь, говорит, со мной-то не поссоритесь". Что ты об этом думаешь? Ведь на самом деле, если этот разрыв совершится -- чего я, ей-богу, очень не желаю, -- лучшей службы мне не найти.
   В Полтаву еду завтра утром -- Н<адежда> А<лексеевна> просит подождать Б<ориса> П<етровича>, которому что-то нужно со мною переговорить или так повидаться -- не знаю.
   Немного погодя, пришел Дм<итрий> Владимирович?>, сумрачный, ибо Евг<ения> Вит<альевна> уехала еще 15-го и вчера прислала ему очень обидное письмо. "Какое же?" -- спрашиваю. "Да так, -- лучше бы не писала". -- "Да вы, говорю, уж не скрытничайте, ведь видно все". -- "Да я и не скрываюсь", -- и показал мне ее письмо. Пишет из Алексина (в Тульск<ой> губ.), где они на даче у какой-то Мани. Там "превесело": на даче поблизости был Чехов и ей пришлось с ним "не только поговорить, но и пофилософствовать о семейной жизни". Заключает она письмо почти что так (разумеется, слово в слово не помню): "Вообще было много молодых людей, вполне интеллигентных, с которыми можно обо всем поговорить, не как с тобою (sic!). Ты не обижайся, я от души тебе говорю, и мне жаль, что ты так не развит, -- не удовлетворишь никогда меня"... Как прикажете понимать такие отношения? Люди на "ты" и один другому заявляет, что ты глупее меня и неразвитее и т.д. Не понимаю, за что же она его любит, как могла так сойтись с ним? Глуповата еще -- вот что. Единственное объяснение, ибо она очень нравственная девушка.
   Перед вечером был у Розы Львовны; она расспрашивала про тебя и про то, напишешь ли ты ей. Все, Варенька, требуют от тебя писем!.. Потом у нее собралась компания -- Рокотов и два каких-то отвратительных господина. Рокотов все старался поддеть меня за то, что я написал еще месяц тому назад, что Чельская лучше Ратмировой7, силился острить, затем заспорил об театральном искусстве, но представил такие глупые возражения, что попал в дурацкое положение. В конце концов он ничего не нашелся сказать, как только такую фразу: "Да чего вы со мною спорите -- я целый век при театре, я родился в третьей уборной Киевского театра, а вы, быть может, и бывали-то в нем десять раз"... Я ответил, что, вероятно, его компетенция и не простерлась далее уборных... Ну да черт с ним... Если не приедет Б<орис> П<етрович> -- завтра останусь и напишу.
  

24 июня.

   Б<орис> П<етрович>, как и следовало ожидать, не приехал. Сегодня целый день почти занимался в редакции, был в зверинце, в купальне и сейчас пишу на столе Б<ориса> П<етровича>. Завтра непременно уеду с 5-часовым поездом (утром) и следующее письмо будет или с дороги или из Полтавы. Напиши поскорее, что у вас случилось?..
   Девочка! Милая! В редакции скука, так что мне совсем стало грустно без тебя. Вечер душный, в саду играет музыка и все это живо напоминает, как мы были с тобою здесь в мае. Господи! Как бы я хотел, чтобы ты сейчас приласкала меня!..
   Ну да ничего -- подождем. До свидания, или лучше сказать до следующего письма! Н<адежда> А<лексеевна> и Д<митрий> В<ладимирович> передают тебе поклон.

Весь твой И. Бунин.

  

71. В. В. ПАЩЕНКО

28 июня 1891. Полтава

  

Полтава, 28 июня

91 г.

   Ну вот я и в Полтаве. В Орле, как уже писал тебе1, поджидал Б<ориса> П<етровича> -- надо было дать ему доверенность для мирового секретаря, но он пропал, очевидно, надолго, так что я пошлю ему доверенность отсюда. Кажется у них близка развязка...2 Ну да Господь с ними... С дороги я хотел писать тебе... вспомнилось мне, как я ехал в сентябре в Харьков и писал тебе из вагона3. Забыла ты это письмо? А ведь это все невозвратное, дорогое для меня время, которое никогда не забывается. Думал я за это время, дорогая моя деточка, еще и следующее: как можно так узко, как иногда мы смотрим, смотреть на будущее? Неужели возможно обратить жизнь в будничную, однообразную и томящую скуку, когда так широк мир Божий? И неужели будет это у нас, любящих друг друга? Нет, Варенька, бесценная, ненаглядная моя, кажется, что жить можно, хорошо жить! Мало ли будет у нас перемен в жизни, перемен вовсе не к дурному, а к хорошему, к разнообразной жизни? Будь только другом мне и, мне кажется, каждая наша поездка какая-нибудь будет светлым веселым днем...
   В Полтаве, конечно, очень обрадовался брату4. Застал его дома. Поговорили с час кое о чем и пошли в типографию (они опять печатают брошюру и мне опять придется читать корректуру); после типографии были у его знакомых, которых тебе не описываю потому, что ты, во-первых, почему<-то> предубежденно к ним относишься, а во-вторых, это нелегко -- описать целую компанию. Воротились мы около часа ночи и проговорили до утра. Я рассказывал про тебя. Он ничего не говорил и только просил как можно подробнее рассказать всю нашу историю. Пришлось сделать это; рассказывал я долго и он в конце концов сказал: "ты, конечно, знаешь, что при браке я больше всего обращаю внимание, любят ли люди друг друга, имеют ли общие интересы, уважают ли... По твоему рассказу я все-таки не могу вполне определенно узнать этого, так что вы должны в данном случае надеяться на себя... Мне кажется, что она тебя любит ("кажется" потому, что как же иначе я могу выразиться, не видав ее?), ты же можешь сам себя знать... Остается вопрос о материальной стороне дела. Прежде всего тебе нужно узнать, возьмут ли тебя в солдаты, -- для этого нужно теперь же обратиться к врачу, чтобы он вымерил, выслушал и т.д. Место тебе, конечно, нужно необходимо, но будет ли в Полтаве -- не знаю. Об этом кое-кого порасспросим. Также и поговорим еще и о твоей истории"... Результаты этих разговоров я, конечно, тебе сообщу... На другой день (какое светлое тихое утро стояло, когда мы сидели в саду и пили молоко!) были в купальне (среди города в саду устроены бассейны), потом снова у знакомых. Собираемся целою компанией в степи, на шведские могилы. Я проектирую уйти пешком куда-нибудь верст за 20-30, побродить по деревушкам, по степи... Это непременно. Все, конечно, будет тебе написано... Пока -- до свидания!.. Кстати, -- мы не встретимся в Орле? Ведь Н<адежда> А<лексеевна> писала, чтобы ты приехала?.. Не "совершилось" у вас? Чего не пишешь? Я уже послал тебе адрес. Где ты сейчас? Дорогая, радость моя! Зверочек! Пиши, милая! Не забывай, что ты дороже для меня всех на свете! Ты, конечно, знаешь это!.. Завтра опять буду писать...
   Помнишь, я говорил тебе, что у меня видел твою карточку некий Орлов? Кланяется!.. (Приписано в начале письма.).
  

72. В. В. ПАЩЕНКО

1 июля 1891. Полтава

  

Полтава, 1 июля.

   Ждал от тебя весточки и потому не писал тебе эти дни. Предполагаю, что ты или на Воргле, или у Турб<иных>, или же в доме у вас стало совсем неладно и тревожно... Иначе не знаю, отчего не напишешь, бесценный, милый мой зверочек, хотя несколько слов? Милая! надо ли мне повторять, что ты один человек, при воспоминании о котором у меня так хорошо и любовно раскрывается сердце? Впрочем, не прими это за прежнее нытье... нет, я лучше расскажу тебе поподробней про свое существование. Живу сравнительно регулярно. Просыпаюсь часов в 7 или в 8, пью, конечно, чай и молоко... Затем, брат садится заниматься, я -- читать. Читаю Шпильгагена "Два поколения"1 -- один из его лучших романов, "Русскую мысль" и понемногу -- философские статьи Куно Фишера2. Главным образом он затрагивает течения философской мысли в произведениях германской литературы начала нынешнего столетия, так что читаю с интересом. Часов около одиннадцати сажусь около окна и гляжу по широкой, поросшей травой улице Нового Строения, с ее низенькими белыми домиками и рядами зеленых пирамидальных тополей. Но меня занимают не тополи, а приземистый, рыжеватый хохлик-почтальон, который не спеша проходит в этот час по нашему "Строению"... Хохлик, конечно, проходит без последствий мимо, и я снова принимаюсь читать... Часов около трех мы отправляемся обедать. Обедает брат вместе с тремя другими знакомыми -- товарищами у некоего доктора Женжуриста3, так что за стол нас садится семь человек: Женжурист, флегматичный и добродушный хохол, его жена -- худенькая, нервная и болезненная женщина с превосходными "южными" глазами, затем Орлов, милый, но очень странный и смешной человек с громадною круглою головою и с лицом эскимоса, некто Нечволодов4, -- болгарин, и затем еще один статистик -- "безличная" личность... После обеда отправляемся купаться и почти на каждом перекрестке (в Полтаве буквально на каждом перекрестке построено по 2-3 будочки, где продают сельтерскую воду с сиропом ) и пьем эту самую воду. Часов от 5 до 7 брат снова занимается, а вечером всей компанией отправляемся гулять за город. Особенно хорошее впечатление оставила вчерашняя прогулка. Пошли по Новому Строению, которое выходит прямо в поле. Окраины Полтавы вообще не имеют ни капли сходства с окраинами, напр., Орла или Ельца, где обыкновенно начинаются грязные лачужки, кучи мусора и т.д. Здесь окраины состоят из чистеньких, белых хат среди густых садиков с гигантскими тополями. Мы прошли около плетней и вышли в поле. Далеко-далеко за степью догорал закат... Кое-где в хуторах мигали золотые огоньки... Мы пошли по межам среди хлебов и копен (уже косят) и все как-то сразу примолкли. Тишина и теплота настоящей украинской ночи, дремотный сухой треск кузнечиков и далекий мирный свет запада повеяли на всех как-то успокаивающе, напомнили, может быть, всем самые хорошие минуты в жизни. Когда же наконец все сели где-то на меже, я лег поодаль и все думал... Варенька! дорогая моя! ведь ты знаешь, как ты близка мне, знаешь, что самые поэтичные минуты всегда связаны с тобою, и поэтому можешь понять, о чем и о ком я думал! Если бы ты была со мною в это время! Я бы положил голову к тебе на колени, целовал бы твои ручки... Тысячу раз прав Б<орис> П<етрович>, когда сказал, что иногда достаточно взять за руку любимого человека, чтобы на душе стало хорошо и спокойно!
   Потом Женжурист и Нечволодов запели прелестную грустную песню -- "И солнце не гpie, и вiтер не вie"... A в полях уже стало совсем темно. "Теплым ветром потянуло, смолк далекий гул, степь безмолвная уснула, гуртовщик уснул"...5
   Воротились мы уже около часа ночи.
  

-- -- --

   Однако что же он о деле-то? -- скажешь ты. Уверяю тебя, Варя, я не так глуп, чтобы не думать о нем, т.е. о возможности поскорее устроиться. При всей моей непрактичности, я никак не могу забыть такой простой вещи, как вопрос о материальной стороне нашей жизни. Говорил, как уже писал тебе, брату о месте, просил его спросить у его "влиятельных" знакомых. Но последние, т.е., напр., заведующий статистическим бюро Кулябко-Карецкий6, или на дачах, или в отпуску. Кулябко-Карецкий собственно в Кременчуге, так что сейчас ничего нельзя сделать. Брат предлагает мне в случае моего поступления на какую-либо службу в Полтаве, кроме нее еще заниматься у него, помогать. У него такая масса работы, что ему одному трудно. "Вознаграждение" -- 25 рублей. Если я займу место в Полтаве хотя рублей в 20-25 да эти 25, да зарабатывать литературой буду по меньшей мере около этого -- я думаю хорошо. С этим вполне согласен и брат и не видит в этом ничего призрачного или невозможного... Говорю это потому, что ведь ты думаешь будто я всегда воздушные замки строю. До ноября, говорит брат, все-таки надо подождать венчанием -- спокойнее будет, когда и я и ты будем определенно знать, что меня не возьмут. Тебе же все-таки непременно следует уехать в августе или в начале сентября в Орел, в Витебск<ое> правление7. Напиши мне, что ты думаешь еще вот про что: ведь если Б<орис> П<етрович> уедет, я могу остаться при редакции. Я писал тебе, что Н<адежда> А<лексеевна> говорила мне об этом. Ведь это тоже было бы хорошо. Ну, пока будет. До скорого свидания, ненаглядная моя! Приеду числа 15-го, но, конечно, до того времени еще 10 раз напишу.

Весь твой И. Бунин.

Полтава, 1-го июля 91 года.

  
   Следующее письмо до востребования, К.П.<С. или О.?> буквы только поставлю (* Последнее предложение приписано в начале письма.).
  

73. В. В. ПАЩЕНКО

7 июля 1891. Полтава

  

Полтава, 7 июля.

   Я, милая, прежде всего хочу попросить у тебя извинения: я написал Ел<ене> Ник<олаевне> письмо1, где немного резко выразил свое удивление по поводу твоего молчания. Не принимай этого в расчет, дорогая моя, хорошая! Я опасаюсь только одного, -- или тебя или Ел<ены> Ник<олаевны> нет в городе, так что не пропадают ли мои письма даром? Поэтому это письмо пишу наугад...
   Я уже писал тебе, что теперь, когда все почти "нужные" люди поразъехались из города, ничего нельзя сказать определенного о месте в Полтаве. Писал также, что брат обещал мне непременно позаботиться для меня о месте, чтобы потом известить. К этому могу прибавить, что в Полт<авском> сельско-хозяйств<енном> обществе будет вскоре свободно место помощника (младшего) бухгалтера; заведующий там некий Квитко2, через которого можно будет получить это место. Придется только пройти руководство по бухгалтерии, -- это весьма нетрудно. Когда это будет определеннее -- брат мне сообщит...
   Ну-с, о деле, право, больше нечего сказать. Что можно сделать в такой короткий срок, который я пробываю в Полтаве? Но повторяю тебе, -- я вовсе не легкомысленно отношусь к такой важной для меня вещи, как получение места.
   11-го или, самое позднее, 12-го я уезжаю из Полтавы. В Орле пробуду до 16-го. Пока же живу по-прежнему. Ездили, между прочим, кататься на лодке впятером: я, Юлий, Лидия Александровна Женжурист, Нечволодов и Орлов. Поехали часов в 9, вниз по Ворскле. Месяц стоял еще невысоко и далеко по широкой реке, между темными берегами, дрожали золотые отражения от него. Около лодки вода походила на темное масло, разбегаясь плавными, тихими струями... Гребли медленно, но лодка шла вниз по течению, и скоро начали открываться роскошные виды: то, напр., плывет между высокими узкими берегами; потом река делает крутой изгиб и мы выплываем на широкую водную равнину, освещенную месячным, прозрачным туманом. По берегам шли рощи, которые стояли совсем черными и молчаливыми... Часам к 12-ти мы приехали в Терешки. Терешки -- малороссийские хутора на берегу реки; туда обыкновенно съезжаются целые компании, так что и теперь мы увидели на берегу костры и целую ватагу студентов-хохлов. Они пели песни, бродили по берегу и вообще вели себя как истые хохлы, попавшие после города в родные хутора. Мы закусывали в настоящей украинской хате, чистенькой, просторной, с образами, убранными засохшими ветвями березок. И слушал разговор семьи и быстрые певучие интонации Олэны, которая подавала нам молоко и "коржики", мне все казалось, что я на малороссийском спектакле. Воротились мы уже в 6 часов. Плыли медленно, и хорошо мне было на заре глядеть на рассвет над широкой, живописной рекой!.. Только отчего мне всегда при рассвете вспоминается Воргол? Видно никогда не забуду этой ночи "поздним летом"...
   Дорогая моя, радость моя! Когда же это я увижу тебя? Ведь разве возможно этими дурацкими кавычками, называемыми буквами, сказать что-нибудь как следует?.. Впрочем, стараюсь не скучать и работаю над одной вещью. Не хочу говорить, потому что ты недоверчиво относишься к моим работам, но покажу, как приеду. Когда увижу, где? -- ничего не знаю...
   Целую мои ненаглядные "глазы", губки и лобик!..

Весь твой И. Бунин.

  
   От Н<адежды> А<лексеевны> и Б<ориса> П<етровича> получил очень теплые письма3. Что ты ей писала?
  

74. В. В. ПАЩЕНКО

12 июля 1891. Полтава

  

Полтава, 12 июля.

   Милый мой зверочек! Сегодня в 2 часа ночи выезжаю из Полтавы. Как тебе известно, мне нужно в Ельце приписаться к воинскому участку1, -- я дал подписку вернуться в половине июля. Это раз. Во-вторых, я еду 22-го с Над<еждой> Ал<ексеевной> в Москву2... Ergo {Следовательно (лат.)}, -- оставаться в Полтаве больше нельзя.
   Я уже писал тебе, что пробуду в Орле до 16, т.е. из Орла выеду 15-го с ночным. Это письмо ты получишь 14-го днем, следовательно, вполне можешь написать мне в Орел: 15-го вечером письмо твое будет в Орле, я схожу получу в 8 часов. Напишешь мне, где я тебя увижу... если, конечно, хочешь или, лучше сказать, можешь меня видеть...
   Бога ради, не прими последнюю фразу за "ехидство"... Правда, меня очень и очень удивляет, почему ты не захотела написать мне хоть пару слов о себе... Да и как я могу не удивляться? Как могу объяснить? Думать, что не было времени -- значит думать чепуху: ведь писала же ты два раза Над<ежде> Ал<ексеевне>... Домашние дела? Они еще тихи. Наконец, -- нерасположение писать вследствие плохого и неопределенно-томительного душевного состояния?.. Но как я могу допустить его после наших последних разговоров? Милая, хорошая моя! Я знаю, что прежде оно было, и, ей-богу, искренно говорю тебе, что виноват перед тобой, не сумевши, вследствие своего плохого настроения, вникнуть в твое положение... Но теперь?...
   Прощай пока, Варюшечка, и хоть не забывай того, что я всегда, как и теперь, искренно и горячо любил тебя...
  

75. В. В. ПАЩЕНКО

14 июля 1891. Орел

  

14 июля 91 года.

   Ходил сейчас на почту, получил твое письмо и окончательно попал в тяжелое, запутанное положение. Я и раньше понял -- из твоего молчания и кое из каких мелочей, которые узнал, -- что для меня многое кончено, многое ушло и не вернется... Теперь я убедился в этом бесповоротно... Но все-таки пишу с невольным чувством боязни и неловкости: я боюсь, что ты не вполне поверишь мне, не вполне поймешь меня... А написать я должен, не могу смолчать и, ради Бога, вдумайся в то, что я скажу. Я спрошу тебя прежде всего: скажи мне, -- были ли у тебя хоть когда-либо, хоть раз основания думать, что я тебя не любил и не люблю? Нет! Называй как хочешь мою любовь -- мальчишеской, глупой, -- но не забудь, что мое чувство к тебе было и есть жизнью для меня, что я готов был на все из-за него, что каждый твой неласковый взгляд был для меня мукою и да, мукою! Это не фразы! Никто не имеет права не поверить мне, никто! Много раз я говорил и теперь повторяю: только у скота не бывает минут, когда (Далее зачеркнуто: ему.) бывает не до фраз и не до фанфаронства... Что же мне ставить в упрек? То, что у меня бывали сомнения относительно полноты твоего чувства? Да я сам всем сердцем страдал из-за них, меня самого против воли толкали на них факты! Что же еще? На чем основаны твои последние мысли, что я разлюбил тебя. Если разлюбил в месяц -- значит прежде не любил сильно? Нельзя этого говорить! Нельзя было без сильной любви вынесть все оскорбления и ненормальности на Воргле в прошлом году, нельзя было доходить до безумного отчаяния при каждой нашей размолвке, нельзя было, наконец, чувствовать в каждую покойную минуту такую невыразимую нежность, ласку к тебе, как к самому дорогому, ненаглядному моему другу... Повторяю -- избавь Бог тебя думать, что я преувеличиваю, желаю пробудить в тебе сожаление ко мне. Нет, никогда! Не думай также, что я сейчас в экстренном настроении -- я в твердом уме и трезвой памяти, я давно ко всему приготовился. Ты говорила, что я стал рассудителен, что у меня, значит, угасло чувство. Что это? Как же ты говорила мне постоянно, что веришь мне во всем? Но всему есть предел, во всем есть известные перемены формы. Я на каждом шагу слышал упреки и просьбы не поддаваться тоске, уметь владеть собою, закрывать чувство. Я обдумал, во многом согласился, понял, что лучше пусть на душе будет беспросветное несказанное горе, но я не буду забывать о внешней жизни, не допущу себе размозжить голову... У всякого (Далее зачеркнуто: человека.) существа есть животное тяготение к жизни, есть, значит, и у меня. Ведь если бы это "размозжение" было только в теории, а то ведь ты знаешь, что мне бывало не до шуток! В чем же упрек мне? Он вынуждает меня сказать теперь совсем неуместное и никому не нужное -- сказать, насколько было у меня каждый час полно сердце любовью к тебе, ласкою... как каждый день у меня холодели руки, когда почтальон проходил без последствий; не знаю, наконец, насколько мне лучше сейчас, чем в послед<нюю> ночь на Воргле, но знаю, что задавлю отчаяние! Не сожаления, ни бессилия ни от кого, ни от себя не хочу! Та часть гордости, которая у меня была долго, долго под спудом, выходит против воли наружу...
   И напрасно ты писала мне последнее письмо: во-первых, я никак не могу поверить, чтобы не было двух минут написать любимому человеку, прочесть его письмо. Во-вторых, то, о чем я просил написать, т.е. где я тебя увижу -- ты не написала, не обратила на такой вопрос внимания, а как-то неопределенно говоришь, что мы когда-то увидимся в Орле. Не могу опять-таки понять, как можно так неопределенно думать о свидании с близким человеком.
   Упреки моему брату незаслуженные1. Прежде всего, как могла ты придать значение, что я написал "история"? Разве ты забыла, что эта "история" наполняет мне всю жизнь, что каждый день прошлого в ней я не могу вспомнить без боли сожаления. Ты все это знаешь, ты должна верить мне. У меня и мысли в жизни никогда не было отнестись иронически к лучшей, дорогой поре моей молодости. Брат знает, что у меня своя голова и что, следовательно, он ничего не мог дать мне кроме совета: владеть собой, помнить серьезность брака и поскорее, поэнергичнее устроить себя, чтобы была покойна наша жизнь с тобою. Богом тебе клянусь, что брат мой не осел, чтобы посметь, не зная тебя, относиться к тебе дурно. Значит, я дурно относился? Да что же это, это что-то дикое! А составить несколько фраз по-франц<узски> в духе второго класса я умею. Прощай. Не хочу, чтобы у тебя осталось дурное воспоминание! Не хочу, чтобы ты никогда не пожалела наше прошлое. И только из-за этого прошу: вспомни все, подумай, любил ли я, люблю ли и какая будет у тебя жизнь, новая... А для нашей -- конец!
  

76. В. В. ПАЩЕНКО

16 июля 1891. Озерки

  
   Нет, ей-богу, не могу так. Никогда не прекратится моя подозрительность, никогда я не буду спокоен и не исчезнут между нами ссоры, которые утомляют тебя и расстраивают нас обоих, никогда, повторяю, -- пока ты не станешь со мною во всяком пункте откровенна. Ты подумаешь: "нельзя без этого, ибо он человек, который изо всего готов устраивать черт знает что, который чересчур стесняет мою жизнь"... Что же, в самом деле, предпринять в этом отношении? А вот что: если обстоятельства уже стали на ту точку, что ты уже не находишь удовольствия и удовлетворения жить главным образом для меня, как я живу для тебя, если ты ощущаешь противное часто -- серьезно говорю -- нам надо разойтись или же, по крайней мере, сказать это определенно, чтобы запросы в этом отношении уменьшились. Если же этого нет -- надо тебе быть прямее, дружественнее, открытее, как можно более. Я, с своей стороны, глубоко сознав, что я иногда чересчур преувеличивал кое-что, даю тебе слово быть терпимее, быть таким без всякой натяжки и тягости, т.е. действовать так, не скрывая в себе ничего, но потому, что скрывать будет нечего -- ну, яснее сказать, не будет во мне этих неудовольствий, которые я тебе высказывал.
   Ну да будет. Ради Бога, прошу тебя еще не думать, что я сомневаюсь в чем-либо относительно тебя или претендую... Нет, милая, бесценная моя!
   Где же мы увидимся в Ельце? Я приеду туда дня через три-четыре, -- когда именно, напишу. Ты, с своей стороны, напиши, где я тебя могу увидеть. Напиши поскорее, да поподробнее. "Марку прилагаю"... Деточка, не рассердишься? Ведь ты, помнишь, сама говорила, что так лучше устранить неудобство относительно того, на что тебе брать у родителей деньги.
   Следующее письмо будет на Лену1, а потом можно еще выдумать адрес. Ты же, конечно, на "Измалково, завод Е. Бахтеярова, мне".
   Ну, прощай пока. Смотри, не передумай относительно Полтавы. Я все устрою твердо и определенно. Господи, до чего я нетерпеливо жду этого счастия, когда ты наконец будешь моею женою! Помнишь, бесценный зверочек, тебе даже это слово было приятно. А теперь? да?.. Ради Бога, устрой свидание. Ведь каждый твой поцелуй, каждое слово оживляют мне всю душу!
  

77. В. В. ПАЩЕНКО

18 июля 1891. Озерки

  
   18 июля Озерки.
   Сегодня, Варенька, ездил к земскому начальнику и не застал его дома. Будет только завтра. Следовательно, и приехать могу в Елец завтра не утром, а вечером в 8 ч. 40 или же послезавтра в 7 часов утра. Во всяком случае, значит, завтра в Пет<ербургск>ую гост<иницу>1 не заходи, а зайди 20-го... Может быть, кроме этого, и на платформе завтра встретишь? -- хотя я и не утверждаю вполне, приеду ли вечером или утром. Во всяком случае на платформу приди, если только будешь свободна вполне. А туда (20-го) приди, пожалуйста, ангелочек мой! Только приди опять такою же милою, ласковою и любящею девочкою! Ведь ты не знаешь, как я любуюсь тобою в такие светлые минуты! Я хочу поехать в Москву2 совсем счастливый и веселый, хочу еще раз видеть тебя такою же ненаглядною, определенною, моею, хочу поговорить с тобою!.. До скорого свидания, зверок!

Весь твой И. Бунин.

78. В. В. ПАЩЕНКО

20 июля 1891. Елец

  

20-го, Елец.

   Варенька! дорогая моя! я положительно не знаю, когда же наконец у нас кончатся недоразумения. Твоя записочка в Пет<ербургской> гост<инице> меня удивила ужасно: почему ты нашла мое письмо деланным1? Ведь это же обидно! Если деланное -- как же веришь? Богом тебе клянусь, что для меня невыносимо тяжело такое недоверие. Я не хотел тебя видеть? Писал ласковые слова без всякого чувства? Да что же я за негодяй такой? Я решительно забыл, что тебе нельзя быть 20-го и немудрено. Мне было слишком радостно, слишком я был удивлен тем вечером! Но если бы я не забыл, я бы послал к черту всех земских начальников и все дела. Ты не можешь не верить, ты знаешь, что для меня всегда была дороже всего каждая минута свидания!..
   Или опять деланное?.. Бесценная моя! ради самого Создателя, зайди п_о_с_к_о_р_е_е_ в Петербургскую, хотя на 10 минут, умоляю! Я измучился! И если ты не поверишь мне хотя наполовину, тогда я не знаю, что мне думать.

Твой И. Бунин.

   Когда к Ворглу? Надолго ли?
   Зайди -- Ради Бога! Поскорее!
   Я не могу так уехать.
  

79. В. В. ПАЩЕНКО

21 июля 1891. Елец

  
   Если, Варечка, тебе не придется переживать утомительной сцены с этой.., если ты не сердита на меня и если вчерашний день и наше чтение все-таки (т.е. несмотря на проклятый последний разговор) оставили в тебе хорошее впечатление, -- приходи, дорогаечка моя, поскорее. Ведь я нынче, зверочек, уеду и мы расстанемся почти на неделю. Приходи, моя ненаглядная девочка! Я тебя очень люблю!
  

80. А. Н. и Л. А. БУНИНЫМ

22 июля 1891. Орел

  
   Дорогие мои!
   Был в Полтаве, -- Юринька жив и здоров, обещается непременно приехать в августе. Мы послали вам письмо1 с его карточкой, но вы, оказывается, его не получили -- верьте не верьте, а ей-богом клянусь, не вру. Он, вероятно, еще вам писал. Был я, как известно, в Глотовом, ездил к Кузьмичу за метрической выписью, не застал его и никак не мог заехать в Озерки, потому что торопился в Орел, 22-го мы обязательно должны были ехать с Над<еждой> Алексеевной в Москву2. Нынче 22-е и мы вечером едем. В начале {Далее текст утрачен.}.
  

81. В. В. ПАЩЕНКО

22 июля 1891. Орел

  

Орел, 22-го июля.

   Приехал в Орел, не застал никого дома (Н<адежда> А<лексеевна> была в гостях, Б<орис> П<етрович> на пожаре) и нашел на подушке в спальне твое письмо. Сперва я не хотел его прочесть: ты сама говорила это... Но сообразив, что знать твое отношение ко мне в такую исключительную минуту, котор<ая> была, весьма важно, разорвал конверт и к концу письма пришел к заключению, что необходимо даже поговорить о нем... Но прежде вот что: ради Бога, не подумай, что я сейчас хоть немного настроен против тебя, что я буду "рассуждать" и т.д., -- нет, милая, дорогая моя! Ведь вот какое неудобство писем: если бы мы сейчас говорили не на бумаге, ты бы могла видеть, как я говорю, чувствовать, что я люблю тебя нежно, всей душою, что говорю потому, что ты дорога мне. Поверь мне, ненаглядная Варенька!.. Ну так вот, ты в начале письма говоришь: "я не хотела писать тебе: ведь и у меня есть гордость"... Конечно, есть, но причем она тут? Обидел я тебя? Или, лучше и точнее, была ли у меня цель обидеть? Нет, не была!.. Разлюбил? Опять нет. Отказывался от тебя? Но ведь это был не отказ от тебя добровольный (выстраданный, Варя!), а скорее, если можно так выразиться, заявление, что я считаю все конченным, что я думаю, что у тебя совершенно упало чувство! Если я ошибся, то разве этим можно оскорбить в том случае, когда для этого была масса поводов. Я упоминал про свою гордость1, так ведь... ну, ей-богу, она страдала. Подумай, -- поставь себя на мое положение: ты меня любишь, ты дорожишь моими письмами, хочешь знать, положим, где я, что со мною, просишь в каждом письме написать тебе, и я ни на одну просьбу не обращаю внимания!.. ну разве не станет больно и обидно? Именно в таком положении (да в него входило еще другое кое-что) был я... Вот тут уже действительно страдает гордость, и, я думаю, будь ты в таком полож<ении>, обиделась бы очень... Правда?.. Дальше ты говоришь, что я "вполне отомстил тебе, нанес страшный удар и чувству, и самолюбию, и гордости". Нет, милая, хорошая моя! Ничем, не желал и не думал наносить...
   Наконец, ты пишешь: "если бы мы уже сошлись с тобой, то твое разочарование принесло бы тебе еще больше мучительных минут, чем теперь"... Это отчасти правда. Я никогда не хотел тебя оскорблять, не мог никогда желать разрыва, всегда любил тебя... но как же? -- спросишь ты... А так, что я с каждым днем все больше привязываюсь к тебе (это правда, Варенька!), с каждым днем все более хочу видеть с твоей стороны близости ко мне, дружбы, и предъявляю все большие желания... Понятно, что когда они не исполняются, мне становится тяжело невыносимо... Разлюбить тебя я не могу, потому что ты знаешь, как я тебя любил и люблю... От любви излечиваются, уходят так же, как, напр., утешаются: только навсегда, дорогая моя, остается в сердце... ну как бы это? -- предмет что ли, который можно долго-долго оплакивать втайне и любить постоянно... Но при всем том уйти возможно в силу той же любви, когда не видишь и уже нет надежды на чувство милого человека...
   "Прежде ты сам говорил, -- пишешь ты в конце, -- что на все готов для меня, теперь у тебя явилось животное тяготение к жизни"... Да, но есть временные пределы к готовности. Когда убеждаешься бесповоротно, что готовность эта никому не нужна, тогда что же? Животное тяготение... только "животное" не в смысле "скотского"... Если это было настроением минуты, то я хочу надеяться, что ты сочтешь (да и считала уже!) его несправедливым и хоть для меня не будешь давать им воли. Зачем они, Варенька? Зачем, напр., ты сейчас же не отогнала мысль о деланности моего письма из деревни2? Что было деланного? Или тебе показалась деланной моя фраза, что я "любуюсь тобою, когда ты милая и ласковая"? Нет, любуюсь, повторяю. Если бы ты только знала, как я ценю такие минуты! Да и как не ценить их, когда ты в них совершенно забываешь всякие сомнения, когда все лучшее, все благородное и дорогое мне выражается у тебя в полноте, светится в твоих дорогих вымытых "глазах" и чувствуется в каждом звуке твоего голоса! Драгоценная моя, радость моя, голубчик мой! Люблю тебя! В казаках ничего нельзя было сказать! В такие маленькие свидания всегда выходит так, что как-то растериваешься и ничего не скажешь...
   На Воргле Арсик все заводил речи о наших отношениях, о тебе и т.д. Все это навело меня на мысль сказать тебе следующее: я нисколько не ревную, не смею не верить тебе ни в чем в этом отношении, но мне положительно неприятно, что он по целым дням толкует с тобой о своих чувствах. Я думаю, что тебе должно становиться прямо неловко: это всегда так бывает со всеми, да и понятно. Для какой цели он толкует?.. Словом, я говорю очень серьезно и прошу тебя: прекрати это! Скажи ему! Мне это очень неприятно, да и как я отделаюсь от этого чувства? Ведь вот тебе неприятно немного, что я еду с Н<адеждой> А<лексеевной> в Москву, а представь себе, если бы она все время толковала со мной о любви... предположим, что она любит... о чувствах своих, и я бы все выслушивал бы, не давая понять, что мне неловко... Ей-богу, ты рассердилась бы и подумала про меня, что я желаю этого... Ну, словом, я не могу не сказать, что это надо остановить!
   Я, ей-богу, милая, стесняюсь писать на Ан<ну> Ив<ановну>3. А ну как письмо попадет маме4? Ведь сколько оскорблений вынесет Ан<на> Ив<ановна>! Бог знает, что будет. Напиши, что ты думаешь об этом и нельзя ли писать куда-либо? Из Москвы (едем, оказывается, завтра) напишу тебе и надеюсь на ответ. До свидания, деточка моя! Прочти все повнимательнее и тогда ты поймешь, что я ни словом не хотел тебе доставить неприятного. Еще раз спасибо за любимую карточку, за хорошее, милое письмецо, которое так успокоило меня. Не забывай и ты меня! Я как-то невольно все еще боюсь за это. Целую милое личико, губки и, как всегда, дорогие "глазы". Люблю тебя, Варенька, верь мне!

Весь твой И. Бунин.

   P.S. В первый день приезда в Москву снимусь. Как прислать карточку? Сколько пробудешь на этом Воргле?
   Тет<ке> записочку посылаю5.
  

82. В. В. ПАЩЕНКО

26 июля 1891. Москва

  

Москва, Неглинный проезд,

номера г-жи Ечкиной,

26-го.

   Прости, дорогая Варичка, за молчание. Ей-богу, голубчик, нельзя было написать раньше. Выехали мы из Орла 23-го, 24-го утром были в Туле и просидели там до часу ночи, -- у Над<ежды> Алек<сеевны> были дела. Можно бы, значит, было написать оттуда, но дело в том, что мы всю ночь в вагоне не спали и я навел1 это в Туле: проспал до трех часов. Перед самым... как бы это сказать? -- просыпанием (глупое слово?) мне приснился какой-то пустынный берег моря, однообразно-медленный шум прибоя и стая белых чаек на прибрежье. Они сидели и, как мне казалось во сне, с нетерпением ждали ветра. В воздухе было как-то томительно и душно... Казалось, что если не повеет ветром, ничто не выдержит этого напряженного состояния... Я сам ощущал это напряженное состояние и когда наконец открыл глаза, то сообразил, что все это произошло от духоты в номере. Но сон оставил впечатление. Я полежал несколько минут с закрытыми глазами и у меня создалось несколько картин в духе сна, создалось какое-то хорошее стихотворение в прозе, которое наполнило душу обычным в такие минуты высоким чувством "поэзии" и эстетического наслаждения своими представлениями. Это -- частички творчества, и ты не думай, Варенька, что я говорю "слова": чудные минуты! Когда я сел обедать, я старался, по обыкновению, мало говорить, оберегал свою внутреннюю работу. Понимаешь ты это ощущение? Оно похоже на ощущение после первого признания в любви, после целомудренного счастия первых поцелуев... Повторяю, -- может быть, тебе это покажется словами, но это будет только потому, что я не умею выразиться... Ну, словом, как бы там ни было, а после обеда я сейчас же сел строчить и написал не то сказку, не то стихотворение в прозе2; вышла, как мне кажется, неглупая вещичка... Напечатаю ее в "Заре" (московское издание)3 и тогда покажу тебе или раньше, -- в черновике... Если же ты поверишь, что все это было так, -- Над<ежда> Алек<сеевна> тому свидетель... Вечером мы побродили по Туле (плохой, пустынный и какой-то голый город) и благополучно отбыли. Вчера мы первым делом (приехали утром) напились чаю и отправились на выставку; пробыли там до трех часов, после чего захотелось побродить по Москве; были в Кремле, а вечер -- в "Эрмитаже"4. Содрали там с нас ужасно, но зато слышал одну тирольскую песню, спетую Тартаковым5, -- говорю одну, потому что оперетка, "Le marchand d'oiseaux"6, в которой он пел вчера, до того глупа, бессодержательна и немузыкальна, что в ней не было ни одного почти хорошего места. Да и странно было видеть Тартакова, откалывающего глупейшие опереточные вещи, глупенькие остроты и т.д.
   Сейчас сел тебе писать, но в сущности порядочного письма не выйдет: Над<ежда> Алек<сеевна> ходит по нумеру и дожидается: надо ехать на выставку, сегодня нам должны выдать бесплатные билеты. Сказали -- явиться в одиннадцать часов, так что сейчас надо отправляться. И впечатления от выставки и все, что хочу сказать, напишу вечером. До свидания, деточка! Богом тебе клянусь, что страшно хочу поговорить с тобою, дорогая моя, милая, ненаглядная! До вечера. Пиши, адрес написал, да и раньше ты его знала из письма Н<адежды> А<лексеевны>.
   Пробуду здесь до вечера 1-го числа, -- напиши, значит, до этого времени, где увижу. Вечером напишу хорошее письмо! Прости за это, прости за мою вину.
  

83. В. В. ПАЩЕНКО

27 июля 1891. Москва

  

Москва, 27 июля.

   Вчера, ненаглядный зверочек, я обещал написать тебе вечером. Не исполнил этого вследствие "переутомления". Воротившись с выставки, мы обедали в Большом Моск<овском> трактире (sic!), слушали попурри из "Демона"1 и "Евгения Онег<ина>". Машина там -- лучшая в России, но испортила она мне впечатление "Тореадором" из "Кармен"2; ты знаешь, что это производит на меня немного... нехорошее впечатление (постоянно связывается с представл<ением> об Алейник<ове>), а она, проклятая, как нарочно, после означенного, -- два раза подряд "Тореадора"!
   Ну да это все глупости... Ну так вот -- из "Московского" я отправился в библиотеку, надо было кое-что посмотреть, -- и просидел там почти до 7 ч. Воротился в нумер, выпил стакан чаю и на выставку -- хотелось посмотреть, что там такое творится вечером. Оказалось -- ерунда. Вечер был дождливый, публики было 5 человек с небольшим (лицезрел Андрея Коротнева!3), освещение -- самое скаредное (скупы французы!)... только фонтаны немножечко очаровали... Воротился я иззябший и с мокрыми ногами, почему и заснул вскоре... Сейчас был в редакции "Зари". На Петровке вошел в темные ворота д. Кредитного общества, прошел по грязному застроенному двору и очутился во входе небольшого каменного флигеля. Проследовал далее по узеньким темным сеням и, завернувши направо, очутился в низенькой каморке. Два шкафа, стол с бумажками и бумаги и громадная, безобразная старуха с лошадиным лицом! Можешь себе представить! "Могу видеть секретаря?" -- "Нет". -- "Когда же?" -- "Часа в четыре"... Вздохнул и поскорее выбрался...
   Надежды Алек<сеевны> сейчас нет, она поехала по делам, заедет к Юл. Игн. Закс, куда я должен за нею зайти и путешествовать на выставку... Ну вот тебе и все... так сказать, "официальный отдел"... Про "неофициальный" должен тебе сказать, что я иногда затрудняюсь писать в нем: часто хочу написать тебе нежно, ласково, но боюсь твоего недоверия: ты же не веришь мне теперь! А я не могу так писать: верь мне!.. Вот тогда, когда я уехал в Полтаву, помнишь, что я тебе писал из Орла4? До чего искренно и любя я говорил с тобою! И ты в то же время спрашивала Н<адежду> А<лексеевну>, не разлюбил ли я тебя, сомневалась и т.д. Драгоценная моя! оставь это. В сотый раз повторяю: нельзя нам друг другу врать хотя бы в мелочах, -- из этого создается недоверие друг к другу; раз заметишь неискренность -- в другой раз будешь невольно не верить... мы сами можем себе много-много портить этим и, понимая это, я не могу так поступать, не говоря уже про то, что если врать тебе, -- значит быть негодяем. Кому же тогда не врать?.. Эх, Варенька, если бы сейчас передо мною была не фотография "Анели Клименко"5, а живая Варюшечка! Деточка, бесценная моя! Милые, драгоценные, умные, "остренькие" глазки! Только на бумаге могу поцеловать их! Издалека все мое сердце рвется к тебе, родная моя, деточка, зверочек мой сладкий!..

Прощай пока... Весь, весь, весь твой Иван.

  

84. В. В. ПАЩЕНКО

30 июля 1891. Москва

  

Москва, 30 июля.

   "Бей, но выслушай!" или лучше прочти, подумай и тогда уж сердись.
   Я положительно не знаю, когда я избавлюсь от тяжелой необходимости напоминать тебе, милая Варичка, что не писать мне -- нельзя. Ведь, ей-богу же, самому неприятно говорить об этом (выходит какой-то постоянный упрек!) и тебе, вероятно, слушать скучно... Теперь говорю решительно в последний раз: не могу быть в таком положении, -- не стану сам писать, решивши предоставить тебе судить как придется о моем чувстве...
   Ты начинаешь мне не верить, что я люблю, напр., из-за того, что я стал будто бы спокойнее, из-за того, что я иногда не сумею сдержать себя... Скажи, ради Христа, -- что я могу думать? Я тебе сотни раз говорил, что я буду довольствоваться двумя словами от тебя, что не получая от тебя никакой весточки, постоянно ожидая ее, т.е. находясь то в вере, то в неверии (невольном опять-таки!), -- словом, в напряженном состоянии, которое томительнее всего на свете, -- я дохожу минутами черт знает до чего. Сотни раз прошу об этом и -- нуль внимания! Не любишь писать? Но ведь меня любишь? Если так -- можно войти в некоторый компромисс с своим желанием? Знай я, напр., что ты страшно желаешь... ну, допустим нелепость, чтобы я пешком припер в Елец из Москвы, -- Богом клянусь, пошел бы... Конечно, если уж нежелание очень сильно и превышает любовь -- тогда избавь Бог это делать...
   Варя! дорогая моя! Ведь ты знаешь, что я ценю каждое проявление твоего чувства, каждое ласковое твое слово и на каждую ласку во всякий момент я отзовусь всем своим сердцем, всем, что есть в нем хорошего и любовного! Часто в думах, отдаваясь своей любви, я готов бы был расцеловать твои ножки, каждый пальчик твоих ручек!.. Но homo sum... {Я человек (лат.).}. И поэтому не должна бы приписывать мои невольные плохие настроения тому, что я тебя не люблю... Только повторяю, что я решительно не могу быть в таком положении. Оно даже глупо и обидно: получать постоянно на ласку и на свои слова молчание -- незавидно... Помни, что я ни с кем не соглашусь, что это пустяки -- я этим молчанием многое измериваю...

Весь твой И. Бунин.

   Москва наскучила... 4-го буду в Ельце.
  

85. Ю. А. БУНИНУ

31 июля 1891. Москва

  
   Милый братка! Что же не пишешь? Я в Москве уже более недели1. Уезжаю послезавтра. Выставка мне не особенно понравилась... Да, впрочем, можешь почитать в "Ор<ловском> вест<нике>" мои впечатления2: Сем<ен> Аз<арьевич> получает. Насчет твоего сотрудничества Н<адежда> А<лексеевна> тебе пишет3. Написала еще с неделю тому назад и поручила мне отправить вместе со своим письмом. Я же, как видишь, посылаю только теперь. Ужасно замотался в Москве... Пиши, ради Бога, в Орел, буду очень аккуратен в ответах.
   С Вар<варой> Вл<адимировной> снова помирились. Теперь совсем спокоен.

31 июля 91 г.

   Всем поклон. Не рассердился Ив<ан> Вас<ильевич>?
  

86. В. В. ПАЩЕНКО

3 августа 1891. Орел

  

Орел, 3 августа.

   Нынче приехал в Орел. Н<адежда> А<лексеевна> осталась в Туле, чтобы не встречаться с Померанцевой, которая, она думала, здесь. Но Помер<анцевой> не оказалось, не оказалось и Б<ориса> П<етровича>. Сказал, что уехал в Тулу, но в Тулу ли? Поэтому не знаю -- буду ли 5-го? Приди во всяком случае, как писала, в сад в 3 часа. Может быть, Б<орис> П<етрович> вернется или завтра приедет Н<адежда> А<лексеевна>, которой я пишу сейчас о таких qui pro quo {Одно вместо другого (лат.), т.е. путаница, недоразумение.}... тогда можно будет уехать. А иначе -- прекратит "Орл<овский> вест<ник>"?.. Белиберда тут идет ужаснейшая. Если вдруг не приеду (на что, впрочем, 5 шансов из ста), не подумай, что я мог стать небрежным к нашим встречам. Я, ей-богу, так истомился этими разлуками, милый, ненаглядный мой зверочек, что просто, как воздуха, жду увидать тебя!.. Только как же это увидимся? На час? Ради Бога, устрой это подольше, т.е. не час-то.
   До скорого свидания, деточка, милая, дорогая моя!

Искренно и горячо любящий

тебя И. Бунин.

   P.S. О "политическом" разговоре передам при свидании.
   Если не 5 -- то 6-го непременно. Но все-таки, ради Бога, приди и 5-го.
  

87. Ю. А. БУНИНУ

10 августа 1891. Орел

  

Орел, 10 августа.

   Я сейчас в Орле, милый братка, вместе с Вар<варой> Влад<имировной>. Она приехала узнать окончательно, получит ли она место в Управлении Орлов<ско>-Вит<ебской> дороги1. Кажется, я уже писал тебе, что ей предлагает Над<ежда> Алек<сеевна> еще и другое место -- корректора в "Орл<овском> вест<нике>", но последнее представляет вот какое затруднение: зная, что служу в редакции, ее не будут пускать родители служить со мною в одном доме... Впрочем, если в Вит<ебском> упр<авлении> дело не выгорит, она все-таки будет корректировать, для чего, конечно, ей придется совсем перессориться дома. Но оба мы будем служить только тогда, когда уедет Бор<ис> Петр<ович>, ибо при нем служить нельзя, нельзя будет с ним не перессориться вследствие его нервности. Уедет он, должно быть, совсем, числа 20-го. Этот отъезд решился тяжело: позавчера он до того разволновался, что когда пошел спать, хватился об пол в обмороке. Жалко его ужасно, но дело уже решено.
   Состояние мое -- крайне тревожное. Меня неотступно томит мысль о солдатчине. За последние же <дни> к этому прибавились еще думы о житье-бытье на свете, так сказать "философского" характера. Для чего я только рождался! Я, напр., знаю, что давай я себе волю думать в этом направлении -- с ума сойду! Помнишь, -- у меня было такое состояние в Озерках. Явилась какая-то mania grandiosa {Мания величия (лат.)}, -- все кажется мелко, пустяково... Ну, словом, я глуп, чтобы выразить все это, но ощущения, ей-богу, тяжелые.
   Конечно, с Варей мне сравнительно легко. Мне даже кажется, не женись я, -- дело будет плохо... А женюсь?.. Не знаю!
   Напиши мне, ради Бога. Завтра еду домой2, но ты напиши все-таки сюда.
   Милый, дорогой мой! Не Верочкину3 фразу говорю тебе, -- страшно желал бы поговорить с тобою, излить тебе душу... Но как? Не умею, да и трудно на бумаге... Впрочем, это пройдет.

Глубоко-глубоко любящий

тебя Ив. Бунин.

  
   Заочно целую тебя и твою руку: в грустном настроении для меня яснее, что ты мой дорогой, глубокоуважаемый друг! Верь, братка!
  

88. В. В. ПАЩЕНКО

13 августа 1891. Измалково

  

Измалковская почтовая контора,

13-го августа, 1/2 шестого.

   Где пишу, -- видишь в эпиграфе, ненаглядный зверочек. Заехал по пути домой. Доехал превосходно. Постоял немного на площадке, поглядел в мутную месячную даль, вспомнил, что теперь уже моя дорогая девочка, -- одна-одинешенька, идет по Московской1, нахмурился было, да скоро успокоил себя. Ведь еще положительно ни разу я не уезжал, Варюша, с такою верою в твою нежность и дружбу ко мне, никогда так твердо не надеялся, что нам теперь придется идти вместе. Не изменяй своих решений! Ей-богу, милая, нет достаточных оснований...
   Спал, несмотря на свое прокрустово почти ложе, превосходно... Перед Измалковом, конечно, меня разбудил кондуктор, я отдал билет и на минутку прилег... Прилег да и потонул в небытии... Через сон вдруг слышу третий звонок... Вскочил как от электричества -- Измалково! Боже мой! ты бы со смеху умерла если бы видела, как я смял в одну руку картуз, брюки, носовой платок, а другой за край сгреб развязанную корзинку и как угорелый без шапки, с всклокоченными волосами, свалился на платформу уже на ходу поезда!..
   Послезавтра получишь от меня еще письмо. Пока же... "па-цалуй-те меня!.." Крепко-крепко целую твои ручки и глазочки, милая, хорошая Варюшечка!

Весь твой Ив. Бунин.

  
   P.S. Поцелуй от меня Борю, -- скажи, что искренно-искренно прошу не сердиться на меня. Мы, может быть, и не скоро увидимся... Тетечке2 -- мой поклон.
   Пиши!
  

89. В. В. ПАЩЕНКО

13 августа 1891. Глотово

  

13 августа, Глотово.

   Нынче, Варя, -- тринадцатое1... Конечно, я нисколько не надеюсь, что оно для тебя значительно так, как для меня, -- оно не могло оставить в тебе такого дорогого, светлого впечатления, как во мне, но ты меня любишь -- и это наш день!.. Почему мы считаем за знаменательный день, напр., именины, а не будем относиться так же к дням, в которые пришлось в первый раз сойтись с любимым человеком?.. Нет, он мне дорог! И поэтому я особенно грустно и весело настроен сегодня... Понимаешь ты это настроение? Мне думается, что и ты испытывала такие два ощущения, сливающиеся вместе... они бывают иногда от хорошей музыки... Ты чутко понимаешь ее и, верно, испытывала такое ее действие...
   Когда думаешь о всяком хорошем прошлом дне, всегда кажется, что уже не бывать больше такому счастливому времени... А к этому надо еще прибавить, что эти дни -- для нас очень решительные. Что, если наши дела не устроятся и тебе придется уехать в Елец, измучиться и не выдержать?..2 Может быть, эти дни -- были последними нашими днями... Ну что я тогда буду делать?.. Стараться забыть, стараться увлекать себя работою, "суетою дня"? Отуманивать себя?
  
   Ну, а если я не позабуду
   В этом сне любви далекий сон?
   Если образ твой всегда, повсюду
   Я носить с собою осужден?..
   Не забудь тогда хоть час разлуки!
   И того, кто с гордою душой
   Не умел сомнения и муки
   Заглушать дневною суетой!
   Кто так часто в тайном упоеньи
   Мог ценить твой каждый милый взгляд,
   Возбуждал улыбки сожаленья
   И твоей улыбке был так рад!..
  
   Не прими все за рисовку, за преднамеренность! Помни, что "тайны души -- самые великие тайны природы" и выражать их -- надо громадное уменье... Я просто не умею выразить...
   А хорошо мне потому, что глубоко верю тебе, твоим искренним надеждам идти со мной вместе. Много за эти дни я увидал в тебе такого, чего не знал прежде. Никогда, ненаглядная, драгоценная моя, не забуду твоей нежности и заботливости обо мне!
   Почти вся мучительная ненормальность в будничной человеческой жизни происходит от неуменья быть простыми, откровенными, глядеть кругом ясными глазами... По-моему, так {Строки от слов "Почти вся мучительная..." до слов "По-моему так..." отмечены на полях вертикальной чертой.}... Знаю, что у тебя, как и всякого человека, бывает масса различных ощущений, в которых поневоле путаешься, знаю, что у тебя и теперь могут подыматься сомнения о нашей будущей жизни вместе... даже, может быть, опять будет приходить в голову вопрос -- люблю я его? -- все устранится, все не боязно, если только привыкнуть чувствовать себя с человеком просто, откровенно, пояснее, подружественнее! Прошу тебя -- ради Бога, вдумайся в эти мои слова, постарайся понять это пошире, подведи под это различные частные случаи...
   Вот, напр., наши последние дни. Отчего мы чувствовали себя так легко, так уверенно и любовно? -- Все, думаю, от той дружественности и простоты, которая мало-помалу устанавливается между нами. А если ты иногда думаешь, что мы будем жить скромно, ограниченно, то скажу тебе вот что несколько напыщенными, глубоко верными словами Щедрова3 (был такой поэтик в 70-х годах)
  
   -- Дитя мое! О чем так много дум?
   Зачем из глаз украдкой льются слезы?
   Доверься мне: не уличный ли шум
   В твоей душе о счастьи будит грезы?
   Не манит ли тебя тот чудный мир
   Таинственный, заманчивый и шумный,
   Где жизнь течет, как бесконечный пир
   Под звуки оргии безумной?
   О, не спеши!.. и если сохранить
   Желала б ты хоть искру Божью,
   Останься здесь, -- там некого любить,
   Там все объято пошлостью и ложью!
   Лишь с виду -- праздник там, лишь издали --
                                                                              там жизнь
  
   и т.д. Сколько мне представляется тихого, благородного счастия, сколько вечеров, чтений и все с тобою, все вдвоем! Люблю я тебя, зверочек!.. верю тебе!
  
   В каждом чувстве сердца,
   В помысле моем
   Ты живешь незримым
   Тайным бытием!
   И лежит повсюду
   На делах моих
   Свет твоих советов,
   Просьб и ласк твоих!
  
   Прощай пока. Завтра буду еще писать.

Весь твой И. Бунин.

   P.S. Дома еще не был, -- у Евгения. Что у вас? За что, спроси, Н<адежда> А<лексеевна> на меня недовольна? Мне вчера показалось...
  

90. В. В. ПАЩЕНКО

14 августа 1891. Глотово

  
   Нынче почти весь день пропадал на охоте... Я еще у Евгения, -- он упросил меня остаться у него денек... Вчера мы проболтали с ним почти до двух часов ночи, но проснулся я все-таки рано. Вышел на крыльцо и увидал, что начинается совсем осенний день. Заря -- сероватая, холодная, с легким туманом над первыми зеленями... крыльцо и дорожки по двору отсырели и потемнели. В саду пахнет "антоновскими" яблоками... Просто не надышишься! Ты ведь знаешь, милый зверочек, как я люблю осень!.. У меня не только пропадает всякая ненависть к крепостному времени, но я даже начинаю невольно поэтизировать его. Хорошо было осенью чувствовать себя именно в деревне, в дедовской усадьбе, с старым домом, старым гумном и большим садом с соломенными валами! Хорошо было ездить целый день по зеленям, проезжать по лесным тропинкам, в полуголых аллеях, чувствовать лесной, холодный воздух!.. Право, я желал бы пожить прежним помещиком! Вставать на заре, уезжать в "отъезжее поле", целый день не слезать с седла, а вечером, с здоровым аппетитом, с здоровым, свежим настроением возвращаться по стемневшим полям домой, в усадьбу, где уже блестит, как волчий глаз на лесной опушке, далекий огонек дома... Там тепло, уютно, освещенная столовая и в ней -- Варенька!..
  

91. Ю. А. БУНИНУ

15 августа 1891. Глотово

  

Глотово, 15 авг.

   Я сейчас в Глотовом, у Евгения. Из редакции уехал 12 вечером, где осталась Варв<ара> Влад<имировна>. Я уже писал тебе, что там идут истории: 25-го августа Б<орис> П<етрович> должен уехать совсем в Киев... Это страшно расстраивает его... Он, я думаю, не убежден, что будет счастлив с Помер<анцевой>, что сумеет забыть свою редакц<ию> и детей... Словом, по моему мнению, думает после нескольких лет вернуться опять в "Орл<овский> вест<ник>". Но он не надеется на это, знает, что Над<ежда> Алек<сеевна> не такой человек, чтобы играть в такие истории... К этому надо прибавить, что Над<ежда> Ал<ексеевна>, по его мнению, влюблена в меня! Что привело к такой мысли, во-первых, крайне дружеское и ласковое отношение Над<ежды> Алек<сеев-ны> ко мне, то, что она давала мне денег и т.д. Поэтому он еще более мучается -- боится, что я вполне займу его место в редакции и за последние дни устроил и ей и мне несколько сцен... Я уехал до его отъезда.
   Теперь дело вот в чем: взять денег мне положительно, буквально негде, а у меня ни копейки! Надо ехать в город (19-го), где меня будут судить за то, что я не приписался в срок к воинской повинности; надо купить хоть какое-либо пальтишко, ибо у нас дожди и холода, а у меня один сюртук и ни одних подштанников! Надо, наконец, ехать в Орел после 25-го числа. Серьезно, с тяжелым чувством принужден тебя просить: вышли, Христа ради, 20-25 руб. Я в отчаянном положении. Сейчас пошлю тебе письмо и у меня останется 2 к.
   Если ты захочешь поверить, что мне не до лганья, что нужда положительно приперла меня к стене, убивает все надежды и думы своею неумолимою безвыходностью -- ты простишь меня за такую просьбу! Поверь, Юричка, не раз уже я доходил из-за денег чуть не до петли, но такого положения еще не было!
   Ответь в Елец скорее, Богом молю.

И. Бунин.

   Умоляю тебя об этом в последний раз в жизни.
  

92. В. В. ПАЩЕНКО

15 августа 1891. Глотово

  

15 августа.

   Прежде всего, Варенька, увидал из твоего письма, что ты опять под сильным влиянием толков с Б<орисом> П<етровичем> обо мне. Заочно прошу оставить меня в покое! Я не дал ему ни права, ни оснований продолжать толковать обо мне в таком духе... Какой повод думать обо мне, что я надеюсь не работать? Ты просишь меня, дать тебе слово, что буду делать дело... Значит, ты предполагаешь, что, не давши тебе этого слова, я надеюсь в то же время "служить" -- т.е. сесть на шею? Ну, ей-богу, никогда не думал быть на положении старого повара в "Плод<ах> просвещения"1!.. Повторяю (для тебя только): работа будущая мне очень нравится, работать буду, как следует, и сумею 20-ти часовым трудом в сутки заработать эти 25 р. Ты говоришь, что "Н<адежда> А<лексеевна> не скажет" -- но позволь спросить, зачем же она берет меня? Она меня отлично знает... Из жалости что ли? Ну тогда...
   Что касается денег, то я, право, не знаю сколько за мною... Знаю только, что из этих 128 рубл. надо вычесть все то, что я писал в "Орл<овском> вестнике" с самого начала мая. Да и наконец, буду я что-либо еще писать в нем? Неужели не заработаю?
   Насчет моей работы ты еще прибавляешь: "захочешь ли ты себя принудить"? Да как же иначе? Неужто я такой мерзавец, чтобы мог целый век наслаждаться лежаньем?
   Затем, -- ты говоришь, что если я останусь в редакции, а тебе не придется служить в Правлении -- ты "останешься между небом и землей"... Как же так? Ведь ты же говорила, останешься со мной?
   "Если скажут, -- пишешь ты, -- что поступаю вскоре, еду в Елец за вещами"... Что же письмо, значит, не пошлешь? Иными совами -- наверное останешься в Ельце?..
   Ну, видно, -- "будь что будет"!
   В Орел не еду, в Елец поеду послезавтра, т.е. 17-го.
   Когда уезжаешь? Ничего не знаю. Извини за сухое письмо... Тяжело...

Горячо и искренно любящий

тебя И. Бунин.

  

93. В. В. ПАЩЕНКО

22 августа 1891. Глотово

  

22 августа.

   Хороши чернила, зверочек?.. Извини, деточка!..
   Нынче только получил твое письмо; получил (конечно, не сегодня) и твое письмо из Орла о месте1. Не писал же тебе больше потому, что... ну, ей-богу, сказать совестно... боялся: почему-то казалось, что Ольгины, может быть, сошли от вас и мое письмо попадет в руки Вар<вары> Петр<овны>. К тому же (в особенности последние три дня) болел, -- головные боли и ужасная слабость; а перед этим три дня чуть не плакал от зуб, съездивши на охоту; я писал тебе, что нас целый день парил дождь2, а я был в одной поддевке. Насколько я доволен, что ты получила место, кажется, говорить нечего. Страшно мучает порою только мысль о солдатчине3... Если бы избегнуть!..
   Нынешнее твое письмо опять неласковое, холодное... Что мне делать? как еще любить тебя? Не видимся неделю-две и у тебя слабеет чувство! Прости, деточка, не прими за упрек, драгоценная! Почему мне не приехать в Орел, в гостиницу? Я истомился в деревне... Смерть моя!
   Если вздумаешь написать -- то поскорее.

Весь твой И. Бунин.

   Как тетя4? Как у вас? Поклонись Боре и скажи тете, что я у нее крепко, искренне целую руку за все хорошее по отнош<ению> ко мне.
  

94. В. В. ПАЩЕНКО

Август 1891. Воргол

  

Ваше Величество!!

   С Верноподданническим благоговением и чувством безграничной любви и преданности к Вашей дорогой и священной Особе смиренно прибегаем с просьбою к стопам Вашим: осчастливьте нас, Ваше Величество, заставьте век молить за Вас Царя Царей, -- соизвольте проследовать на Воргол и известить нас о такой Монаршей Милости, -- меня в мою вотчину (Измалково, завод болярина Бахтиярова, смиренному рабу Вашему), а витязя Арсения как Вам удобнее. Соизвольте Ваше Величество, и как можно скорее!.. Осчастливленные сим событием, еще более будем смиренными рабами Вашими и дедам и внукам нашим передадим память о Вас.
   Вашего Королевского Величества смиренные и верноподданные

Болярин Иоанн.

  

-- -- --

  
   <А.Н. Бибиков :> Будьте уверены, Ваше Величество, и в моих к Вам верноподданнических чувствах -- и примите мое желание Вам долголетия и всяких благ земных в ваше царствование.

Болярин Арсений.

   Дан сей в лето от Р.Х. 47531 в месяце Аугуст в Вотчине Воргле.
  

95. Ю. А. БУНИНУ

Середина сентября 1891. Орел

  
   Милый Юрочка!
   Что же ты не напишешь? Приедешь ли? Получил ли письма из деревни о продаже Озёрок1? Где ты? Ответь, Богом тебя молю.

Твой Ив. Бунин.

   Орел, редакция.
   P.S. Почему С<емен> Азарьев<ич>2 ничего не пришлет?
   Поклон всем. Как здоровье Лидки3?
  

96. А. Н. БУНИНУ

Сентябрь 1891. Орел

  

Папа!

   Ты написал мне1, что мы с тобой может быть не увидимся. Это правда. Поэтому я хочу тебе сказать теперь то, что я хотел {Далее зачеркнуто слово: сказать.} написать вскоре по приезде в Орел, а именно: прости меня за всю мою грубость!.. Не думай, что я пишу это из-за каких-нибудь целей -- ты знаешь, что я уже давно привык думать, что я должен жить своим трудом и если я и взял у тебя 25 рублей, то я был вынужден, потому что я и теперь хожу без теплого пальто и в отрепанных штанишках.
   Мне, конечно, глубоко жаль Озёрок2, последнего своего угла. Теперь все мы между небом и землей. Прощай же, папа, и прошу тебя, забудь все дурное, вспомни, что было время -- я бывал с тобою и почтителен, и ласков, помни, что несмотря ни на что, тебя любит искренно

Ив. Бунин.

  

97. Ю. А. БУНИНУ

1 октября 1891. Орел

  

Орел, 1-го октября.

   Сейчас получил твое письмо, милый Юричка. Ранее, честное слово, не получал ни одного, кроме твоей небольшой записочки при статье С.А. о банках... Вчера получил письмо от Л<изаветы> Е<вграфовны> из Чув-но1 (в ответ на мое, в котором я просил ее повидаться со мною и расспросить о тебе), она пишет, что ты беспокоишься обо мне...
   Живу я, действительно, не особенно. Я, кажется, писал тебе, что уехал, страшно поссорившись с отцом. Приехавши в Орел, застал здесь Варв<ару> Влад<имировну> -- она получила место2; но жить мне пришлось не в редакции -- Б<орис> П<етрович> все еще до сих пор "собирается" уехать с Померанцевой3 и, вероятно, никогда не уедет. Если я уже писал тебе, что он страшным образом ревнует Н<адежду> А<лексеевну> ко мне, ты поймешь, что жить мне в редакции нельзя; да он и сам прямо заявил Над<ежде> Алек<сеевне>, что даже тогда, когда он уедет, я должен непременно жить на квартире. Вот скотина!..
   Таким образом, я поселился в Узком переулке, на Садовой. Первое время я был совершенно без работы (что я буду писать? дневники дурацкие?), потом он пригласил меня читать корректуру (он все устраняет меня от чисто редакционного дела -- не надеется уехать совсем и потому боится, что Над<ежда> Ал<ексеевна>, "будучи влюблена в меня", даст мне полную волю в редакции, так что он, приехавши опять сюда, "может стать под началом у Бунина" (его собственные слова)... Корректуру я читаю с 6-ти часов утра до 12 -- получаю за это 15 рублей, или лучше сказать не получаю, а мне их зачитают за мой долг (я должен редакции рублей 100) и обед. Пообедавши я часа в три ухожу к Варв<аре> Влад<имировне>. Она живет на отдельной квартире. Ты спрашиваешь меня про отношения с нею? Они таковы же, как и прежде... Каждый вечер мы бываем вместе и читаем...
   Не знаю по каким причинам, но я здорово болен. Исхудал как собака заморенная... Простудил при этом зубы, бегая в редакцию по холодным зорям, и положительно ревел несколько дней... Хорошо еще, что я сшил себе пальто...
   С отцом мы письменно помирились4 и он прислал мне 25 рублей. Хотел я на них завести себе брюки, но пришлось заплатить 12 рублей за квартиру (я переехал вчера в дом Афонского, на Садовой ул. -- в Узком переулке плохо), затем около 5 рублей на зубного врача... осталась х<...> ... Как жить -- не знаю... Приедешь ли домой?
   А то, если меня возьмут в солдаты, пожалуй и не увидимся. Если не возьмут -- приедем с Варвар<ой> к тебе дней на 10-ть в начале декабря5.
   Пиши, ради Христа, драгоценный мой, милый Юричка.

Глубоко любящий тебя И. Бунин.

   Поклон всем-всем и Л<идии> А<лександровне> {Приписано в конце первой страницы письма.}.

98. Ю. А. БУНИНУ

Середина октября 1891. Орел

  
   Что же ты мне опять не пишешь, Юринька?.. Знаешь, -- мне это очень горько. Я тебе ни йоту не врал, когда писал, что во всяком горе и страдании я надеялся не совсем потеряться, помня, что у меня есть человек, в дружбе и участии которого никогда не придется разочароваться, с которым мне не будет страшно... Понимаешь ты меня? -- В горе я больше всего боюсь его, боюсь его, как ребенок тихой, громадной и сумрачной комнаты... В этой комнате, я вспоминал, ты со мной и мне не так будет страшно...
   Не хочу сказать, драгоценный мой, милый, что я в тебе "разочаровался"... Я не "знаменская маменька" и не жид -- наивный. Но дело в том, что ты -- человек и можешь забывать меня...
   Ох, и грустно же мне бывает иногда!.. Отчего? Не знаю, брат. Бессилен я во всем, как старая собака. Вот я теперь живу, напр.: утром вскакиваю в 6 часов и бегу читать корректуру1. В шуме и работе пребываю до 1 часу. Потом жду 4 часов пока придет из Управления Варя. Иду к ней, читаем, разговариваем (не вспоминай "литерат<урные> вечера" Верочки!2...) Бывает иногда очень хорошо... Но в общем -- суетливо, утомительно. Не могу я так жить. Прежде чувствовал, а теперь почти убежден, что (может быть, глупо!) нету смысла в этой будничной, хотя бы даже рабочей жизни. День мелькает за днем как в тумане. Все хлопочут, уверивши себя, что так и надо, что хлопоты кому-то нужны... Понимаю еще, вполне понимаю... ну хоть ваши прежние хлопоты, но вот этих, какие вокруг меня -- нет.
   Вот и я также. Нет у меня тихой внутренней жизни... Должно быть мы не умели ценить некоторых (конечно, только некоторых) дней в Озерках...
   Все хвораю. Страшно доняли зубы, насморк. Поселился я не у Афонского, а на Борисоглебской ул., в номерах Малейжикова. Оказалось, что поселился чуть не в публичном доме. Все номера пустые и часто оживляются ночью. Каково?
   Пиши, пожалуйста.

Глубоко любящий тебя

Ив. Бунин.

   Поклон всем, всем -- Лид<ии> Ал<ександровне> тоже в особенности.
  

99. Ю. А. БУНИНУ

24 октября 1891 Орел

   Дорогой Юричка! Борис Петрович при смерти (болезнь в почках) и потому ужасно работаю. Писать о себе нечего, да и лень. С трепетом жду 15 ноября1, дня приема в солдаты и только.
   Целую тебя крепко-крепко.

Твой Ив. Бунин.

   Орел, 24 окт.
   91 года.
  
   Что же С.А.?
   Писать ценз<ура> ни черта не дает. Напр., хотел перепечатать статью Вл. Соловьева ("Наш грех и наша обязанность")2 -- зачеркнули...
  

100. В. В. ПАЩЕНКО

31 октября, 1 ноября 1891. Глотово, Елец

  

Глотово, 31 октября.

   Дорогая моя девочка!
   Доехал я нельзя сказать чтобы очень благополучно: вагон вскоре нахолодился, стенка, около которой я лежал, пригромоздившись на корзине, была вся сырая и холодная, спал я, разумеется, ужасно скверно... Но в особенности застыл я, поехавши с Измалкова. Извозчик оказался один и я ему поставил необходимым условием дать мне тулуп и армяк на ноги. Он уверил меня, что все это найдется, и я за целковый отправился, чтобы заехать за тулупом по дороге на село. К величайшему моему озлоблению, -- подъехавши к своей избе, мужик заявил мне, что тулуп-то есть, да бабин, коротенький, -- а армяка совсем нету. Что было делать? Одно -- изругать его и переть с корзиной опять на вокзал; но до вокзала уже было более полуверсты, так что такое путешествие, да еще в темноте, (чуть-чуть брезжило) еще более нахолодило бы меня. Надел коротенький полушубок, обмотал голову своей "шкуркой", засунул ноги в солому и поехал... Ехал мужик хорошо -- саночки так и постукивали по колчам, -- но все-таки правая нога моя жестоко страдала от холода! Заря еле-еле подымалась "в холодной мгле", поля смутно серели в тумане... Мертвенно, сурово, холодно!.. Кое-как доехал и застал Евгения еще в постели; застал также и мать у него. Разумеется, обрадовались здорово; сообщили мне, что у Маши был брюшной тиф и что меня не хотели тревожить известием... Потом, конечно, начались толки о солдатчине. Евгений убежден, что меня возьмут и очень советует мне попоститься и не поспать -- на всякий случай. Я этому совету последовал тотчас же -- не стал пить чай с хлебом, не обедал и ограничился тремя небольшими медовыми лепешечками за вечерним чаем; спать тоже не лег и в конце концов приобрел громадную головную боль... Сейчас она тяжела и тупа ужасно, так что не осуди, если выйдет письмо плохо, милая, голубочка моя!.. Да, главное: мне советуют все дать от доктора свидетельство, что я теперь не могу явиться на прием и явиться через месяц после. Тогда комплект будет, вероятно, уже почти набран, -- отойти следственно легче. Как думаешь -- сделать так? Я думаю, что вряд ли что можно этим выиграть. Только протомишься напрасно. Уж лучше скорее что-нибудь...
   Завтра пошлю тебе 10 рублей. Отца еще не видал -- он в Озерках -- и не говорил ни о чем денежном... Поститься буду страшно -- спать совсем почти не буду... Ведь не умру, а может, и помогу делу...
   Кстати -- чувствую себя плохо. Недаром давеча извозчик на мое восклицание о замерзшей ноге, серьезно так сказал: "Эх, брат, и г... же у тебя ноги. Выменял бы ты себе коровьи"!..
   До свидания пока, бесценная деточка! С глубоким уважением и благодарностью (искренно -- клянусь тебе Богом) целую твои ручки за всю твою нежность и заботливость ко мне! Благородная и милая ты девушка, моя Варечка!

Глубоко любящий тебя

весь, весь твой Ив. Бунин.

   Завтра непременно буду опять писать.
  

Елец, 1 ноября.

   Сижу, Варя, в Поповской гостинице1 (не думай, что из шику -- на подворьях смертельно гадко), возвратившись из театра. Зачем попал в Елец, спросишь? А вот зачем: Евгений уверяет, что принимать будут не 15-го, а числа 6, 7-го; кроме того, кажется, существует правило -- являться за три дня до самого приема. Говорю это потому, что вчера видел у одного еврея (на заводе) повестку, в которой сказано, чтобы он явился таким вот образом. Кстати, -- почему мне нет повестки? Ответил ли что-нибудь Пятин2?
   Все это навело меня на мысль поехать в город и узнать все точно. Приехал сегодня с вечерним поездом и прямо же в театр, с платформы. Попал на второе действие. Шла драма "В неравной борьбе"3. Просидел я два действия, никого, кроме Бравича4 (он в тихих местах -- очень прост и правдив), не одобрил и зрел маму -- определеннее -- Варвару Петровну! Представь себе -- гляжу и глазам не верю: сидит во 2 ряду Варв<ара> Петр<овна>, одна, в светло-коричневом платке... Она! Стал убеждаться: кончился акт и я убедился, -- действительно она! Когда она проходила мимо, я стоял боком, чтобы не видаться. Что из этого вышло бы, кроме натянутости? Какие мы знакомые?
   Ходил за кулисы, видел Катю. Обрадовалась очень! Сообщила между прочим, что папа в уезде5... (Еще более удивительно -- с кем же девочка? Не думай, что я ошибся -- и Катя подтвердила).
   Ну, теперь о своем посте два слова: вчера я к вечеру так захотел спать, что не мог не прилечь, велевши себя разбудить к ужину... Проснулся я, к своему ужасу уже в 4 часа, буквально не помня, как я очутился (с дивана) на кровати, и узнал, что когда меня взбудили, я шатаясь, с закрытыми глазами, вышел в гостиную и имел сильное намерение забраться под фортепиано!.. Каков пост? Ну да шалишь -- больше не засну...
   Что ты, Варечка? Думал, что получу от тебя сегодня письмо на Измалковом и, конечно, ошибся в расчете... Ради Христа, прошу тебя -- пиши почаще -- где была, читаешь ли, как сидишь одна по вечерам в своей комнатке?..
   Прощай пока. Завтра утром иду к Пятину и припишу здесь, когда срок призыва.
   Пошлю тебе завтра 10 рублей, на имя Марьи Гавриловны6 -- не хочу, чтобы на почте видели, что какой-то молодой человек посылает Пащенко деньги. Разумно?

Весь твой И. Бунин.

  

101. В. В. ПАЩЕНКО

3 ноября 1891. Глотово

  

3 ноября 91 г. Глотово.

   Простите, голубочка моя, -- забыл вчера написать тебе результаты своего посещения присутствия по воинской повинности: проснувшись, прямо побежал туда, никого не застал еще, вернулся на почту и отправил тебе письмо и деньги -- на имя Марьи Гаврил<овны>. В присутствии нашел только молодого писца, который мне передал, что письмо мое Алек<сей> Вас<ильевич> получил1, ответил и уехал в уезд; приезжать мне надо к 16-му ноября... Получивши такие сведения, прямо же отправился на платформу и уехал с утренним. Разумеется, я вскоре вспомнил, что сделал по отношению тебя свинство, но успокоил себя тем, что ты уже знаешь, наверно, когда мне ставиться из письма Пятина. Получено оно?
   Сообщить про себя могу мало, да кое-что и неудобно... Состояние духа -- глупое -- сижу и жду... Чего же? Как вам нравится?
   Что же ты не напишешь? Прошу в последний раз... И не пойму, ей-богу, дорогой мой зверочек, отчего ты так быстро отвыкаешь от меня? Даже написать тебе становится нечего. Не прими, впрочем, это "в последний раз" за угрозу или за злобу, -- никогда не могу злиться на тебя вполне, а когда тебя нету -- и совсем не могу.
   Прошу тебя, ради Бога, сделать следующее: взять из библиотеки 3-ю книгу "Русск. мысли" за 88-й год и прочесть там статьи: "Переходные характеры" Шелгунова2, "Злобы дня" Кавелина3 (одного из самых благородных и умных писателей 60 и 70 годов), "Очерки литературного движения" Скабичевского4 и "Г. Андерсен" -- статья Брандеса5. Первые три статьи только начаты, так что дочитай их, пожалуйста, до конца, возьми следующие книги, а из статьи Брандеса -- возьми сказки Андерсена. Чудные вещи, честное слово! Прочтешь?
   До свидания пока, бесценная, хорошая моя!

Весь твой И. Бунин.

   Сейчас подошла Маша и просит передать, что целует тебя.
  

102. В. В. ПАЩЕНКО

4 ноября 1891. Глотово

  

Глотово, 4 ноября.

   Спасибо за милое письмецо, дорогая Варварочка! Я тебе послал уже два1... Прости, голубчик, что немного поздно. Ты спрашиваешь, что я нашел дома? Кое-что я уже писал тебе по этому поводу, а относительно денег -- результаты плохие. Был я вчера в Озерках у отца (он ужасно болен -- рожа) и говорил про деньги. Он ответил, что у него у самого не более 200 рублей. По запродажной он получил 1000 рублей, из которых рублей более 200-т истратил на разные разности, а 500 рублей дал в долг двоюродной сестре, Софье. Купчую будут совершать, вероятно, в январе2 -- тогда можно будет потолковать.
   Посылаю тебе 2 статьи (по разным адресам) о теории Толстого о женском труде, теории надо сказать правду, не особо разумной, чтобы не сказать более (найдешь в XII томе его соч<инений>). Прочти, пожалуйста, повнимательнее, особенно статью Цебриковой3. Я говорил тебе про эту писательницу -- ума палата! И эта статья -- прелесть! Прочти, голубеночек мой драгоценный! А то-то, про что писал, прочтешь?
   Смерть как скучно, но приехать не думаю -- и себя только размучу, да теперь и недалеко до страшного часа... Только неужто не приехать, если возьмут? Это невозможно... Целую твои ручки и "глазы" крепко-крепко. Не забывай меня, деточка!

Глубоко любящий тебя

Ив. Бунин.

103. В. В. ПАЩЕНКО

6 ноября 1891. Глотово

  

Ну, конечно, поехал вечером за

одним "падшим ангелом"...

Из разговора приятелей.

   ..."Нет, пусти! Неловко на коленях.
   Можно, -- я прилягу на диван?..
   От портвейна что ли страсть как сердце бьется,
   В голове -- совсем один туман...
   Ну, чего ты надо мной смеешься?
   Вас, мужчин, ей-богу, не поймешь, --
   Все смешно... А мне-то вот как скучно,
   Вот как тяжко -- места не найдешь!..
  
   ...Знаешь? -- Я в гимназии училась;
   Даже полгода училася в шестом...
   На Введенской улице, направо,
   В Слободе у нас был свой дом;
   Лавочкой табачной торговали,
   Т.е. мать, конечно... Мне -- куда! --
   Я была отчаянная девка --
   Весела, до ужасти горда,
  
   Все, бывало, песни распевала...
   Только ты не думай -- той порой
   Ничего себе не позволяла...
   Что, опять не веришь? Вот чудной!..
   Нет, ей-богу! Девушкой все время
   Я была в гимназии... не то что как теперь...
   Мамочку я вот как ясно помню,
   Что -- вот хочешь -- верь или не верь --
   Так мне горько хочется заплакать,
   Как подумаю минутой про нее,
   Как я дома тихо вырастала
   И про все родимое житье!..
  
   ...А в него-то я влюбилась летом,
   Как из пятого экзамены сдала...
   Вот бы ты взглянул, какою доброй
   И какой я тихою была!
   Он тогда служил телеграфистом
   На вокзале... Худенький такой,
   Молчаливый, улыбался редко,
   А со мной совсем бывал иной!
   Часто в поле мы вдвоем ходили...
   Далеко зайдем... Засветятся огни,
   На степи запахнет спелой рожью
   Темь, тепло... А мы совсем одни!..
  
   ...Ну да что?!.. Уехал в воду канул;
   Из гимназии просили уходить,
   Мать больной всю осень пролежала...
   Не сумела я в нужде и в горе жить,
   Не сумела зимними ночами
   Дипломатом затыкать окно!..
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Ты не слушаешь? Опять налил портвейну?
   Да ведь я... Нет, впрочем, все равно!..

Ив. Бунин.

   Ради Бога, прошу повнимательнее лечить "глазы"...
   Посылаю свое новое стихотворение.
   Жду писем.

104. В. В. ПАЩЕНКО

8 ноября 1891, Глотово

  

8 ноября Глотово.

   Десять уж дней,
   Десять ночей
        Муки мои продолжаются...
   Ночью и днем
   В сердце моем
        Ласки твои откликаются!.. (*)
   Милою лаской согрето,
   Сердце бы вновь расцвело...
   Варечка! если все это
   Сном невозвратным прошло!?
  
   (*) Зачеркнуто: вспоминаются.
  
   Не знаю почему -- как-то сразу написал эту пародию... Зверочек мой драгоценный! Скучно мне! Я вовсе не хочу ныть, но, ей-богу, ужасно медленно проходят дни... Хоть бы один вечер провела ты со мной -- уютно, дружно и спокойно! "Сном невозвратным"... Думаешь, -- нет? Серьезно -- все приходит в голову:
   Ах тот скажи любви конец,
   Кто на три года в даль уедет!..2
  
   Читаю одну из видных русских газет... Как думаешь -- какую? -- "Северную пчелу" за 1853 г. Вот, Варечка, скотское направление-то было, а ведь "Сев. пчела" была самая видная, серьезная -- выразительница направления тогдашней прессы...
   Действительно, -- только на пути русской цивилизации, на пути спором и блестящем -- наряду с памятниками благороднейших и талантливых мыслей зачастую -- такие помойные ямы. Хорошо холопское, унтерское бахвальство? И главное -- оно очень живо и теперь... Беда, ей-богу!
   Над<ежда> Алек<сеевна> прислала мне письмо3, пишет, что едет в Елец и спрашивает, где я остановлюсь. Отвечаю сегодня и ей4.
   Тебе же до сих пор не писал потому, что 2 1/2 дня -- была здоровенная мигрень.
   Как твои дела?
   Жду письма усиленно.

Твой всей душою, моя ненаглядная,

Ванка.

   Получила ли деньги и мои письма? {Приписано в начале письма.}
  

105. В. В. ПАЩЕНКО

8 ноября 1891. Глотова

  

8 ноября.

   Сию минуту получил твое письмо и просто сердце сжалось... И удивительно, и горько, и даже, ей-богу, страшно. Зверочек, сладкий мой! Что это с тобою? Ты ведь имеешь очень для меня прискорбную манеру (прости за тривиальность -- не до этого) не говорить иногда со мной искренно. Помню, прошлый год ты иногда бывала в очень плохом настроении и никогда не сказала мне определенно, что просто сознаешь недостаток чувства ко мне, утомляю я тебя, надоедаю... Знаю, что теперь настроение иное, но, ей-богу, боюсь, что нечто вроде этого явилось у тебя по отношению ко мне. Сколько уж раз мне бывало больно до слез -- буквалъно! -- оттого, что после нашего времени вместе, ты уезжала, "отступала" от этого времени и начинала раскаиваться, смотреть на все иными глазами и я перед ними стоял далеко не в хорошем виде...
   Или это не то? Или тебя утомила служба, новая жизнь? Варечка! отчего же так скоро? Неужели она хуже прежней? Неужто так мало силы?
   Сомневаешься в моей любви? Если бы ты была здесь сейчас! Богом клянусь -- целый бы день просидел у твоих ног, ты бы увидала, что еще и теперь люблю "каждую складочку твоего платья"! Ради Христа, не подумай, что вру! Тетенька1? Ну, ей-богу же, это странно! На что она мне? На черта мне ее советы? Я ведь ни слова даже не сказал с нею по поводу ее письма ко мне2 <нрзб>, которое ты читала -- о наших будущих несхождениях-то. Посылаю тебе ее письмо и спроси, пожалуйста, что я ей ответил или вообще говорил ли хоть слово о тебе? Ты говоришь Бог знает что, "живите, как хотите", "Э, ну вас!" За что? Что это значит? Значит, я к ней всего чувствую больше, чем к тебе? "Живите"... Ей-богу, это крайне оскорбительно! Ты удивилась, что кое-что мне "писать неудобно", Бог знает, как поняла это. Изволь -- объясню без страха: я боялся (все может случиться), что письмо как-нибудь, где-нибудь перехватят, прочтут, а я в нем хотел описать тебе свой образ жизни, а именно то, что до сей минуты с самого Орла не спал ни одной ночи -- сплю два часа в сутки, -- только, -- ни разу не обедал и съедаю в день только кусок хлеба с полстаканом воды3. Лежу, не вставая, как больной -- все, конечно, для известной цели, а ведь за преследование таких целей на каторгу ссылают, как за уклонение от... -- Как ты думаешь, мог я быть поосторожнее? Не ласков я? Да ведь я истомился, как борзая собака. Неужели я все это делаю из-за подлой трусости перед солдатским картузом? Все, моя бесценная, деточка моя, все для тебя, боюсь тебя потерять...
   Словом -- просто смерть моя! Все-таки не понимаю твоего письма и твоего состояния, и как же не написала еще ни строчки -- ведь это письмо еще от 5 ноября? Пиши поскорее, пооткровеннее -- пожалуйста, ради Бога -- и верь мне!

Весь твой И. Бунин.

  

106. В. В. ПАЩЕНКО

Между 8 и 12 ноября 1891. Глотово

   У меня все сердце истерзалось от незнания, что с тобой, здорова ли, чувствуешь ли себя свежее? Я ждал, что после твоего и грустного и обидного для меня письма1 (намеки на мои симпатии к тетеньке, восклицания вроде "Э, да ну вас!", "Живите, как хотите" и т.д.) я получу от тебя весточку, которая была бы в ином тоне. Получил сейчас -- но она оказалась настолько холодной, что еще больнее отозвалась во мне... Скажи мне, ради Бога, -- отчего это вышло такое положение вещей, что я во все время получил от тебя только два хороших, ласковых, милых письма? По моему счету так, -- остальные всегда заключали в себе что-либо или грустное, или обидное для меня? Ну как же не убедиться, что у тебя совершенно меняется ко мне отношение, когда меня с тобою нету! Серьезно прошу тебя -- вдумайся в это. Я, по крайней мере, не понимаю такого отношения!
   Ох, ради Бога, не пиши мне лучше!.. Ты удивляешься зачем я "делаю нелепости"2? Говоришь {Зачеркнуто: удивляешься.}, что я только затяну свое смутное состояние еще на месяц, и что врачи знают эти "уловки". Странно! Отчего же в Орле ты сама просила3, чтобы я их делал (не поспал, напр. ) и не говорила, что врачи знают эти "уловки"? Напрасно думаешь, что я прибегаю к ним из-за какой-то жидовской трусости перед солдатчиной. Другие были намерения...
   Наконец, -- главное: представить себе не могу, чтобы ты при таком ужасном положении, как разлука на три года, не хочешь даже видеть меня... Ничего, клянусь Богом, не понимаю. Если бы мне сказали, что после этого последнего свидания мне голову размозжат, я бы поехал. Варя! Да что же это? Не приеду, разумеется, теперь ни за что в мире, но что же это? Всему конец? Ты пришибла меня таким страшным бессердечием... Впрочем, прощай. Слова теперь ровно ничего не значат.
  

107. В. В. ПАЩЕНКО

12 ноября 1891. Глотово

  

Глотово, 12 ноября 1891 г.

   Прости меня, -- я погорячился и написал тебе резко1. Может быть, я и прав в своих предположениях, прав в том, что ты нехорошо -- холодно и обидно -- отнеслась ко мне, но я не должен был так писать тебе, не должен -- не с какой-нибудь пошлой формальной стороны, но потому, что я оскорбил свое же чувство. Варя! Милая, хорошая моя! Ведь разве не было оно светло и чисто, разве не осталось бы таким же, если бы не было разных обстоятельств, если бы я мог справиться с ними, чтобы суметь выйти из них если и с горьким чувством, то и с сознанием, что вольные и невольные прегрешения не сделали меня ни эгоистом, ни грубым, ни ожесточенным. Милая! так нежно и хорошо я любил тебя, что лучшие минуты этого чувства останутся для меня самыми благородными и чистыми ощущениями во всей жизни. Ведь такое чувство всякому, прежде всего, самому дорого. Для чего ж бы я стал омрачать его, чтобы лучшее время своей юности не оставило чистого воспоминания? Да ничего не поделаешь... Надо, значит, почаще помнить это! На столе против меня твоя карточка, моя любимая. Если бы ты чувствовала, как дорог и мил мне этот образ милой скромной девушки и как ясны его умные глазки! И всегда он был со мною в самые лучшие минуты, я видел его воплощение в тебе, когда ты бывала простой, искренней, любящей... Ей-богу, в самых заветных мечтах я создал его, и как глубоко мне хотелось всегда видеть тебя такою, чуждою кокетства, мелкого самолюбия, отделенной от толпы наших пошлых барышень!
   Ты знаешь, как искренно я стремился всегда видеть тебя читающей, думающей, понимающей все хорошее и новое. Что же мне и говорить, как мне радостно твое последнее письмо!.. Ты просишь сообщить о Цебриковой. Я мало знаю про ее личную жизнь. Знаю, что она уже очень немолодая, некрасивая, высокая, худая женщина, знаю, что она всю жизнь положила на женский вопрос, была и развивалась исключительно в известных кружках... Письмо ее у меня было2, но куда-то пропало в Озерках. Сослана она очень милостиво -- в северные губернии, в Вологду, слышал... Статьи ее советую поискать в "Вестн<ике> Европы" -- за семидесятые и 80 годы. Помню, напр., ее прекрасную статью "Между двух огней", кажется, в "В<естнике> Е<вропы>" за 72 г.3 Фельетон ее я нашел между книгами Юлия, когда ездил в Озерки. Конечно, фельетон Скабичевского пред ее фельетоном -- только фельетон4, в буквальном, в газетном смысле. Ты говоришь про Шопенгауэра5 и сама не понимаешь, почему его мысли тебе тоже нравятся! Я думаю, что только потому, что он -- ум глубокий и, видя в женщинах Бог знает что, отчасти и прав. Извращены, опошлены женщины ужасно, хотя из этой правды (она-то и действует) должно бы следовать только то, что пора же человечеству обдуматься и дать женщинам человеческое место. Но Шопенгауэр слеп в этом отношении.
   "Я боялась, что нахватаюсь чужих мыслей, понятий и потом буду с нахальством или помимо воли выдавать их за чужие" {Видимо, ошибочно вместо слова "свои" написано "чужие".}. Что ты говоришь? Во-первых, -- "нахвататься". Да ведь и Цебрикова какая-нибудь тоже явилась в мир прежде всего только... почвою, на которую упало то, что добыто и выработано чужими умами, всем прогрессом человеческим. "Нахвататься" же (в буквальном смысле) может только тот, кто подходил к книге с желанием "нахвататься". А у кого, как у тебя есть и ум, и {Зачеркнуто: искренное жела<ние>.} искра Божья, и совсем не желание "умные разговоры разговаривать", тот воспримет все в себя... Надо только докончить дело -- не брать одни верхушки знаний. Всего, конечно, не возьмешь, но ведь верхушки и все -- крайности. А нахальства тебе бояться нечего. Я, по крайней мере, никогда не видал в тебе ни наивности, которая заставляет человека говорить как про новое, про избитые вещи, ни нахальства (напротив -- уж чрезмерная боязнь его)... Ты боишься остаться "ни павой, ни вороной"... Знаешь что -- ей-богу, по-моему, лучше быть павой, чем глупой вороной (* Ворона была больше всего глупа тем, что хвасталась чужими перьями.). Ведь это закон жизни. Ведь нельзя же, напр., чтобы, положим, какая-нибудь молодая в цивилизации страна не была некоторое время вороной в чужих перьях. Так и члены этой страны. Избавь Бог только чересчур корчить из себя паву, а ходить в ее перьях еще можно... А судьи кто? Офицер, который, несмотря на полную, сему званию присвоенную форму, имеет телячьи глаза? Помещик, который чтит свое звание и надевает иногда поддевку и "русскую" шелковую рубашку, и чтобы показать себя цивилизованным человеком, непомерно пьет сельтерскую воду и говорит лакею: "вы ду-ак!" Или господин, застегнутый на все пуговицы как Домби6 {Далее зачеркнуто: с выхолен<ною>.}, которого всю славу и содержание составляют "свежие перчатки" и черная холеная борода... или модный адвокатишка, который только тогда и чувствует себя возвышенно, когда мягко взбегает, с новым портфелем и откинув голову, причесанную словно не у Пулавского7, а у ваятеля, по бронзовой лестнице окружного суда? Или его превосходительство, руина с "адамовой" головой8, стремящийся только к тому, чтобы держать ее как можно прямее в воротничках "литой" крахмальной рубашки?.. Или хлыщи, начиная с парикмахеров-юношей в пестрых галстухах, с запонками в виде подковки и кончая битыми дураками в моднейших "сьютах"9?.. все дрянь, черт бы их взял, все даже хуже ворон в павлиньих перьях. Пусть бы уж они старались надеть чужие умственные, так сказать, перья, а то ведь заботятся только о внешних. Есть другие люди, дорогая моя Варечка, и другие стремления, другие компании, лучшей представительницей которых и является Цебрикова!
   Теперь с удовольствием и о Шелгунове. Ты совершенно верно поняла, что он хотел сказать в "Переходных характ<ерах>". Именно -- указать их и нарисовать. Ты спрашиваешь, что такое "развитие личности"? Да это и есть стремление к личному (главным образом) самоусовершенствованию и к тому, чтобы личность, отдельный член общества, не представляла из себя пешку в обществе, чтобы она имела права, чтобы не угнетали ее человеческого достоинства. Ты удивляешься: "Шелгунов приводит как личника какого-то К., у которого я заметила только свое "я" развитие в дурную сторону. Какое же это развитие?" Да К. -- переходный характер...
   Ну а про себя... повторяю, что мне крайне тяжело и горько. Твое поразительное спокойствие относительно того, что мы расстанемся на три года -- это такая вещь, которую забыть нельзя, от которой все повернуто... Я не мог даже себе представить, что я для тебя -- настолько чужой... да, это верно и... будет.
   Прощай, моя милая, бесценная, и верь, что эти слова -- глубоко искренни: если есть в моем сердце что-либо -- то не злоба во всяком случае.

Весь твой И. Бунин.

   Утром 15-го уезжаю в Елец, на ставку10. Пост бросил уже несколько дней.
   Получила ли деньги?
   Я обиделся, что ты предполагаешь, что я еще не послал их и сдуру отослал тебе квитанцию {Последний абзац приписан в конце первой страницы письма.}.
  

108. Ю. А. БУНИНУ

Между 12 и 14 ноября 1891. Глотово

  
   Милый братка! Новостей никаких, кроме той, что я сижу в Глотовом: настроение такое, что писать -- совсем нечего: дожидаюсь приема в солдаты, коий назначен на 16-ое сего ноября1. 16-го дам тебе телеграмму, погибну или нет.
   Всем поклон.

Твой И. Бунин.

  
   <М.А. Бунина:> Милый и дорогой мой Юринька!
   Письмо мы твое получили с деньгами, но с карточками нет. Мама и я благодарим тебя от души за деньги, я прямо даже не знаю как мне выразить тебе благодарность.
   Евгений теперь перешел к С<офье> Н<иколаевне> на квартиру, занял комнаты, где жил Григорий А<ндреевич>, он живет в угольной, но дело не в том, когда Евгений перешел к С<офье> Н<иколаевне>, то он меня приглашал с собой жить вместе на его стол, вообще на его содержанье он просил 15 руб. в месяц, ну я не согласилась, потому что Софья с меня взяла на всем ее содержании 10 руб. в месяц, так что я взяла себе отдельную комнату, мама, конечно, ночует со мной, а ест у Евгения. Ваня тоже сейчас у него. Отец же живет пока в Озерках, до купчей крепости он отдал Софье 500 руб. и получил процентов 60 руб. и на эти деньги живет. Милый Юринька, я была больна в брюшном тифе, лежала 4 недели, так что я благодаря Отто Карловичу осталась жива, потому что у нас был страшный холод, когда лежала, а они меня перевезли к себе, ну я у них и осталась выздоравливать.
   Ну теперь, слава Богу, я совсем выздоровела, ну доктор сказал, что я только перенесла болезнь благодаря своей здоровой комплекции. Ну теперь пока до свидания, целую тебя крепко, твоя сестра

М. Бунина.

   Теперь пишу от Александры Гавр<иловиы> и от Отто Карловича. Дорогой Юлий Алексеевич! Душевно благодарим Вас за Вашу память. Вы письменно не забываете нас. Слышим, что Вы все хотите нас всех навестить, но никак не дождемся. Приезжайте поскорей, мы все будем очень рады и все Вам кланяемся, желаем Вам быть здоровым. Остаемся с душевным почтением к Вам Александра и Отто Туббе.

109. О. А. БАТУРСКОЙ, М. Г. КОШЕВЕРОВОЙ, В. В. ПАЩЕНКО

17 ноября 1891. Елец

   Свободен1

Бунин

  

110. В. В. ПАЩЕНКО

17 ноября 1891. Елец

  

Елец, 17 ноября.

   Сегодня ты, вероятно, получила мою телеграмму... С тех минут, когда определилось ее содержание, я никак не могу прийти в нормальное состояние. Каково, зверочек? Свободен! И свободен не до будущего года, а навсегда! Глупый случай перевернул все. Ведь за последние дни я не только не надеялся оказаться негодным или получить дальний жребий, но даже не рассчитывал на отсрочку до будущ<его> года. И вдруг произошло то, чего я даже представить себе не мог! Без всякой надежды запустил я вчера руку в ящик с роковыми билетами и в руке у меня оказалось -- 471! А скверно было на душе и еще больше скверного ждал я в будущем. Когда вчера утром я попал в эту шумную, пьяную, плачущую, неистово-пляшущую и сквернословящую толпу, у меня сжалось сердце. Все это, думал я, мои будущие сожители, с которыми, в тесноте, в холоде и махорочном дыму вагона, среди криков пьяных, мне придется ехать одинокому, потерянному в какую-нибудь Каменец-Подольскую губернию, в темный, скучный уездный городишко, в казармы, где придется в каждом шаге подчиниться какому-нибудь рыжему унтеру, спать на нарах, есть тухлые (прости за гадкое слово) "консервы", каждый день с холодного раннего утра производить артикулы, стоять по ночам, на метели и вьюге, на часах, где-нибудь за городом, около "запасных магазинов" и только думать иногда ночью о далеком от меня, дорогом, ненаглядном "друге"! Плохо, ей-богу, плохо, Варечка! Да и помимо личных соображений, все тяжелые, скорбные картины около приема камнем ложились на душу... Проходить очереди взять жребий пришлось до 1/2 8-го вечера. Наконец-то раздалось: "Бунин, Иван Алексеевич!" Машинально я шагнул к роковому ящику и опустил руку. Какой-то билет мне попался под пальцы. Но -- решительно не знаю почему -- я толкнул его пальцем и взял лежащий с ним рядом. Сердце, правда, билось страшно -- не от ожидания чего-либо -- я, повторяю, мало придавал значения жребию, думал, что возьму, напр., -- 15, 72, 20 и т.д. -- от какого-то непонятного волнения, так что встрепенулся только тогда, когда исправник, своим поповским гласом, воскликнул -- 471-й!.. "Ну, брат, слава Богу, шанс есть", -- в один голос сказали Евгений и Арсик, когда я воротился в толпу. Всю дорогу из присутствия мы горячо толковали о том, могу ли я остаться за флагом, наберут ли до моего номера комплект 151 челов<ек> из 517 призываемых или нет. Надо было принять во внимание, что из этих 517 человек 200 было льготных, а из остальных будет много негодных. Но все-таки надежда затеплилась. Первым делом я думал отправиться на телеграф и известить тебя. Но потом сообразил -- о чем? Ведь легко могут взять.
   Ночь мы провели с Арсением. Евгений спал, а мы почти нет. Сегодня отправились с 10 ч. в прием. Ощущалось, что идешь на страшный суд, что сегодня будет серьезный перелом в моей судьбе. Сели и ждем, а нервы все более и более взвинчиваются. Целые вереницы Адамов прошли перед нами и каждый невзятый уменьшал у меня один шанс на то, что до меня не дойдет очередь... Прошел час, другой, третий. Папа твой неустанно мерял и слушал, мерял и слушал и хладнокровно решал судьбы1... Господи! Хоть бы поскорее что бы ни было... Наконец -- 5-й час. Набрали уже более 140 человек, остается 10-11 человек набрать, а всего призываемых стоит человек 20-18. Ну, думаю, непременно погиб. Теперь и думать нечего, что до меня не дойдет очередь и не выкрикнут No 471-й... Вот наконец остается 2 человека, 1... Вдруг все стихает. "Набор кончен, те из призываемых, которые остались, зачисляются в ополченцы и будут осматриваться завтра!" Я поднялся как в чаду и очнулся от слов папы: "Поздравляю, Иван Алексеевич, завтра мы вас осмотрим и запятим во 2-й разряд ополченцев!" Он подошел ко мне и сказал это так радостно и искренно, как я никогда не надеялся услышать от него. Да, действительно он милый и благородный человек!..
   Понимаешь, Варечка, все эти призывные термины? Завтра меня осмотрят уже не для того, чтобы взять в службу, а только для определения разряда: если окажусь ополченцем 1-го разряда -- служить все равно не буду, буду только являться раза 2 в десять лет на 2-3 недели на временные сборы, если 2-го разряда -- не буду совсем никогда являться, ибо ополченцы всех разрядов призываются в солдаты только в исключительных случаях -- во время отечественных войн.
   Вот тебе 471-й! Мог ли я ожидать, что эти цифры спасут меня и оставят свободным гражданином?
   Сейчас уже 10 часов. Спать хочу страшно, утомлен и духом и телом до последних пределов. В первый раз я засну сегодня спокойно!..
   Может быть, это письмо не ласково. Но прошу тебя -- верь, что оно писано при самой теплой и нежной любви к тебе, моя дорогая, милая, сладкая деточка! Я получил твое письмо, я еще сильнее убедился, что ты меня искренно любишь и простишь все мои подлые подозрения. Не думай, что я упоминаю о нем вскользь. Оно слишком дорого, значительно для меня. Никогда я еще не получал от тебя такого ласкового, доброго, искреннего. Клянусь же тебе Богом, что я ценю его, милая, хорошая моя!
   До скорого свидания, деточка! Приеду дня через 2-3. Целую твои губки, глазы, ручки и лобик крепко-крепко.

Весь твой И. Бунин.

   P.S. Теперь надо серьезно поговорить о моих будущих действиях.
  

111. Ю. А. БУНИНУ

18 ноября 1891. Елец

  

Елец, 18 ноября.

   Ну, Юынка, не ожидал я того, что случилось со мною! "Пофартило" здорово! Капли не было надежды на дальний жребий1 и вдруг -- 471 No! Положим, "не быки, а мужики", -- но я все-таки трусил: одному, затерянному среди пьяной, плачущей и скверное ловящей толпы, в тесноте угарных, дымных вагонов ехать черт знает куда, испытывать всю тяжесть подчинения и собачьей жизни в казарме, стоять на часах, напр., в вьюжную ночь за городом, около "запасных магазинов" -- как хочешь, а не сладко! И вдруг -- No 471. Когда принимали лобовых, до меня не дошла очередь человека на 2. Все поджилки тряслись -- вот-вот кликнут. Но комплект набрали и велели явиться меряться только для определения разряда ополчения. Сегодня меня и не меряли. Пащенко только прикинул сантиметр. "Второй разряд, говорит, грудь не выходит". -- "Чем вы занимаетесь", -- спрашивает военный доктор. "Поэзией", -- ответил Пащенко, и все с улыбкой повторили: "Какой он солдат!" И вот я с синим билетом, ополченец 2-го разряда2.
   Теперь надо что-нибудь делать. Б<орис> П<етрович> окончательно поссорился со мною, жить в Орле нечем, хватит разве на месяц. Что делать? Надо учиться, готовиться куда-нибудь и жить. Пиши, ради Бога, -- что мне делать. Надо бы мне потолковать с тобой серьезно... О делах тебе напишет Евгений, а я и это письмо бросаю: утомился я духом и телом. Теперь улыбаюсь, но как выздоравливающий.
   До скорого письма.

Глубоко любящий тебя

Ив. Бунин.

   А "баан"?
   Адрес Анны Николаевны: Харьков, конечно, Старо-Московская, д. Ольховского, No 105.
   Со мной Арсик, который просит тебе передать искренний привет.
  

112. В. В. ПАЩЕНКО

21 ноября 1891. Глотово

  

Глотово, 21-го.

   Драгоценная моя! мамочка, деточка, зверочек мой ненаглядный, "глазы" мои милые! Только сию минуту получил твое письмо. Что же я мог сделать? О чем телеграмму послать? Приеду, не как написал, не 24-го, а 23 вечером. Встреть на вокзале, ради Бога! Бесконечно, всею душою люблю тебя и умираю от желания расцеловать твои глазочки, ручки и ножки! Сегодня бы или завтра непременно выехал бы, но надо в Озерки, взять денег у отца. Если бы ты знала, как у меня все сердце переполнено самою высокою и горячей любовью, нежностью к тебе, моя бесценная! Не сердись, ради Христа, за мое подлое промедление, я и сам ругаю себя, как собаку! До скорого свидания, моя женочка!

Весь, весь твой Ванка

{Подпись: Ив. Бунин зачеркнута, над ней написано: Ванка.}.

113. Ю.А.БУНИНУ

25 ноября 1891. Орел

  

Орел, 25 ноября.

   Надеюсь, милый братка, что ты уже знаешь, как отлично сложилась моя судьба относительно солдатчины: я тебе послал телеграмму и письмо1... Теперь я свободный человек навсегда, и меня сильно занимает мысль -- куда мне пристроиться. При благоприятных условиях -- я убежден, что смогу приготовиться в какое-нибудь высшее учебное заведение. Это необходимо уже потому, что иначе -- т.е. без дела -- я совсем погибну от сознания идиотского существования. Как это устроить, когда нет никаких средств (я писал уже тебе, что окончательно разошелся с "Орл<овским> вест<ником>" -- нелепая ревность заставила Б<ориса> П<етровича> сказать мне "мерзавца")? Как же жить? Куда поступать лучше?.. Подробно хотелось бы поговорить с тобою об этом, да не в письмах -- не умею -- а лично. Пиши, ради Бога, скорее -- и в частности о том, приедешь ли ты домой и когда?
   Теперь я поселился в Орле, нашел квартиру (Воскресенский переулок, д. Пономарева, кварт. г-жи Шиффер) за 20 рублей со столом и зажил тихо и спокойно... пока... Хожу в библиотеку, доканчиваю "афоризмы Щедрина"2, читаю с Варею по вечерам... (Представить себе ты не можешь, как я заразил ее разными идеями (серьезно!), статьями Цебриковой по женскому и моральным вопросам, Скабичевским, Кавелиным, Шелгуновым и т.д.). Денег имею немного -- отец дал 23 рубля да 13 р. 70 к. получил за стихотвор<ение> в 11-ой книжке "Сев<ерного> вестн<ика>" (читал -- "На мотив Мюссе"?)3... Книжка моя4 печатается без меня -- мне тайком от Б<ориса> П<етровича> доставили уже отработанные первые 2 листа и я зрел такие грубые коррект<урные> ошибки, что в некоторых местах совершенно нет размера! Как это тебе нравится? А Б<орис> П<етрович> сказал, что ни за что не допустит меня к книжке (* Ты не думай, что эта ревность -- пустяки. Он, напр., узнавши, что Над<ежда> Алек<сеевна> хочет ехать в Елец к моему приему -- запер ее на ключ в комнате и в неописанном бешенстве поклялся "убить ее, зарезать", если она не откажется от поездки в Елец и вообще не порвет со мною даже письменных сношений. Каков негодяй?!). При этом -- действует настолько нахально и своевольно, что печатает 2000 экз., когда я выдал расписку только на тысячу.
   Что мне делать с эдаким мерзавцем? В суд? Но ведь он способен на все -- клянется, напр., черт знает чего налгать про наши отношения с Варей и т.д. Начал я "Мелкопоместн<ых>"5, но тут мы поссорились и он, идиот, в пику мне решил, что напечат<ает> 2 главу только по окончании "Сердца женщины". Просто не знаю, что делать, а дописать надо...
   Начал писать я в газете "Русская жизнь", там была моя корреспонд<енция> из Орла, будет помещена еще одна вещица, написанная в форме сказки -- "Праздник"6. Гонорар -- 3 к. со строки. Пока еще не получал. Все это ты не читал и все бы мне хотелось прочесть тебе.
   Ехай домой, милый Юринька!

Глубоко любящий тебя

Ив. Бунин.

   Пиши скорее.
   Что "баан"?
   Поклон всем, всем.

114. В. В. ПАЩЕНКО

4 декабря 1891. Орел

  

Г. Орел, 4 декабря.

   Рано утром сегодня исполнил твои слова, Варя: крепко и любовно поцеловал твою карточку и поздравил с ангелом мою бесценную жену1... Странной, новой и страшно одинокой показалась мне вчера моя каморка, когда я вернулся с вокзала. Ей-богу, как это ни покажется тебе странным, я почувствовал себя... холостяком. И потушивши лампу, я часов до 3 лежал в белом сумраке, который наполнял мою комнату. Дорогая моя, кроткая и любящая деточка! Твое вчерашнее настроение ужасно передалось и мне. Убежден, что ты доехала благополучно, но против всякого рассудка, почти весь день сегодня что-то беспокоило меня. Жаль, что ты не можешь написать мне. Зато, ради Христа, прошу тебя заехать прямо с вокзала ко мне. Нынче день прошел как-то быстро. Поцеловавши твою карточку, я лег и опять заснул. Проснулся около одиннадцати. Пришел Орлов2, потом Марья Гавриловна. Часа в два я остался один и пошел в библиотеку; на беду встретил Турчанинова, принужден был сказать ему, где я живу, хотя он и не обещался навестить меня... Вернувшись, конечно пообедал, затем опять сходил купил {Далее зачеркнуто слово: бензинцу.} бензину для чистки сюртука, купил себе баночку варенья (не думай -- недорого -- 30 к.), напился чаю, вычистил сюртук, и вот сейчас отправлюсь к Никите... Но не знаю, как еще протянутся два дня. Уж очень одиноко мне тут...
   Как тебя приняла мама? что твое здоровье? Верно, пришлось мучиться целый день?.. Не забыла меня, не прошло твое настроение? Клянусь тебе Богом, и счастлив я страшно и... как бы сказать? жалко мне, боязно, когда я вижу тебя такою, как вчера -- искренней, кроткой, безгранично-любящей! Боюсь я, что это пройдет, ей-богу. Милая, ненаглядная моя! Если ты {Далее зачеркнуто слово: любишь.} дорожишь моей любовью и хочешь, чтобы она ничем не затемнилась, -- будь почаще такой милою, таким светлым ангелом, не забывай меня! За такие минуты у меня все освещается и теплеет на душе!

Весь твой, всей душою и помыслами

Ванка.

   Целую твои ясные, вымытые, ангельские "глазы", мой ненаглядный друг!
   P.S. А исполнила ты в 3 часа то, что обещалась?
  
  

115. Ю. А. БУНИНУ

13 декабря 1891. Орел

  
   Совсем, брат, ты забыл меня. На три мои письма1 -- ни строчки. Ответь хоть два слова: поедешь ли домой и когда? -- Определенно. Я тебя вопрошал о серьезных вещах, -- надо же мне решить что-нибудь в своей судьбе, нельзя же мне остаться "свободным" художником.
   Передай, пожалуйста, Сем<ену> Азар<ьевичу>, что я в редакции не был уже около двух месяцев; Над<ежда> Ал<ексеевна> к тому же теперь в Ельце, лечится. Мой поклон ему и всем. Что <<баан>>?
   Орел, Воскресенская, д. Пономаревой, кв. Шиффер.
  

116. Ю. А. БУНИНУ

1890-1891. Орел

  
   Дорогой Юричка! Посылаю тебе 24 рубля. Только вчера достал. Сейчас я в Орле, приехал на два дня в редакцию; вечером напишу тебе. Через несколько дней, если нужно, можно, может быть, будет еще тебе выслать.

Глубоко любящий

тебя Ив. Бунин.

  

117. В. В. ПАЩЕНКО

1891. Орел

  
   Варенька! если есть -- занеси завтра утром рубль -- необходимо нужен!
  

118. В. В. ПАЩЕНКО

1891. Орел

  
   Как дела в редакции и у Жени1?

119. В. В. ПАЩЕНКО

1891. Орел

  
   Зверочек!
   Ради Бога, приди в редакцию, если только х_о_ч_е_ш_ь1.
   Если нездоровится и не можется -- не надо! А если этого ничего нет, -- приди, деточка драгоценная моя.

Jean.

  

120. Ю. А. БУНИНУ

1 января 1892. Орел

  
   Встречу непременно, буду 3-го на вокзале в 6 ч. 30 вечера.

Ив. Бунин.

  

121. В. В. ПАЩЕНКО

5 января 1892. Глотово

  

Глотово, 5 янв. 92 г.

   Ну, доехал, конечно, вполне благополучно. Выслали за нами целую гору одежды -- шубы, пледы, валенки, -- так что несмотря на страшную подземку, во всю дорогу ничего не застыло... Когда легли спать, долго говорили с Юлием -- о тебе, обо мне, о моей литературе. Не подумай только, что мы пустились в критический разбор тебя. Нет, Варю-шечка, ей-богу, этого не было: он только сказал, что ты производишь очень симпатичное впечатление, а настаиваю я на противоположность потому, что знаю за тобою грехи подозревать иногда такие вещи.
   Помнишь -- летом-то?..
   К моем удивлению, Юлий сказал, что общий отзыв его полтавских приятелей о моих "мелкопоместных"1 -- очень хороший: хоть и очень отрывочно, но в то же время -- местами (и даже очень часто) заметны большая наблюдательность, ум, остроумие и изобразительность... Ей-богу! Ты, конечно, зверочек мой драгоценный, не заподозришь меня в хвастовстве перед тобою: ей-богу, дорогая моя, говорю тебе это потому, что придаю значение этому отзыву, рад ему и, -- честное слово, -- как другу, говорю тебе про него. Говорю же правду -- не преувеличиваю -- хоть спроси у Юлия... Думаю поэтому -- переработать их (т.е. "мелко-поместн<ых>"), расширить и издать отдельной книжечкой2... конечно, отбросив кое-что чересчур местное и личное... Так сказать -- хорошо?..
   Завтра приедет отец. Узнаю, значит, смогу ли тебе послать денег. Только, кажется, дело в этом отношении дрянь -- денег у отца, вероятно, не осталось. Мать говорит, впрочем, что он хочет на днях делать купчую3 -- значит, деньги будут. Кабы мне не пришлось прожить подольше -- дождать купчей и запастись хоть немного деньгами?..
   Пиши, пожалуйста. Посылаю три марки. Искренно и сильно люблю тебя и крепко целую твои бесценные лапки.

Весь твой И. Бунин.

   Как здоровье? Как ты, моя деточка, ходишь в Управление в такие морозы в свой кофточке? Боюсь, ей-богу, очень.
  

122. Ю. А. БУНИНУ

18 февраля 1892. Орел

  
   В Орле ничего нету, ответь, пожалуйста, в день получения этого письма (непременно), могу ли я к тебе приехать1 на... недели на 3? Пожалуйста, как можно скорее.
   Карачевская ул., номера "Тула", No 3, мне.
  

123. В. В. ПАЩЕНКО

26 февраля 1892. Полтава

  

Полтава, 26 февраля.

   Прости, Варюшечка, не брани меня, что только сегодня пишу тебе; я вчера хотел тебе написать, но Юлий задержал меня, говорит, подожди до завтра, тогда пошлешь письмо вместе с карточкой. А из Курска не написал тебе потому, что не было марки, -- в город не захотелось идти, -- я страшно продрог за дорогу до Курска. В вагоне был собачий холод... Да и в Полтаве погода оказалась далеко не весенней; правда, по улицам везде грязь, но холод и ветер ужасные. Вообще вчера вечером я страшно заскучал: погода тяжелая, серая, одиночество, несмотря ни на кого, сильно чувствуется. Словом, я сидел такой кислый и злой, что все удивлялись...
   Странное дело! Давно ли я, кажется, из Орла, а уж жизнь в нем мне кажется далекой-далекой... Это еще усиливается мыслью, что неизвестно еще, как я ворочусь в него, найдешь ли там что-нибудь, будем ли мы наконец жить вместе. Ей-богу, Варюша, я буквально не понимаю теперь жизни без тебя: ведь жить машинально, без сознания радости жизни, двигаться, пить, есть и спать -- это не жизнь!..
   В Полтаве на место надежды плохи; скорее можно надеяться на Харьков: Женжуристы имеют некоторых знакомых на железных дорогах, да и у Юлия, как тебе известно, есть, так что я прошу их написать в Харьков: эта идиотская, бесприютная жизнь невозможна!..
   Прости, деточка моя, "свиненок" мой бесценный (если бы ты сейчас видела, как хорошо и ласково у меня сию минуту стало в сердце от этого слова!), что я брюзжу (есть такое слово?). Ведь в самом деле плохо!
   Слышал, что в "Артисте" меня сильно "отделали"1, но сам еще не видал, -- завтра мне принесут и я напишу тебе слово в слово... Вообще буду писать больше, -- сейчас иду на почту, тороплюсь, потому что письмо заказное.
   Крепко обнимаю тебя, моя сладкая, милая!

Весь твой И. Бунин.

  

124. В. В. ПАЩЕНКО

28 февраля 1892. Полтава

  

Полтава, 28 февраля.

   Мне очень нездоровилось за эти два дня, Варюшечка; дорога ли сказывается или вообще такое время поганое -- не знаю, но только у меня был здоровый насморк, к вечеру лихорадило и т.п. чепуха... Не хочу этим оправдать себя в том, что я молчал эти два дня; молчал потому, что ждал "Артист" и хотел тебе послать письмо вместе с выпиской рецензии о моей бедной книге1. Но "Артиста" мне так и не достали, а в библиотеке его нету (кстати -- я подписался вместе с Нечволодовым в библиотеке, беру две книги на свою долю, читаю теперь Берне2)... Вероятно, не придется увидать и "Север", если Лебедев3 не пришлет. Не видала ли ты? Ну чего ты молчишь опять? Я, ей-богу, зверенок, начну злиться...
   Да в прежнее время и начал бы уже. А теперь я не придаю этому того значения, которое придавал прежде. Часто, когда я думаю о тебе, мне хорошо и спокойно становится на душе: успокаивает и радует меня твердая вера, что ты любишь меня, что я дорог тебе, что мы уже крепко связаны с тобою общими интересами, дорогими днями в прошлом и думами о будущем. Зверенка! Голубеночек мой! Очень бы я хотел сказать тебе это сейчас... Только я сказал бы это не словами, а молча, когда бы ты прилегла ко мне и прижалась... знаешь как? Как ребеночек!
   Настроение мое поулучшилось. Дни проходят однообразно. Мы почти все время -- да весь день, а я даже ночь, потому что у Юлия спать на полу холодно -- проводим у Женжуристов. Славные они люди и чувствуешь себя у них, как дома... даже, что касается до меня, то лучше дома... да и давно уже был у меня свой дом!.. Вся семья наша теперь рассеяна и никогда уже не приведется мне пожить с родными! Ну да что об этом! Плоха, друг, "весна на юге"! Метель бушует, как в какой-нибудь Вологде!.. Кстати, уехала Над<ежда> Ал<ексеевна> в Вологду? Что Борька? Что интересного в "Орл<овском> вестн<ике>"? Пришлешь ли отчет о заседании экстренного собрания4? В Полтаве так тиха и спокойна жизнь, что буквально не о чем писать в газеты.
   Начала ли ты читать? Как одна коротаешь время? И главное -- ради Христа -- напиши, как здоровье? Ведь, ей-богу, я ничего не боюсь так, как твоего нездоровья...
   Сегодня мы из Харькова ждем "гостей", -- приедут знакомые целой компанией; между ними будет один железнодорожник, через которого хотят мне просить места. Что же твои попытки? Как ни скверно жить в Орле относительно общества, но все-таки я бы сильно желал именно в Орле места, а то, если и в Харькове получу, опять мы будем врозь. Честное слово, Варя, жду этого, т.е. места в Орле с тобою, как новой жизни, как воскресения. Чувствуя себя с тобою спокойно, не боясь за то, что нужно ехать куда-нибудь, не боясь за свое физическое существование, я бы, кажется, словно ожил: ведь я еще не жил, не работал, томился только скитаниями по свету!
   Ну, площай, свиненочек! Люблю тебя нежно, крепко, всем сердцем, -- клянусь тебе Богом!..

Весь, весь твой И. Бунин.

   Новое строение, д. Волошиновой.
   Не забыла ли адрес? {Адрес приписан в начале письма.}.
  

125. В. В. ПАЩЕНКО

29 февраля 1892. Полтава

  

29 февраля, Полтава.

   Против ожидания, харьковских гостей приехало человек десять. Сегодня у нас, т.е. у Женжуристов, очень шумно... Есть два железнодорожника, и я науськиваю Юлия и Серпинского1 поговорить обо мне. Что-то выйдет не знаю... 26-го, Варек, почти ничего не было; были мы только у Рейдера2, собралось человек 15 хохлов, пели целый вечер и разошлись. Но на днях тут предполагается большее празднество: будет 25-летний юбилей знаменитого малорусского композитора Лисенко3 (его, знаешь, "Черноморцi", "Рiздвянна нiч", масса романсов и т.д.); меня просят написать стихи4, которые будут посланы этому Лисенко в Киев поздравительной телеграммой. Попробую...
   В "Новостях" нет как нет моей корреспонденции. В номере от 25-го я видел кусочек, перепечатанный ими из "Орловского вест<ника>" о брянском уезде5 и утешаюсь тем, что, значит, моя опоздала... или Фил. Мих. не опустил письмо. Как он поживает?
   Ну сегодня последний раз хочу просить тебя: пиши! Стыдно, "свиненок"! Я сегодня очень-очень люблю тебя, женочка моя хорошенькая, хотел тебе написать веселое и наинежнейшее письмо и очень охлажден тем, что почтальон прошел мимо.

Весь, крепко любящий тебя,

твой И. Бунин.

  

126. В. В. ПАЩЕНКО

2 марта 1892. Полтава

  

Полтава, 2 марта.

   Опять хочу ныть, зверок! -- Замучила голова, и некому взять меня на ручки... Как, помнишь? -- ты меня укачивала... А тут еще эти харьковские "гости": целый день в доме шум и споры...
   Ты, очевидно, по-прежнему не будешь писать мне. Это мне более, чем обидно... Одно могу предположить, -- что ты нездорова... так в какой же раз мне повторять, что неведение относительно тебя вообще, -- а в особенности относительно твоего здоровья -- рвет мне сердце?.. Ведь я же люблю тебя, свиненочек мой ненаглядный! -- люблю больше всех на свете! Разве ты мне перестала верить?..
   Ах, как хорошо было, если бы ты могла мне выслать штук 15-20 моей книжки1. "Слава" моя здорово "растет", и нет никакого сомнения, что штук 15 разошлось бы в неделю. Я бы послал тебе денег, но у Юлия нету, а у меня... мы слишком хорошо знаем наши карманы!
   Есть тут вещи, которые тебя сильно интересовали, и я мучусь желанием послать тебе их. Но, увы! -- не все можно посылать!
   Целую твои губочки и мои любимые, красавицы-ручи!

Весь твой, всем сердцем

И. Бунин.

  

Вечер 2-го же.

   Пошел с целью отправить тебе это письмо, зашел к Серпинскому (сегодня у него был вечер -- проводы "гостей") и узнал там, что мне принесут "Артиста". Пока я прождал его, прошло время для отправки письма: уже было поздно идти на почту; письмо пойдет все равно только завтра, так что разорвал конверт и сообщаю тебе рецензию обо мне в "Артисте"2. Вот она слово в слово:
   "И. Бунин. Стихотворения 1887-1891 г." Бывают случаи, что ученик не понимает своего учителя, хотя и думает, что понимает. Вот, напр., юный поэт, г. Бунин. Эпиграфом к своим произведениям он взял стихи г. Фета, в которых поэт скромно сознается, что его произведения представляют собою "бред неясный". Так, он говорит:
  
   Нет, не жди ты песни страстной --
   Эти звуки бред неясный3.
  
   А между тем, в стихотворениях самого г. Бунина ничего неясного, по нашему мнению, нет. Скорее напротив, все так ясно, все так просто, так просто, что удивляешься, к чему было беспокоиться о каком-то размере и рифме. Судите сами, -- что может быть проще и прозаичней этих, напр., строк:
  
   Говорят, что вся клубника
   Белым цветом зацвела,
   Говорят, что так же точно
   Грудь у девушек бела.
   Аршин белых позументов
   К рукавам и на подол,
   Я боюсь, что это много,
   Слишком много на камзол.
  
   Вот какой предмет боязни воспевается в стихах, и притом лишенных той грации, которой так много у г. Фета. Нет, лучше, по-нашему, совсем не писать стихов, чем облекать в них голую прозу. Что-нибудь одно: или проза, или поэзия. И на все есть своя форма. Быть может, г. Бунин прекрасный прозаик: в таком случае, пусть он скорее покидает занятие поэзией".
   Вот и все, Варюша. Как видишь -- и неумно, и неостроумно! Выдернуть кусочек переводного стихотворения, нисколько нехарактерного для книги, сострить насчет "неясного бреда", ни с того ни с сего причислить меня к ученикам Фета -- как хочешь, а это подло. Я, конечно, и нигде не ожидаю себе похвал, но ведь это... черт знает что! Видимо, человек мельком взглянул на книжку и от нечего делать написал несколько несвязных строк... Бедный твой муж, Варюшечка!.. Не забывай только ты меня: люблю тебя, деточка, люблю всей душой -- Бог свидетель!.. Эти строки, может быть, -- нелогичный переход, но, ей-богу, говорю искренно! Тут и без логики можно обойтись!
  

127. В. В. ПАЩЕНКО

3 марта 1892. Полтава

  

3-го утром.

   Это -- мое последнее письмо. К тебе вернулась прежняя небрежность. Небрежность при настоящей любви невозможна. Если бы ты ценила мои письма, мою горячую, искреннюю любовь и самую теплую, близкую дружбу -- ты бы так не поступала. Варя! Вспомни, что людей, которые искренне любят нас -- очень и очень немного: надо ценить этих немногих! Вдумайся.
  

128. В. В. ПАЩЕНКО

4 марта 1892. Полтава

  

Полтава, 4 марта.

   Прежде всего -- приказ моему дорогому, любимому свиненочку: взять как можно скорее сочинения Берне (2 т., перевод под редакцией П. Вейнберга)1. Я давно не испытывал такого наслаждения человеческим умом и благородством мысли и духа, и хочу, чтобы и ты прочитала его. Прочти, голубеночек, хотя статью Берне: "Менцель-французоед"2, -- только прочти так, как и вообще должно читать хорошие книги, -- серьезно, вдумчиво. Не мешает при чтении проводить некоторые параллели... Ну а теперь о семейных делах.
   Во-первых, зверенок -- умный и милый зверь, знает, что я люблю его и что, следовательно, отрекаюсь от того, что написал в последнем письме: я получил твое письмо и, значит, думать, что я продолжаю думать так, как думал утром 3-го -- нет оснований! (Каков слог?!!) Ну об этом и шабаш. Целую твои бесценные лапочки, каждый пальчик, а это значит, в переводе на слова: "пласти былую вину!.."
   Я, Варюшечка, поздоровел и повеселел. Да и в Полтаве повеселело: начались ясные, мокрые дни. А у вас? Или, лучше, у нас? Варечка! Сердце, ей-богу, сжимается, как вспомню, как ты бегаешь в своей курточке до управленья. Правда, стыдно мне, что моя жена ходит так... да что я сделаю?.. Кстати, насчет денежных дел: у Юлия сейчас подходящего ничего нету, все сам делает. Корреспондировать, при всем моем желании, не о чем: "Орловск<ий> вест<ник>", из которого мог бы взять сведения об экстренном заседании3 можно получить только у Померанца, но, к несчастию, его жена4, которая осталась в Полтаве (он в Берлине), не бережет "Орловск<ий> вест<ник>". Был я у ней вчера и, как нарочно, номера от 29 февр. уже не оказалось. Ходил к ней, впрочем, не специально за "Вест." -- нет, -- на поэтический экзамен, в роли экзаменатора. Можешь себе представить, за эти дни меня познакомили уже с тремя поэтами. Все юноши, все евреи, все очень милые и симпатичные ребята, стремящиеся только к развитию, но пишущие отвратительные стихи на гражданские мотивы. И вот меня как "опытного" в пиэтистике все приглашают их слушать: 1-го марта слушал некоего Басова5, 3-го -- Рудина6 и в четверг иду слушать -- Василевского7. Замучили, черт их возьми! И хуже всего то, что просят сказать мое мнение, а как сказать правду? Ну и приходится вилять...
   Ни черта не понимаю, -- откуда взялось письмо из "Новостей дня"8! Когда я посылал предложение? Совершенно не помню... Писать? -- как думаешь?
   Напиши мне -- хочешь ли ты, чтобы я снялся так, как, напр., снялся Юлий -- в таком формате. Я продал ему визиточку (знаешь, ту, с клапанами назади, "на муаре") за 2 рубля и могу, значит, сняться. Хочешь? К бороде и голове моей еще не осмелилось прикасаться ничто металлическое, за исключением гребешка... Щеголяю все в блузе и часто, ей-богу, часто думаю приблизительно так: "Это Варек позаботился обо мне. Милый, хороший мой!.."
   Юлий тебе кланяется; занят он очень, так что ему нет времени писать тебе. Да и вообще он свинья на письма -- ты это знаешь.
   Ради Бога, Варя, -- попытай насчет места в Орле: мне без тебя просто смерть... Заказное письмо оказалось от Евгения9, -- прислал громадную корреспонденцию, просит где-нибудь напечатать.
   Посылаю тебе новую брошюрку Чехова: "Каштанка"10. Я хотел на ней написать: "Милому свиненку -- повесть о собачонке от любящего его скота". Да раздумал. Ну это уже пустяки. Будет. Плащай! Паца-алуйте меня!!
   До свидания, драгоценная моя!

Весь твой И. Бунин.

  

129. В. В. ПАЩЕНКО

13 марта 1892. Полтава

  

Полтава, 13 марта.

   Я люблю тебя, Варя, сильно и серьезно люблю. Я никогда не смотрел легкомысленно на такие отношения вообще, а на наши в особенности. Поэтому я много, слишком много думал о них и проверял себя и каждый раз убеждался, что мое чувство серьезно... Ты знаешь также, что прямо-таки из эгоизма каждому из нас не следует обманывать даже в мелочах друг друга и себя... Ты знаешь, следовательно, и то, что я не вру тебе, если говорю, что единственная моя мечта теперь -- жить с тобою. Но что же я сделаю?.. Харьковские железнодорожники обещали мне непременно достать место. Но если вообще трудно верить людям, то в случаях обещаний места -- в особенности. Также мало верю я и Вырубову1. Ни черта из этого не выйдет... К тому же ты говоришь: "набирайся сил к зиме"... Значит, мне еще слишком рано учиться на счетах...
   Евдокимову письмо послал2 еще 9 или 8-го -- не помню. Ответа еще нету. Домой написал3 в то же время убедительнейшую просьбу, подкрепленную припиской Юлия, выслать мне 20 рублей, с тем, чтобы, получивши их, тотчас отослать в Елецкую гимназию за бумагами. Все поименованные тобою имеются, кроме вида о благонадежности... Словом, бумаги будут у меня через 2-3 недели.
   Не удивляйся, что так давно не писал. Право, тяжело писать при твоем отношении к нашей переписке. (Ей-богу, у меня от стыда даже перед стенами уши загораются -- так много я толковал об этих письмах!) Ведь, напр., я буквально не знаю, как ты прожила без меня эти почти 20 дней -- буквально! (Примерно -- столовые. Спрашиваешь меня не буду ли я иметь чего-нибудь против этого? Конечно, ничего, но какие столовые, где, когда, кто затевает и т.д. и т.д.?) В двадцать почти дней ты написала мне 3 письма. Значит, нет потребности писать и что же об этом толковать? Даже такая небрежность: пишешь письмо 8-го и опускаешь его 11-го! Ведь не шло же оно 4 дня до Полтавы. Да, Варя, небрежность, не сердись за это. Я не обидеть тебя хочу и не хотел, когда написал тогда4. И теперь это повторяю. "Как же ты, мол, писал мне другое в прошлом письме"? -- Обрадовался и сказал под влиянием настроения. Но теперь повторяю сказанное опять. Верю тебе, что любишь, но что касается писем... Ну да будет!
   Прощай, Варек. Не сердись за серьезно-деловой тон. Помни, что всегда был и буду искренно весь твой.
  

130. В. В. ПАЩЕНКО

16 марта 1892. Полтава

  
   Полтава, 16 марта.
   Сегодня получил Юлий твое письмо1. Ты мне, очевидно, не хочешь писать, хотя сердиться тебе, Варек, ей-богу, не за что... Нуда об наших делах можно потолковать особо, а сейчас спешу на почту отправить тебе прошение. Бесконечно благодарен тебе за хлопоты и целую лапочки. На счетах начну учиться сегодня же. О бумагах, которых еще не получил, нынче пишу снова2. Господи! Если бы только удалось привесть в исполнение это дело!..

Весь твой И. Бунин.

   От Лебедева получил письмо3, возьми No 9 "Севера", прочти рецензию4 -- интересно!
  

131. В. В. ПАЩЕНКО

17 марта 1892. Полтава

  

Полтава, 17 марта.

   Милая Варюшечка, если б ты знала, как мне не хочется сейчас заводить с тобою даже мало-мальски неприятный разговор! Эти два чувства -- одно ласковое, любовное, которое хочет оттолкнуть все неприятности и возбуждает одно желание -- без слов, без всякой невеселой мысли обнять тебя и начать целовать губки, лапочки, "глазы", -- а другое -- напоминающее, что эту невеселую мысль, эту темную точку нельзя устранить -- путают и мучат меня! И на каждом шагу такое раздвоение... и из-за него-то я не писал тебе...
   Пойми меня. Ведь я люблю тебя, ведь всякое мое хорошее душевное ощущение связано с тобою. Трудно это рассказать, а между тем это так. Вот хоть бы эти дни. Каждое солнечное утро, когда я через городской сад иду в библиотеку, чувствую теплый легкий ветер, который сушит дорожки -- вызывает во мне воспоминание о прошлогодней весне, о елецком городском саде и об милой высокой девушке, которая в своем драповом пальто, в картузике, быстро идет по аллее и близоруко вглядываемся, ищет меня!.. Каждый вечер, когда в том же саду играет музыка (у нас она уже играет), звуки веют на меня орловскими вечерами, когда ты уходила в сад с Сашей1, а я любил тебя и затаивал в сердце нежность к тебе и светлую грусть, -- и время это мне кажется далеким и в сердце звучит что-то грустное и хорошее! Уйду ли на конец Нового Строения, где вдали открывается поле и вечерние лиловые дали, -- зашевелится что-то поэтичное и любовное... "Вот в такой вечер идти бы с Варей рядом куда-то далеко, далеко!.." Поверь, Варечек, милый мой, -- я говорю тебе, может быть, неумело, несильно, не вызываю в тебе ясного представления о моих думах и ощущениях, но, ей-богу, это все правда. А как мне сильно, до отчаяния хочется этого места в Орле, этих дней, когда бы я мог знать, что ты теперь моя жена, что мы вместе проведем вечер и чисты и спокойны будут наши брачные ночи, чтобы я мог думать с тихою радостью:
  
   Теперь лампады луч заветный
   Мне тихо светит в час ночной,
   И смотрит с радостью приветной
   На поцелуй любви святой,
   На взор, исполненный душою,
   И на склоненную ко мне
   С улыбкой ясного покоя
   Головку в мирном полусне2.
  
   Ну, Варечка, ты понимаешь же меня! Я хочу полного, цельного в наших отношениях! А какое же полное, когда мне приходится упрашивать тебя писать, когда твои письма являются как бы вынужденными, когда тебе не хочется писать и ты принуждена вместо 11 марта помечать письмо 8-м! (Ты пишешь в нем о впечатлениях от "Каштанки", а "Каштанку" я послал тебе в субботу 7, следовательно, она могла прийти только 9 в Орел. Как же ты пишешь о ней 8-го?) Или эта приписка: "Господи! Хочется еще написать, а Муся не дает"... Бывало, в письмах из Ельца ты повторяла эту фразу точь-в-точь, только тогда мешала мама. Неужели нельзя выбрать время?.. И отчего ты могла писать мне такие теплые, задушевно-любовные письма, когда я был в Глотовом в ноябре? Настроение было другое, Варя!
   Я в первый раз в жизни не смог написать тебе в течение недели. И ты за это осердилась и не хочешь уже писать мне, а пишешь через Юлия. "Не хочешь, мол, писать, -- не надо! Просить не стану"... Я еще ни разу {Далее зачеркнуто: не выставлял, или лучше не выставлял, а просто...} не гордился так перед тобою... А теперь я уже, наконец, не могу и буду принужден молчать или же говорить только о делах, задавливая свои ощущения. А писать обыкновенно, как бы хотелось, повторяю, не стану, -- не могу. Молчание очень неприятный ответ, а я уж не раз слыхал от тебя его. Ну вот и все... Пожалуйста, не будем больше толковать об этом...
   О делах могу сообщить немного: на счетах учусь, -- оказывается это очень нехитрая махинация, -- утром часов с 9 и до 3-х, т.е. обеда, занимаюсь Юрьевой статистикой3, -- в бесчисленных таблицах подвожу итоги. (Начал я у него заниматься с 9-го числа, за 15 рублей в месяц), гуляю, читаю, думаю... В "Полтавских вед<омостях>" мне предложили сотрудничество4, -- писать фельетоны, обещались платить по 2 копейки за строку, но что же мне дать? Нужна преимуществ<енно> беллетристика. В "Харьк<овские> вед<омости>" послал корреспонд<енцию>5, в "Новости" тоже, -- о будущей в сентябре сельско-хозяйствен<ной> полтавской выставке и об заседании сельско-хозяйств<енного> общ<ества>6; был раза 2 в концертах, слышал Серебрякова, Михайлова и Чернова7. Чудная вещь эти концерты! Ей-богу, несколько дней как очарованный ходишь, просветленный и облагороженный. Поразительно сильное впечатление произвел на меня романс Рубинштейна на слова Гейне -- "Азра"8!..
   От Лебедева получил письмо, бранит и в письме, как и в рецензии9, меня за невнимание к форме -- иногда, впрочем, -- и восхищается "неподдельной поэзией" стихотв<орения> "Три ночи". Как я рад, что он человек со вкусом: ведь правда это мои лучшие стихотв<орения>.
   Прочла рецензию в 9-м No "Севера"? Прочти, а пока прощай. Крепко люблю тебя и крепко целую, дорогая моя! Сладкая моя девочка!!
  

132. В. В. ПАЩЕНКО

19 марта 1892. Полтава

  

Полтава, 19 марта.

   На войну меня не возьмут -- это ты знаешь; мы об этом толковали многое множество раз и странно, что ты забыла про 2-й разряд моего ополченства1. Не знаю, жалеешь ли или радуешься этому ты, а я сильно доволен. Идти или быть взятым на войну за освобождение, за народные интересы, как, напр., на войну 1877 года2 -- имеет цель; но участвовать в идиотской, бессмысленной резне, возникшей из-за дипломатических пошлостей (именно такова будет теперешняя война3) не только не имеет цели, но даже подло. И, следовательно, я, довольный тем, что мне вообще не придется рисковать жизнью из-за противного всякому мало-мальски образованному человеку дела, теперь доволен вдвойне. Что же касается участия в войне сестрой милосердия4... это, конечно, несколько другое дело. Одно скажу -- пойти в сестры милосердия -- значит сделать большой шаг (не с моральной точки зрения, -- я об ней не говорю) -- для личной жизни всякого. Ты его уже сделала, -- значит, поставила на карту свою жизнь, свое здоровье, свое будущее положение, место в Управлении. Осуждать или не осуждать не смею, тем более, что этот шаг сделан, поправить или шагнуть назад нельзя (раз записалась -- хочешь не хочешь -- возьмут) и ты мне говоришь о нем уже тогда, когда он сделан. Это, конечно, весьма неестественно: человеку, с которым ты связала свою жизнь, который считает тебя близким на всю жизнь, можно было сказать об этом раньше, чем поступить так или иначе. Можно было поступить как угодно... но, право, сказать можно было раньше. Напр., я если бы вздумал, твердо решил переселиться, положим, в Америку -- сказал бы тебе об этом, а не написал бы письмо уже из Нью-Йорка: "переселился, мол"...
   Убежден, что когда я говорил, что доволен, что не пойду на войну, ты подумала приблизительно так: "трусость сидит в нем!" Ну и что же, хотя бы даже и в самом деле у меня не убеждение говорит, а трусость? Трусость, -- которая заставляет человека отказаться, напр., от своих убеждений -- дело скверное, но ведь и военная храбрость (да и вообще всякая, которая вытекает из душевного безумия) -- не особенно важна. Сердце человека, который воспламеняется при звуках маршей, вспыхивает при виде крови, дыма и выстрелов -- сердце дикаря, сердце, в котором остались, перенаследовались задатки разбойничьих народов. Было ведь время, когда и дуэлисты считались мужественными и благородными господами; и это время проходит, и в будущем будут иные идеалы и храбрости, и душевного благородства, и человеческих отношений.
   Прости мне, зверок, но я скажу тебе вот что: не исключительно тобою руководит пойти в сестры милосердия -- желание помогать раненым, -- нет, не исключительно. Я думаю это потому, что ты об этом толковала давно, когда еще никто и не думал о войне. И не раз толковала. На этом основании я думаю, что тебя увлекает почти внешняя форма этого дела, сознание подвига, какая-то возвышенная красота его... А может быть, я ошибаюсь... Вспомни только, что редкий студент-медик, новичок, выдерживает без обморока операции. А ведь там будут делать их не на мраморных столах, без всяких хлороформов. Вдумайся, представь себе эти картины... Ну, словом, я в себя не приду от этого известия! Спасибо за него!..
   Письмо твое такое любовное и хорошее, что хотелось бы сказать многое тебе. Но, ей-богу, у меня все отступает теперь Бог знает куда...
   Что я напишу Женьке5? Что с нею?
   Что за личность этот новый сотрудник. Почему он "приличный, а (главное) способный"? Из "Южного края", из подлой кабацкой газеты6! Недурно!
   А, впрочем, ну их всех к черту!..
   Прощай пока, Варек, милый, хороший мой. Пиши. А то и я буду молчать. Крепко целую глазы, лапочки и в_с_е, в_с_е.

Глубоко любящий тебя, весь,

звереночек, твой И. Бунин.

   P.S. Карточки пришлю. Я было раздумал сниматься... Повестку на деньги получил (из дома), отсылаю за бумагами. Ну, ей-богу, смерть моя!.. Зачем ты мне написала про эти сестры мил<осердия>!?

133. НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ

После 19 марта 1892. Полтава

  
   Серьезно, мурлык, все нездоровится! Ты, конечно, дурак от природы и подумаешь, что я вру, но я не вру. Но, несмотря на это, живу "недурно". Описывать как -- не буду, да это и не нужно, а сказать вообще -- пожалуй, можно. Только сильно томлюсь порой: хочется мне поскорее места да иногда так потянет к моей дорогой "собаке", к Варюшечке, что "сил моих нету", выражаясь словами Орлова. Ей-богу! Прошу тебя серьезно -- если увидишь ее -- попроси не бросать хлопоты о месте мне (NB). Да вот еще штука: душу всю вымотало ее сообщение, что она идет в сестры милосердия1. Впрочем, об этом толковать не буду ни слова. Только ты не подумай, что я могу осуждать за это...
   Жалко мне, знаешь, Орла, ей-богу. И не потому даже жаль -- оставим это пока, -- что мои одинокие зимние вечера, когда слабо горела лампочка, затихало все и в мою душу погружалась с слабым стоном печаль, точно зимний ветер, свистящий в стенах и щелях старого оставленного дома, -- освещала и согревала порою Варенька, а просто потому, что все прошлое -- наши лучшие дорогие дни. Странная, необъяснимая вещь -- жизнь вообще, а в частности то, о чем я говорю. "Пока живешь -- не чувствуешь жизни". Согласись, что это очень контрастно и, пожалуй, дико в сущности. Я думаю, что это происходит потому, что мы не умеем ценить жизни, ничем не удовлетворяемся и всегда хотим большего, чем у нас есть. Это очень старо, но как все старое -- верно.
   Мы, ослы, вместо того, чтобы свободно пощипывать травку да муравку, когда она есть, навьючиваем себя мешками и тащим их куда-то, -- вероятно, к Смерти, которая все идиотски-равнодушно мелет. Тот имеет все, кто не имеет ничего; у кого есть много, у того всегда мало... Ей-богу, верно!
   Отчего мы всегда недовольны и только ждем, что будем довольны? Для какого времени мы готовим себя? Мальчик приносится в жертву юноше, юноша -- мужу, муж -- старику. А когда старик хочет начать жить для жизни -- приходит Смерть! И это верно!
   Утренние зори, соловьи, весна, милый взгляд девушки -- в сущности ничто -- и все! Все заключается в молодости. Мир -- зеркало, отражающее то, что смотрится в него. Все зависит от настроения. Много у меня бывало скверных минут, когда все и вся казалось глупо, пошло и мертво и это было, вероятно, правда. Но бывало и другое, когда все и вся было хорошо, радостно и осмысленно. И это было правда. Самые веские доводы доказывали мне, что жизнь -- ерунда, что нет конца моему горю и нет больше радости. Но "время все берет"... и на утро еще более веские доводы говорили мне, говорили сильно, что много и хорошего в жизни и с радостью соглашался я с этим голосом. И только тот, кто глуп, как рекрут в чреве матери, может по-мальчишески сказать -- "жизнь -- ерунда!" Шансы за то и за другое равные. Как же сметь решать в одну сторону?
   Ну, однако, расфилософствовался! Извини, милая моя мурлыщечка! Только я говорил серьезно.
   Больше писать не хочется. Напиши мне, если захочешь. Адрес у Вари.
   Что дядя, твой дядя (ей-богу, он похож на дядю!) -- Менелай? Черкни об нем. Небось экзамены теперь?

Искренно любящий тебя

Ив. Бунин

   NB Поклон -- тетеньке2, поцелуй -- дорогой "собаке"

(Это уж по-гимназически!)

  

134. В. В. ПАЩЕНКО

22 марта 1892. Полтава

  
   Департамент
   "внутренних" дел
   ________
  
   Главная почтово-
   телеграфная контора
   любовных переписок.
   ________
  
   Отделение взаимных
   излияний.
   No (по реестру) 1.
  
   Полтава, 22 марта,
   Жандармская улица,
   на дворе дождь, в доме --
   насморк, во всем ми-
   ре -- поздний вечер
   и сон счастливых
   супругов, собак и
   сторожей...
  
   Comment vous porter-vous, --
   madame? {Как вы поживаете, мадам? (фр.)}
  
  
   Задавши такой вопрос, я сейчас же, почти моментально, сообразил, что все равно Вы, madame, не имеете возможности ответить мне на него через две минуты... даже более: горький опыт научил меня терпению и -- увы! madame, я теперь не ребенок и привык помнить, что на такие вопросы ответы получаются иногда не через две минуты, а через две недели, а иногда и совсем не получаются. Что делать, madame? Терпение -- наш долг, наш, можно сказать, христианский долг!.. Да, так вот сообразивши это, я решил в ожидании Вашего ответа, ответить Вам без вопроса, начать свое письмо с изложения моей жизни. Вы, конечно, интересуетесь? А если не интересуетесь, то все-таки это ничего: письма принято начинать словами: "Я, слава Богу, жив и здоров" и т.д. (Ах, как было бы хорошо, если бы письма с такими началами всегда имели такой скорый и милый конец, как "и т.д." Ей-богу!)...
   Ну-с, так я, слава Богу, жив, но нездоров. Конечно, это не значит, что я шагаю по Полтаве как гальванизированный труп, и что все собаки на меня брешут в благородном негодовании, но все-таки... я нездоров, madame! И будь я сейчас в Орле, и сиди около меня Варя, я бы слег в постель и стонал бы так жалобно, как самый молодой и сентиментальный поросенок... Ах, madame, вы, дитя, обломок льдины Белого моря, понятия не имеете, что такое благословенный юг! Снегу нету уже полтора месяца, выпадают иногда чудные вечера, музыка дивно гремит в Круглом саду1, но лица музыкантов сини, как котел, от ветра -- и в общем, черт знает что! Носовые платки исчезают один за другим под кроватью в корзинах с грязным бельем (какие противоположности в мире, madame -- гря-зное бе-лье!), а я простуживаюсь самым аккуратным образом буквально 7 раз в неделю!
   Не замечаете ли Вы, что мое письмо напоминает2... нет, не скажу, что напоминает... а впрочем, скажу: (только Вы не соглашайтесь со мной!) -- маленькие беседы "Орловск. вестника"3?.. Но что бы оно ни напоминало, я чувствую себя сию минуту не Карповым, даже не Борисом Петровичем М-сье Гном4, но самим Гейне. И чувствуя себя Гейне, я чувствую, что Вы будете чувствовать в моем смехе сокрытые слезы и сумеете расплесть этот странный венок, сплетенный из кипарисовых веток и виноградных веселых лоз! (Ей-богу, -- собственное сравнение, а не Гейневское! Каково?)
   Получил от Грицевича письмо5, просил деньги. О, Варек! Если бы ты знала, как мне горьки такие письма с напоминанием. Но, Господи! -- что же я сделать мог раньше? Я как собака брожу уже давным-давно без пристанища... Посылаю ему деньги завтра и глубоко рад, что развяжусь с господином жандармом.
   P.S. В "Новости" послал еще корреспонд<енцию>, одна (в No от 19 марта) уже напечатана6. Пришло в голову послать тебе 2 письма Гайдебурова7. Не затеряй (NB)
   На счетах уже действую прекрасно.
  

135. В. В. ПАЩЕНКО

23 марта 1892. Полтава

  

Полтава, 23 марта.

   Варюшечка! Дорогая моя! Милая! У меня такое страстное желание поскорее назвать тебя женою, так сильно хочется поскорее быть с тобою, чувствовать, что ты моя, навсегда, любить тебя, целовать твои "вымытые" глазочки и "мои" ненаглядные ножки, -- что я очень странно настроен, получивши сейчас твое письмо с запиской Поливановой1. Господи! опять мы не будем вместе да и боюсь я, что Вырубов, узнавши, что у меня есть место, не будет хлопотать больше, -- мол, теперь не надо2. Но с другой стороны, что же делать? Ведь поселиться в Харькове или Екатеринославле -- много, много хуже. Тут ты будешь часто ездить ко мне, будем с тобой бродить под Смоленском, в лесах, буду я глядеть на моего зверочка, целовать его ручки и набираться силы до будущего свидания, до следующего воскресенья... Отказываться теперь от этого места, -- Юрий, конечно, тоже говорит -- невозможно и дай Бог, чтобы устроилось. Попроси, пожалуйста, Над<ежду> Ал<ексеевну> написать что-либо вроде рекомендательного письма о моих "способностях" -- сходи к ней сейчас же как получишь мое письмо, -- и в тот же день отправь прилагаемое письмо к Поливановой в Смоленск3. (Адрес Поливановой тоже спроси у Надежды Алексеевны). Устрой -- все, ради Бога, с одного маха. Если ж письмо, которое (я думаю) напишет Н<адежда> А<лексеевна> тебе не понравится -- не отсылай его вместе с моим, пошли одно мое.
   Прости за короткое письмо. Клянусь тебе Богом, я так настроен, что у меня одно ощущение, одни слова просятся: "Варя, милая, бесценная моя!"... Не смейся, Варечек, но у меня сильно отозвалась радостью внутри та мысль, что я скоро, если это устроится, поеду через Орел и увижу тебя. Это, может быть, по-детски, но ведь ты сама не хотела бы, чтобы я всегда был взрослым. Да и вообще, не дай Бог этого!.. Пиши, -- поедешь ли на Пасху домой. Я боюсь, что когда я буду проезжать в Смоленск, не увижу тебя, а я измучился по тебе. Позабудь о моих письмах, о моих подозрениях! Все вытекает из того, что я люблю тебя серьезно, боюсь за то, чтобы на наши отношения не упадала ни одна тень неестественности...
   Извини -- корябаю очень. Но, ей-богу, у меня стоят на глазах слезы. Ты видала их одна и верю, что ты сумеешь объяснить их чем-нибудь другим, чем сентиментальность...
   Все, все крепко целую! И хотелось бы мне не на письме сказать это, а посадить тебя на коленочки и обнять всю, поцеловать покрепче-покрепче! Люби меня, Варюшечка, не забывай меня!

Весь твой, весь Ив. Бунин.

  
   Пошли прилагаемое письмо в Смоленск заказным. Даже если не узнаешь у Над<ежды> Ал<ексеевны> адрес Поливановой (хотя постарайся), пошли просто: "Смоленск (?) {Знак (?) поставлен на левом поле письма перед предполагаемым именем-отчеством Поливановой.} Екатерине Павловне Поливановой" (кажется ее так зовут), ее знают. И у Над<ежды> Ал<ексеевны>, еще раз прошу, -- попроси рекомендательное письмо, пошли вместе. Да поскорее!
  

136. Е. П. ПОЛИВАНОВОЙ

23 марта 1892. Полтава

  

Полтава, 23 марта 92 г.

Многоуважаемая

Екатерина Павловна!

   Я получил из Орла известие, что в редакции "Смоленск<ого> вестника" открывается место секретаря1, на которое Вы любезно соглашаетесь рекомендовать меня. Приношу Вам за это мою искреннюю благодарность и с удовольствием готов занять его, если это будет возможно, -- газетное дело давно уже является для меня родным и дорогим, и я постоянно мечтал, чтобы пристроиться к нему где-нибудь поопределеннее. В то же время я могу сказать о себе, что имею о нем некоторое представление, занимаясь довольно долго в редакции "Орловского в<естника>", где исполнял разнообразные обязанности, писал передовые статьи, сдавал беллетристический и другой материал, знаю корректорское дело, -- приходилось читать последнюю корректуру, -- о чем может засвидетельствовать редактор этой газеты Н. А. Семенова.
   Мои чисто литературные занятия, кроме сотрудничества при редакции, состояли в корреспондировании в газеты "Новости", "Русская жизнь" и др., -- стихотворения же мои, как Вам может быть известно, помещались в "Сев<ерном> вестн<ике>", "Наблюдателе", "Неделе" и др. изданиях...
   Будьте добры -- известите меня, если Вам не составит это труда, могу ли я рассчитывать на получение этого места. По получении Вашего письма я тотчас могу поехать в Смоленск для окончательных переговоров.
   Теперь я временно в Полтаве у брата, так что адрес мой: Новое Строение, д. Волошиновой.
   Еще раз душевно благодарю Вас за желание содействовать мне.

Уважающий Вас Ив. Бунин.

  

137. В. В. ПАЩЕНКО

25 или 26 марта 1892. Полтава

   Сию минуту получил твое письмо, открытое... Не могу выразить тебе, до чего оно горько мне! Жалко до невозможности!.. И не понимаю, Над<ежда> Ал<ексеевна>, вероятно, смеется надо мной? Глумится? Иначе, что же это за поступок? Когда получила письмо, что меня приглашают, тогда она не посоветовала телеграфировать, а теперь "телеграфируйте Ив. Ал."? О чем? Необыкновенная надобность сообщить, что место занято! Да и понятно: десять лет меня ждать не станут... Да, следовало раньше поторопиться!
   И вот теперь опять идиотское сиденье в Полтаве в ожидании чего-то. Эх, кабы я был в Орле-то! В ту же секунду уехал бы в Смоленск... А переписка за 1000 верст -- вещь не быстрая. Нечего сказать, удача мне во всем, Варенька.
  

138. В. В. ПАЩЕНКО

29 марта 1892. Полтава

  

29/III 92 г.

   Никак не могу начать это письмо! Сижу и улыбаюсь... Чья же ты теперь собака? "Чузяя, улишная, или моя?" А мордочку, которая сказала бы это, хлопая глазками быстро-быстро ("я собака чузяя... ну стось?"), расцеловал бы всю, всю, каждую черточку, с самой нежною любовью! У, дорогая моя, умненькая девчурочка!.. Только как теперь твое здоровье? Не думай, Варек, что я не думаю о тебе, о твоей усталости; ей-богу, каждый вечер, как ложусь спать, думаю: "Теперь Варек спит -- прижухнулся... Уморилась моя ненаглядная"... Да ничего, Варек! Это благородно и хорошо. Вот погоди, будем жить вместе, буду я тебя убаюкивать, буду целовать твои утомленные глазки... Но когда же это? Боюсь я, что ничего-то не выйдет из Вырубовских обещаний1. А если даже выйдет, напр., к осени, то ведь это мучение! До каких же пор я буду шататься? Вот ты говоришь -- поучиться надо. Да еще бы не надо! А это было бы можно только тогда, когда я наконец почувствовал бы под собой "твердую почву".
   Был я, Варек, в Харькове, вчера вернулся, а поехал в четверг2 вечером; возвратиться поскорей хотелось потому, что знал (ты написала), что ты мне напишешь. Только какое это письмо из "Сев<ерного> в<естника>"3? Убей меня Бог, если я посылал что-нибудь; даже и не думал. Письмо пришло в Орел, значит я и послал стих<отворения> из Орла. А ты знаешь, что я не посылал. Очевидно, это вторичный ответ относительно тех же стихотвор<ений>, про которые -- помнишь? -- написал на открытом бланке Волынский4. Письмо и карточка (varum?) {а почему (нем.).} осла Леона5 возмутили меня. Не пошлю я ему ничего... Да уж, кстати, о стихот<ворениях>: в 3-й книге "Наблюдателя" ругают меня, как собаку6, но, по счастью для меня, опять глупо. Говорят, что вся книга состоит из слез, что я повествую в каждом стихотв<орении> о своих муках, о своей мировой скорби и т.д. Где это у меня? А оканчивается рецензия так: "Мы не знаем, родня ли г. Бунин знаменитой поэтессе Екатерининских времен Анне Петровне Буниной, которой за ее вирши дали лиру с бриллиантами, но можем уверить г. Бунина, что теперь лир не дают даже и не за бунинские стихи"... Передаю не буквально, но смысл таков. Прочти. И странно -- это говорит "Набл<юдатель">, в котором была напечатана почти 1/3 моей книжки!.. Ну да черт с ними!
   За что это ты хотела написать мне резкостей, увидавши мое письмо к Ев<гении> Вит<альевне>7? Что я там "широковещал"? Ведь ты же сама просила меня написать ей, говорила про ее пессимизм и вот я, как бы по случаю, написал, написал, впрочем, искренно то, что думал. Но ни широковещать, ни поучать я не хотел и не дурак, чтобы думать, что писал ей необыкновенную мудрость. Эта мудрость дешевая, старая, но, вероятно, ее надо вспоминать почаще... А за что ты могла рассердиться -- этого сам Соломон8 не поймет.
   Карточки еще не готовы, фотограф меня надул, говорит, что страшная масса работы. Готовы будут в четверг. Следовательно, послать тебе будет нельзя, -- ты будешь в Ельце?.. Снялся я en face (кабинетные 1/2 дюж<ины>)9 и в профиль (визитные 1/2 дюж<ины>) и натворил ерунды: дело в том, что в Полтаве две фотографии принадлежат Варшавскому, -- одна называется "Новороссийская фотография Варшавского", а другая просто "Фотогр. Варшавского", и "новороссийская" много лучше, а я этого не знал и снялся у "Варшавского -- просто"... Ну да ничего.
   Как же ты не знаешь, сколько пробудешь в Ельце? Отдохни, Варюшечка! Только слышишь, собака, вот тебе приказ (надеюсь, что ты это слово не поймешь буквально, а если и поймешь, то вспомни, что и ты можешь мне приказывать -- клянусь Богом, с наслаждением исполню): будь умница, не якшайся с разными Левитусами10 etc; помни, что все это -- жалкие пародии на людей, на ум, на остроумие и на изящество, и не пародии только на глупость и отвратительное самомнение, Мы, Варюшечка, еще очень молоды и нам стыдно преднамеренно примыкать к дуракам. Долг каждого молодого человека -- рваться повыше, получше куда.
   А из Ельца напиши, сообщи свой адрес, не забудь похристосоваться со мною в Светлый день11, вспомнить твоего самого преданного друга.

Весь твой, весь И. Бунин.

  

139. В. В. ПАЩЕНКО

10 апреля 1892. Полтава

  

Полтава, 10/IV 92 г.

   Даже не могу сказать тебе, Варя, -- "Христос Воскресе!" Право, если вдуматься -- это хорошее, сильное слово и стыдно его говорить бессознательно, говорить тогда, когда оно не отдается сильно и радостно в душе. Ни силы, ни радости у меня нету. Я настроен не вяло, -- у меня, напротив, как-то окаменело все, но радости даже и признаков не имеется. За Страстную и за эти дни праздника у меня черт знает что творилось в душе. Может быть, это происходило оттого, что все разъехались, что на квартире Женжуристов живем мы только втроем -- я, Лидия Александровна и Юлий, что самый праздник мы встретили, как какие-нибудь одинокие степняки, что Лид<ия> Ал<ександровна> все время больна и в доме стоит тишина и мертвая скука, но это все равно: значит, в этой тишине всплыло то, что на людях меньше заметно. Праздник и ожидание праздника настраивает как-то особенно, нервы становятся более чутки, и невесело было нам с братом. Дико и странно казалось нам, что мы с ним в Полтаве, черт знает где, далеко от родины, за тысячу верст от семьи, с которой, может быть, уже никогда-никогда не придется пожить. И сознавать это мне, у которого нету ни кола ни двора, мне, находящемуся а la belle Иtoile {(ночью) под открытым небом (фр.).}, было особенно невесело... Не упрекни меня за этот тон, Варюша! Право, я ничего не преувеличиваю, а напротив, еще забываю многое...
   Ну да, словом, и еще раз прошу тебя: увидишь Вырубова, -- попроси сказать -- врет он или нет 1? Ради Бога прошу! Я не могу быть в таком положении! Исполни и напиши мне: сил моих нету!
   А пока прощай. В Елец не писал потому, что не хотел, чтобы мое чувство или -- как бы сказать? -- наши отношения прикасались к Никитенкам, от которых мне веет Ельцом, Ворглом, прошлым летом... Мне больно, обидно и горько было бы снова соприкоснуться с этим.
   Страшно сильно я был обеспокоен телеграммой "Русских ведомостей", в которой говорилось, что "управляющий министерством путей сообщения распорядился о немедленном удалении из учреждений этого ведомства всех женщин", написал тетушке2, чтобы она узнала (кстати -- я от нее получил очень ласковое и теплое письмо3), но теперь успокоился: думаю, что если бы это распространилось на ваш контроль, ты бы уже давно знала и написала бы мне.
   Ради Бога, (исполни, если любишь) узнай у Вырубова окончательно да поскорее.

Глубоко любящий тебя, весь твой

искренно И. Бунин.

  

140. В. В. ПАЩЕНКО

13 апреля 1892. Полтава

  

Полтава 13/IV 92.

   Сегодня, Варюшечка, я получил место в Москве, в ветеринарном статистическом бюро1. Работа будет временная, жалованье -- 1 руб. в день. Решил туда ехать 20-го. Но сегодня же пришлось перерешить, -- ехать сегодня и ехать черт знает каким окольным путем -- через Минск: у супругов Женжуристов произошла развязка -- они разошлись2. Лид<ия> Ал<ександровна> уезжает навсегда из Полтавы к родным в Минск, и вот я везу ее, потому что она еле жива. Следовательно, буду в Орле... или нет, слушай так: нынче вечером выезжаем из Полтавы; путь лежит через Ромны, где мы будем завтра к вечеру; в Минске будем тоже вечером -- в среду. Затем от Минска на Орел надо ехать по Московско-Брестской до Смоленска и далее по Орловско-Витебской. Так как это письмо ты получишь в среду утром, то при желании ты могла бы в тот же день достать мне билет по Орловско-Вит. и послать в тот же день в Минск по адресу: Минск, Подгорная ул., д. Верховского, Надежде Ивановне Маковой3, для Л<идии> Ж<енжурист>. Вероятно, твое письмо получится в Минске в пятницу, и в пятницу же я выеду оттуда. В Орле буду... не знаю, как поезда сойдутся... вероятно, вечером в субботу. В Минске это узнаю и пришлю тебе телеграмму (обозначающую только одно, -- когда приеду: "вечером" или "утром" и только). Встреть меня, дорогаечка! В Орле пробуду дня 4-5. Прости за сухое, деловое письмо -- все расскажу, обо всем поговорим в Орле.

Безгранично преданный тебе

И. Бунин.

  

141. Ю. А. БУНИНУ

18 апреля 1892. Орел

  

Орел, 18 апреля 92 г.

   Ты, верно, уже знаешь, милый мой Юринька, что со станции Бахмача Либ<аво>-Ром<енской> дороги я повернул на Орел, так как индюшонок1 чувствовал себя совсем хорошо и поехала с братом2. (Кстати, -- не понравился!) Вчера ночью приехал сюда. Сижу с Варей, которая крепко целует тебя... Твою записочку в Ромнах передал мне этот Володя. Мне тоже страшно грустно стало по тебе, как поехал. И с чего пришло тебе в голову, что я мог хоть минуту помнить твои вспышки! Х<...> это все, и мне жалко-жалко тебя, дорогой мой! Как ты теперь один? Опустело как-то все в Полтаве, мне кажется?.. Что Ив<ан> Миронович3?
   Варя страшно жалеет, что я отказался от места в Екатеринославе. Она бы, говорит, с удовольствием жила там. Буду нынче писать Мельникову4 -- какое место он обещал в Екатеринославе. Если очень хорошее, постоянное, и если есть очень верные шансы на то, что будет другое место Варе, -- уеду туда.
   Но не вздумай, что я не поеду в Москву5.
   Пришли поскорее деньжонок, так, чтобы хватило на Орел, на Глотово, на билет из Полиут и на Москву. Милый, ей-богу, нельзя не просить!
   Прощай пока. Целую тебя и твою руку.

Глубоко любящий тебя

Ив. Бунин.

   P.S. В "Мире Божьем" сравнительно хорошая рецензия6.
   Пиши:
   Орел, конечно, Карачевская, NoNo "Тула", No 3.
  

142. Ю. А. БУНИНУ

8 мая 1892. Орел

  

Орел, 8 мая 92 г.

   Пишу наугад, не зная, где ты. А вот где я -- так ты рот раздерешь от удивления!.. В редакции, братка! Приехал Бор<ис> Петр<ович>, помирился со мной и упросил у него работать1; жалованье 50 рублей; Вырубов, со своей стороны, обещает меня устроить2, если не в Управление Орловско-Витебской дороги, то Грязской, которое переходит вскоре в Орел. После мучительных, ей-богу, мучительных колебаний, я послал Москву к черту и остался. Все равно 2-3 месяца продержусь тут, а там в Управление. На всякий случай, умоляю тебя -- напиши Мельникову об месте, которое он прочил мне в Екатеринославе. Если окажется там два места, для меня и для Вари, мы бы сейчас же переехали туда. Разузнай и похлопочи, Христа ради.
   Служу здесь уже с неделю. Борис опять поссорился с Над<еждой> Ал<ексеевной> и уехал путешествовать.
   Пиши мне:
   Карачевская, NoNo "Тула".
   Лидке я писал в Минск3, но адрес ее дома потерял и написал на контроль, на имя ее отца. Очевидно, не получила.
   Убедительно прошу тебя написать, где она и как все дела. Ради Бога, пиши поскорее и поподробнее.

Глубоко любящий тебя

Ив. Бунин.

  

143. В. В. ПАЩЕНКО

8 мая 1892. Орел

  
   Варюшечка! Сегодня приехал Сентянин1, затеял ехать на лодке, уговорил всех. Над<ежда> Ал<ексеевна> хочет, чтобы поехала и ты. Приходи, поедем. Постарайся прибыть к 6 часам, только обязательно захвативши черное драповое NB пальто твое -- будем возвращаться поздно, можешь простудиться.
   Захвати с собой сегодняшний No "Русск<ой> жизни"2.

144. В. В. ПАЩЕНКО

8 мая 1892. Орел

  
   Варюшечка!
   По просьбе Над<ежды> Алексеевны и всех еду кататься на лодке. Возвращусь, вероятно, часов в 8. Приходи в "Тулу"1. Очень хотел, чтобы ты поехала с нами, тянул время, но ты что очень долго.

Весь твой И. Бунин.

   8/V 92
  

145. В. В. ПАЩЕНКО

9 или 10 мая 1892. Орел

  
   Варюшечка!
   Мне страшно жаль, что наша ясная, хорошая поездка кончилась таким образом1. Я не хочу этого -- забудь все, как и я забыл. Только, ради Бога, не говори со мною так в другой раз -- мне очень горько и обидно -- если любишь. Прости и меня за резкость!
   Целую твои лапочки крепко-крепко. Заходи в редакцию, если не пошла в Управление. А нет -- так я забегу часов в 6 или 7.

Весь твой И. Бунин.

   К Вырубову решительно не могу: надо купить штиблеты -- у меня опорки!
  

146. Ю. А. БУНИНУ

14 мая 1892. Орел

  

Орел, 14 мая 1892 г.

   Милый, незаменимый мой, дорогой мой Юричка! Эх, и тяжело же мне! Все, что прежде тревожило в неопределенной форме, напряглось теперь сильно. Верить ли во что-нибудь, и в кого-нибудь, ждать ли чего и<ли> нет -- опустить голову в покорной, мертвой тоске -- не знаю!..
   Был я сегодня в Ельце, у Пащенко. Позвонил с парадного (Варя тоже приехала со мной -- специально поехали), и отворил мне сам Пащенко1, пригласил в кабинет. За запертыми дверями шел крик -- то спорила Варя с матерью, -- а у нас пошел разговор... какой -- не умею даже передать. Сказал он мне, что найдешь в каждом говенном романе Назарьевой2, в котором какой-нибудь незаконный сын влюблен в дочь богатейшего купца или графа и граф узнал все... "Граф ходил большими шагами по кабинету"... Да, "граф" ходил по кабинету и говорил, что я Варваре Влад. "не пара", что я "головой ниже ее по уму, образованию", что у меня отец нищий, что я "бродяга" (буквально передаю), что как я смел иметь наглость, дерзость дать волю своему чувству... "И дура же этот граф, е<...> его мать!" -- думал я, сидя на стуле... Ну разговор кончился тем, что он подал мне руку: "До свидания! Все, что от меня зависит, сделаю для того, чтобы расстроить этот брак". Я вышел и ушел и уехал в Орел... Мне нужно было вернуться сегодня {Далее зачеркнуто: в Орел.}. Варя, пользуясь двумя праздниками3, поехала к Воргуниным4. Видел я ее на вокзале. Поехала с ним, с отцом...
   Не знаю даже, решится ли она идти теперь против воли родительской. Она запугана с детства. Не знаю, что он говорил с нею -- вероятно, грозил. Что будет дальше, не знаю.
   Да, брат, тяжело переживать такие истории и такие минуты, как сейчас, минуты неопределенности, минуты недоверия даже к тому, кого считал близким. А к тому встает предо мною вся моя жизнь. Милый Юричка, не могу я привыкнуть к жизни! Все не то и не то! Живу как в тумане. Веришь ли, иногда я так ясно и твердо чувствую, что во мне зреет -- вполне здорово и спокойно -- мысль о самоубийстве, что, должно быть, так и надо полагать.
   Рассказать этого всего я не умею, да и расстроен очень.
   Пиши хоть ты, пиши ты, мой дорогой, мой единственный друг. Целую твои <руки>, целую заочно, но со слезами, с горькими, добрыми, хорошими по отношению к тебе. Прощай. Обнимаю тебя крепко-крепко, мой благородный, светлый братка!

Весь твой Ив. Бунин.

   Пиши: Карачевская, NoNo "Тула".
  

147. В. В. ПАЩЕНКО

Между 15 и 17 мая 1892. Орел

  
   Я употребляю сейчас канцелярский прием -- странный прием в высшей степени в моем положении, противный... Но... что делать? Собираю всю свою логику, принимаю в соображение все, что могу... Для наглядности же -- канцелярщина -- выписываю твое письмо с своими мыслями. Знаю, -- скучно это, скучно тебе тем более, что мы не раз толковали об этом... И все-таки не могу... Ну прочти, пожалуйста!
   (Убедительно прошу читать последовательно )
  
   "Ты, конечно, уже решил, что я тебя не люблю, что я и решилась отказаться от тебя и т.д. Это, понятно, не совсем так"...
   Да, принимая во внимание, что ты не подошла даже ко мне на вокзале, не постаралась уведомить меня хотя одним словом, как ты решила, зная, что я должен испытывать -- трудно верить, что я человеку дорог и нужен. А эта фраза ("это, понятно, не совсем так") -- не нуждается в комментариях!
   "Люблю я тебя по-прежнему крепко и серьезно, но я согласна с папой, а именно вот в чем: я не знаю, что он говорил тебе, но когда мы с ним разговаривали, то он по отношению тебя не высказал ни одного резкого слова и говорил только мне, чтобы я не торопилась и подождала, пока у тебя будет какое-либо определенное положение"...
   Папа мне сказал вот что (передаю вкратце, но его буквальными выражениями) "В. В. вам не пара -- по уму, по развитию, по образованию она выше вас целою головою. Она -- я знаю -- не уважает вас. И нельзя. Вы бездельник, вы шатаетесь, вы, извините меня, бродяга (sic!), вы растрачиваете чужие деньги, вы нищий... Служить, говорите? Конторщиком! Гм!.. Удивляюсь, положительно удивляюсь, как вы могли иметь такую наглость, такую дерзость -- думать, что В.В. вам пара"... И в конце: "Ну да наш разговор кончен. До свидания".
   "Ты, конечно, ответишь, что так и знал и т.д. Я же тебе вот что возражу; я согласна с тобой, что не нужно идти за этим бараньим стадом, но, согласись, что это возможно только тогда, когда у тебя именно и есть независимое положение, когда ты самостоятелен, и когда тебе не приходится подчиняться ему, этому ненавидимому тобою обществу..."
   О! Это старые софизмы! Ты забыла, что в жизни овладеть всем сразу нельзя, что когда человек ненавидит баранье стадо, он сочтет для себя за стыд войти в него, пойти с ним одной дорогой, наесться с ним и затем уже начать презирать его! Если уж подчиняться, то подчиняться лучше невольно, с болью в сердце, чем заведомо идти на это! Крохами, падающими со стола господ, я еще питался. Я ведь не потерял независимость от того, что был должен 13 р. Грицевичу или Над<ежде> Ал<ексеевне> -- только всего ведь! Помогали мне родные -- и то на какую-нибудь всего 200 рублевую сумму. Тебя ведь тоже до 21 года помогали, содержали родные!
   "Или же ехать в страну где текут реки с кисельными берегами"...
   Неудачное и неуместное глумление!
   "Я говорила папе, что ты человек совсем другого пошиба, что у тебя другие цели в жизни и т.п., но папа мне тогда объявил, что он меня хорошо знает и что я не в состоянии буду идти за тобой. Это тоже не совсем так"...
   Зачем же ты это говорила? Если ты в моей жизни видишь не "бродяжничество", а известное стремление -- о чем же ты споришь со мною в этом письме, к чему вон верхнее-то глумление? Потом -- кто же из вас тебя лучше знает? Думаю, что ты себя и прежде знала... Мы спорили с тобою, но ведь ты же решительно не считала, что нам не идти вместе. А теперь... "Не совсем"! Нет, видно, не "не совсем", а "совсем" теперь...
   "Ты хорошо знаешь мои взгляды на известные положения, но ты также, вероятно, помнишь, что я привыкла относиться не с такой ненавистью к людям, как ты -- припомни наши споры по этому поводу... Ведь мы с тобой толковали, то же и теперь повторяю с новой силой".
   Да, с новой силой! Я понял это, я увидал, что ты теперь толкуешь уже о том, что мы решительно не подходим друг к другу. Зачем же тут год или два испытания выдумывать? А что касается моей ненависти к людям -- это вздор. Что я за человеконенавистник такой? Да я, приехавши из Полтавы какой-нибудь, про 50 человек восклицал тебе: "Вот милый человек, вот люблю кого!.." Уверяю тебя, ненависть моя к пошлости, к фатовству, да к разврату и к особенно ярким выразителям их! Только.
   "Мое же решение таково: я хочу отложить наше сожительство на год, по крайней мере, пока ты не будешь обеспечен хотя материально".
   Повторяю то, с чем ты уже соглашалась: зачем тебе моя обеспеченность? Детей у нас не было бы -- в этом моя клятва -- что же изменится? Или тебе совестно жить будет с таким господином необеспеченным?.. Ведь не буду умирать я с голоду; положим -- потерял бы место в редакции и не поступлю в Управление. Да ведь найду же я что-нибудь! Что за боязнь жизни. боязнь того, что придется прожить месяц -- 2 в более плохой квартире! Значит -- я так и погибну и никто не помог бы мне? Вздор! Да вот еще: почему это я в самом деле "бродяжничал"? Посмотрим: по выходе из гимназии 3 года все время занимался с Юлием (можешь у него справиться), что доказывается хотя бы тем, что я ведь немного не похож все-таки на воспитанника 4-го класса. Затем -- встретился с тобою... Провел, правда, бездельно года полтора. Но ведь это можно было бы и извинить -- особенно тебе! -- Затем солдатчина. После солдатчины прямо стал хлопотать о месте. Прошло пока еще месяца 4-5... Раненько заключили, что я бездельник и лентяй!
   "Ты мне ответишь, что ты этого не желаешь, что ты не хочешь терять лучшие годы"...
   Неужели это в самом деле пустяки?
   "Я тебе на это скажу, что не понимаю, почему через два (?) года разлуки, если мы будем любить друг друга, мы не сойдемся с новым свежим чувством и радостью? Если же ты разлюбишь меня, то ведь не может быть и речи о нашем браке. Я же на это не надеюсь".
   Что сказать на такое... непонимание, что ли, самых примитивных оснований психологии?
  
   Разлюбишь... время все перевертывает особенно тогда, когда я буду знать, что я удален, что я настолько не дорог и не друг девушке, что она услала меня от себя в самую лучшую пору любви... Да ну, ей-богу, на это и отвечать-то наивно!
   "Предлагаю тебе расстаться на год. Если ты меня действительно любишь, то ты согласишься на это, так как в противном случае мы оба будем страдать".
   Отчего страдать? Конечно, мне в 10 <раз> лучше сойтись с тобою через год, чем расстаться навек, но... если бы не ты это предлагала. Я-то люблю, но услышавши от тебя такое предложение -- мне, право, мало шансов верить, что я нужен и дорог тебе!
   "Поезжай, учись, постарайся поступить хотя вольнослушателем... Ведь без малого, даже среднего образования нет возможности жить".
   Какой тон! И неужто я не знал этого? Ведь у меня же была глубокая, серьезная цель прожить с тобою год -- другой, почувствовать себя спокойно и заниматься, обязательно заниматься!
   "Ведь очень мало для жизни знать одну русскую литературу (Будто бы кроме стишков -- ни в зуб толконуть? Я отлично знаю, что я и неразвит и необразован, первой целью ставил себе это, но, право, и теперь я уж не так ничтожен.) и быть в сущности, односторонне развитым человеком".
   Здесь, что ни слово -- то золото!.. Папа мне сказал почти буквально то же. Этим только и объясняю эти слова. Но и в этом случае тяжело мне слышать в таком тоне ("ведь, голубчик, стишки -- не развитие!") эти слова от тебя. Мне бы только хотелось знать, отчего это люди вдесятеро поинтеллигентнее нас с тобою не относились ко мне так, неужели ты когда-нибудь чувствовала, что я не удовлетворяю тебя в смысле развития и оказываюсь ниже тебя или не сумею поговорить со всяким из твоих знакомых? Теперь вижу, что и ты чувствуешь себя выше меня головою и даже чуть не глумишься надо мною!..
  

Ну да будет!

   Только прошу тебя -- не принимай это письмо в том смысле, -- что я хочу тебя сбить, уговорить и т.д. Теперь все кончено и все ясно. А остальное -- пойми без слов!
  

148. Ю. А. БУНИНУ

19 мая 1892. Орел

  

Орел, 19 мая.

   Получил нынче твое письмо, дорогой и хороший мой! За что сердитый тон?.. Ну да я не об этом; у меня дела поважней. Дело в том, что с Варей мы расходимся окончательно...1 Мое настроение таково, что у меня лицо, как у мертвеца, полежавшего с полмесяца. Помоги же мне, ради Бога. Вот слушай. Я писал тебе2, что мы ездили с ней к отцу; она осталась, была с ним, разговаривала и после меня и вернулась совсем больная и расстроенная с предложением, чтобы мы разъехались на год. Отец этого требует, хочет, чтобы мы сошлись только тогда, когда у меня будет определенное положение. Он плакал, просил ее об этом, она дала ему слово и стоит на этом предложении.
   Она говорит, чтобы я уезжал, нашел место, постарался найти и ей и через год мы съедемся. Я принять этого ни за что не могу. Я довольно устал, я уже второй год слышу колебания, такое предложение оскорбительно мне донельзя, я не могу вследствие такого предложения верить, что она меня любит. Расстаться с любимым человеком еще на год, когда уже дело тянулось два года -- это не любовь! Она, -- я думаю, я убежден, -- сама боится, что я не буду работать, что у нас будет нужда... Но я этого не могу -- я уже несколько раз сказал, что мы расстанемся, но только навсегда. Богом клянусь, это уж лучше!
   Я, наконец, даже уступал, предлагал, что я согласен ждать совместной жизни, но буду жить в Орле, буду работать сперва в редакции, а потом в Управлении Орловско-Грязской дороги (которое переходит в Орел и в котором обещают мне место) и будем жить так, как до сих пор жили -- т.е. она будет ходить ко мне. Но она и на это не согласна! Она говорит, что исполняя желание отца, она не может сделать это... а если согласится, то этакая жизнь будет ей тяжела. Этакое хождение друг к другу в гости нам уже давало себя знать -- это, действительно, тяжко, не удовлетворяет... Так вот она говорит, что ей будет и теперь так же тяжело. Теперь я решительно не знаю, что делать, не знаю, чем уговорить ее и... единственно, что могу предложить -- расход! Да, непременный... Она тоже проплакала вчера целый день. Что делать? Скажи? На такой компромисс я не пойду ни за что! Чего она боится? Что изменится, если мы поселимся под одной кровлей? Ведь детей у нас не будет!
   Напиши же, ради самого Бога, в тот эюе день, как получишь это письмо. Умоляю тебя.

И. Бунин.

   Б<орис> П<етрович> уезжал временно3, уже вернулся, дружба у нас большая. Передай Померанцу, что задержка из-за Б<ориса> П<етровича> (он прислал нам статьи).
  

149. Ю. А. БУНИНУ

Между 23 и 26 мая 1892. Орел

  
   Милые, всей душой любимые мои!
   Хотел написать -- все не было настроения. Тебе, Юлинька, хотел сказать, что ты ошибаешься, что я безумствую, что взять себя в руки я не могу, Вам, Лиза -- да Вам что? Я бы хотел Вас видеть, мы бы посидели вдвоем, я бы говорил полдня... вас я люблю, разумеется, благодарен за... ну да это противно -- "благодарю за участие"... А хотелось бы поговорить! Все это время мне нет покоя! У меня голова трещит... "тысяча-тысяча думушек"! и тоска иногда -- безумная широкая, как музыка страшно-грустная и прекрасная и умереть хочется, то вдруг черт знает откуда -- так и подхватит всю душу бодро и хорошо. Дома, на улице, с Варей, со всеми я ловлю каждое слово, придаю всему дьявольское значение, -- или обидно от лжи, или... ну да сам черт не разберет. -- Словом, я или болен или прав... От Вари, может быть, я {Далее зачеркнуто: не справедливо.} требую то, что невозможно, но справедливо... Умоляю Вас, Лиза, и тебя, Юринька, -- напишите Ставровскому, сделайте хоть немного, хоть капельку к тому, чтобы мне с Варей переселиться в Екатеринославль, достать там 2 места (обязательно 2, один не поеду! ну как угодно! ) или Харьков. Там, в Екатерин<ославе> или Харьк<ове>, мы бы с нею могли жить, туда бы она уехала со мною сейчас же, была бы в другом обществе, а не в том, которое действует на нее здесь и которое меня мучит, я бы сам отдохнул, здесь не могу! Милые! Поверьте же мне: ей-богу, жить хочу, жить хоть немного по-Божьи, там я заниматься буду!.. и т.д. Сообщите адрес Ставровского1, Лид<ии> Ал<ександровны> и Воронца.
   Пишите, пожалуйста и пожалуйста!

Ваш глубоко любящий

И. Бунин.

  

150. Ю. А. БУНИНУ

После 28 мая 1892. Орел

  
   Твой приезд1 оставил на мне глубокое впечатление, братка мой дорогой и хороший! Спасибо тебе, двадцать раз спасибо -- да не формальное, а такое, которое могло бы выразиться в крепком, братском объятии... Как доехал, что делал? ... "Буду думать, что тоскуешь ты в чужом краю". Э, брат, не удивляйся этому, -- недаром глотовская жидовка сказала, что я Карамзин.
   А мне на самом деле грустно-грустно за тебя... Один, черт знает где... Ну да ты понимаешь меня... Только когда-то мы увидимся теперь? Ей-богу, никогда еще не относился я к тебе так по-дружески, по-братски, так ласково и с таким уважением!..
   Пиши, Юринька, мне, а главное -- матери -- пожалуйста. Всех -- кого можно -- поцелуй за меня, а кому поклонись.
   Прощай пока.

Искренно твой брат

И. Бунин.

   P.S. Во "Всемирной иллюстр<ации>" обо мне отзыв -- самый ласковый, но -- увы! -- уж очень похожий на лебедевский2. Писал поэт Коринфский, который сегодня сам прислал мне <<Иллюстр<ацию>" и визитную карточку. Посылаю тебе вырезку из "Орл<овского> вест<ника>"3.
  

151. Ю. А. БУНИНУ

После 8 июня 1892. Орел

  
   Сообщи Сер. Ник. Велецкому1, что я его "пробил" в газетах, но только "Нов." не напечатали, а напечатала эту корреспонд<енцию> "Русская жизнь" (No 154)2.
   Также у меня разлилась в сильной степени желчь. Прощай, ради Бога, передай Сем<ену> Азарьевичу и всем, что я не могу ему ответить сейчас.
  

152. Ю. А. БУНИНУ

12 июня 1892. Орел

  

Орел, 1892 года...

числа не знаю,

кажется, 12-е.

   Руки немного дрожат, голову часто слегка затягивает каким-то нежным туманом... Сегодня в первый раз сижу на стуле после 7-дневного лежания пластом в кровати с жаром, доходившим до 40 градусов. Как Вам, Юлликсеич, нравится? Да, брат, завалился я, в первый раз, кажется, заболел серьезно. Доктор Вырубов, который ездит ко мне каждый день, говорит, что у меня -- плеврит. И действительно, в течение недели я вздохнуть не мог. В груди были острые боли, левый бок завалило словно каменьями, при каждом вздохе была страшная боль. Теперь я, т.е. сегодня, чувствую, что у меня там посвободнело, но еще сильно хриплю от мокроты и задыхаюсь от кашля. И чего-чего только не делали! Раза четыре мне до черноты наканифоливали бок йодом, потом какою-то мазью из коллодиума и еще чего-то, от которых у меня весь бок взорвало и покрыло, залепило весь прыщами (это и мазали для той же цели, для какой ставят мушки)...
   Заболел я сравнительно в удачное время. Недели полторы тому назад Над<ежда> Ал<ексеевна> скрылась из редакции, тайком наняла себе квартиру на выезде <из> города и живет до сих пор. В самом деле, всему есть предел. Лопнуло и ее терпение. Бор<ис> Петр<ович>, разумеется, взбесился, рыскал по городу, не давал нам работать, отнимал газету, не приказывал выпускать "Орл<овский> вест<ник>", и он выходил только благодаря нашим усилиям. Он заподозревал, что все в стачке против него, скрывают от него, где Над<ежда> Ал<ексеевна>, пытал меня, избил все лицо в кровь нашей сотруднице, Алекс<андре> Митрофановне и т.д. Но Над<ежда> Ал<ексеевна> все-таки не вернулась и уже дала доверенность адвокату, который должен на днях выселить Бор<иса> Петр<овича> навсегда. Вот, брат, дела-то.
   Ну а теперь доктор мне не позволяет работать и как только мне будет можно, отсылает меня в деревню, велит пить кумыс, обтираться соленой водой etc. Говорит, что у меня немного тронуто левое легкое... Плохи, брат, дела. И в довершение всего -- денег ни гроша, так что даже лекарства Варя носит из управленской аптеки.
   Но радость та, что я получил место в Упр<авлении> Орл<овско>-Вит<ебской> дороги1. Вырубов сказал, что в июле меня зачислят, за это -- 99 шансов. Только жалованья -- 20 рубл. до октября. Ну а твои хлопоты.
   Рассуди теперь, как лучше? Если можно будет найти два места в Екатер<инославе> {Далее зачеркнуто: ради Бога!}, то будет великолепно и я откажусь здесь. Ведь на юге жить мне полезнее, дела-то мои, как видишь, по части груди плохи.
   Обнимаю тебя и всех, кого нужно. Дня через 2 встану, уеду в деревню2. Пиши туда {Приписано в начале письма.}.
  

153. Ю. А. БУНИНУ

14 июня 1892. Орел

  

Орел, 14 июня 92 г.

   Милый, дорогой Юричка! Я тебе писал1, кажется, позавчера, о положении дел в редакции -- о том, что ушла Над<ежда> Ал<ексеевна>, что я заболел, что Бор<ис> Петр<ович>, пользуясь моей болезнью и тем, что мне доктор велел уехать в деревню и вообще следить за здоровьем, потому что у меня есть основания для чахотки (подлинные слова д-ра Вырубова) -- ну так вот, пользуясь этим, Б<орис> П<етрович> очень тонко мне сказал, что ему на мое место нужен человек и взял Ал. Влад. Померанцеву.
   Теперь я еду в Глотово2, за мной приехала Настя. Проживу в Глотово до конца июня; в июле, как я тебе писал {Далее зачеркнуто: Вырубов говорит.}, я получу, по всем вероятностям, место в Витебском управлении3. Я тебе писал и о размерах жалованья. Это, конечно, меня радует, но тем не менее должен просить тебя самым убедительным образом: попроси Жука4 два места в Екатеринославе -- ради Бога.
   Помни, Юричка, что Орел для здоровья не то, что юг. Это говорит и Вырубов. Ведь, брат, страшно, безумно страшно слечь в могилу от чахотки. Ведь Вырубов не ошибется -- он практикует 30 лет. Похлопочи, ради Христа, доставь нам возможность жить на юге! Но нужно 2 места!
   Прощай, пока, дорогой мой, крепко целуем тебя. Варя присоединяет со своей стороны горячую просьбу.

Твой И. Бунин.

   Ради Бога -- пиши матери. Пиши мне на Глотово.
  

154. В. В. ПАЩЕНКО

19 июня 1892. Глотово

  
   Видишь, Варечек, даже бумаги и чернил нету... Вообще, я во многом промахнулся -- не взяв из Орла многого; сделай это ты, привези мне: бумажки, чернил, несколько лимонов и ... и больше ничего... Себя привези только поскорее! Напиши, моя драгоценная, когда приедешь. Очень я хочу тебя видеть и очень-очень люблю, -- поверь мне! Ты себе представить не можешь, как, напр., мне больно, за каждую нашу прошлую ссору. Ей-богу, я в деревне яснее становлюсь, вижу многое, что заземляется для меня в городе, и сегодня я целый день думал о тебе, думал, как нехорошо, что мы иногда ссорились, думал с грустью о том, что ты стала меньше меня любить... а когда любовь уходит, ее ничем, ничем не вернешь!.. Не дай Господи, чтобы у нас это было. Повторяю тебе, Варечка, бесценная моя, то, что много раз говорил: несмотря ни на что, первый час разлуки доказывает мне, как ты дорога мне, какой ты мне дорогой, милый друг и товарищ. Не забывай, Варечка, приезжай, напиши, когда приедешь...
   Кумыс делают, капли пью, грудь растираю, но теснит мне горло! Боюсь, кабы не была жаба, пропихнет в легкие -- и шабаш!.. Ну, жду письма. Целую от всего сердца крепко-крепко.

Глубоко преданный тебе, весь твой И. Бунин.

  

155. В. В. ПАЩЕНКО

Между 24 и 27 июня 1892. Глотово

  
   Эх, Варенька, если бы ты знала, как хорошо и радостно сжалось у меня сердце от твоих слов: "Милый! Давай все это переменим, начнем новую жизнь, мирную, дружную!.." Все эти дни, еще до твоего письма я только и думал об этом. Сам хочу, Варенька, этого, страшно хочу, потому что я люблю тебя, страшно люблю! Ей-богу, я так ясно сознаю это и так рад, что у меня еще все сохранилось: так же, как прежде, я могу по целым дням думать о тебе и тосковать в каждый хороший момент -- в минуты тишины, просветления и радости душевной -- тосковать, что это хорошее чувство я не могу разделить с тобою, -- и так же, как прежде, представлять себе твое милое лицо, голосок и "глазы"!
   Сейчас же говорю тебе серьезно, с страстным желанием, чтобы ты поверила: не будет больше такой жизни, таких ссор и раздражений. Не на тебя мне раздражаться, Варенька! Ты самая дорогая и близкая мне...
   Это я решил еще до тебя, до твоего письма. Только я думал, что ты простила давно мне мои вспышки, что ты не станешь упрекать меня ими. Забудь их, Варюша, -- я имею на это право!
   Ты говоришь, что наши ссоры происходили оттого, что мы часто виделись, были вместе. А разве прежде, когда ты реже ко мне ходила, было ссор меньше? Да наконец, что касается наших последних ссор, -- то думаю, что мое раздражение вызывалось болезнью, твое же -- усталостью и т<ому> подоб<ное>.
   Знаю, Варя, что я виноват, только будь и ты подобрее ко мне, постарайся ты, милая, хорошая Варечка, смягчить мои резкости, влиять на мой характер с этой стороны. Думаю, что мы могли бы хоть отчасти поправлять друг друга. А что касается моих "усмешечек" насчет твоего неразвития... ну, Варя, скажи правду -- неужели они всегда были? Право, можно было мне поверить, что это был момент, что я никогда не относился к тебе так и не буду.
   Ну а теперь... ты опять предлагаешь мне разные квартиры... буквально не умею на это сказать что-либо...
   Бок у меня не болел ни одного дня, хрипу не слышно давным-давно. Но увы! -- кумыс не пью. Мать и Настя два раза заделывали и каждый раз он делался какими-то крупочками -- каким-то творогом с синей водой. Мясного порошку не ем, -- нету и денег ни у меня, ни у мамы -- "ни копья". Но в остальном, т.е. в том, что я могу -- пунктуален страшно. И грудь тру, и капли анафемские пью, и дрова рублю каждый день раза по три -- вот увидишь руки в мозолях, -- целый день сижу в саду, читаю старинный толстый том К. Новицкого "Энциклопедия Законоведения"1 и стихотв<орения> Рылеева (переписанные рукою покойного старика Пушешникова)2, каждый вечер гуляю версты за 3-5. Зори хорошие... Много доброго, хорошего и ясного проходит в душе. Страшно жалею, что не могу в такой вечер идти с тобою, Варя!
   Вообще я бодро себя чувствую, целый день на ногах, но все-таки надо купить хоть коньяку -- пить с молоком. Поеду в Елец на днях, похлопочу о бумагах3. Если увидишь Вырубова -- спроси, как дела, спроси какую именно нужно бумагу о благонадежности -- да поклонись от меня... Прощай, Варюшечка, целую тебя и прошу верить тому, что говорю. Как живешь? Как здоровье?

Весь твой Ив. Бунин.

  

156. Ю. А. БУНИНУ

28 июня 1892. Глотово

  

С. Глотово, 28 июня.

   Я, Юринька, послал к тебе уже 2 или 3 письма1 после твоего отъезда. Где ты? Что с тобой? Ты не ответил ни слова. Если ты получил мои письма (посланы на земскую управу), то знаешь, что я заболел три недели тому назад плевритом и желчью, доктор Вырубов сказал, что у меня уже есть почва для чахотки, приказал вести строгую жизнь и услал из города. Вот уже дней десять я в деревне. В письмах я умолял тебя похлопотать, попросить у Луки2 два места в Екатеринославе. Жить на юге мне было бы во сто раз лучше. Но и помимо этого -- я бы с ума сошел от радости, если бы это вышло -- хоть бы небольшое жалованье, но два места. Без Вари я не могу. Юрий! Умоляю -- похлопочи.
   Теперь-то, конечно, я здоров и так умираю в Глотовом от тоски и подлостей, что, вероятно, уеду в Орел3. Не могу!
   Пиши, ради Христа, -- на редакцию, только не пиши там чего-либо, потому что Б<орис> П<етрович> может разорвать. А если будешь писать вскоре -- то пиши на Глотово. Только не на Отто Карловича -- его уже нету, а прямо.
   Мать измучилась по тебе от неведения. Ждет также уже второй месяц денег.
   Прощай, дорогой мой.
   Пиши же!

Твой И. Бунин.

   Как адрес Луки и индюшоночка4? Как их дела?
  

157. Ю. А. БУНИНУ

8 июля 1892. Орел

  

Орел, 8 июля.

   Дорогой мой братка!
   Дня 3 тому назад приехал я в Орел. Б<орис> П<етрович> из редакции выгнан с полицией, поселился в Ельце, а Над<ежда> Ал<ексеевна> уже влюблена в другого, некоего Сентянина и зажила покойно, хотя еще и не сошлась окончательно с последним. Я сижу тоже в редакции, но увы! -- уже не сотрудником. Сволочь она! Из-за того, что я заболел, Над<ежда> Ал<ексеевна> взяла другого человека и на мой вопрос теперь -- "возьмет ли она меня опять служить?" -- ответила, что "нет, у нас есть человек"... замялась и шабаш.
   Хорошо?.. И вот я опять без места с 4 рублями в кармане сижу в редакции, ищу квартиру. Чем я буду жить, что мне делать?.. "Но зачем же в таком случае, -- скажешь ты, -- ты уехал из деревни?.." О Юринька! Да там Евгений Ал<ексеевич> и Наст<асья> Карлов<на> с голоду подохли, е<...> их мать, от жадности. Я, приехавший к ним на поправку, принужден был иногда за целый день съесть стакан кислого молока. Велел мне доктор пить кумыс, есть мясной порошок, -- словом, обязательно пополнеть -- иначе дело может быть плохо, у меня "почва для чахотки есть", -- а что я мог исполнить? Только и всего, что бросить курить (не курю вот уже с 8 июня, целый месяц)...
   Я писал тебе, что мне обещали место в Управлении1, д-р Вырубов сказал, что обязательно получу в начале июля. Места еще нету... Вырубов женится2, забыл все, и я не могу поймать его даже...
   Варя, как и все, упрекает меня за бездействие3... Чувствую, что у нее образовывается такой же взгляд на меня -- как и у многих -- взгляд как на человека ничтожного, жалкого... Гонят меня опять из Орла... "Поезжай, ищи"... Что? У кого? О, если бы ты мог представить, что у меня в сердце! Вчера у меня была истерика форменная -- рыдал часа 2... утихну и опять! Желчь разлилась опять. Как я постарел, как унижен, оскорблен всем и всеми! Чахотки мне, видимо, не миновать.
   Юринька!.. Пожалейте меня хоть кто-нибудь!.. Я так не могу, дайте мне хоть слово участия.

И. Бунин.

   Где Лиза? Она поняла бы. Страшно хочу написать.
  

158. Е.А., Л.А., М.А., Н.К. БУНИНЫМ

23 июля 1892. Орел

   Июня 23, 1892 г.

Дорогие мои Евгений, мама,

Мусинька и Настя!

   Как видите -- я поступил уже на службу, жив и здоров и уже с неделю хожу на службу. Окунулся с головой в канцелярщину. Начальник -- старая жопа чуть-чуть не с гусиным пером, формалист и т.д. Но мы с ним ладим. Сперва я переписывал бумаги, почерк ему мой нравится, давали даже подшивать бумаги. (Вот когда я тебя вспомнил, милый Женичка!), теперь возведен в новую должность: веду входящий журнал... Чувствую себя и работаю хорошо. Прихожу, сию минуту же сажусь за работу, отзвоню себе и пойду. Веду себя со всеми отдаленно -- тут ведь не редакция. Жалованья мне назначили 30 рубл.
   Как поживаете Вы? Пишите, ради Бога. Люблю Вас всех, мои милые. Мамочка! Ради Бога, не скучайте! Целую Ваши ручки и глазочки! Пиши, Евгений.
  

159. Ю. А. БУНИНУ

3 августа 1892. Орел

  

3-го августа.

   Ой, Юринька, не могу начать тебе, больно мне, больно, как никогда не было. Прости мне, милый, за телеграмму1 -- меня наповал убили, я заметался, мне некуда было броситься, -- только к тебе! Не брось, слышишь, -- не оскорби меня хоть ты, если и это случится -- ну тогда дохнуть некем и нечем! Ну да дело, конечно, в Варе... Всеми силами постараюсь изложить тебе ясно.
   Недели три тому назад, когда я собрал все хладнокровие свое, она мне на мои вопросы -- будет ли она со мной жить -- ответила, что не будет раньше года. Упирала на то, что она дала слово отцу, что она его любит, что не будет счастлива, поступивши против его воли. Я ответил, что год невозможен, я хочу жить, я хочу любить, я, наконец, вижу, что сиденье здесь губит ее -- опутывает тинами рутинными. Расстались в слезах. Крепился я, она тоже, видимо, крепилась, страшно не хотела согласиться со мною и рыдала раз часа 3 подряд. Так прошло 4 дня, она пришла ко мне, разрыдалась, я еще больше, мы помирились и она твердо-натвердо сказала, что вот только съездит домой в отпуск на две недели, а затем мы будем жить вместе. Недели две мы провели самым превосходным образом, проводил я на вокзал в Елец и расстались как нельзя лучше. Это было в среду, а в субботу я получил такое письмо (списываю слово в слово):
   "Я уехала, Ваня, для того, чтобы нам легче было расстаться. Тяжело, я знаю, дорогой мой, и тебе и мне тяжело. Но это необходимо, это я решила, и так это и должно быть. Наши ссоры показали мне всю разницу между мной и тобой... Я люблю тебя, но жить теперь не могу, и потому, все еще раз взвесив и проверив, я решаю расстаться с тобою на год. Если ты и я серьезно любим друг друга, то этот год, я убеждена в том, не принесет нам и нашему чувству вреда, а наоборот пользу -- мы научимся более ценить друг друга. Все то, что я говорила раньше, то же повторяю и теперь. Не думай, я не разлюбила тебя, но я знаю, что, живя вместе, мы окончательно погубим свои отношения... Работай, голубь мой, здесь, а затем переедешь в Полтаву; я не потеряю тебя из виду ни в каком случае, я буду всегда знать, где ты и что с тобой, так же, как и ты всегда можешь обо мне узнать от Над<ежды> Алексеевны...
   "Я решила это и ты должен, если уважаешь и любишь меня, решить то же.
   "Эти две недели я пробуду здесь в Ельце, но по приезде в Орел я не буду стараться увидеть тебя, так же, как и ты: не будем мучить себя свиданиями, они обоим нам тяжелы. Я этого хочу и не изменю, потому что иначе мы оба будем несчастны. Я знаю, знаю и не оспаривай! Пожалей же меня, ведь ты мужчина, ты должен быть решительнее и тверже меня. Тяжело писать это, душа разрывается, но видишь, я сдерживаюсь, я пишу. Будь же и ты тверд и помни, докажи свою веру в меня, что я все так же люблю тебя, но жить вместе мы будем только через год. Думай о нашей общей жизни и люби твою, всю твою Варю"...
   Вот и все. Сразу. А Над<ежда> Ал<ексеевна> сказала мне, что Варя еще до отъезда говорила ей, что она решила со мной расстаться, об годе никогда ничего не упоминала, не упоминает теперь и про Екатеринославль ничего, просила Над<ежду> Ал<ексеевну> отказать мне от обеда в редакции (Варя живет в редакции, потому что Б<орис> П<етрович> навеки выселен), чтобы не встречаться со мною.
   Теперь гляди: этого ты не знал, прости.
   Я вот уже почти месяц служу здесь в Управленьи, получаю 30 рубл., освоился с делом, работаю прекрасно и это я должен бросить! В Орле при таких обстоятельствах, т.е. не видясь с ней, я жить н_е_ _м_о_г_у!! К тому же я один, убью себя, убью! Надо хоть к тебе, а Управленье? Ведь страшно жаль места, как я его добивался! Она говорит, чтобы я его не бросал, просила Над<ежду> Ал<ексеевну> сказать мне это, чтобы я подождал пока мне будет другое место в Полтаве. Не могу, я обессилен, я с ума сошел!! А уехать? Бросить? Нет надежды? Тоже в петлю! Я привык к ней, готов быть ее собакой, чем угодно. Ну если брошу место, а она передумает. Я к ней опять, уеду, никто не удержит. Что же делать? Помоги, помоги и помоги, милый, ножки твои целую!
  

-- -- --

   Ты скажешь, подожди -- нет силы! Я живу как во сне, как мертвый, я боюсь, всех боюсь и ничего не знаю!
  

-- -- --

   Пойми еще вот: я чувствую, поверь -- я люблю ее не из самолюбия. Я лучше себя изгрызу всего -- но бросить ее, чтобы она слилась с этим обществом, чтобы далеко-далеко, в необъятном грустном тумане жизни вспоминать потом девушку, милую, мою, чтобы затерялась она от меня... Ох, Юринька, напиши как можно скорее.
   Не гадь мною -- это последний раз.

И. Бунин.

  

160. Ю. А. БУНИНУ

10 августа 1892. Харьков

  
   Августа 10.1892 г.
   Поросеночек, драгоценный мой -- опять беда! И не по моей вине -- спроси хоть у Мельникова, у Новицкого, у кого хочешь. Дело в том, что этот барон, к которому я должен поступить1, обещал это место кому-то еще и пригласил его еще в четверг. Этот кто-то не едет до сих пор, так что барон, когда я подавал ему докладную записку, сказал мне это, но прибавил, чтобы я остался и подождал дня 3-4. "Тогда, -- сказал он, -- я попрошу Михаила Ивановича (Антоконенко), чтобы он Вас известил". И вот я должен ждать! Что делать? Что делать с Орлом, т.е. с Упр<авлением>2 -- ответь, если можно, телеграм<мой> в одно слово: мол, "бросай" или "поезжай"...
   Не поехать ли мне к тебе? Билет мне дадут?
   В Орел не пиши -- прошу тебя.
   Жду, тоскую, о_д_и_н_о_к_о_ _и_ _п_у_с_т_о... Не бранись, хороший мой!
   Лиду целую, всем поклон.

Твой И. Б.

  

161. Ю. А. БУНИНУ

12 августа 1892. Харьков

  
   Милый мой Юричка! Очень жалко -- получил твое письмо уже около 12 часов (сегодня, т.е. 12-го) и, значит, днем не мог выехать к тебе. Ехать в ночь? Т.е. чтобы быть в Полтаве (Далее зачеркнуто: 13-го.) ночью и уехать завтра в 1 час из Полтавы? Этого нельзя: боюсь, что завтра (последний решительный день) барон (у которого буду, может быть, служить)1 скажет: "Ну вот тот господин не явился, значит, пускай Бунин приходит работать"... Разумеется, лучше явиться сейчас же.
   Значит -- как быть? А вот: 1 ) если завтра успею узнать результаты до 11 часов и не буду взят на работу -- приеду к тебе днем; 2 ) если буду взят -- не могу совсем приехать. Когда же? Ведь в пятницу (Далее с новой страницы зачеркнуто: Мой поклон и душевный привет всем харьковцам.) вечером я поеду обязательно на эти два праздника в Орел2, Воронец достанет билеты. Так что в этом последнем случае остается тебе написать мне. Напиши завтра и я получу в пятницу; конечно, хорошо в Полтаву. Но какое же место получит там Варя? Какие условия? Если она откажется переехать со мной из Орла -- то, конечно, нужно в Полтаву: один умру с тоски.
   Прощай, спешу, целую крепко-крепко.
   Измучился я, братка, до последней степени!..

Твой весь И. Бунин.

  

162. Ю. А. БУНИНУ

14 августа 1892. Бабаи

  

Пятница, 14 авг.

   Места, Юричка, я еще не занял; сейчас 4 часа, сижу в Бабаях, с тем, чтобы через час отправиться в Харьков; там я узнаю от Влад. Ив., зачислен ли я? Он узнает у барона. Если зачислен, я скажу, что в понедельник приеду работать. Если Варя не согласится1, а не согласится она наверно, придется ехать в Полтаву. Да и вообще я желаю в Полтаву даже с нею; это же советует и Лука Яковл<евич>. От места в Харькове я категорически не отказываюсь потому только, что думаю, что она вдруг предпочтет Харьков...
   Но лучше в Полтаве, много лучше во всех отношениях. Да и место у барона наверняка пропало. Поэтому, ради Бога, прошу -- поговори с Лисовским2. В Орел еду.
   Прощай, обнимаю тебя от всего сердца, а также и Лизу.
   Из Орла черкну.

Твой И. Бунин.

  
   <Л.Я.Ставровскии:> Дорогой Юлий Алексеевич! Я писал Л. А. (на твой адрес), что на днях рассчитываю приехать в Полтаву. Но так как она поступает в больницу, а у меня к тому же свистит в кармане, то не лучше ли будет немного затянуть это дело? Да, кроме того, что хорошего от личных переговоров?
   Сдал свою рукопись в типографию, но не знаю, чем придется расплачиваться. Внутренний заем, т.е. у тебя, вероятно, не может удаться. Не знаете, можно ли рассчитывать на Полтавское общество взаимного кредита?
   Ивану Алексеевичу я советую не вести переговоров в Харькове насчет места, а взять проектируемые тобой, под секретом, занятия в Полт<авской> губ. управе; в Харькове же, если будет возможность, то на всякий случай лишь заручаться местом для Варвары Влад.
   Это было бы лучше во всех отношениях. В Харькове у Ив<аиа> Ал<ексеевича> до сих пор неопределенно: нужно ждать выяснения вопроса в понедельник.

Л. Ставровский.

  

163. Л.А., Е.А., Н.К., М.А. БУНИНЫМ

18 октября 1892. Полтава

  
   18 октября 1892 г.

Милые, дорогие мои мамочка, Евгений,

Настенька и Мусинька!

   Вы, мама, говорите, что я не пишу1; да как же не пишу? Я Вам и из Орла писал, и из Полтавы -- вы, мамочка, ни строчки сами. Один только Евгений. Пишите, пожалуйста. Мы живем себе потихоньку и все, разумеется, здоровы. Как Вы? Есть ли у вас холера. У нас была, но вот уже дней 20 нету, даже и в уездах. А вот в Орле началась только и очень сильная, хотя, конечно, ненадолго. Морозы убивают ее вдребезги.
   Где отец? Я ему писал вчера на имя Софьи2, но не знаю, дойдет ли письмо. Ведь Софья уехала? Куда же ему (Далее текст утрачен.).
  

164. Л.А., Е.А., Н.К., М.А. БУНИНЫМ

7 января 1893. Елец

  
   Драгоценная мамочка и все мои милые!! Мы уже в Ельце, сейчас едем в Орел, доехали тепло и благополучно, пили чай у С<офьи> Н<иколаевны>2. -- Из Полтавы сейчас же буду писать. -- В<аря> забыла корсет, пришлите если можно. В<аря> Вас целует и я тоже крепко-крепко. Не горюйте, драгоценная моя, ей-богу, скоро будете с нами! Ваш И. Б.
  

165. Л. А. БУНИНОЙ

26 января 1893. Полтава

  

Полтава, 26 янв. 93 г.

   Служебные дела наши находятся в таком положении: вопрос о статистике Собрание отложило до будущего года, а пока все оставило на старом положении. Мои дела неопределенны. Может быть, поеду вскоре в Лубны, но вернее всего останусь библиотекарем в управе. Не знаю еще, сколько буду получать, но, вероятно, никак не менее 40-45 р. Варя служит теперь в уездной управе и получает всего 15 рублей, но мы надеемся, что она получит место в Сельскохозяйственном обществе на 40 р. Тогда у нас будет 80-85 рублей и я буду иметь полную возможность заниматься и развиваться и писать, тем более, что в этом отношении мне повезло: в феврале в петербургском журнале "Русское богатство", очень серьезном, где участвуют все лучшие литературные силы, будет напечатан мой рассказ1. Я уже получил письмо от редактора2 об этом. Просят и еще писать. Кроме того, в Полтаве вот еще почему хорошо: председатель управы Шкляревич3 говорил, что он не отпускает меня, что ему нужны интеллигентные люди. Потом вот что: председатель хочет взять в свои руки "Полтавские ведомости"4 и думает, что вместе с секретарем я буду писать статьи по земским делам, так как владею пером.
   А Кулябко-Карецкий, заведывающий бюро, дал мне написать статью по статистике, так же, как пишет Юлий. Получу за нее рублей 40 или 50. Может быть, и еще даст.
   Жаль мне Вас всех, мои милые, ужасно; когда я поехал из Ефремова, я страшно тосковал, так, как никогда.
   Не скучайте, мамочка, ради Бога, как возьму место получше, привезу (Далее текст утрачен.).
  

166. Л. Н. ТОЛСТОМУ

7 февраля 1893. Полтава

  

Полтава, 7 февр. 93 г.

   Глубокоуважаемый
   Лев Николаевич!
   Борис Николаевич Леонтьев1 рассказывал нам, что в той округе, где Вы теперь находитесь, нужны люди, которые помогали бы Вашем делу в столовых2. Мне очень хотелось бы хотя недолгое время посвятить этому делу, -- недолгое потому, что я связан службой, -- и вот я прошу Вас написать мне -- не окажусь ли я лишним, если приеду в Епифаньский уезд недели через две, и вообще -- как, когда, куда мне приехать, куда отправиться по приезде и т.д. Очень прошу Вас написать мне3 обо всем этом поскорее. Я боюсь упустить время и лишиться возможности взять отпуск.

И. Бунин.

   Полтава, Губернская земская управа, в Статистическое бюро, Ивану Алексеевичу Бунину.
  

167. В. В. ПАЩЕНКО

Середина мая 1893. Харьков

  
   Всю ночь, зверек, не пришлось заснуть ни капли. Жара, накурили до невозможности, коротко черт знает как -- просто измучился, стараясь заснуть... и все-таки не заснул и почти все время стоял на площадке. "Занялась заря", со степи обдало свежестью... хорошо было! Но все-таки я теперь буквально, как в воде сижу: одурь без сна. Воронец оказывается еще не на даче, отправился я к нему, он дал мне билеты до Тулы, два раза честное слово дал, что достанет тебе к 25-28 мая. Сейчас я на вокзале, переезжаю с ними на бабан1 и горю желанием заснуть у них до ночного поезда... Обезьяночка! Скучно! Жалко тебя, бесценная моя! Ради Бога, постарайся поскорее ко мне2! Милый, хороший мой! Не забывай, деточка!
   Юрочку поцелуй.
   Буду писать подробнее.
  

168. В. В. ПАЩЕНКО

Конец мая 1893. Огневка

  
   Евгений уже переехал в Огневку1 (так себе деревенька -- небольшой сад, небольшой дом -- не барская вообще усадьба) и надо ехать к ней так: доехать до Бабарыкиной2, а от Баб<арыкино> в версте всего. Напишите, когда приедете -- встретим вас3.
   Не оставляйте квартиру, бросьте, приедем, лучше найдем. Ведь это безобразие. Да вот еще что: если тебе даже Воронец вышлет билеты -- хватит у тебя денег-то, ведь нужно от Полтавы до Харькова 1 р. 90, да от Тулы до Бабарыкиной 2 р. 83 -- всего рублей 6. Пиши скорее об этом. Я Воронцу еще посылаю повторение об билетах... Что, мне ничего нету в управе?
   Ну, жду, жду, Валук, жду -- ради Бога, поскорее... Целую, обезьяночка, обнимаю крепко-крепко.

Весь твой И. Бунин.

  

169. В. В. ПАЩЕНКО

3 июня 1893. Огневка

  

Огневка, 3 июня 93 г.

   Дорогой друг мой -- время идет очень медленно, но пока я себя чувствую сносно -- даже хорошо. Присылай мне поскорее Юлия и денег, чтобы я мог поскорее уехать к тебе... О, Варенька, если бы Господь дал нам здоровья и счастия! Как я хочу его -- этого счастия, радости и красоты жизни! Милый друг -- давай же сделаем так, чтобы эти слова наши не оказались словами, словами минуты!
   В Харьков я бы хотел заехать, хотелось бы мне сняться для тебя -- да, для тебя, как я хочу быть для тебя здоровым, смелым, стройным, чтобы в глазах светилась молодость и жизнь. Хочу я быть еще и сильным, я молился Богу, чтобы он укрепил мою волю -- так много у меня в душе образов, жажды творчества! И любовь к тебе, как к моему другу, к поддержке жизни моей, и эти желания, желания запечатлевать жизнь в образах, в творческом слове -- как все это иногда окрыляет меня!
   Теперь у нас скопилось много будничных забот, надо бы кое-что написать тебе о "делах", да сейчас я не хочу. Прощай пока, милая и хорошая моя, -- пусть тебе не покажется немного странным это мое письмо... Мне хотелось бы написать тебе целое стихотворение -- так я как-то настроен.

Весь твой И. Б.

   Нового ничего. Читаю "Доктора Паскаля". Прочтем вместе еще раз. Хорошо бы перечитать всю серию романов Золя о Ругон-Маккарах1 с тобою.
   При посылке мне денег помни, Варек, что у меня уже ничего нет -- только несколько копеек.
  

170. Ю. А. БУНИНУ

После 30 июня 1893. Огневка

  

Д. Огневка.

   Дело, голубчики мои, черт его знает в каком положении -- я решительно не знаю, что предполагать. Я не поехал дальше Орла, а свернул на Елец, взял билет до Измалкова. В Измалково поезд приходит около пяти часов утра, и я тотчас же нанял лошадь до Глотова (60 к.), в Глотовом опять нанял до Каменки1 (еще 60 к.) и прямо, часов в 9, к отцу. Думал я, что он пьян, ибо накануне был Петров день2 -- оказалось, что нет, трезв, да и Петров день у Христины не справлялся: и Христина и Петя удрали от именин в Елец. Отец обрадовался и мне и твоему письму очень3. "Ну что наследство?" -- спрашиваю. "Черт его знает, говорит, Петя и Ося4 ездили в Воронеж, взяли с собой пятьдесят рублей да еще у Пети было двадцать, и так пьянствовали в Воронеже, что им пришлось заложить или продать за 3 руб. новые штиблеты и кое-как добраться домой".
   -- Ну что же Петя рассказывает.
   -- Да нечего, говорит, что там еще, кажется, есть наследники -- ближе нас, их разыскивает какой-то прис<яжный> пов<еренный> Калугин, но никак не найдет. А Ося возвратил мне договор и доверенность.
   -- Как? -- спрашиваю. -- Он не будет больше хлопотать?
   -- Нет.
   -- Почему?
   -- Да не на что ему хлопотать, копейки денег нету.
   -- А телеграмму, -- говорю, -- зачем они прислали с поздравлением?
   -- А черт их знает. В насмешку. Или с пьяных глаз.
   Что тут можно понять? Вы подумайте -- почему Ося отказался? Ведь он уже истратился на это дело. Может быть, правда -- денег нету. Но тогда бы он мог доверенность, которую он получил от отца, передоверить адвокату и получить все-таки что-нибудь. Или же не знает, где найти адвоката, услыхал, что есть еще наследники и бросил? Поехавши с отцом в Огневку, я встретил Осю. Спрашиваю его. Два раза замял разговор. Что это значит? Теперь договор и доверенность у меня в кармане. Но что делать? Не бросай, Юлий, дела, пожалуйста, приезжай скорей, надо адвоката. Эти пьяные свиньи или что-нибудь сжульничали (может быть, Оська с Петькой сговорились и представили заявление только от Пети, а отец, мол, не представит) или действительно пропились и ничего не узнали. Но вот еще штука: Култышка дал Евгенью оторванную половинку от письма. "Это письмо, -- говорит Култышка, -- прислано Осе от Серебрякова".
   Прилагаю тебе это письмо. Кажется оно ложное. Вглядись, как неестественно сделана подпись: "Серебряков". Притом, кажется, что это письмо писано рукой Валерия. Ну, словом, ничего не понимаю. Юлий, ради Бога, все-таки не забывай этого дела. Обязательно повидайся с Лукой, займи денег, поезжай в Воронеж, к Якимову, ведь нельзя же бросать, ничего неизвестно толком.
   Марка у меня одна, в Лукьяновку5 Евгений не заедет (мы сейчас едем на Бабарыкино, а самому мне нанять некого), так что не могу много расписывать.
   Напиши, Юлий, поточней, где и когда тебя встретить.

Твой И. Бунин.

  

171. В. В. ПАЩЕНКО

До 12 июля 1893. Огневка

  
   Дорогой друг мой, милая моя Варенька! Я опять соскучился о тебе, опять, как в былое время, по целым дням думаю о тебе, думаю, вспоминаю и от многого на сердце становится радостно, и от многого грустно, грустно, так, как прежде, в молодости... верно, Варенька, в молодости, потому что теперь, кажется, проходит она. Как там ни говори, -- а уж жизнь берет свое: служба, квартира, тысячи самых мелких дневных забот заставляют теперь забывать на время то, что прежде помнилось постоянно. Помнишь, -- я прежде писал тебе: было больше нежности, больше радости, больше душевности... Ах, то утро, утро на Воргле1, когда я один ходил по саду и ждал когда ты проснешься! Какое это было славное, свежее, молодое утро!
   Я все помню, Варенька, только теперь я реже говорю об этом. Иногда хотел бы сказать -- не выговоришь -- так воспоминание в душе нежно и трогательно и тонко -- иногда не ко времени это выйдет, иногда не хочется вдумываться в воспоминания: больно вспоминать то, что не воротишь!.. Если сейчас не ко времени говорю -- отложи письмо, после прочтешь... Помню, как-то раз нынешней весной перед утром я увидел во сне все, что мне еще так дорого, так звучит для меня песнью молодости -- я заплакал и сказал тебе. Ты не ответила мне...
   Ах, Варенька, не пойму я себя! --
  
   Вечернее небо, лазурные воды,
   В лиловом тумане почившая даль,
   Все прелестью дышит любви и свободы,
   Но в этом задумчивом лике природы
   Читаю как в книге свою же печаль.
  
   И мнится, что все под лазурью румяной:
   Склоненные ивы над сонным прудом
   И лес темно-синий за далью туманной
   -- Все это лишь призрак обманчиво-странный
   Того, что созиждилось в сердце моем.
  
   Все это отрывок поэмы певучей
   Живущей глубоко в душе у меня,
   Где много так веры и страсти кипучей,
   Где много так жажды к свободе могучей,
   Так много печали и много огня2!
  
   Верно это!
   Не могу сейчас, не умею сказать тебе все. Хочется мне только обнять тебя, наедине поцеловать твои глазочки! Ты бы поняла меня. А теперь прошу только -- не забывать меня. Дорогой, хороший мой, береги наши отношения -- ты родна и близка мне, нам идти с тобой. Помни, Варенька, что эта дорога только одна для нас: не вернешься по ней, не пойдешь снова, не начнешь жизнь сначала!

И. Бунин.

  

172. Ю.А., Л.А., М.А. БУНИНЫМ

13 июля 1893. Харьков

   Доехал до Харькова вполне благополучно, только очень тосковал по Вас, милые мои мамочка и Мусинька! Как здоровье Евгения? Целую Вас всех крепко и тебя, поросеночек.

И. Б.

  

173. Л. Н. ТОЛСТОМУ

15 июля 1893. Полтава

  

Полтава. Статистическое бюро

при губернском земстве, Ивану

Алексеевичу Бунину.

   Дорогой Лев Николаевич!
   Не удивляйтесь, что получите при этом письме брошюрку1, Вам, может быть, совершенно ненужную и неинтересную. Посылаю ее Вам, как человеку, каждое слово которого мне дорого, произведения которого раскрывали во мне всю душу, пробуждали во мне страстную жажду творчества (если только я смею употреблять это слово, упоминая о себе).
   Много раз мне хотелось написать Вам многое, увидать Вас. Но боюсь, что причислите меня к лику тех, которые осаждают Вас из пошлого любопытства и т.п.
   Не примите хотя этого за навязчивость и неискренность.

И. Бунин.

  
   P.S. Нынешней весной от И. Б. Фейнермана2 я узнал, что Вам нужны были помощники в Вашем деле около ст. Клекоток, и написал Вам3. Вы ответили мне, но смешали меня с другим Буниным4, который, правда, появлялся осенью в Полтаве, и, вероятно, бывал у Вас. Он теперь устроился где-то недалеко от Полтавы, в имении.
  

174. Ю. А. БУНИНУ

Вторая половина июля 1893. Полтава

  
   Милый Юынка, посылаю тебе 54 р.: 25 -- Луке, 10 -- Няньчуку1 (он непременно просил 20, но я не дам), 10 оставил заплатить за новую квартиру (кажется, наймем там, где жили Померанцы); итого -- 45 р., остается 55 рубл.; (43 коп. заплатив за сифоны, которые ты брал, жидовке) посылаю, следовательно, 54. Ну что же ты ни строки? Что наследство? Что драгоценная мамочка и Машенька? Передай им, что я их крепко-крепко целую и Варя тоже. Я жив и здоров. Ходил здесь к доктору Ложкину -- он велел пить кефир и обязательно купаться. То и другое я исполняю теперь аккуратно, только за кефир заплатил 6 р. да еще придется заплатить 6 р., потому что он 10 к. бутылочка, а их надо в месяц 120.
   Ну а главное вот что: Старицкий2 спросил Варю, не посоветует ли она ему кого-нибудь, кто бы взялся у него составлять своды постановлений уездной управы, а Касабутский говорит, что он этим хотел предложить это дело или ей, или мне. Как думаешь -- браться ли ей? Работы на 3 года хватит, но ведь я думаю, если нам придется уезжать из Полтавы (а я ни за что не останусь здесь, если ты переедешь в Москву), то можно будет передать другому. А справится -- я думаю, она справится. Ты как думаешь? Лука советует, говорит, что всегда может помочь советом относительно программы и Кулябко, и ты и т.д. Браться? Напиши.
   Но самое главное: давай, ради Бога, давай возьмем бедных мамочку и Машу хотя погостить -- понимаешь -- хоть на два месяца. Ведь как это освежит им жизнь. Подумай, ну какое они дадут нам стеснение? А деньги -- вот, вероятно, на днях пришлют мне из "Вест<ника> Евр<опы>" за 5 стихотвор<ений> в июльск. книге3. Давай возьмем погостить, ради Бога, давай. Можно билеты достать. Отвечай об этом о_п_р_е_д_е_л_е_н_н_о 4 (sic).
   Ну будет. Крепко целую тебя.

И. Бунин.

  

175. А. И. ИВАНЧИНУ-ПИСАРЕВУ

4 января 1894. Москва

  

Москва, 4 янв. 94.

   Многоуважаемый
   Александр Иванович!
   Брат передал мне, что очерк мой ("На хуторе")1, который я послал С. Н. Кривенко2 через "Р<усское> б<огатство>" будет напечатан "неизвестно когда". Это "неизвестно когда" очень меня смущает. Ведь очерк послан чуть не полгода тому назад! Поэтому очень прошу Вас, черкните мне, когда приблизительно будет напечатано "На хуторе", а также два очерка, переданные Вам моим братом3. Я не могу претендовать на скорое печатание, но, согласитесь, что я чересчур долго остаюсь в неизвестности. Адрес: Полтава, Губернская земская управа, Ивану Алексеевичу Бунину.

Гот<овый> к усл<угам>

И. Бунин.

  

176. В. В. ПАЩЕНКО

4 января 1894. Москва

  

Москва, 4 янв.

   Милая, хорошая моя Варичка! Страшно мыкаюсь! Хотел бы подробно описать тебе наше путешествие, но отчасти неудобно... Приеду -- тогда. У Л<ьва> Н<иколаевича> еще не был. Сегодня -- или к нему1, или в итальянскую оперу. Юлия нашел.
   За тебя беспокоюсь ужасно! Варичка, ради Бога, прошу тебя -- пришли мне телеграмму тотчас, как получишь это письмо: Москва, гостиница "Россия", Петровка, Бунину. Телеграфируй о здоровье. Ей-богу, эта мысль не выходит у меня из головы.
   Милый, красавчик мой Валюк! Как я вспоминаю тебя, выбежавшего ночью проводить меня! Драгоценный, любимый мой! Дай тебе Царица Небесная здоровья! Будешь здорова -- приеду -- все пальчики перецелую, милый мой! А приеду раньше -- в Воронеж не поедем, верно. В Москве пробуду числа до 8-го2. Валюнчик! Не забудь библиотеку! Сейчас пойду пообедаю в нормальную столовую.
   Прощай, Валюк, обнимаю тебя как прежде -- от всего сердца, с самой нежной любовью!

Искренно весь твой И. Бунин.

  

177. Ю. А. БУНИНУ

9 января 1894. Москва

  
   Еду в Елец1. Ради Бога, поскорее и _п_о_т_о_ч_н_е_е извести, когда выедешь, чтоб я не остался в дурацком положении.

И. Бунин.

  

178. И. А. БЕЛОУСОВУ

5 февраля 1894. Полтава

  

Полтава, 5/II 94 г.

   Любезный Иван Алексеевич, очень рад был получить от <Вас> известие. В Москве я действительно был1, видел и Ив. Ив.2, но про Вас я не знал даже, где Вы и знакомы ли с ним. Что Вы про мою книжечку3 говорите так серьезно -- я уже теперь забыл про нее, слишком много в ней чепушки. Прислать Вам ее все-таки постараюсь. Дело в том, что здесь у меня есть один или два экз. -- издана она была в Орле, так что напишу туда; если пришлют скоро -- пришлю Вам непременно.
   Часто ли видите Ив. Ив.? Если увидите скоро, передайте ему мое приветствие.
   М. Л. Леонов предложил мне прислать что-либо для сборника "Арабески"4 в пользу народных читален. Участвуете ли Вы в нем?
   Не знаете ли где Спиридон Дм<итриевич> Дрожжин5?
   Ну, я Вас завалил вопросами. Будьте здоровы, не забывайте меня. Всегда буду рад Вашим письмам. В Москве буду, вероятно, осенью6.

Ваш И. Бунин.

   Впрочем, это избавляет меня от труда писать свой адрес (Приписано в начале письма после перечеркнутого бланка, на котором написано письмо: см. коммент.).
  

179. Л. Н. ТОЛСТОМУ

15 февраля 1894. Полтава

  
   Дорогой Лев Николаевич!
   Приехавши из Москвы1, я долго был нездоров инфлуэнцей и находился в нехорошем душевном состоянии: как-то все смешалось у меня. Верно, это оттого, что и дорогой из Москвы и после -- напряженней думал. Точно определить не умею; во всяком случае, не от Ваших слов. Ваши слова, хотя мне удалось слышать их так мало и при таком неудачном свидании2, произвели на меня ясное, хорошее впечатление; кое-что ярче осветилось от них, стало жизненней. Но в общем и теперь не могу сказать, что на душе хорошо: не знаю, как пойдет жизнь, где и что делать. Дни проходят ужасно быстро, но жизнь для меня брезжит только. Все жду чего-то. С женой3 я не говорил больше о переселении в деревню, хотя не потому, чтобы мы отдалялись друг от друга или были настроены неприязненно.
   Потом эта смерть Дрожжина4! Как тяжело!
   Некоторое оживление внесли наши собрания во главе с Фейнерманом: толковали об устройстве ремесленной школы. Вчера решили открыть. (Он писал Вам, кажется, об этой школе)5. Затем Борис Николаевич предложил мне взять на себя дело распространения изданий "Посредника"6. Это дело мне очень симпатично, и вчера я написал об этом П. И. Бирюкову7. От чистого сердца желаю Вам здоровья и всего хорошего!

Ив. Бунин.

  
   Если вздумаете когда написать8 -- адрес: Полтава, Библиотека Губернской земской управы, Ивану Алексеевичу Бунину.
  

180. В. В. ПАЩЕНКО

12 марта 1894. Полтава

  

12 марта.

   Милая Варя! Лежу совсем больным... Не думай поэтому, дорогая, милая моя, что не будешь получать мои письма с различными подробностями потому, что я не хочу писать: ей-богу, совсем плохо: грудь болит, голова и жар...
   Целую твои ручки.

Весь твой И. Бунин.

  

181. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ "ПОЛТАВСКИЕ

ГУБЕРНСКИЕ ВЕДОМОСТИ"

Между 10 и 12 апреля 1894. Полтава

  

М.г.

   В прошлое воскресенье1, проходя по Александровской ул., я заметил в витрине книжного магазина г. Шиянского книгу под заглавием "Сельский скотолечебник"2 (издание известной фирмы "Посредника") и на ней надпись карандашом: "Цена 50 коп." Я просто глазам своим не поверил: книга, которая стоит 15 коп. (в этом может убедиться всякий по каталогу изданий "Посредника"), продается почти вчетверо дороже. Захожу удостовериться в этом в магазин. "Можно купить у вас "Сельский скотолечебник"?" -- "Можно". -- "Сколько стоит?" -- "50 коп." -- "Да она стоит всего 15 коп.!" -- "Не покупайте, если у нас дорого".
   Ответ, как видите, "резонный". Но всякий знает, какие цели преследует "Посредник". Люди бескорыстно трудятся только из-за того, чтобы за минимальную цену дать читателю полезную и хорошую книгу и вот находятся господа, которые стоят на пути этого доброго дела, пользуются и чужим бескорыстным трудом, и незнанием публики.
   Очень прошу Вас, милостивый государь, напечатать об этом для сведения читателей.

Ив. Бунин.

  

182. И. А. БЕЛОУСОВУ

Апрель 1894. Полтава

  
   Голубчик, простите, ей-богу, больше не буду, как говорят дети -- до глубины души сознаю, что свинья перед Вами Ив. Бунин. Все было поганое настроение духа, а тут еще с неделю свету Божьего не видел: зубы дергали и разломили на четыре части! Вы не испытывали подобной штуки? И избавь Вас Господь!
   Посылаю Вам, дорогой Иван Алексеевич, одно из своих прозаическ<их> произведений1. Вы, верно, будете удивлены, а между тем у меня уже давно есть поползновение к беллетристике. Еще хотел прислать Вам оттиск из апрельской книги "Рус<ского> богатства" -- мой "Деревенский эскиз"2. (Не правда ли, дурацкое заглавие? ), но оказался единственный. Злополучную книжечку своих стихов3 непременно вышлю. Карточку тоже. Жду Вашу.
   Пожалуйста, пишите, докажите, что не сердитесь на меня. Мне, между прочим, очень интересно знать, как Вы живете в Москве, т.е. по части литературы-то. Есть ли кружок, собираетесь ли вместе, живой ли народ и пр.? Крайне сожалею, что не видал Вас в Москве4.
   Спасибо за "Кобзаря"5. Но я жду, что Вы пришлете мне и Ваши оригинальные стихотв<орения>. У Вас, верно, есть оттиски -- соберите да и пришлите -- пожалуйста!
   Осенью или зимою мы, т.е. мой брат, моя жена и я, переселяемся в Москву6. А пока будем поддерживать сношения хоть письменные. Жду письма и карточку!

Искренно преданный Вам

И. Бунин.

  

183. И. А. БЕЛОУСОВУ

Май 1894. Полтава

  
   Любезный Иван Алексеевич, вот наконец и я собрался выразить Вам благодарность за Вашу карточку посылкою своею. Примите, кроме того, благодарность и на словах.
   Простите за краткое письмо. Да, кстати сказать, Вы и сами очень кратки в письмах. Отчего это?
   Что поделываете, что пишете?
   Это Ваше благородие проявляется иногда в киевской "Жизни и искусстве"?..1 Кстати, -- Вы украинец? Я самый заправский кацап!
   Ну, бувайте здоровы!

Ваш Ив. Бунин.

  

184. Ю. А. БУНИНУ

11 июля 1894. Огневка

  

11 июля 1894 г. Огневка.

   "Здравствуй! Как поживаешь?!" Ну, как видишь, я в Огневке. Из Орла не написал потому, что зашедши туда, не нашел ни Софьи, ни матери, ни Маши. Видел только Григория Андр<еевича>, от которого и узнал, что мать и Маша вызваны телеграммой к Евгению в Огневку и что Маша сообщила в Орел, что у него перемежающаяся лихорадка. Это, конечно, меня успокоило, хотя, с другой стороны, обеспокоило то, что Евгений уехал в Елец. Но в Ельце я его уже не нашел. От конторщика и от коридорного только узнал, что у него был доктор, что он и поехал домой больной, что телеграммы моей он не получал (Василий Шкут не послал, негодяй, телеграммы). Теперь я в Огневке и вот положение дела:
   Евгения я нашел в постели, одетым все-таки, так как он встает и ходит; худ он до безобразия. Ты не узнал бы его: живота звания нет, пиджаком, который был ему прежде тесен, теперь он почти кругом завертывается... очень слаб, раздражителен (Далее зачеркнуто: доктор.), но все-таки теперь ему легче. Неделю тому назад было значительно хуже; собственно болен он уже давно; с месяц тому назад, говорит он, я свалился -- сломало всего, и желудочные боли начались. Поехал в Елец, сходил к Руслову1, тот прописал ему эмские воды, стал Евгений пить -- сам поправился, но начались ужаснейшие запоры; а с неделю тому назад опять сломало, начался жар, зноб, холодный пот, изнеможение и понос. Он почувствовал себя так дурно и так слабо, что по целым дням плакал, прямо-таки рыдал, говорил, что все его забросили и забыли. Настя послала в Орел телеграмму. Мать, разумеется, умерла, было: побелела, говорит Маша, глаза остановились и начала говорить совершенно как сумасшедшая -- совсем галиматью. Счастье, что кровь носом пошла... Ну так вот, приехали они в Огневку, Евгений страшно обрадовался, заплакал, но ему становилось все хуже. Поехал с Настей и Машей в Елец, там был такой приступ животных болей и лихорадки, что он думал -- умирает... Рыдал, метался... Доктора сказали совсем разное: то лихорадка перемежающая<ся>, то острое воспаление кишек (последнее, конечно, от Евгения скрывают -- смотри не бухни). Потом получшело. Теперь -- понос, красная, как фуксин, моча, слабость. Уговариваю поехать хоть в Харьков к Франковскому2 (так как в Москве никого из знаменитостей летом будто бы нет), потом в Крым. И соглашается, и хочет, и денег, говорит, нет. "Да и не поеду, говорит, я один, я часто впадаю в обмороки, упаду под вагон... Поедем со мной". А как я поеду?
   Мать и Маша тут. Он упрашивал их остаться (Далее лист частично оторван.) помалкивает. Маша рада бы. Пришли деньги на Елец.
   Пиши.
   Еще напишу завтра или послезавтра.
  

185. Ю. А. БУНИНУ

12 или 13 июля 1894. Огневка

  
   Милостивый государь!
   Евгений ходит, но конечно на диете, желудок ни к черту, следовало бы ему поехать в Крым -- все советуют -- колеблется -- денег нету... Вообще определенного про его здоровье ничего не могу сказать -- вроде прошлогоднего лета.
   Жду от тебя денег, присылай побольше -- нужно билет в Ельце переменить и многое другое.
   Мать и Маша в Огневке, куда и нужно присылать им деньги, а мне уж на Елец. Думаю остаться жить в Огневке, но еще не решил -- как ты думаешь -- стоит? Пиши. Ну еще что? Ничего.
   Целую.

И. Бунин.

   На имя Маши, она говорит, на Лукьяновской станции выдадут ей по билету.
   Где Варя {Приписано в начале письма.}?
  

186. В. В. ПАЩЕНКО

14 июля 1894. Огневка

  

Огневка, 14 июля 94 г.

   Милый друг мой, -- как видишь, я в Огневке; уеду в Полтаву числа 23-241, но до этого мне хотелось бы увидать тебя раза два, по крайней мере. Ведь ты небось на Воргле будешь пропадать, но все-таки надеюсь, что ты встретишь меня на "ефремовском" вокзале2: приеду обязательно в понедельник 18-го. О многом надо переговорить с тобой. Смотри же, встреть меня! (приеду, конечно, с дневным поездом)... Думал получить от тебя известие в Петербургскую гостиницу3, но ведь ты всегда только обещаешь.
   Итак -- в понедельник.

Твой Ив. Бунин.

  
   P.S. У Евгения какая-то непонятная болезнь: боли в кишках, слабость, нервы разбиты и т.д... ну да расскажу все при свидании...
  

187. Ю. А. БУНИНУ

Между 16 и 19 июля 1894. Огневка

  
   Мне сильно хотелось бы привезти Машу в Полтаву1, в гости к нам, хотя я и не говорил еще с ней ничего, да и не знаю, удобно ли ей теперь удрать, когда болен Евгений. Подумай ты, если решишь что-нибудь в ее пользу, то телеграфируй и пришли ей денег на дорогу, я надеюсь получить от тебя деньги числа 24 и тогда и прямо выехать из Ельца (в Елец присылай деньги). Подумай, пожалуйста, о Маше.

Твой И. Бунин.

  

188. В. В. ПАЩЕНКО

21 июля 1894. Огневка

  

Огневка, 21/VII 94 г.

   Милая Варичка, решил выехать отсюда в воскресенье 24-го, приеду с тем же поездом, с которым приехал в прошлый раз1, так что встречай меня: 1) на Ефремовском вокзале, 2) в воскресенье, 3) в 12 ч<асов> дня. Вот как точно!
   А в субботу, прошу тебя, сходи на почту и спроси -- есть ли повестка2 на имя Бунина. Я думал приехать в субботу, да больно жаль мать и Машу -- просят пробыть хотя лишний денек.
   Ну, больше писать не буду. Сейчас еду на станцию, утро свежее, тихое, светлое -- настроение прекрасное... (Евгений кричит из другой комнаты: "Ваня! письмо пишешь?" -- "Да, а что?" -- "Напиши В<арваре> В<ладимировне>, чтобы сюда-то приехала -- напиши, пожалуйста"). Не приедешь ли, Варечек? А? Вот бы я рад был! Тогда бы я совсем без тоски уехал с тобой, а то до Ельца скучно будет. Впрочем, как хочешь.
   В Ельце хочется пробыть денька два, а то очень будет жалко бросать одного моего драгоценного звереночка, милого и хорошего, такого милого, какой сидел со мной на шарабане, когда мы ездили за город в понедельник вечером. Крепко целую твои ручки, милый "Миша"!
   Передай мой поклон папе и маме.

Весь твой И. Бунин.

  

189. В. В. ПАЩЕНКО

27 июля 1894. Харьков

  
   Милая, хорошая моя Варинька! Как видишь, еду благополучно -- сейчас нахожусь среди невыразимого шуму, движения, толкотни и духоте харьковск<ого> вокзала. Встретил Ю<лия>. Он говорит, что послал мне письмо, в которое вложил нужное мне письмо из "Посредника"1. Пожалуйста, сходи на почту, получи и перешли. Всем поклон, тебя же горячо целую!
  

190. В. В. ПАЩЕНКО

29 июля 1894. Полтава

  

Полтава, 29 июля 94 г.

   Вчерашнего числа на рассвете прибыл я в сей город, дорогой друг мой! Не затем, чтобы осматривать его примечательности и памятники седой старины малорусской, но побуждаемый иными, более прозаическими, интересами, отправился я в 11 ч. утра с Павленок1 и благополучно прибыл в управу губернского земства. В библиотеке оного нашел я секретаря и, трепеща от предвкушения скандала, протянул ему руку свою. Но -- таковы капризы натуры человеческой и секретарской в особенности! -- дело обошлось даже без разговора. Милостивая шутка секретарская, обращенная ко мне, но направленная по адресу господина и кавалера хотя и не весьма почетного ее превосходительства, С. Н. Велецкого, совершенно ободрила меня. И жизнь вошла в колею свою и потекла обычным порядком, весьма приятно нарушенного на время только получением 30 р. (!!!) с "Вестника Европы"2. Впрочем, можно ли считать таковое нарушение нежелательным!? Проще сказать -- это было очень хорошо, -- заплатил долг Селитренник<ову>3, отдал хозяйке за месяц.
   Для тебя послал сегодня за деньгами в "Киевлянин"4. Если же он задержится, то уж я найду денег для того, чтобы поскорее увидать тебя. Ах, Валюн, как пусто у нас в комнатке без тебя, милый ненаглядный мой! В Харькове встретил Юлия и Е<лизавету> Е<вграфовну>, но мало им обрадовался. Всю дорогу я был в напряженном состоянии, а теперь как-то затих -- словно сон нашел.
   Веришь ли, я передать тебе не могу, какою жалостью и любовью охватило меня на местах самых дорогих моих воспоминаний, на местах нашего прошлого! Я тебе не умел этого сказать -- только словно сердце у меня оборвалось, когда я бросился проститься с тобой на платформе5. И всю дорогу до Орла я просидел как будто в оцепенении, между тем как внутри все трепетало от наплыва воспоминаний, от бесконечной любви к ним и от невыразимо-возрастающей грусти. Варенька, -- прошлого не вернешь -- дай мне хоть надеяться, что эти воспоминания и для тебя дороги, что память о прошлом еще более соединяет нас, друг мой, дорогой друг моей юности и всей жизни! "Я тогда моложе, я лучше, может быть, была"6. Я тогда, мож. б., тоже был лучше и откровеннее и простосердечнее -- не забудь меня хоть за это-то!..
   Милый Миша, вернись поскорей!..
   Глубоко тебе преданный И. Б.
   Поцелуй папу и маму и Верочку7 и не балуй ее.
  

191. В. В. ПАЩЕНКО

4 августа 1894. Полтава

  
   Ну, Варек, по обыкновению, молчите? Что делать!.. Все твои приказания исполнил, только за документом еще не сходил. Все жду тебя и до сих пор не знаю, когда решила приехать. Юлий каждый вечер пропадает то и дело, то у Зверевых1, где гостит теперь профессор Симбирцев. По целым вечерам один, все убрал в нашей комнатке, убрал твои бумажки, письма и свои марания... Ходил присматривал квартиру -- сильно хотелось бы опять пожить в Тупом переулке. Как светло у нас было тогда!..
   Читаю Бальзака. Кончил учителя2, три вечера строчил еще одну небольшую вещь3. Вчера был у нас Мясоедов4.
   Кулябки еще нету. Но это все равно. Юлий говорит о твоем месте вполне определенно5. Велецкий говорит, что если Кулябка не приедет скоро, пусть напишет заявление Юлий. А лучше всего написать Кулябке, он пришлет заявление от себя.
   С самой глубокой нежностью и лаской целую твои ручки. Будь здорова, милый друг!

Преданный тебе всей душою

И. Бунин.

   Числа 7-го вышлю тебе деньги. Мой поклон папе и маме.
   Хочешь повенчаемся осенью где-нибудь на юге -- в Севаст<ополе>?
  

192. В. В. ПАЩЕНКО

10 августа 1894. Полтава

  
   Не знаю, Варя, где ты, что с тобой и т.д. Поэтому шлю только деньги (15) и прошу об одном -- ради Бога, заезжай в Харьков к Гиршману1.
   Поезда: если из Ельца в 3 ч. -- в Орел в десять вечера, из Орла на Харьков в 4 ч. 22 м. на Курск-Харьков. В Харькове в 8 ч. вечера, на Полтаву в тот же вечер в 10 ч. Если из Ельца ночью -- из Орла в 12 ч. дня, в Харькове на другой день в 7 ч. утра и на Полтаву в 10 ч. утра же. Есть еще путь: из Ельца днем в 3 ч., из Орла в 10 вечера курьерским, но это на 5 р. 36 дороже, так что дорога обойдется вместо десяти рублей -- 15 р. У меня, ей-богу, больше нет, прислал бы.
   Твое молчание все-таки чересчур неудобно.
  

193. В. В. ПАЩЕНКО

18 августа 1894. Полтава

  
   Не помню, не помню ни одного твоего письма, которое разорвал бы спокойно -- все дрожит внутри, потому что знаю, знаю, знаю, что больно мне будет, что всю ту нежность, глубокую нежность, которой переполняет мне сердце разлука с тобой -- истомит твое молчание, а потом оскорбит неправда. Ах, эта неправда! Вся душа моя встает на дыбы! И ни одно-то мое желание не исполнялось никогда, наперечет те минуты, которые пришли именно тогда, когда ждал их -- всегда обещание, как ребенку, и неисполнение всегда -- взять хоть последнее: "Когда приедет В<арвара> В<ладимировна>?" -- "Тогда-то". -- "Толкуйте! Она пробудет до таких-то пор". И всегда другой прав, другой знает, а я нет. Я только просил тебя о приезде1 и ты знала, что не исполнишь мою просьбу, заранее знала -- и, конечно, говорила другое -- это стало законом. И письма твои от этого связанные, холодные и как быть им несвязанным, когда человек неискренен -- а зачем? Освободи ты себя, ради Христа, от этого -- лучше же будет наша общая жизнь, дружнее! Еще до сих пор у меня руки холодеют от волнения, когда жду тебя -- вчера, напр., весь день на вокзале в Харькове, но ведь уже и знаю заранее, что ни к черту все мои ожидания и напряженное чувство все равно упадет и потухнет. Так убивались все лучшие потребности моей любви -- красота всякой любви, так убивалась моя веселость и ее осталось уже немного -- последние лирические письма дописываю!
   Деньги посланы 10-го, значит, получены в Ельце 12-го, самое большое 13-го, твое письмо послано 15-го -- чего же о них спрашиваешь? Относительно Бюро сама знаешь, что без тебя лично дело пойдет черепашьим шагом2. А тут еще одна барыня из Перми приехала -- ей место выискивают. Относительно Лизы3 -- ты ведь знаешь, по крайней мере, то, что в Полтаве мы все равно останемся ненадолго -- это не может быть иначе, нельзя здесь оставаться еще более года (Далее зачеркнуто: нельзя.), рано приковываться к захолустью.

Ну, прощай! Твой Ив. Бунин.

   Чем ты лечишься? Отчего не написала про свое здоровье посерьезнее?

194. В. В. ПАЩЕНКО

22 августа 1894. Полтава

  
   Еще вчера, до получения твоего письма, мы разговаривали с Юлием о твоем месте. Он прямо сказал, что твое присутствие здесь необходимо. "Через день, через два может приехать Кулябка, а ты знаешь, что и он может сказать -- "что же я могу без нее сделать, какое же заявление подам?" От себя, -- говорил Юлий, -- я нахожу даже вредным подавать заявление. У меня ведь не те отношения с Шкларевич<ем>, чем у Кулябки. Кулябке Шкларевич верит без возражений, мне -- весьма легко может отказать, хлопочет мол за жену брата, воспользовался временным заведыванием".
   Сегодня опять было совещание, на котором присутствовал и Велецкий. Решили, что тебе нужно немедля приехать, подать прошение, а Юлий пошлет письмо Кулябке. Именно говорил Велецкий, чтобы отрезать Кулябке отступление, она должна приехать поскорее.
   Вот положение дела. Письмо П. П. Юлий нашел совсем неудачным -- говорит: "все время в письме идет укор -- про малость жалованья, про вред здоровью, про отпуск". "Все это, вместе взятое, оскорбило меня, пишешь ты, а потому ухожу, а далее: позвольте выразить глубокую признательность за все..." Иронией звучит! Завтра пойду к Старицк<ому> и скажу, что ты отказалась от места1 -- ты отлично знаешь, что я давно был против этого места.
   Извести о выезде, если можно, приезжай с курьерск<им> поездом.
   О наших личных делах... да нет, лучше не надо! Если не веришь любви, верь хоть привязанности к тебе навсегда твоего И. Бунина.
  

195. Б. Д. ГРИНЧЕНКО

19 ноября 1894. Полтава

  

Милостивый государь, Борис Дмитриевич!

   Рассчитывая приобретать Ваши издания для моей книжной торговли (между прочим, для продажи офеням), прошу Вас сообщить мне, с уступкой скольких % можно приобретать у Вас книжки Вашего издания1. Вообще просил бы сообщить условия приобретения у Вас книжек во всех подробностях. Мой магазин пока обеспечен первыми 4 названиями Ваших изданий, а потому прошу присылать мне в ближайшее время только книжки дальнейших Ваших изданий по 100 экземпляр, каждого. Книжки прошу высылать мне наложенным платежом.
   г. Полтава.
   19 ноября
   1894 г.

С почтением

Ив. Бунин.

  

196. В. В. ПАЩЕНКО

Ноябрь 1894. Полтава

  
   Ну вот -- пусть Господь убьет меня громом, разразит меня всеми нечеловеческими страшными потерями и муками -- клянусь тебе -- не стало сил моих! Ну хоть бы день отдыха, покоя, пойми же, я бы полжизни отдал, только бы возненавидеть тебя, стереть с лица земли все эти проклятые воспоминания, которые терзают меня этой проклятой, несказанной любовью <к> тебе, -- успокоиться -- ведь что же, вижу все потеряно, что же, наконец, за выгода мне рвать свое же сердце. Но каждую, каждую минуту все забываю -- пойми же, Христа ради, этот ужас -- забываю, что ты-то и есть причина моей муки, а я забываю и когда вот начинает против всякой воли расти, расти эта боль и не в силах терпеть, заплачу вдруг, опять рванусь к тебе, вот бы уткнуться лицом в твои колени, прижаться к тебе, защититься от отчаяния, а нет, опомнюсь -- в тебе все! Но не могу уже больше, или письма мои не доходят, или ты дьявол, что же это, говорю тебе, я бы сам не поверил, что это творится -- непрекращающи<еся> страдания! Дай же увидеться с тобою, ради Бога, ради всего на свете! Поклянусь ну чем только могу выдумать, что только есть на языке человеческом, ты не услышишь даже того, что не прикажешь, уйди потом с каким хочешь решением, но только бы полчаса около тебя -- ради Создателя, видишь, это безумие, но не порыв минутный -- что же я сделаю, если так оказалось. Ну тебе это будет тяжело, м.б., да и не к чему, ты думаешь, ну все равно. Надо же о другом подумать -- я же живой, Варя. Если твое решение бросить меня осмыслилось, -- чего же тебе бояться, что оно поколебается. А тяжело, но ведь у меня сердце кровью сочится! Жду ответа, ответь во что бы то ни стало, а то я на все решаюсь. Мне все равно теперь, все ничтожно перед моим страданием.
  

197. Ю. А. БУНИНУ

До 20 января 1895. Огневка

  
   Ну я так и знал, что тебя свяжут в Полтаве. Ведь это просто беда! И конечно, ты приедешь в начале марта. Или, может, совсем не приедешь? Да и письмо твое страшно подозрительно. Если приедешь 20-го -- чего же просишь писать? Как же, значит, твое трехмесячное житье в Москве пропадет, если ты возьмешь в заведывание и экономическ<ое> бюро? Что же мне-то, наконец, делать? Я тут просто дохну с тоски и хочу уж не дожидаться тебя, поехать в Птб., я все равно найду ее1. Буду ждать тебя только до 21-го. Что же про отпуск-то? Ведь если мне выходить из управы, чем мне жить? Хоть бы жалованье за январь получить. Говорил ты Лисовскому? Прилагаю доверенность на Сергея Павловича2, но ловко ли получать жалованье. Гляди там сам. Вези скорей или пришли наградные -- мне нужно ехать.
   Ей пишу в Елец3 -- нельзя так, еще раз, провались он пропадом, что они подумают о моей гордости!
   Все здоровы -- нет, впрочем, у всех животы болят.
   Ради Бога, телеграфируй о приезде.
   Нужно ли прошение о продлении отпуска?
  

198. В. В. ПАЩЕНКО

До 20 января 1895. Огневка

  
   Варя! Третий месяц я сгораю на медленном огне. Безумен ли я, ничтожен ли, но я испытываю невыразимые мучения. Если бы я мог видеть тебя, я бы все сказал, я бы все выразил тебе. Но не могу я писать -- ничтожными слабыми словами говорить про тот ад, который творится у меня в душе. День начинается моим напряженным горячим желанием, чтобы он прошел как можно скорее. А вечером -- почти каждый вечер я плачу и молюсь, как никогда не молился, чтобы Господь вынул мою душу или послал мне внезапное, неожиданное утешение, чтобы он раскрыл твое сердце для любви, для жалости, для проникновения в мое изболевшее сердце, и как ребенок жду чуда и все надеюсь, что ты схватишь, наконец, тот светлый момент ясности душевной, в который становишься выше затирающей нас жизни и поймешь и представишь себе все. Заклинаю тебя Спасителем -- подумай еще раз обо мне и о себе! Твой отец сказал, что ты имени моего слышать не можешь -- но как же мне поверить этому? Нельзя этому быть. Самые злые люди прощают закоренелых злодеев. Правда, ты во мраке каком-то была, ты настолько мало представляла мои ощущения -- эту дикую силу ощущений, которую я переживал и в которой все-таки выше них и яснее подымалось одно -- любовь к тебе, настолько мало представляла, что даже не поняла моего письма, не поняла, сколько мне нужно силы, чтобы написать его спокойно и трезво -- для тебя же, потому что я знал, что мое отчаянье, мои слезы ты не оценишь в те дни, и насколько, значит, была выше моя любовь к тебе других ощущений, или я после моего позора, после твоего полного презрения к убитому тобой человеку -- все-таки решился писать тебе.
   Потом я перенес кровавую обиду -- что творилось во мне -- тому нет никаких слов. Но и над всем этого последнего опять поднялось одно -- самое нежное, самое горячее чувство к тебе. И вот опять говорю тебе: все прощу, все забуду, со всеми и со всем примирюсь. Во всем, в чем был виноват -- за все каюсь, все переменю -- вернись ко мне, воротись! Я неистовствовал, я как на огне извивался, теперь -- я совсем гибну -- страшная тяжесть на душе, тупое, мертвое отчаянье. Опомнись, Варя, оглядись, одумайся -- могу ли я говорить неправду, мог ли я и можешь ли ты после всего случившегося не понять, люблю ли я тебя и насколько ты, близка ли ты мне душою, всем существом своим. <нрзб>, Варя, было больно. Да из-за чего же, наконец.
   Неужели ты думаешь, что после всего пережитого я не стал глубже и серьезнее. Да Боже мой, каково писать письмо, которое пройдет через третьи руки, как в тюрем<ном> замке.
   Он1, конечно, читает твои письма -- это далеко не деликатно.
  

199. А. И. ИВАНЧИНУ-ПИСАРЕВУ

2 февраля 1895. Петербург

  

Многоуважаемый

Александр Иванович!

   Хоть и горько мне было слышать, что мои очерки1 пролежат еще полгода, но необходимость заставляет меня снова беспокоить Вас покорнейшей просьбой: я очень прошу Вас выдать мне в счет гонорара за эти очерки 100 руб. -- большая нужда. Извините, пожалуйста, что не обращаюсь к Вам лично -- очень и так мне неловко и не привык я просить деньги за свои писания. Не откажите, пожалуйста, -- ведь риску Вам нет никакого -- именно в этой сумме. Если можно выдать ее, я приду завтра сам.

Уважающий Вас

И. Бунин.

   Птб., 2 февр. 95 г.
   Невский, 106, кв. 13.
  

200. В. В. ПАЩЕНКО

27 февраля 1895, Москва

  

Москва, 27 февр. 1895.

   Мне все равно не долго осталось шататься на белом свете и потому -- думайте обо мне все что угодно или что прикажут Ваши опекуны. Вы все равно никогда не понимали меня. Но все-таки мне хочется -- странно сердце человеческое! -- хочется, чтобы Вы, когда начинаете в своей памяти обвинять меня или будете чернить меня перед людьми, чтобы Вы вспоминали тогда, вдумывались в то злое, что Вы сделали для меня. О, я верю, вы еще ни разу серьезно не задумались! Не забывайте же и то первое утро нашей любви, когда вы так грубо оскорбили меня, утро, когда я был так молод, доверчив, когда все мое сердце раскрылось в первый раз в жизни, -- и всю вашу эгоистичную любовь ко мне потом -- все эти дни, недели, годы колебаний, отречений от меня, отречений нехороших, нечестных, и истории с Вашими родителями, и с Алейниковым, и с мальчиком Бибиковым, который... ну вы помните... и всю вашу грубость и неделикатность к моему молодому горячему чувству (помните, напр., синий сверток с Вашими любовными письмами к другим, который Вы поручили хранить... мне! -- и из-за которого я был вытащен в Курске из-под паровоза?., помните ваше признание о любви к А.). Не забывайте и то, сколько слез я пролил из-за вас, как в ту ночь, когда в кровь искусал себе руки... Ну да это старо и слишком мелко теперь.
   С того утра, в которое мы сошлись1, вся жизнь моя наполнилась, переполнилась любовью к тебе, буквально от часа до часа и то, что для тебя всегда осталось второстепенным, стало для меня всей моей жизнью. Быстро закрывались все мои раны -- слишком я любил тебя, слишком хорошо было на душе моей. И даже тогда, когда случилось то, что должно быть записано кровью, -- я звал тебя, я умолял тебя пожалеть меня, потому что все, что ни делали вы близ меня, было моей жизнью, а разлука -- смертью. Я понял, что разлука с вами навеки -- это уже не мелкие дневные страданья, -- это касается высших вопросов. И перед ними, перед горем всей жизни -- не мелочь ли все это? Месть, оскорбленное и поруганное самолюбие, все, все -- слишком низко. Нас соединила судьба, высший закон, который отмеривает 50-60 лет нашего существования на земле -- нужно было подумать об этом. В те минуты, когда я метался в одинокой, безысходной тоске, я поверил, я почувствовал, что не может быть, чтобы не было никого, кто бы был выше нас. "В совести искал я долго обвиненья, горестное сердце вопрошал довольно, -- чисты мои мысли, чисты побужденья"... Так за что ж я мучаюсь? Верно, так надо. Верю этому, но и вы не забывайте -- будет наказание! И уж отчасти вы наказаны: что вы, кто вы и чего достигли и что ожидает вас?
   Мне теперь не до мести кому бы то ни было. Меня задавило одиночество -- без семьи, без крова, без надежд, которые убивает мое горе, -- куда деться мне? Меня придавила та тяжелая атмосфера, когда нет возможности глубоко вздохнуть, -- и тоска и бессилие, которыми живут люди усталые, когда чувства трепещут, возбужденные до крайней остроты, а душа тускло дремлет и страдает! А разве я был обречен Богом на это, на ничтожество? Разве нет у меня ничего за душою? И все разбила, надо всем восстала безумная, безумная, нелепая случайность!
   У меня нет злобы, нет даже презрения к вам. Если в чем я виноват -- я наказан сверх меры. В чем вы виноваты -- вы {Далее текст утрачен.}.
  

201. О. А. МИХАЙЛОВОЙ

Между 10 и 12 марта 1895. Москва

  

Многоуважаемая

Ольга Антоновна!

   Ой, ей-богу, мне даже совестно стало, когда я получил Ваше письмо: не злоупотребляю ли я Вашей любезностью? Но не браните меня -- Вы сами разрешили мне. А потом, если я и решился в первый же день знакомства с Вами, прямо обратиться к Вам с просьбой, то это потому, что я увидел, что Вы простой человек и не сочтете меня свиньей, а во-вторых, потому, что я ведь помешан на Гайавате1, -- ведь я с самого детства сплю и вижу перевести всю эту дивную песню2 и издать ее, и любоваться, и сотни раз самому перечитывать ее, если не будет читателей. Верите ли, когда я получил Ваш перевод и прочел с подлинником, и все, что было неясно, стало ясно и понятно мне, -- я двое суток не вставал, буквально почти не вставал с места и кончил главу -- остались только мелкие поправки.
   Так я люблю все это, а, с другой стороны, и тороплюсь, боюсь, что какой-либо другой человек, зараженный всякими глупостями декадентства, возьмет и перепрет "Песню" и как-никак, а отрежет мне дорогу. Вы говорите -- "если мой перевод пригодится на что-нибудь" -- да, Боже мой, как же не пригодится-то!
   Уезжая в четверг в деревню3, я еще раз шлю Вам глубокую благодарность, за то высокое наслаждение, которое я получил, благодаря Вашей помощи. Если же поможете еще, то могу Вам сообщить, что не переведены главы: II (The four Winds), IV (Hiawatha and Midjekeevis), IX, XII, XIII, XVI, XVII и XVIII. Выбирайте какую Вам угодно.
   Мне же хотелось бы: или Introductio (Пролог) или X (Hiawatha's wooing) -- особенно эту десятую -- или XIII. Это ничего, что пролог и X гл. переведены4, -- я все равно буду переводить все. Но -- Боже сохрани! -- я, конечно, не настолько нахал, чтобы думать, что Вы будете мне помогать во многих главах -- две-три и -- благодарность навек!
   Итак, будьте здоровы и примите мое горячее спасибо.
   Деревенский мой адрес такой: Ст. Бабарыкино, Сызрано-Вяземск<ой> ж.д. В имение Евгения Ал. Бунина для передачи мне.
   Брата сейчас нет -- не хочу врать, что шлет поклон.

Искренно Вас уважающий

И. Бунин.

  
   <Ю. А. Бунин:> Неправда, я пришел и кланяюсь Вам, многоуважаемая Ольга Антоновна!

Юлий Бунин.

  

202. О.А.МИХАЙЛОВОЙ

13 или 14 марта 1895. Москва

  

Многоуважаемая

Ольга Антоновна!

   Согласно Вашему разрешению, опять позволяю себе беспокоить Вас: будьте добры, переведите мне прилагаемый кусочек1 и, пожалуйста, пришлите поскорее. Не для комплиментов говорю Вам, что перевод Ваш прекрасен, сделан с тактом, с пониманием хороших слов. Этот же кусочек прошу Вас передать подстрочно -- мне это важнее всего, ибо я больше всего боюсь, что где-нибудь начну вольничать: я ведь понимаю фразы в общем легко, но вот точность-то нужна! Буду крайне благодарен. -- Когда кончу перевод, первым делом пришлю Вам на посуждение.
   Юлий просит передать Вам поклон.

Уважающий Вас искренно

Ив. Бунин.

   Меблирован<ные> комнаты в д. Боргест у Никитск<их> ворот.
  

203. О. А. МИХАЙЛОВОЙ

16 марта 1895. Москва

  

Многоуважаемая

Ольга Антоновна!

   Сию минуточку уезжаем1, шлем Вам поклон, а я с своей стороны должен Вам сообщить, что из тех трех глав "Гайаваты", о которых написал прошлый раз, -- "Пролог" и гл. X и XIII, -- из этих гл. "Пролог" мне не нужен2. А уж X будьте добры мне прислать как-нибудь на Бабарыкино Сызрано-Вяземск<ой>, за что буду крайне благодарен.

Искренно Вас уважающий

Ив. Бунин.

  

204. О. А. МИХАЙЛОВОЙ

26 марта 1895. Огневка

  
   Глубочайшую благодарность приношу Вам, многоуважаемая Ольга Антоновна, за Ваши переводы! Весна кислая, так что работа составляет для меня единственную отраду здесь в деревне, где обретаюсь на положении больного, сына конца века... Пожалуйста, сообщите мне при случае, какой лучший словарь английский? У меня очень плох. Заказные письма вполне можно присылать на Лукьяновскую почт. ст. Тульской губ., Ефремовского у., которая находится рядом с ст. Бабарыкиной.
   Не правда ли, чудное сватовство Гайаваты1? А "Благословение полей"2? Поразительно!
   От души желаю всего хорошего и
                                               остаюсь глубоко признательным

И. Бунин.

   26 марта 95 г.
  

205. Ю. А. БУНИНУ

28 марта 1895. Огневка

   Ну что-то сейчас ничего не хочется писать. Весна плоха, хотя сегодня 28 марта (!) чудный день! Ошалел над Гайаватой -- принялся за египетск<ую> работу, каждое слово ищу в лексиконе и ведь выходит смысл, сравниваю с перев<одом> Мих<аловского>1 и верно. Что же в "Посредник"2, Бога ради! Что ты замолчал? Что нового? Ради Бога, прошу тебя достать No "Полт<авских> вед<омостей>", где помещен был перевод Лисовск<ого>3 (ему только не говори про Гайавату). Сидим, по словам отца, как поросята Евгеньевны, в нужнике. Вот поддул-то!
   Не присылала В<аря> за вещами4? Пришлешь работу? Где поселился? Что лавка5? Бога ради -- пальто, сапоги и шапку! Умираю в шубе. Подробно обязательно пиши буквально обо всем -- брось дьявольскую лень. Ну, прощай.

Твой И. Бунин.

  
   <М. А. Бунина:> Милый и дорогой Юрочка!
   Мы все, слава Богу, живы и здоровы и поздравляем тебя с предверием светло-Христова воскресения. Верочка пишет, что непременно приедет к празднику. Мама тебя крепко целует и все мы, конечно. Новостей нет никаких, писать больше нечего. Горячо любящая тебя твоя

Маша Бунина.

  

206. Ю. А. БУНИНУ

3 апреля 1895. Огневка

  

Д. Огневка, 3 апреля

1895 г.

   Ей-богу, брат, совсем нечего писать. Погода стоит омерзительная, -- нынче, например, весь день валит снег, -- а вода проходит измором. Ужасно однообразно проходит время. Целый день что-то хочется делать, а делается все вяло и лениво. О будущем просто и подумать боюсь. В Москву осенью? Да я-то зачем? Гадко вспомнить о нашем номере в д. Боргеста1! Да и это ведь временно! Впрочем, ей-богу, до низости плохо выражаю свои ощущения, а настроение вовсе не минутное... В Птб.? Зачем? Будь они прокляты эти большие города! Эх, кабы опять в Полтаву! На тихую жизнь, на тихую работу! Только уж, конечно, теперь она мне не нужна одному, даже с тобой, мне там делать нечего. Прежде была под ногами почва... Если бы были средства, все бы ничего, а то -- совсем пропадать буду!
   Учусь по-английски, читаю Липперта2, да все это ни к чему -- противные, отрывочные клочки знаний ни к черту не нужны! Приехала в пятницу Верочка3, -- завтра уезжает. Интересного ничего не сообщила. Мусинька4 то весела, то плачет, мать больше плачет. Ну да ты ведь знаешь, как проходит день -- Ваську представляем, на гармоньи... захочем, табаку!..
   Ты, конечно, теперь будешь отвратительно писать -- клочками, урывками, да, впрочем, и нельзя иначе.
   Бога ради, похлопочи ты о "Посреднике", да чтобы лавку закрыть5. Главное -- скажи: я не буду сводить никаких счетов, пускай сводят, я только свой долг желаю заплатить и только.
   Эх, что ж ты с работой-то? Ведь все, что получу пойдет на долги и опять без гроша. Пойми, что положение отчаянное! Давно Варвара вещи-то взяла? Как ты так об этом отрывочно?!
   Обязательно, как можно скорее сообщи мне, как зовут Яковлева -- хочу послать ему еще главу перевести. Михайлова прислала две. Напиши, высылался ли мне "Мир Божий"? Вероятно, "Киевлянин" получается? Не видал ли "Русского богатства"6? Спасибо, батюшка, за деньги -- только жалко мне тебя, с чем же ты сам-то остался?
   Получил из "Киевлянина" просьбу писать им, очень жалеют, что я прекратил, говорят, что "всегда ценили как автора серьезных корр<еспонденций>" и т.д. Хоть бы ты им писал что-нибудь. На "Полт<авские> вед<омости>" они не обращают внимания.
   Ну, прощай. Крепко целую тебя, милый, дорогой брат!

И. Бунин.

  

207. Ю. А. БУНИНУ

После 3 апреля 1895. Лукъяново

  
   Сейчас на станции получил письмо от "Посредника"1 -- просят денег, Бога ради, Юрий, пошли им! Мне хоть удавиться в пору!
  

208. О.А.МИХАЙЛОВОЙ

14 апреля 1895. Огневка

  

Д. Огневка, 14 апр. 1895 г.

Многоуважаемая

Ольга Антоновна!

   Получил Ваш перевод1, но -- простите -- только сейчас могу известить Вас об этом с благодарностью душевною. Поздравил бы и Вас с праздником2 -- да поздненько уже. А работа идет. Усиленно занимаюсь английским языком и, кроме переводов тех глав, которые прислали Вы, сделал еще 2-3 из переведенных Михаловским. Перевод Михаловского дает мне возможность проверить себя. Но все-таки некоторых слов не понимаю, и остаются пробелы. Счел бы долгом прислать Вам переведенн<ые> главы, но еще не удовлетворяют меня они, пусть полежат, -- тогда будет лучше поправить стих. Послал Давыдовой, изд<ательнице> "Мира Божьего", предложение напечатать полный перевод "Гайаваты"3 (о, это между нами!) -- не знаю, что ответит. Глупы наши гг. редакторы, и если не выйдет дело, буду биться -- искать издателя на отдельное издание ... 4
   Весна получшела, но настроение мое -- плоховатое. Скучно немножко! Что нового в столицах? Совсем ничего не знаю. Где думаете проводить лето?
   Посылаю Вам пожелания всего хорошего и остаюсь

преданным Вам

И. Бунин.

  

209. Ю. А. БУНИНУ

После 24 апреля 1895. Огневка

  
   Милый Юричка, я бы тебе раньше написал, но несколько дней после этого известия1 я ходил совсем мертвецом, все равно я не мог бы тебе сказать, что я вынес. Да и теперь не могу. А дело было так: Евгений в одну из наших прогулок сообщил мне, что слышал в Ельце, что она вышла замуж за какого-то доктора (теперь-то он говорит, что врал про доктора -- слышал про Бибикова). Я, конечно, остолбенел от такой вести, но затаился и поехал в Елец, решившись на все, чтобы узнать. Но узнал нечаянно: у парикмахера Николаева тот, кто стриг меня спросил, буду ли я завтра на представлении Петипа2, а потом -- бывал ли я на Святой на любительских спектаклях. Меня так и передернули эти любительск<ие> спектакли и я уж с задавленным голосом стал расспрашивать, кто играл. "Г-жа Буцкая, г-жи Пащенко, мать и дочь, та-с, что вышла замуж за молодого Бибикова"... Я помертвел буквально. "Это какая?" -- спрашиваю. "Да старшая, Варвара Владим<ировна>; да вы, верно, и с г-ном Бибиковым знакомы, черный он такой, худой, -- Арсений Николаевич". Очевидно, он хотел меня поддуть, потому что спросил после, где я жил зиму. Я насилу выбрался на улицу, потому что совсем зашумело в ушах и голова похолодела и почти бегом бегал часа три по Ельцу, около дома Бибикова расспрашивал про Бибикова, где он, женился ли. "Да, -- говорят, -- на Пащенки. Пащенко на Бибиковой, а дочь вышла за Бибикова". Я хотел ехать сейчас на Воргол, идти к Пащенко и т.д. и т.д., однако собрал все силы ума и на вокзал, потому что быть одному мне было прямо страшно. На вокзале у меня лила кровь из носу, и я страшно ослабел. А потом ночью пер со станции в Огневку и, брат, никогда не забуду я этой ночи! Ах, ну к черту их -- тут, очевидно, роль сыграли 200 десятин земельки. Венчались, говорят, две пары одновременно3; подробностей же я не добивался и не буду добиваться, молю только Бога, чтобы громом побил этих негодяев, это чудовище бесчувственное, которое так кровно оскорбило меня в те дни, когда я так плакал и скорбел и о ней, и обо всем прошлом и будущем.
   Будет об этом. Живу как-то странно, забиваю себе ум, шляюсь в поле и до сих пор после этого не занимался. Теперь опять начну. Выучил 17 уроков по-английски, прочел 2 книги Масперо, Беккера4, еще главу Гайаваты перевел. Но писать для "Посредника" не начинал, трудная это вещь, да и настроение не такое. "Посредник" просто с ума меня сводит. Как же быть с деньгами-то? Что "Русск<ое> богатство"5? "Мир Божий" (отказал в Гайавате-то, хорошо бы, говорят, да места мало) прислал мне 30 р.6, 20 из них я отдал Евгению за два месяца7 (по 17 мая) (умираем с голоду!), истратил с поездкой в Елец и буквально беда! Гербановский зовет в Каменец-Подольск, будет у него и Бальмонт8, да как же я поеду?
   Все живы и здоровы, новостей совсем нет. Что у вас. Скучаешь небось? Эх, брат, что делать-то! Провал ее возьми, собачья жизнь. Ну, прощай, от всего сердца целую тебя и обнимаю, милый, дорогой друг!
   Полтавское мнение меня не страшит, и я хотел было ехать числа 18-го, но, ей-богу, с чем же я поеду, я даже разут совсем.

Глубоко любящий тебя

И. Бунин.

   Поклонись всем.
  

210. Ю. А. БУНИНУ

30 апреля 1895. Огневка

  
   Спасибо, милый друг, за письма, буду писать тебе подробно. Не беспокойся, следую твоему совету. А это в Е<льце> знают все.
   Поклонись всем, кто меня помнит.

И. Б.

  

211. Ю. А. БУНИНУ

15 июня 1895. Глотово

  

15 июня.

Глотово.

   Отчего ты, милый Юринька, не пишешь и не ответил на наше с Евгением письмо1? Ты сердишься на меня? Богом прошу не сердись; за последнее время я дня не посидел дома.
   Должно быть 18-го выеду к тебе2. Кабы не разъехаться. Если ты думаешь ехать к нам, -- извести телеграммой на Глотово, иначе разъедемся.

Твой И. Бунин.

  

212. Ю. А. БУНИНУ

17 июня 1895. Жмеринка

  
   Пишу с пути -- под Жмеринкой. Завтра, т.е. {Далее одно слово или цифра зачеркнуто.} буду на пароходе1, приеду в Полтаву, значит, в ночь с воскресенья на понедельник2. Пожалуйста, встреть.

И. Б.

  

213. В. В. ПАЩЕНКО

30 июня 1895. Полтава

  

30 июня 1895 г. Полтава,

Николаевск, бульв., д. Винокурова.

   Мне очень сосет сердце -- я один, тысячи желаний, ничто не удовлетворяет... Жаркий, светлый день -- шел из городского сада, там деревья шелестят, сено скошено... прошлое! Сердце мое болит всегда о нем и о тебе... Я видел тебя нынче во сне -- ты будто лежала, спала, одетая на правом боку -- черты лица были так хороши и женственны, во сне щечки разрумянились, -- от тебя веяло теплотой сна... И я ладонь правую руку подложил тебе под голову и ты с прикрытыми глазами улыбалась, а я целовал тебя нежно-нежно, наслаждаясь тобою, твоей нежностью, теплотой. Кого же это я люблю еще, ей-богу, не знаю. Только не того, кто изменил мне... С кем же это мне так хочется переговорить, открыть все-все желания, всю нежность сердца, душу... С тобой и не с тобой. Ты и жива и умерла для меня. Умерла милая и жива для меня. Жива та ненавидимая, чужая -- умершая для меня... Та, которую я, ей-богу, искренно презираю, одно существо из той жалкой ничтожной четы, которая где-то прозябает там, пошлая, подлая, низкая в своем скотском эгоизме. Кому же это хочется мне говорить? Кого же это я целовал во сне так нежно, что еще сейчас все так слышу и чувствую. NB Ей-богу, не знаю -- мож. б., вдруг пошлю это письмо... а я, ей-богу, не начинал письма, хотел так что-то записать... там будут удивлены -- ничего не поймут, пошлые, близорукие.
   NB рассказ.
  

214. С. Н. КРИВЕНКО

6 июля 1895. Полтава

  

Полтава, 6 июля 1895 г.

Многоуважаемый

Сергей Николаевич!

   Благодарю Вас от всей души за Вашу память обо мне; очень рад сотрудничать по мере сил в "Новом слове"1, которому желаю полного успеха. В настоящее время у меня есть две-три написанные вещи, но они еще не окончательно переработаны и пересмотрены. Если какая-либо из этих вещей покажется мне удачной2 -- с удовольствием поспешу воспользоваться Вашим предложением.

Искренно Вас уважающий

Ив. Бунин.

  
   P.S. Я, может быть, на время отлучусь из Полтавы, так что адрес мой такой: Полтава, заведующему Статистическим бюро губ. земства Юлию Алексеевичу Бунину для И. А.
  

215. В. В. ПАЩЕНКО

Начало июля 1895. Полтава

  
   Дорогой мой, бесценный друг мой, -- тебе покажется и глупо и подозрительно это, но прошу тебя -- не думай так и вообще ничего-ничего не думай об этом письме; тут не нужно дум, я и сам ничего не думаю -- это настроение, это минута, когда из тайников сердца вдруг поднялось что-то невыразимое нежное, отзвук моей безумной любви к тебе. Это случалось не раз, но всегда, одумавшись, я рвал, если писал тебе, -- теперь все равно пошлю. Я долго не был в Полтаве, а приехавши сюда, не касался ни до чего, что осталось от нашей жизни. А нынче я уезжаю и вот, собираясь, нашел в корзине твои башмачки из золотистой замши... О, Варя, если бы ты знала, какою безумной нежностью затрепетало мое сердце при взгляде на эти старые башмачки, милые, маленькие башмачки, где была ножка моей ненаглядной девочки, моей невесты, моей молодой женки, моей Вареньки в дни, когда мы были так близки и молоды. Ох, как я плачу, Варенька, и как мне мучительно стыдно писать тебе, и мучительно сладостно вдруг опять заговорить с тобой! Думала ли ты, что будет, если мы случайно встретимся? Что мы сделаем -- раскланяемся? А не правда ли, как это дико, как это изумительно дико! Нам с тобой раскланяться!! А это так. Ты хуже чем умерла для меня -- мы переродились друг для друга. Пусть я глубоко ошибся в тебе, -- ты ведь прежде существовала такая, -- мною созданная. А теперь нет той, кого я любил, и жива та, кого я ненавижу. И вот только в эти редкие минуты -- вдруг опять близко-близко ты повеешь около меня и мне безумно захочется обнять тебя и умереть от радости -- поговорить с тобой о многом-многом! Варенька -- ведь мы так давно не видались с тобой! И не увидимся больше никогда, разве во сне только. А еще вижу тебя во сне, хотя уже давно-давно стараюсь ни минуты не думать о тебе, -- видел и недавно -- нежною, хорошенькою, -- ты лежала где-то, с закрытыми глазками, в полусне, а я подошел к тебе, подложил руку под твою голову и тихонько целовал тебя, а ты улыбалась с закрытыми глазами и щечки у тебя горели нежным румянцем. Целый день я потом проходил как во сне и поминутно сжималось сердце от сладостного ощущения, какое осталось у меня от ночи.
   Не думай же ни о чем, Варенька, -- если ты прочтешь это в удачное мгновение, -- ты поймешь меня. Не подозревай меня, что я хочу снова завязать с тобою отношения. Клянусь Спасителем, я говорю не с теперешнею тобою, -- чужою женой, а с прежней, которая может оживать на мгновенье. А Варвару Владимировну Бибикову я презираю.
   А не будешь в настроении -- будь благородна, -- не выдавай на чужие глаза одну из лучших и горьких минут моей жизни. Ведь только милый "Миша", хоть и не уважал меня никогда, но знает кое-что в моей натуре лучше других.
   И прощай. Не дивись, что мне захотелось издалека сказать тебе слово -- даже не слово сказать, а так, руку пожать. Какое же это слово? Какое оно случайное и странное! Ведь это, верно, последнее мое до могилы, значит, имело бы смысл, если б было сказано что-нибудь значительное. А то будет казаться, что это только начало.
   Но не начало это. Если можешь -- пойми.
   Будь здорова, будь счастлива -- в эту минуту желаю искренно. Но только сейчас. Завтра, Бог даст, день сумеет опять заставить меня, если не ненавидеть тебя, то забыть.

И. Б.

216. А. А. КОРИНФСКОМУ

7 сентября 1895. Огневка

  

Д. Огневка, 7 сент. 95 г.

   Пожалуйста, простите за поздний ответ, дорогой Аполлон Аполлонович, -- то не решался, куда Вам написать, то шла горячая работа на гумне, а за последние дни хворал -- поехал с братом попробовать молодых собак, выгнали двух русаков и я так бешено порхал по кустам, что налетел глазом на сук и так орал на ветер, что простудил себе горло и зубы... Благодарю Вас за радушие -- первым делом побываю у Вас, когда явлюсь в Птб. -- и за "Всем<ирную> илл<юстрацию>"1. Оттиски получил пока только двух первых рассказов2 и то тотчас же с милой назойливостью почти все разобрали здешние знакомые, которые, отлично знаю, ни капельки не интересуются моими писаниями. (Кстати -- есть у нас соседки, две барышни -- горячие почитательницы Ваши -- искренние!) Получу следующие -- непременно пришлю Вам. Я ведь, кажется, писал Вам, что буду в Питере скоро3, но дело затягивается -- верно, приеду не раньше конца октября. Здесь, между прочим, опять погрузился в ассирийск<ие> и египетск<ие> древности -- для "Посредн<ика>" книжку составляю4 -- опять ломаю язык на английск<ом> произношении, понемножку готовлю свою книжку для издания. Думаю выступить, если найду издателя или стихами или рассказами... Хотя, конечно, это только мечта -- черт его найдет, издателя! Вышла ли Ваша книга5? Где издается -- в Птб. или Москве? Вам везет, Аполлон Аполлонович, и пользуйтесь этим -- Вам нужно работать, потому что это Ваша сфера, говорю серьезно и искренно, именно сфера, потому что Вы свободны в ней.
   Будьте здоровы, милый друг, и счастливы -- да не так, как я, хоть Вы мне и завидуете! Не до природы порой -- много плохого пришлось пережить за последнее время!..

Ваш И. Бунин.

   Да, покорнейшая просьба: не будете ли добры справиться в конторе, выдали ли деньги за мои стихи в "Ил<люстрации>" и "Труде"6 одному господину, который ехал через Питер, или нет. Кажется, этот господин не зашел в контору, но отчего тогда не высылают мне -- я писал в контору недавно? Впрочем, пожалуйста, милый Аполлон Аполлонович, не исполняйте эту просьбу, если это будет затруднительно или неудобно.

217. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

15 сентября 1895. Огневка

  
   М.г., г. редактор! Позвольте через посредство вашего издания обратиться ко всем, кто пожелает помочь мне в составлении возможно полной биографии и критического этюда о личности и произведениях покойного Николая Васильевича Успенского. Как земляк и большой почитатель его, я уже имею для того некоторые материалы, но их еще слишком недостаточно для того, чтобы нарисовать образ этого оригинального человека и писателя, даровитого в высшей степени, но совершенно забытого и литературой, и обществом. И вот я покорнейше прошу всех, кто может, доставить мне на время воспоминания о нем, хотя бы самые отрывочные, его письма, биографические сведения -- словом, все, что так или иначе относится к Н.В. Все это будет принято и возвращено с глубокой благодарностью.
   Адрес: г. Полтава, заведующему статистическим бюро губернского земства Ю. А. Бунину, для передачи Ивану Алексеевичу Бунину.
   Газеты прошу перепечатать это письмо1.

Ив. Бунин.

  

218. Ю. А. БУНИНУ

25 сентября 1895. Огневка

  
   Юлий, я тебе послал стихи -- это не для газеты1, а так, для прочтения. Жду и целую тебя.

И. Бунин.

219. И. А. БЕЛОУСОВУ

30 сентября, 14 октября 1895. Огневка

  
   От всего сердца благодарю Вас, милый друг, за письмо Ваше, за Ваше дружеское расположение, которое мне дорого тем более, что эту дружбу, это расположение вызывают не какие-либо будничные интересы и настроения, но нечто лучшее и высшее -- наше общее дело, наша любовь к тому, что озаряет человеческую жизнь! Пусть мы маленькие люди, пусть мы только немного приобщены к искусству -- все равно! Во всякой идее, во всяком идейном деле дорого прежде всего даже не выполнение его, а искание этой идеи, любовь к ней! Грустно станет порой, как посмотришь, что вот уже почти вся юность, вся молодость, все то, что порой раскрывает всю душу великим дуновением счастья, радости высокой и светлой, радости жизни, ее биения, искусства, красоты и правды, что все это пока только "не что иное как тетрадь с давно известными стихами", не выразившими даже тысячной доли того, что чувствовалось! Но все равно это! Спасибо хотя за мгновения, когда думаешь, что ты творец и художник!..
   Вы меня не знаете, Ив. Ал., но не думайте, голубчик, что говорю фразы... нет, ей-богу, это Ваше письмо в этот долгий деревенский вечер очень было мне приятно и заставило меня даже быть, кажется, сентиментальным. Ну так вот -- русские люди не любят сентиментальности и я не люблю, и бывают только мгновения, когда я не могу удержаться от нее. Пользуюсь же этим мгновением, чтобы сказать Вам то, что сказал и еще то, что я очень ценю Ваше братское расположение! И шабаш об этом!
   Так вот -- сижу в деревне второй месяц. Дня через 4 или 5 уезжаю в Полтаву1, пробуду там с месяц, а оттуда в Питер -- в Москве буду или перед поездкой в Птб. или после. Весну я тоже жил в деревне, летом ездил по Днепру и был в Каменец-Подольске у М. М. Гербановского2, заезжал и пожил у брата в Полтаве3, а потом вот опять сюда. Строчил много и стихов, и прозы. Теперь думаю упорно искать издателей и на книгу стихов и рассказов (читали мои штуки в "Мире Божьем" -- апрель, в "Русск<ом> богатстве" -- апрель, май, июнь?)4. Вас же давно нигде не вижу, хотя я и мало за эти полгода видел газет и журналов. Эх, нехорошо, Ив. Ал., ей-богу, что Вы так относитесь к себе и пишете урывками!
   А Успенский меня очень занимает5 и когда буду в Москве -- помогите, голубчик, пособрать кое-что о нем -- верно, найдутся люди знавшие его. Теперь у меня надежды -- Кривенко, который был соредактором в "Рус<ском> богатстве", вышел оттуда и написал мне, что он с компанией покупает журнал "Новое слово" и приглашает меня писать. Не видали ли объявлений об этом новом "Новом слове"? (Пишите, кстати сказать, мне на Полтаву).
   Ну вот и все мои новости! Очень доволен, что пожил в деревне и с новыми силами собираюсь пуститься опять по городским омутам. Так что -- до скорого свидания! Передайте мой поклон Вашей супруге6. Вас же крепко обнимаю и желаю Вам всего-всего хорошего!

Ваш И. Бунин.

   Д. Огневка, Елецк. уезда
   30 сент. 95 г.
  
   14 окт. 95 г. Видите -- только теперь шлю сие послание -- был нездоров и письмо пролежало. Извините, голубчик!

И. Бунин

{Последний абзац приписан в начале письма.}

  

220. А. И. УСПЕНСКОМУ

18 октября 1895. Полтава

  
   Многоуважаемый Александр Иванович, от души благодарю Вас за интересное и обстоятельное письмо1. Статья моя2 будет готова еще не скоро и потому, как Вы сами предлагаете, буду рад получить от Вас еще какие-либо сведения. Не позволите ли мне с Вами повидаться лично3: я буду в Птб. числа 20-го ноября4? Тогда я сообщу Вам свой Птб. адрес.

С ист<инным> уваж<ением> И. Бунин.

  

221. С. Н. КРИВЕНКО

27 октября 1895. Полтава

  

Полтава, 27 окт. 95 г.

Многоуважаемый

Сергей Николаевич!

   Вчера я видел объявление о "Новом слове"1 и спешу выразить Вам свою глубокую благодарность за то, что Вы не забыли меня. Теперь пока посылаю Вам 4 стихотворения2. Пожалуйста, напишите -- годятся ли? Кроме того, прошу Вас -- вышлите, если можно, или книжку "Нов<ого> сл<ова>" или несколько вырезок моей вещи3. Деньги же будьте добры не высылать -- получу лично в Птб., куда приеду числа 20-го ноября4. Адрес мой -- Статистическое бюро губ. земства.

Преданный Вам Ив. Бунин.

  

222. А. А. КОРИНФСКОМУ

18 ноября 1895. Полтава

  

Полтава, 18 ноября 1895 г.

   Милый мой Аполлон Аполлонович! Нынче послал Вам больше 10 стих<отворений>1, но, думаю, что и этого недостаточно, потому что, право, сам не умею выбрать: выберите уж Вы, будьте добры. Да мы еще поговорим с Вами об этом при свидании.
   Что же касается жития моего, то ведь это очень трудно -- написать коротко и как надо. Да и не умею я формальным языком говорить. Поэтому расскажу Вам, что могу.
   Фамилия наша старинная дворянская. (В словаре Брокгауза о ней вот что написано: "Род Буниных, по сказанию наших родословных книг, происходит от Семена Бунковского, мужа знатного, выехавшего в XV в. к велик<ому> кн<язю> Василию Васильевичу. Правнук его, Александр Лаврентьевич сын Бунин, убит под Казанью. Стольник Кузьма Леонтьевич в 1676 г. пожалован от царей Иоанна и Петра Алексеевичей "за службу и храбрость" на поместья грамотою. Род Б<униных> внесен в VI ч. Двор<янских> род<ов>, а герб их помещен в VII ч. Герб<овника>, No 15")2. Отец мой -- помещик Орловской и Тамбовской губ., участвовал в Крымской кампании; мать урожденная Чубарова, тоже из потомств<енных> дворянок. Родился я 10 октября 1870 г. в Воронеже, куда мои родные переселились на время из деревни для воспитания моих старших братьев; но детство (с 4-летнего возраста) мне пришлось провести в глуши, в одном из небольших родовых поместий (хутор Бутырки, Елецкого у., Орловской губ.). Как я выучился читать, право, не помню, но правильно учиться я начал только тогда, когда ко мне пригласили гувернера, студента Моск<овского> универс<итета> некоего Н. О. Ромашкова, человека странного, вспыльчивого, неуживчивого, но очень талантливого -- и в живописи, и в музыке, и в литературе. Он владел многими языками -- английским, французским, немецк<им> и знал даже восточные, так как воспитывался в Лазаревском институте3, много видел на своем веку, и вероятно, его увлекательные рассказы в зимние вечера, когда метели (Далее зачеркнуто: до крыш.) буквально до верхушек заносили вишенник нашего сада на горе, и то, что первыми моими книгами для чтения были "Английские поэты" (изд. Гербеля)4 и "Одиссея" Гомера, пробудили во мне страсть к стихотворству, плодом чего явилось несколько младенческ<их> виршей. К этому же времени относится мое крайнее увлечение житиями святых, страстные мечты об иноческой жизни, и глубокое душевное потрясение после смерти маленькой сестры5, вызвавшее почти сумасшествие и долгую меланхолию. Десяти лет меня отдали в Елецкую гимназию6, где курса я, к счастью, не докончил по болезни, а вернувшись в 1886 г. зимою в деревню (Озерки, Елецк. у.), готовился на аттестат зрелости с старшим братом7, кандидатом университета, и начал писать систематически. Первое мое стих<отворение> появилось в мае 87 г. в журнале "Родина"8, где потом были и первые мои рассказики из деревенск<ой> жизни9. Летом 88 г. я послал стихи в "Неделю" 10 и никогда не забуду того восторга и радости, с которыми я читал одобрительные письма покойного П. А. Гайдебурова11, отнесшегося ко мне с отеческой заботливостью и сердечностью. Печататься в "Неделе" я начал с сентября 88 г. Потом я принимал близкое участие в делах редакции "Орловского вестника", печатал там рассказы из деревенской жизни, а стихи мои стали появляться в "Сев<ерном> вестнике", "Наблюдателе", "Вестнике Европы", "Мире Божьем" и в иллюстрирован<ных> журналах12. Первая книжка моих стихотв<орений> вышла в Орле в 91 г.13 Последние годы, как Вы знаете, проживаю на юге России. Рассказы мои в толстых журналах стали появляться с весны 93 г. ("Деревенский эскиз" -- "Рус<ское> б<огатство>" No 4, 93 г.; "Святая ночь" -- "Мир Божий" No 4, 95 г.; "Кастрюк", "На хуторе", "Неожиданность" -- "Рус<ское> богатство" NoNo 4-6, 95 г.; "На край света" -- "Новое слово", No 1, 95 г. -- все рассказы из деревенской жизни и природы). В конце 94 г. я принимал участие в редактировании "Полтавских ведомостей"14.
   Вот и все. Писал я, как видите, немного, но за последнее время начал работать усиленно. И знаю одно, что уж до гроба ничего не буду так любить, как литературу...
   Спасибо же Вам, милый брат и друг, что заставили меня вспомнить и о детстве, и о молодости, и о первых надеждах и радостях дорогого дела. Крепко жму Вашу руку.

Весь ваш И. Бунин.

  

223. А. С. СУВОРИНУ

Середина ноября 1895. Полтава

  
   Многоуважаемый
   Алексей Сергеевич!
   Вас, вероятно, удивит и заставит улыбнуться мое предложение. Имя мое так мало известно, что Вы, может быть, подумаете: "Вот наивный провинциальной юноша!" Но у меня есть слабая надежда и на другое: м.б., Вы обратите внимание на мое письмо и захотите оказать мне великую услугу, тем более, что для Вас-то исполнить ее очень легко. И вот с этой слабой надеждой я и обращаюсь к Вам с своим предложением, которое, впрочем, более похоже на покорнейшую просьбу: не издадите ли Вы1 -- или книжку моих стихотворений (стр. 125), или книжку моих рассказов (стр. 200), или перевод мой всей (т.е. всех 22-х песен) "Песни о Гайавате" Лонгфелло, часть которой переведена Михаловским2?
   Печатаюсь я уже лет 83; стихи мои были в "Неделе", "Сев<ерном> вестн<ике>", "Мире Божьем", "Вестнике Европы" и иллюстр<ированных> изданиях; рассказы -- в "Мире Божьем", "Русском богатстве" и "Новом слове" (под новой редакцией).
   Условия издания будут все зависеть от Вас. Могу когда угодно представить Вам на просмотр и рукописи (их легко просматривать, они невелики и почти все состоят из наклеенных вырезок и оттисков).
   Не буду писать Вам подробнее, чтобы не утруждать Вас; прошу только еще раз Вашего внимания и хотя двух строк ответа. Если Вам угодно переговорить со мной лично -- могу явиться к Вам, так как скоро буду в Птб.4

Готовый к услугам

Ив. Бунин.

  

224. С. Н. КАШКИНОЙ

Начало декабря 1895. Москва

  
   Софья Николаевна! Обдумайте мои слова. Если Вы меня поймете, то предисловия излишни. Если разделяете мое желание и не можете предположить (ведь в общих чертах человек виден сразу), что я пошляк, Вы ответите, если нет -- благоразумно промолчите.
   Чего же я хочу? Тысячи предрассудков делают странным и подозрительным и мое письмо, и мое желание. Мы очень мало "знакомы", значит -- "чужие". Но какой вздор! Нет чужих, раз чувствуется что-нибудь общее. Меня очень занимают люди, но людей так мало, хоть и вижу я их слишком много. Вы же очень -- простите за неудачное слово -- заинтересовали меня. Вы многое понимаете, Вы молоды в лучшем смысле этого слова, в Вас есть жизнь, ум и поэзия. И потому -- не умею иначе формулировать своего настроения -- мне не хочется терять Вас из виду.
   Вот и все. Да еще: позволите прислать Вам мои книги -- стихи и рассказы -- которые выйдут весной1? Хороший читатель тоже дорог.
   Если ответите -- отвечайте, Софья Николаевна, просто и искренно. Я хоть и не декадент, но, д<олжно> б<ыть>, странный человек. Я люблю жизнь, ум, солнце, молодость -- и очень одинок. Не говорите же мне фраз.
   В Москве пробуду до 12-го2: д. Боргест, у Никитских ворот. Потом -- Полтава, Статистическое бюро губернского земства.

Глубоко уважающий Вас Ив. Бунин.

  

225. А. П. ЧЕХОВУ

11 декабря 1895. Москва

  

95, XII, 11

   Ив. Ал. Бунин и Конст. Дм. Бальмонт очень хотели видеть Вас.
   Если Ваше желание совпадает с нашим, не будете ли Вы добры написать (Тверская, "Лувр", 25, К. Д. Бальмонту), когда можно Вас видеть.

Искренно преданные Вам

К. Бальмонт

Ив. Бунин

  

226. НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ

15 декабря 1895. Петербург

   15 дек. 95 г. Птб. Марья Вас.
   <...> {Начало письма утрачено.} и одиночестве, я долго думал о тебе, о нашем времени и не умею тебе сказать, как много было у меня нежности и близости к тебе! Милый, милый друг, "Не вci тiи цвiты цвитут, шо вiсною развиваются" -- и если бы ты знала, как дороги мне эти цветы! Много, много грустного в этих словах, как и в любви нашей, но пусть будет благословенно наше грустное счастье! И никогда я не забуду твоих грустных слов в последний вечер о том, чтобы я помнил, что ты любишь и любила меня хорошею и нежною любовью. Не забудь и ты меня и сумей {Далее лист оторван.}.
   Федоров1, Величко2, Михеев3, Шуф4, Лебедев, редакции, адресный стол, знакомые... потом вечер в редакции "Нового слова" на редакционном собрании -- Кривенко, Скабичевский, Воронцов5, Ольхин6, г-жа Попова7, Рубакины8, Тимирязевы9 etc. -- и со всеми нужно поговорить, ибо все "благодетели". И немного везет: книжку рассказов издаст или Попова или Стасюлевич10. Вот тебе внешние события моей жизни. 20-го читаю11. Но 21-го, должно быть, уеду в Москву -- тут совершенно некогда работать и нет денег, а работать нужно, так что на Рождестве опять приеду в Птб., т.е. {Далее текст утрачен.}.
  

227. Ю. А. БУНИНУ

31 декабря 1895. Москва

  
   Тысячу знакомств сделал, потому и задерживаюсь все. Завтра, 1-го, уже непременно выеду1. Значит, до скорого свидания.

Твой И. Бунин.

  

228. С. Н. КАШКИНОЙ

21 января 1896. Полтава

  

Полтава, 21 янв. 96 г.

   Вот уже дня четыре, Софья Николаевна, я "слушаю тишину в мертвой пустыне нашей квартиры", выражаясь слогом конца века: простудился и не выхожу, а брат является домой только к вечеру. И как всегда, когда не опасно, я очень доволен своей болезнью: заболевая, приятно чувствовать, как приходит жар, и кажется, что знойный полдень окутывает голову чем-то смутным, мягким, притупляет зрение и обои на стенах кажутся рисованными мягкой кистью, полутенями, притупляет слух и особенно дремотными кажутся звуки -- особенно жужжание мух, -- а когда выздоравливаешь, на душе так хорошо и грустно и в одиночестве так много вспоминаешь, так тихо-тихо и сладко мечтаешь, и хочешь жить -- долго, хорошо -- и наслаждаешься этой полнотой сердца и своими долгими думами... Вчера прочел Ваше описание Вашего путешествия1 и, право, мне оно очень понравилось своей искренней простотой, а местами -- своей беспритязательной поэтичностью. Да, хорошо там, на горах, где вечная весна и вечная молодая зелень! И как меня потянуло в горы! Знаете, есть у Бьёрнсона дивная песня: "Когда ты собираешься в горы и завязываешь свою сумку, не клади в нее ничего лишнего! Не бери с собою в горы забот долины, спой свою заветную песню с высоты каменистых уступов... Птицы тебя приветствуют с веток, сельские тревоги -- далеко, воздух все чище и отраднее... Вздохни полной веселой грудью и пой! Светят тебе детские воспоминания, кивают в зеленых лесах, а сердце поет тебе великую песню уединения!"2... Сколько тут тихой, светлой -- горной радости и молодости! Право, так надо и в жизни -- не брать с собою никаких забот долины и не класть в сумку лишнего. Я, должно быть, в душе бродяга, хоть и тянет меня к себе и долина, мирная долина... А тут еще весна наступает -- у нас уже воздух влажный, и леса, как бархат, чернеют в синеватом, теплом тумане: из наших окон чудный вид на широкую низменность под Полтавой. И весна меня теперь особенно радует. На душе пока очень хорошо, и вот, не знаю почему, мне захотелось сказать Вам два-три слова. Пишу же я к Вам, Софья Николаевна, поверьте, так простосердечно, как редко кому пишу, и потому не дивитесь этому письму. Ведь, в сущности, Вы опять можете подумать: зачем, к чему? Ничего не думайте, Софья Николаевна, -- так, вспомнил Вас и написал. Не думайте также, что хочу затеять переписку: какая же переписка, когда мы так мало знаем друг друга!
   Будьте только здоровы и счастливы -- этого Вам от всего сердца желаю. Семейству Вашему передайте мой привет и поклон.

Искренно расположенный к Вам

И. Бунин.

   P.S. Вы просили меня или прочитать что-нибудь свое или дать Вам. Вот посылаю Вам теперь одно стихотв<орение>, написанное на днях. Мотив взят из рассказа Сенкевича "Идиллия"3.
  

229. А. А. ЛУГОВОМУ

2 февраля 1896. Полтава

  

Полтава, 2 февр. 96 г.

   Многоуважаемый Алексей Алексеевич! Стихотворение, которое я послал Вам с неделю тому назад ("Вечерняя молитва", мотив Сенкевича) не может быть напечатано в "Ниве", если даже понравится Вам. Я совершенно забыл, что в Москве перед самым отъездом я прочел это стихотв<орение> одному знакомому, а тот предложил мне передать его в "Русскую мысль", на что я согласился. Сегодня я получил из "Русской мысли" известие1, что стихотв<орение> будет скоро напечатано2, и спешу известить Вас об этом. Пожалуйста, извините меня за беспокойство и уничтожьте это стихотв<орение>.

Искренно уважающий Вас

Ив. Бунин.

  

230. Б. Д. ГРИНЧЕНКО

16 февраля 1896. Полтава

  

Полтава, 16 февр. 1896 г.

Статистич. бюро губ. земства

Ивану Алексеевичу Бунину.

   Многоуважаемый Борис Дмитриевич!
   Мне очень давно хотелось познакомиться с Вами хотя письменно. Решаюсь на это теперь и, поверьте, -- в силу искреннего интереса к Вашему дарованию. Был бы очень рад, если бы Вы прислали мне Вашу последн<юю> книгу стихотв<орений>1. Она уже есть у меня (я хочу напечатать из нее несколько переводов2 -- разрешаете?), но мне было бы приятно получить ее лично от Вас. Не будете ли добры сделать мне это одолжение?
   От себя предлагаю Вам мою последнюю вещь3. Извините, что посылаю в перепечатке и не корите, если есть в ней некоторые промахи: знаю и люблю Украину пока настолько, насколько мог узнать и полюбить коренной орловец.
   Весной отправляюсь в пешее хождение по Украине, буду, м.б., и в Чернигове и очень хотел познакомиться с Вами4, если Вы хотя немного разделяете мое желание.

Искренно уважающий Вас

Ив. Бунин.

231. Ю. А. БУНИНУ

3 марта 1896. Бабарыкино

  
   Поедете Москву заезжайте Маша серьезно больна1

Бунин

  

232. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ

"ПОЛТАВСКИЕ ГУБЕРНСКИЕ ВЕДОМОСТИ"

До 13 марта 1896. Полтава

   М.г.
   В последних NoNo "Петербургск. жизни" и "Всем. иллюстрации" почти одновременно появилось одно и то же мое стихотворение ("Усопшему поэту", из Л. де Лиля)1. Объясняется это тем, что "Петербургск. жизнь" напечатала его совершенно неожиданно для меня: я обращался туда еще в начале мая прошлого года2 и, не получив никакого ответа, уже в конце декабря отдал стихотв. во "Всем. иллюстрацию". Предоставляю судить публике, на чьей стороне в подобных случаях лежит вина: на авторах или на редакциях периодических изданий.

Ив. Бунин.

  

233. Л. Н. ТОЛСТОМУ

21 марта 1896. Полтава

  

Полтава, вечер, 21 марта 96 г.

   Завтра я уезжаю в Орловскую губернию, в деревню, и вот сейчас собирал свои пожитки в походную корзиночку и, как всегда перед отъездом, при перемене места, при собирании своих бумажек, книг и разных писем, которые вожу с собой, и невольно перечитываю в такие минуты, то чувство, которое глухо мучит меня очень, очень часто, обострилось, и мне захотелось написать Вам, потому что мне решительно больше некому сказать этого, а тяжело мне невыносимо! Вы же когда-то приняли участие во мне. Это было уже давно, и с тех пор я многое пережил, но, кажется, не пришел ни к каким выводам. Да и жизнь моя сложилась так, что ни к чему не придешь. Начать с того, что я теперь вполне бродяга: с тех пор, как уехала жена1, я ведь не прожил ни на одном месте больше 2 месяцев. И когда этому будет конец, и где я задержусь и зачем, -- не знаю. Главное -- зачем? Может быть, я эгоист большой, но, право, часто убеждаюсь, что хорошо бы освободиться от этой тяготы. Прежде всего -- удивительно отрывочно все в моей жизни! Знания самые отрывочные, и меня это мучит иногда до психотизма: так много всего, так много надо узнать, и вместо этого жалкие кусочки собираемых. А ведь до боли хочется что-то узнать с самого начала, с самой сути! Впрочем, м.б., это детские рассуждения. Потом в отношениях к людям: опять отрывочные, раздробленные симпатии, почти фальсификация дружбы, минуты любви и т.д. А уж на схождение с кем-нибудь я и не надеюсь. И прежнего нельзя забыть, и в будущем, вероятно, никого, с кем бы хорошо было: опять будет все раздробленное, неполное, а ведь хочется хорошей дружбы, молодости, понимания всего, светлых и тихих дней... Да и какое право, думаешь часто, имеешь на это? И при всем этом ничтожном, при жажде жизни и мучениях от нее, еще знать, что и конец вот-вот: ведь в лучшем случае могу прожить 25 лет еще, а из них 10 на сон пойдет. Смешной и злобный вывод! Много раз я убеждал себя, что смерти нет, да нет, должно быть, есть, по крайней мере, я не то буду, чем так хочу быть. И не пройдет 100 лет, как на земле ведь не останется ни одного живого существа, которое так же, как и я, хочет жить и живет -- ни одной собаки, ни одного зверька и ни одного человека -- все новое! А во что я верю? И ни в то, что от меня ничего не останется, как от сгоревшей свечи, и ни в то, что я буду блуждать где-то бесконечные века -- радоваться или печалиться. А о Боге? Что же я могу сообразить, когда достаточно спросить себя: где я? Где эта наша земля маленькая, даже весь мир с бесчисленными мирами? -- Положим, он вот такой, ну хоть в виде шара, а вокруг шара что? Ничего? Что же это такое ничего, и где этому ничего конец, и что, что там, за этим "ничего", и когда все началось, что было до начала -- достаточно это подумать, чтобы не заикаться ни о каких выводах! Да и можно, наконец, примириться со всем, опустить покорно голову и идти только к тому, к чему влекут хорошие влечения сердца, и утешаясь этим, но как тяжело это -- опустить голову в грустном сознании, со слезами своего бессилия и покорности! Да и в этом пути -- быть вечно непонятым даже тем, кого любишь так искренне, как можно, как говорит Амиель2!
   Утешает меня часто литература, но и литература -- ведь, Боже мой, кажется иногда, что нет в мире настроений прекраснее, радостнее или грустнее сладостно и что все в этом чудном настроении, но ненадолго это, уже по одному тому, что из всего того, что я уже лет 10 так оплакивал или обдумывал с радостью, с бьющимся всей молодостью сердцем, и что казалось сутью души моей и делом жизни -- из всего этого вышло несколько ничтожных, маленьких, ничего не выражающих рассказиков!..
   Так я вот живу, и если письмо мое детское, отрывочное и не говорящее того, что я хотел сказать, когда сел писать, то и жизнь моя, как письмо это. Не удивляйтесь ему, дорогой Лев Николаевич, и не спрашивайте -- зачем написано. Ведь вы один из тех людей, слова которых возвышают душу и делают слезы даже высокими, и у которых хочется в минуту горя заплакать и горячо поцеловать руку, как у родного отца!
   Будьте здоровы, дорогой Лев Николаевич, и не забывайте глубоко любящего Вас

Ив. Бунина.

234. Ю. А. БУНИНУ

26 марта 1896. Огневка

  
   Поздравляю тебя с праздником1, дорогой Юричка! Не писал потому, что Евгений не дает лошадь, а у нас ни у кого нет ни копейки.
   Вчера Машенька писала тебе, что ей лучше, но что болезнь обостряется. А сегодня ночью было прямо ужасно слышать и смотреть: часа четыре она кричала не смолкая: "Умираю, помогите!" от боли в сердце. Сердце вообще у нее плохо действует. Просто не знаю, что делать. Исхудала ужасно... Позавчера был фельдшер, да что он мог сказать нового? Сказал, что пролежит еще, верно, недели 2, что болезнь улучшается... И я было порадовался, но ночью-то сегодня опять напугался. Нужно бы опять за доктором, но где же брать каждый день по 8 р.? Почему-то они платили ему по 8 р. Да ведь в самом деле погода ужасная и далеко Бог его знает как. Да и лошадей Евгений не любит давать. Он умеет тогда сочувствовать, когда напугается, думая, что смерть пришла уже.
   Сегодня рано слышал, что заедет Петр Николаевич2, которому и передам сегодня же деньги для отца. Ехать туда было мне немыслимо: и на первый и на второй день Пасхи была метель и жестокий мороз. Вообще погода стоит вполне январская, крещенская. Пиши скорее, Бога ради. Мать просто с ума сошла от горя.

Твой И. Б.

  

235. И. А. БЕЛОУСОВУ

3 апреля 1896. Огневка

  

Д. Огневка, 3 апр. 96 г.

   Дорогой друг Иван Алексеевич, очень мне совестно, но все-таки решаюсь беспокоить Вас: исполните мою покорнейшую просьбу, если возможно! Дело в том, что у меня нездорова сестра, в мае я должен буду поехать с ней в Крым или на Кавказ1 и потому я собираю с редакций деньги. Будьте же добры, съездите в редакцию "Русской мысли" и получите там ту сумму, что приходится мне за стихотвор<ение> мое в мартовской книге2: сумма, вероятно, пустяковая и поэтому сама редакция, вероятно, будет ждать, пока я сам явлюсь за ней. Получивши, вышлите ее мне по адресу: Почт, станция Лукьяновская, Тульской губ., Ефремовского у., на мое имя. Буду крайне благодарен.
   Как видите, опять в деревне. Живу серо. Как Ваши дела, как поживаете.
   Крепко жму Вашу руку, дорогой друг!

Ваш душой И. Бунин.

   Мой поклон Вашей супруге.
   P.S. Если Вам нет времени или отсылка Вас затруднит, пожалуйста, голубчик, не исполняйте моей просьбы. NB А главное -- спросите, может быть, контора сама вышлет.
  

236. А. П. БАРАНОВУ

16 апреля 1896. Огневка

  
   Милый друг, что Юлий не пишет? Это меня даже пугает! Напишите хоть Вы, что знаете.
   Сестре много лучше, уже ходит понемногу, но как бы опять не обострилось.

Ваш И. Б.

  

237. Ю. А. БУНИНУ

29 апреля 1896. Огневка

  
   Кривенко побоялся послать мне за "Тарант<еллу>" деньги1 сюда, послал уже на Полтаву. Поэтому, Бога ради, прошу тебя, вышли мне на проезд в тот же день, как получишь это письмо -- если нет, возьми у кого-нибудь. Как ввалюсь в Полтаву, отдам. Верно, в Полтаве мне есть письмо от Бальмонта2. Шли. Наши тоже ждут. Книгу "Нов<ого> слова" с "Тарантеллой" никому не давай -- истреплют, затаскают. Мне надо в Полтаву3, книги нужны для работы. Погода убийственная. Из "Посредника" уже получил опять письмо4. Жду же!

И. Б.

  

238. С. Н. КРИВЕНКО

1 июня 1896. Александровск

  

Г. Александровск

1 июня 1896 г.

   Многоуважаемый
   Сергей Николаевич!
   Перед самым отъездом из Полтавы1 я отправил Вам свою новую работу -- рассказ "Сутки на даче". Как увидите, он касается современных людей; между другими, я в нем хотел нарисовать тип "толстовца"; "толстовцев", замечу при этом, я знаю очень хорошо -- давно знаком почти со всеми ими; они почему-то особенно полюбили Полтаву; кроме того, знаю всю редакцию "Посредника"2, знаю тех, что на Кавказе и тех, что в Харьковской и Воронежской губ.
   Ответа Вашего жду на Полтаву, куда вернусь в середине июня3. Как видите -- "путешествую". Прошел на гончаке4 все пороги днепровские5 -- чудные ощущения! -- "сумовал" на могилах в степу, на "скелях"6 и на самой Хортице7. Теперь поеду на "Новую Сечь -- Серкову"8. Много новых, оригинальных впечатлений, много людей интересных, старозаветных, много красоты и старины!..
   Будьте здоровы! Поклонитесь от меня Софье Ермолаевне9, Ив<ану> Николаевичу и всем знакомым. Александр Михайлович10 в отъезде? Я писал и ему и Вам о "Донце"11... Может, и Вас это письмо не застанет? Все-таки прошу Вас -- черкните и об этом злосчастном рассказе.

Глубоко уважающий Вас

Ив. Бунин.

  

239. Ю. А. БУНИНУ

16 июня 1896. Александровск

  
   Милый, дорогой братка!
   Еду в Полтаву!. Сейчас сижу в Александровске. Буду в Полтаве примерно дня через 3. Задержался так потому, что жил в Люс<т>дорфе, немецкой колонии у Черного моря, у Федорова2. Ну, целую!

Твой И. Б.

  

240. С. Н. КРИВЕНКО

28 июня 1896. Полтава

  

Полтава, 28.VI.96.

   Многоуважаемый
   Сергей Николаевич!
   Если можно, если рассказ мой ("Сутки на даче") принят1, окажите мне великую услугу -- вышлите рублей 100 под него: я проездился и очень нуждаюсь в деньгах.
   Жду Вашего ответа и очень прошу извинить меня за просьбу.

Искренно Вас уважающий

Ив. Бунин.

  

240а. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ

"ОРЛОВСКИЙ ВЕСТНИК"

До 21 августа 1896. Орел

  
   М.г., г. редактор! Позвольте через посредство "Орловского вестника" выразить мою искреннюю благодарность всем, кто почтил меня сочувственными письмами1 за перевод мой "Песни о Гайавате"2.

И. Бунин.

  

241. Ю. А. БУНИНУ

30 или 31 августа 1896. Огневка

  
   Вчера получил от Скабичевского письмо1. Списываю слово в слово:

Многоуважаемый

Иван Алексеевич.

   К сожалению, не можем напечатать Вашего рассказа "Сутки на даче". Больно уж он носит фельетонный характер. Выставлены несколько несообразных уродов, словно нарочно подобранных один к другому и над всеми ими возвышается толстовец, причем Вам не удалось выяснить, как Вы относитесь к нему: герой он или тоже урод?

Преданный Вам

А. Скабичевский.

   1896 г. 27 авг.
  
   Мне кажется письмо очень злобное...
   Отправил ли в "Р<усскую> мысль"2?
  

242. А. М. ФЕДОРОВУ

10 октября 1896. Огневка

  

Огневка, 10 окт. 96 г.

   Сижу, как видите, милый друг, в деревне. Тихо и скучно, но все еще не хочется двинуться. Настроение, особенно за последние дни, очень вялое. В деревне почему-то мне часто очень чувствительна вся суета и ничтожность многих моих порывов и надежд. Время уходит, в жизни все так огромно и запутанно... Сил мало, "знаю, что ничего не знаю"1 и т.д., и философия эта просто пришибает меня. Нынче, например, по тому случаю, что мне "стукнуло" 26 лет, хожу как повешенный. Все-таки дней через пять-семь выеду в столицы. Зачем, собственно, -- не знаю, так как дел, конечно, никаких не сделаю, издателей не найду и т.д. В Москве пробуду дней пять, возьму, между прочим, мои злополучные "Сутки на даче"2: как и следовало ожидать, толстовец не понравился и "Рус<ской> мысли". Не отдать ли в "В<естник> Евр<опы>"? Тогда не следовало отдавать "На Донце"3?.. Не отдавайте, если еще не отдали. А впрочем, как найдете лучше. Вполне поручаю себя в этом случае Вашей воле.
   Что Вы? Как устроились, где? Жалко Люстдорф4? Милый Люстдорф, а все-таки мне не хотелось бы, чтобы Вы {Далее текст утрачен.}.
  

243. Ю. А. БУНИНУ

15 октября 1896. Огневка

  
   Живы и здоровы. Верно, дня через три уеду1. Пиши.

Душевно твой

И. Б.

  

244. И. А. БЕЛОУСОВУ

26 октября 1896. Москва

  
   Иван Алексеевич! От Вашей супруги узнал, что Вы будете завтра с 12 заняты, так не зайдете ли ко мне с 10 ч. утра -- посидеть часок. С удовольствием зашел бы к Вам завтра после 12, но после 12 уже мне нужно будет пойти к знакомым. Итак -- жду! NoNo Фальц-Фейна на Тверской, No 145.

Ваш И. Бунин.

  

245. Ю. А. БУНИНУ

26, 27 октября 1896. Москва -- Петербург

  

Москва,

26 окт. 96 г.

   Милый, дорогой друг мой Юринька! Не могу выразить тебе, до чего тяжело у меня на душе! Это не минутное настроение. С самого отъезда из Полтавы1 я не перестаю думать о том, для чего мне жить на свете. Я невыносимо устал от скитальческой жизни, а впереди опять то же самое, но без всякой уже цели. Главное -- без цели. Кроме того, никогда у меня не выходит из головы положение нашей семьи. Я всех горячо люблю, и все мы разбросаны. А тут случилась еще история, которая переполнила чашу моей горести. 24-го за обедом Евгений, уже не помню к чему, шутя сказал, что "Настя с Ваней живет". Мне стало гадко и я смутился. Он это заметил, скандалил с Настей, говорил, что пустит ей пулю в лоб, словом, заподозрил гнусность. Зина это мне рассказала, весь дом узнал его подозрения и он, вижу, со мной не разговаривает. Я высказал ему свое негодование, но он уклонился от разговора, а Маше говорил, что до гроба со мной не помирится... Я уехал в тот же день и он даже не попрощался со мной. Значит, теперь я даже от семьи оторван и уж теперь мне совсем некуда преклонить головы. И мне теперь в сотни раз тяжелее стало. Ты знаешь мою горячую любовь к нему и вдруг такая мерзкая ссора, после которой невозможно стать в прежние отношения! Ну да, словом, ты поймешь, что я теперь чувствую среди этих дьявольских шестиэтажных домов, один, всем чужой и с 50 р. в кармане. (Евгений раньше взял у меня десять рублей и теперь мне было невозможно брать у него их: пойдут за мое житье у него). А мне так хотелось еще побыть в деревне! Ведь еще 19-го я привез все вещи на Бабарыкино, но меня охватил такой страх и тоска, что я вернулся в Огневку и вернулся на свою голову! В Москву я приехал вчера, остановился у Фальц-Фейна2. Вечером попер к Белоусову -- больше было совершенно некуда. Белоусов уговорил меня, хотя мне вовсе не хотелось, пойти пить чай в Больш. Моск. трактир. Там стоит теперь Эртель3 и я послал ему визитную карточку, не позволит ли он навестить его? Ответил, что очень рад и т.д., и я пошел к нему. Познакомились, но я просидел очень мало с ним, так как Белоусов остался один. Эртель мне чрезвычайно понравился. Был со мной очень ласков, говорил, что он знает меня и что я очень заинтересовал его своими очерками в "Рус. Богатстве"4, что они с Михайловским5 нынче летом много говорили про меня и т.д. Просил в воскресенье прийти к нему6. Нынче искал знакомых, но к кому пойти? Был в "Русской мысли", Гольцов7 был чрезвычайно мил, но пер галиматью, говорил, что "Сутки на даче" написаны очень живо, но эскизно, и самое построение рассказа искусственно -- все подогнано к тому, чтобы был вечер с толстовцем и в конце концов оставил рассказ еще на две недели -- пусть, говорит, прочтет Лавров8 и окончательно решит, будут ли "Сутки на даче" напечатаны в "Русск. мысли".
   Как видишь, дописываю письмо в вагоне9. Еду в Птб. Был у Эртеля10 очень недолго, поболтали. Видел Медведева11 -- все такой же.
   Из Птб. тотчас напишу тебе. Ну, а пока прощай. Горячо-горячо целую тебя, дорогой друг!

Твой И. Б.

   Сивку поцелуй. Был, конечно, у Е.Е.12 -- сидел часа два и все ныл. Очень, брат, тяжело на душе!
   В ноябрьск. кн<иге> "Р<усской> м<ысли>" будут мои стихи13.
  

246. М. А. БУНИНОЙ

29 октября 1896. Петербург

  
   Милые и дорогие мои! Я жив и здоров, благополучно приехал в Петербург. Дела мои, может, Бог даст, устроятся, но мне необходимо прожить тут, по крайней мере, месяц. Исполни, Машечка, мою просьбу о деньгах, пожалуйста.
   Адрес мой такой: Петербург, Малая Итальянская, дом No 3, меблированные комнаты Бахваловой, на мое имя.
   Горячо целую всех и умоляю дорогую мамочку не горевать.

Ваш И. Бунин.

  

247. Ю. А. БУНИНУ

1 ноября 1896. Петербург

  

Птб., 1 ноября 96 г.

   Положение моих дел такое: позавчера ездил к Поповой1, отвез ей для просмотра те рассказы, которые должны войти в книгу. Вчера ее видел: она просмотрела почти все, просит добавить "Сутки на даче", так как я ей сказал, что это вещь, которая может вызывать некоторые толки. А она именно этого хочет, настаивает, чтобы я дал книжке какое-либо звонкое заглавие. Кроме того, предлагает одновременно выпустить народную книжечку из 2-х моих рассказов2 -- "На край света" и "Кастрюк"; книжечка эта будет продаваться копеек по 5-10. Затем попросила приступить к окончательному соглашению: даст по 25 р. за лист. Значит, мне придется всего рублей 300: за книжку рассказов листов в десять рублей 250 и за народную книжечку, в которой будет листа 1 1/2 - 2, рублей 40-50. Я согласился. Деньги я попросил заплатить мне, а не то, чтобы я получал после проценты с продаваемых экземпляров. Она согласилась. Теперь сижу переписываю "Сутки на даче" -- хочет просмотреть. Кабы не отказалась? Затем я предложил ей издать "Песнь о Г<айавате>"3. Она не прочь, половину "Песни" прочла, хвалит, но, говорит, еще посоветуюсь с кем-то. Вот бы дал Бог!
   Вечером был у Кривенко. Софья Ермолаевна теперь великая моя поклонница. Я прочел им "Сутки на даче". Оба в восторге. Ведь Кривенко-то не читал. Софья Ермолаевна настаивает, чтобы он поругался с Скабичевским и чтобы рассказ был напечатан в "Нов<ом> слове". Но когда же теперь? Даже если бы "Русская мысль" согласилась напечатать4, все равно нынче или завтра напишу, чтобы выслали обратно: верно, уже прямо в книжке пойдет. А как жаль-то! Ведь в книжке никто не обратит внимания! Попова хочет через несколько дней начинать печатать. Но когда она даст денег? Конечно, не раньше, как напечатает книгу. А просить теперь -- немыслимо. Христа ради, помоги -- попроси Алешу, дайте рублей 25 поскорее. Через несколько дней я буду голодать.

Твой И. Бунин.

   Пиши и высылай! (Приписано карандашом в начале письма.)
  

247а. НЕИЗВЕСТНОМУ ЛИЦУ

Между 1 u 5 ноября 1896. Петербург

  

Спб.

Малая Итальянская, 3.

   Многоуважаемый
   Владимир Петрович!
   К сожалению, в настоящий момент ничего не могу предложить Вам для "Кавказа"1. Эти дни я очень занят -- пишу очерк для переселенческого сборника2 и кое-что для "Нового слова"3. В конце января я уеду в Москву4 и надеюсь оттуда послать что-либо Вам. Адрес мой всегда будет известен А.М.
   Будьте добры сообщить об этом и Василию Львовичу5.
   Как поживаете? Буду рад, если черкнете мне о своем житье-бытье.
   Мой поклон Вашей супруге.

И. Бунин.

  

248. И. А. БЕЛОУСОВУ

5 ноября 1896. Петербург

  
   Дорогой Иван Алексеевич, ради Бога, тотчас же съездите в "Русскую мысль" и если "Русская мысль" еще не выслала мне мою рукопись "Сутки на даче" (рассказ), тотчас же возьмите у них и вышлите заказной бандеролью: С.-Петербург, Малая Итальянская, д. No 3, кв. Бахваловой, Ив. Алек. Бунину.
   Я продал книгу рассказов и туда должны войти "Сутки на даче"1, так что рукопись нужна экстренно. Ради Бога, поспешите и простите за беспокойство.

Ваш И. Бунин.

  

249. Ю. А. БУНИНУ

5 ноября 1896. Петербург

  

Малая Итальянская, дом

No 3, кв. Бахваловой.

Птб., 5 ноября

96 г.

   Юринька, что же ты забыл меня? Ведь я тебя просил хоть Алексею Александр<овичу> сказать, чтобы он выручил меня. Ведь я не шучу: ей-богу, я уже не обедал на этой неделе три раза, денег совсем чуть-чуть, шесть рублей осталось, а у меня нету ни чаю, ни сахару, прачке больше рубля сегодня или завтра платить. Где же я могу взять тут? Я лучше околею, чем попрошу тут у какого-нибудь знакомого или в "Новом слове", или у этой барыни важной Поповой. Пойми, негде мне взять сейчас и мне жутко становится; уехать тоже уже не с чем, да если бы и хватало на дорогу, я не уехал бы: в четверг, т.е. послезавтра, начнется печатание моих книжечек, может быть, скоро будет и "Гайавата"1 (относительно его Попова еще не решила). Помоги, <ради> Бога, хоть 25 рублей.
   Я почти не выхожу, пишу рассказ, Кривенко просит дать для декабрьской книги2. Бога ради, напиши мне немедленно и относительно "Суток на даче", это уже решено, что они будут в книге: что мне сделать с статистиком Бернгардтом, которому, помнишь, Каменский говорит: "Однако вы живы". Не выпустить ли мне совсем их последний разговор3. Потом, я читал Федорову эту вещь, ему ужасно не понравилось, говорит, что Каменский пустое место, обклеенное текстами. Как быть?
   Пиши и вышли денег, прошу тебя. Прошу А.П. сказать Медянику о "Киевл<янине>", пусть он продаст "Киевл<янин>" за 6 р. и вышлет мне.
   Ну, прощай, жду, крепко целую тебя!
   Как назвать книгу4?
   Хочу "Степные идиллии" -- Поповой нравится. Подумай; содержание книги такое: "Сутки на даче", "Дерев<енский> эскиз", "На хуторе", "Неожиданность", "Кастрюк", "Святая ночь", "В лесах", "Тарантелла", "На Донце", "На край света"5.

Твой И. Бунин.

  

250. Ю. А. БУНИНУ

После 5 ноября 1896. Петербург

  
   Нет, я передумал называть всю книжку по первому рассказу: "На даче"1. Это придает пошлый тон книжке. Правда? Но как же? "Одинокие" хочу назвать. У меня ведь все одинокие. Подумай-ка, да напиши, ради Христа, по этому поводу, подумай с Ал<ександром> Петров<ичем>. А то ведь что-нибудь правда придется вроде "Степных идиллий". Поговорю еще с Поповой, м.б., согласится назвать "Глушь". Ну а "Глушь" подходит? Ведь книжка будет начинаться рассказом "На даче". Ничего это? Как думаешь? Хотя "Глушь" слишком. Тогда вся Россия глушь... Ей-богу, ничего не придумаю.
   Пиши же и денег!

И. Бунин.

  

251. И. А. БЕЛОУСОВУ

6 ноября 1896. Петербург

  
   Я в отчаянии, дорогой Иван Ал<ексеевич>, написал Вам во вторник экстренное письмо1, просил Вас съездить в "Русскую мысль" и выслать мне мой рассказ, который там лежит -- "Сутки на даче". Дело в том, что скоро должна начаться печатанием моя кн<ига> рассказов и "Сутки на даче" должны туда войти. И представьте -- написал Ваш адрес неверно! Я и в "Русскую мысль" писал, чтобы выслали, да там неаккуратность и не шлют. Теперь очень прошу Вас -- голубчик, съездите в "Р<усскую> м<ысль>" и если она еще не выслала рассказа, возьмите и вышлите мне немедленно -- по гроб Вас не забуду.
   Адрес мой: Птб., Малая Итальянская, д. No 3, кв. Бахваловой, мне.
   Простите, что пишу на клочке.
   Жду!

Ваш душой

И. Бунин.

  

252. С. Н. КАШКИНОЙ

6 ноября 1896. Петербург

  

С. Птб.

Малая Итальянская, 3, кв. 8

6.XI.96.

   Многоуважаемая Софья Николаевна, я только сегодня получил Ваше письмо и очень рад, что Вы меня вспомнили -- говорю вполне искренно. И то хорошее, молодое одушевление, которым проникнуто Ваше письмо, тоже обрадовало и взволновало меня. Я даже тотчас же попытался перевести одно стихотв<орение>. Вышло неважно (да Вы и не написали ни кусочка подлинника этого стих<отворения>, ни формы), но все-таки шлю1. От А.Негри я давно в восторге. Удивительная натура! Все самобытно, свежо, мощно, обвеяно дыханием истинной и высокой, целомудренной поэзии. "Fatalita" y меня нет, к сожалению, есть только "Tempesta"2 и то сейчас не под руками. Имя ее я давно знал, но познакомился с ее произв<едениями> наст<оящим> образом только нын<ешним> летом, в Одессе, где купил "Tempesta", a "Fatalita" взял у знакомых и с ними же (я не знаю ит<альянского> языка) прочитал оба томика. Я жил тогда верстах в 20 от Од<ессы>, у самого моря, и это море, и дивные стихи совсем очаровали меня... Как я рад, что Вы тоже узнали и любите их... Но переводить у меня не было времени (я был занят "Песней о Гайавате" Лонгфелло3) и смелости. Не все я могу переводить у Негри -- подбавлю своего настроения, да и незнание ит<альянского> языка. Стихотвор<ений> 50 перевел мой приятель А. М. Федоров4. Теперь я уже не хочу становиться у него на дороге. Он тоже не знает ит<альянского> яз<ыка>, но книжечка его переводов должна иметь успех... От всей души говорю Вам, что мне так хотелось бы сделать Вам приятное, что я, д<олжно> б<ыть>, спрошу -- не будет ли он в претензии, если я переведу некотор<ые> стих<отворения>. Попробую. Но опять беда. Теперь я еще пуще занят. Только сейчас начал рассказ новый и подготовлял все эти дни прежние рассказы: д<олжно> б<ыть>, завтра-послезавтра начнется печатание двух моих кн<ижек> рассказов и, м.б., "Песни о Гайавате"5. Значит, буду завален корректурой, буду все сам читать.
   Лето я провел очень хорошо, все лето ездил по Днепру, по Крыму6, бродил в степях, сидел у моря и все время все-таки занимался этой божественной "Песней о Г<айавате>".
   Пожалуйста, напишите мне, как Вы поживаете, -- поверьте моему искреннему расположению к Вам и простите за это вялое письмо. Я очень устал за последнее время. А сейчас, право, едва пишу, видите, как корябаю.
   Мой поклон Вашей матушке и сестре7. На Рождестве приеду месяца на 1 1/2 в Москву8 и, если позволите, побываю у Вас.

Ваш И. Бунин.

  

253. И. А. БЕЛОУСОВУ

11 ноября 1896. Петербург

  

11 ноября 96 г.

   Дорогой друг
   Иван Алексеевич!
   Еще 8-го получил два Ваших письма и удивлялся, как дошло мое, -- ведь я написал черт знает какой адрес. Чрезвычайно благодарен Вам за Ваши хлопоты1. Я было отчаялся: ну, думаю, письмо к Ив. Ал. не дошло, а сама "Р<усская> м<ысль>" ничего не сделает, поэтому, кроме письма Вам, закатил еще телеграмму в "Р<усскую> м<ысль>"2. Но напрасно, ибо в тот же день получил рукопись3 и тотчас отослал ее в типографию. Книжку я продал Поповой4; вся кн<ига> будет страниц 200, такого почти размера, как Короленковск<ая>5. Кроме того, 2 рассказика Попова покупает у меня для народного издания6 -- кн<ига> будет листа в 1 1/2.
   Относ<ительно> "Песни о Г<айавате>" пока еще неизвестно? -- Попова просматривает, м.б., и возьмет. Ну а живу я очень однообразно и затворником. Писал небольшой рассказ, кончил и отдал в "Н<овое> сл<ово>"8. Приняли. К тому же настроение у меня куда нехорошее. Одиноко! Часто вижусь с Федоров<ым>, Будищевым9, Шуфом, Маминым10, бываю по пятницам на редакц<ионных> вечерах "Н<ового> сл<ова>", там встречаюсь почти со всеми нашими сотрудниками. Вот и все. Бернс... простите, голубчик, пожалуйста, но не могу выслать: переводы меня совсем не удовлетворили11.
   Простите за краткость. Все это время страшно занят. Сейчас лечу к Поповой толковать об обложках. Крепко жму Вашу руку, кланяюсь Вашей супруге и остаюсь

искренно любящим Вас И. Б.

   Пишите!!
  

254. Ю. А. БУНИНУ

30 ноября 1896. Петербург

  

Птб., 30 ноября 96 г.

   Подло, брат, с твоей стороны так забывать меня. Мне это обидно, а главное больно за тебя: значит, ты век целый теперь будешь жить как помешанный, бегать как в бреду по заседаниям да скрипеть пером... Кстати сказать, я буквально ошалел от {Далее зачеркнуто: цензуры.} корректуры -- веришь ли, занимаюсь часов 10 в сутки, не отрываясь, ведь везде исправляю много и все три корректуры читаю. Идет у меня в книжке только 9 рассказов1 и все-таки выйдет листов 16-17, по словам Скороходова2, а думали, что будет 10-12; боюсь, что Попова взбесится -- ведь это много лишнего, хотя чем же я-то виноват? И так два выпустил ("Федосевна" и "В лесах"). Сверстан 10-й лист. Сегодня прочитал во 2-ой корректуре "Байбаков" для декабря "Нового слова"3.
   Ну, какие же новости? Бываю у Федорова, у Михеева, в "Новом слове"4. Михеев недавно ездил к Короленко и говорил ему про меня, что я желал бы с ним познакомиться. Короленко сказал: "Я знаю Бунина, очень интересуюсь его талантом и рад познакомиться". На той неделе поедем к нему5. В "Новом слове" по пятницам скука. Темирязев, совершенно кретин, отвратительная личность, портит вечера, Попов6, кажется, тоже говно и за что-то обозлен на милого Сергея Ник. Кривенко. (Бываю очень редко, впрочем, и у Крив<енко>, Софья Ермолаевна, оказывается, славная баба). Бывает еще Скабичевск<ий>, Поссе7, Воронцов, Михаловский (милый толстый старик, ласковый, мягкий) и т.д. Пьем вино, чай, едим бутерброды, разговоры обыденные... анекдоты. Напр., идет толк про Палкина8, Кривенко говорит:
   -- Это я, помню, скажешь, бывало, Салтыкову: "М. Е., пойдем к Палкину". А он с страшным серьезом: "Покорно вас благодарю, я и так вчера от него обдристался..."
   А Скабичевский вчера рассказывал, что один важный очень человек издал за границей свою книгу. Почему же за границей? А потому, что на ней такой эпиграф:
  
   Мое изданье не для дам:
   Все о п<...> в нем да о х<...>,
   Его в цензуру не отдам,
   А напечатаю в Карл-Сруе.
  
   Пожалуйста же, напиши, приедешь ли в Птб., сообразно с этим я буду строить свои планы. Евгений написал мне примирительное письмо9. Пиши, Бога ради, в деревню, там мать все глаза выплакала, да поезжай к ним, пожалуйста.
   Читать я буду на переселенческом вечере "Неожиданность"10, теперь этот рассказ лучше, я поправил, 14-го декабря. Говорят, что прошлый год публика очень довольна осталась мной11.
   Привези, пожалуйста, в Птб. Милую Сивку, которую горячо целую. Жду твоих писем и обнимаю тебя.
   Скука в общем, ибо занят и женщин знакомых -- ни собачки! Все мужики, просто беда! Да, познакомился у Щепотьевой с дочкой "Мира Божьего" (т.е. Давыдовой) и дочкой Елпатьевского12. Последняя -- прелесть, что за девушка.
  
   Вчера на вечере у Шуф видел еще литераторов -- Мансфельда, Черниговца, Мережковского13. Мережковский жалко держался. Достаточно сказать, что огорошивал всех такими "новостями", что "музыка это философия цифр", "архитектура -- застывшая музыка", "ложь прелестна -- как, например, красиво, когда лжет красивая женщина"... Как, брат, это все жалко! Вспомнил я и Алек. Ник...
   Ну, прощай.

Горячо любящий тебя

И. Бунин.

  

255. Ю. А. БУНИНУ

9 декабря 1896. Петербург

  

Птб., 9 дек. 96 г.

   Драгоценный Юрочка! Прежде всего -- я околевал с полчаса сейчас со смеху, прочитавши, как издержался наш друг Ал. Петрович1, сшивши себе шубу, сапоги, 3 пары подшт<анников> и 1 носки! Я от него получил очень холодное письмо2 и поэтому не хочу ему и писать -- скажи ему только, что просьбу его я исполнил в тот же час... Вполне понимаю, милый, твое положение и, конечно, согласен. Ну, мои новости невелики: живу однообразно, бываю все там же. Новых знакомств мало. 7-го, в субботу, был на юбилее Станюковича3, обедали в "Медведе", было больше 150 человек литераторов, адмиралов, артистов, адвокатов, дам... Познакомился там и с Короленко и с Анненским4. К Короленко поеду в среду, т.е. послезавтра. Вечер наш будет 16-го декабря5, посылаю тебе вырезку из газеты.
   Теперь главное. Непременно, как только выяснится, тотчас же напиши мне, когда и куда ты поедешь? Поедешь ли прямо в Москву или заедешь сперва в деревню? Сколько думаешь пробыть в Москве? Когда выедешь из проклятой Полтавы? Мне хочется поскорее с тобой повидаться. Очевидно, в Птб. ты не приедешь? Следовательно, на Рождество мне надо выезжать в Москву? А то ведь я должен 28-го дек. заплатить вперед за месяц за квартиру 20 р., если же ты на первых днях Рождества уже будешь в Москве, я не буду платить, заявлю раньше, что уеду 28-го из Петербурга.
   Жду ответа по пунктам. Не уехать ли мне числа 20-го в деревню, а потом вернуться в Москву числа 5 янв.? Или не стоит6? Пожить еще тут, упрочить знакомства?
   Живу нищим, но обходится страшно дорого. Денег с Поповой еще не получил, так что погоди 25 р. Выслать тебе их или лично отдать? Дело в том, что разочтется она со мной, верно, не раньше 20-го. "Гайавата" будет печататься в январе7. Насколько понял, и за "Гайавату" тоже плата 25 р. лист. Но вот вопрос: как разочтется она со мной? За лист того ли формата, что у меня в книжке или за журнальный лист? Если будет высчитывать за журнальный -- беда, обдерет!
   NB Если не журнальный и если удастся получить вперед хоть часть и за "Гайавату" -- не дать ли тогда в долг А.П., чтобы он приехал в Москву, рублей 70? Напиши!
   Поскорей отвечай, когда выедешь, а то я пошлю тебе числа 15-го "Байбаков".
   Ну, будь здоров. Горячо целую тебя, дорогой мой. Хоть покороче, да поскорее пиши.

Твой И. Бунин.

  

256. П. В. ЗАСОДИМСКОМУ

22 декабря 1896. Петербург

  

Птб.

22 дек. 1896 г.

   Глубокоуважаемый
   Павел Владимирович!
   На вечере, в котором Вы предложили мне участвовать1, я хотел бы прочитать рассказ "Танька". Напечатан он в книжке моих рассказов ("На край света" и другие рассказы. Птб. 1897 г. Изд. Поповой), на стр. 112--130.

Преданный Вам

И. Бунин.

   Малая Итальянская, д. No 3, кв. 8.
  

257. И. А. БЕЛОУСОВУ

30 января 1897. Огневка

  

Д. Огневка, 30 янв. 97 г.

   Воображаю, что ты подумал обо мне, не получив ответа на свое письмо! Но поверь мне, что даже, если бы я не оценил твоего сердечного, дружеского отношения ко мне, я бы все-таки ответил из-за одного чувства деликатности. Не ответил же я сразу вот почему: получил твоё письмо утром, за час до отъезда1 и решил написать дорогой; потом вспомнил, что нужно еще послать "<нрзб>" и решил написать из деревни; а тут страшные морозы, до станции же восемь или девять верст... Так вот и случилось, что пишу только сегодня и посылаю "<нрзб>". Объясняю тебе откровенно и прошу тебя не сомневаться, что мне было очень дорого письмо от тебя, которого я давно люблю и самым искренним образом уважаю и за душу, и за честную, образцовую жизнь...
   Зажил я серенько, но тихо и начинаю работать. Пожалуйста, не забывай меня, дорогой друг, в моем "идиллическом" уединении.
   Кланяюсь твоей супруге и крепко целую тебя.

Твой И. Бунин.

   Да, покорнейшая просьба: вышли мне, пожалуйста, книжку: Н. А. Борисов. Калевала. Ц. 50 к. Издание Клюкина2. Деньги тебе вышлю марками.
  

257а. Ю. А. БУНИНУ

Между 10 и 20 февраля 1897. Огневка

  
   Милый Юринька, очень рады, что наконец получили от тебя известие. Все живы и здоровы, живем однообразно. Я читаю и кое-что пишу. Новостей совсем нет, разве только то, что я не курю уже пять дней -- нет денег на табак, так что, вероятно, больше уже не буду курить, если и будет табак.
   Целую Сивку. Все наши -- тебя, конечно, и я.

Твой всей душой

И. Бунин.

   Скверно пишешь -- мало, пиши по-человечески-то!
   Белоусов прислал мне рецензий обо мне "Русск<ие> ведом<ости>" и "Жизнь и искусство"1. Хвалят. Потом Будищев пишет, что есть отзывы: в "Кавказе", "Гласности" и "Одесском листке" -- в первых двух, говорит, так себе, а в "Одесск. листке" -- очень лестный2. Пришли мне, достань "Одесск. листок" и спиши. Он есть у вас в библиотеке.
  

258. Ю. А. БУНИНУ

После 20 февраля 1897. Огневка

  
   Милый, дорогой Юринька! Вот какое письмо я получил 20-го февр. от Кривенко:
   "Дорогой Ив. Ал., полученные от Вас рецензии переслал в редакцию1 и на другой же день пожалел об этом, потому что пришлось выйти из редакции почти всем наличным составом сотрудников2 и заявить об этом в газетах3. Вышли: Скабич<евский>, Яроцк<ий>, Н<емирович>-Данч<енко>4, Станюков<ич>, Темирязевы, Руб<акин>, Обол<енский>5, Воронц<ов>, Щепот<ьев>, Абрамов6 и я. Мамин остался в обиде, что его не известили (я просил одну знакомую, ехавшую в Царское Село, передать ему о нашем отказе, но, должно быть, она не то передала) и теперь присоединяется к нам единолично как иногородний. Вас без согласия также нельзя было включить в число подписавшихся, но если Вы, подобно ему, пожелаете присоединиться к нам, то пошлите в "Нов<ое> вр<емя>" и "Р<усские> ведом<ости>" краткое заявление, что и я, мол, присоединяюсь к редакции, чего не мог сделать совместно, так как находился в деревне. Что же, однако, это за история, спросите Вы. История в двух словах очень простая: в то время, как шли переговоры с нами о передаче нам журнала, как это с самого его начала предполагалось, и мы искали денег для уплаты за него (уплаты даже не требовалось, а говорилось: берите журнал безвозмездно, чем мы, понятно, стеснялись) и для дальнейшего ведения дела, в то время, как у нас были надежды и на покупателя, который сохранил бы направление журнала и редакцию, и на возможность собрать деньги (намечалось до 35-40 т<ысяч>), -- молодые люди г<оспода> Семенов (Я видел этого Семенова -- молодой малый, бывший сельский учитель, все мыкался по Петербургу, собирал деньги на школы. С литературой не имеет ничего общего. И. Бунин.) и Поссе поехали и без ведома нашего, потихоньку вступили в сношение относительно покупки. Нам ни <та> ни другая сторона ни слова не сказала об этих переговорах, так что мы узнали о них стороной, а когда я поставил такой вопрос в упор, то получил утвердительный ответ, и дело оказалось настолько бесповоротным, что нам оставалось только одно -- отказаться, чтобы не быть выгнанными, по совершении нотариальной сделки. Если решите присоединиться к нам, то, пожалуйста, никаких мотивировок и сердцов не выражайте, а просто, мол, присоединяюсь к редакции и участвовать в журнале не буду. Вот Вам текст нашего отказа: "Мы, ближайшие участники редакции и сотрудники журнала "Новое слово" (со времени перехода его в 1895 г. к г-же Поповой) заявляем о прекращении своего сотрудничества в этом журнале после выхода февральской книги сего года". Мы здоровы, но пережили много истинно тяжелых минут, часов, дней и бессонных ночей. Из-за чего столько бились и лезли из кожи? Зачем было столько времени играть людьми и морочить их великодушием, что журнал, мол, для вас покупается и устраивается и никому другому передан не будет. Любопытнее всего то, что Семенов, доставший денег и являющийся издателем, приглашает теперь, говорят, в сотрудники марксистов, с которыми мы все время полемизировали! Крепко жму Вашу руку. С<офья> Е<рмолаевна> кланяется.

Ваш душевно С. Кривенко".

  
   Вот тебе, Юринька, и клюква. Мне очень скверно на душе, я не знаю, что будет это за журнал -- м.б., для меня очень симпатичный, так как таков Поссе, но что же мне оставалось делать, как не послушаться Кривенко? Наконец, и все ведь вышли. Поэтому я вчера послал в "Н<овое> вр<емя>" и "Р<усские> в<едомости>" такое заявление: "М<илостивый> г<осударь>. Позвольте через посредство Вашей газеты заявить, что я присоединяюсь к тем лицам, которые отказались сотрудничать в жур<нале> "Нов<ое> сл<ово>" после выхода 2-ой кн<иги> сего года"7. -- Вот и все.
   Бога ради, пришли мне поскорей твое мнение по этому поводу. Мое положение, как видишь, еще более ухудшилось. Что делать мне с деньгами (И сколько нужно % в Общ<ество> взаимн<ого> кредита с 250 р. Пожалуйста, спроси Николаева, сколько я всего должен заплатить туда 19 марта.)? Жду писем скорее.

Твой И. Бунин.

  

259. С. Н. КРИВЕНКО

23 февраля 1897. Огневка

  

23 февр. 97 г. Огневка. Апраксин

Почт. ст. Лукьянове, Тульской губ.

Ефремовен, у.

   Дорогой Сергей Николаевич! До сих пор не возьму, как следует, в толк, как и для чего произошла вся эта грустная история с "Нов<ым> сл<овом>"1. Вижу одно из Вашего письма, что теперешние обладатели журн<ала> поступили очень скверно и затевают что-то совсем противоположное тому, что было, и потому послал два коротеньких заявления (в "Н<овое> вр<емя>" и "Р<усские> в<едомости>")2 о том, что не буду больше сотрудничать в "Н<овом> сл<ове>". Но что это будет? Кто новые сотрудники и кто во главе их? Не Семенов же, конечно3? А если Поссе, то зачем марксисты?.. Признаться, совсем не представляю себе физиономию нового журнала, чрезвычайно опечален погибелью прежнего и до глубины души возмущен тем, что сделали с Вами. Где будете работать? Пожалуйста, пишите, как устроитесь, а от меня примите самые сердечные пожелания Вам всего хорошего. Кланяюсь всем Вашим.

Глубоко уважающий Вас

И. Бунин.

  
   P.S. Посылаю стихи Егорова4 и Богд. Я было сделал переделки, но теперь они, конечно, не нужны. Редакц<ионные> книги отправил на редакцию.
   Где Н. Н.5 и как его дела и здоровье?
  

260. И. А. БЕЛОУСОВУ

28 февраля 1897. Огневка

  
   Что ты замолчал? Правда, я так дик, что не поблагодарил тебя даже за книгу1 и сам не писал, но мне-то о чем писать? Все время провожу за чтением... А про скандал в "Нов<ом> слове"2 ты, конечно, знаешь... Пиши ты-то, пожалуйста, -- небось много новостей, -- а я даже газет не вижу.
   Посылаю тебе свою книжечку3. Ей пока везет. Федоров прислал недавно вырезку из газеты "Сибирь"4, где говорится, что редкое явление эти рассказы. Каково?! Рад этому, а потому и хвалюсь тебе так бессовестно... Крепко тебя целую.

Твой И. Бунин.

   Сколько я тебе должен за книгу? С марками?
  

261. Ю. А. БУНИНУ

Конец февраля 1897. Огневка

  
   Ты ужасно скуден на письма. Пиши же! Я же сижу в неопределенном положении. Тоска начинает съедать. Убит наповал письмом Поповой1, -- "Песнь о Г<айавате>" будет печататься в сентябре2, во 2-ой серии, благодаря тому, <что> в 1-ой Карышев и Сеченов прибавили материалу3. Объяснять тебе, как это скверно для меня -- нечего! Чем жить? Одежи нету весенней, платить в О-во вз<аимного> кред<ита> 19-го марта! Просто голова кругом идет. И заработать -- как отсюда заработать? Писать тут нет никакой возможности. Да, словом, возмутительно скверно... Что ж ты рецензии-то? Прочитай хоть в "М<ире> Божьем"4 -- что пишут? Я ничего не знаю. Недавно получил через Федорова рецензию из газеты "Сибирь"5 об моей народной книжке: пишут, что рассказы мои -- "явление довольно редкое в народной литературе" -- так хороши. Да не утешает... Пиши, пожалуйста, посоветуй что-нибудь. Деньги Николаеву высланы, но только 17р., Бога ради, попроси Александра Петровича продать "Киевлянин" и приплатить Николаеву.
   Все живы, здоровы.

Твой всей душой

И. Бунин.

  

262. Ю. А. БУНИНУ

1 марта 1897. Огневка

  

Огневка, 1 марта 97 г.

   Дорогой, милый Юринька, еще раз пишу тебе, чтобы попросить тебя вот о чем: вышли поскорее деньги Евгению и Маше и прибавь на мою долю рубля два. Маша ни за что не соглашается, но я надеюсь, что уговорю ее, попрошу у нее рублей пять, прибавлю твоих два и приеду в Полтаву1: меня в ужас приводит 19-ое марта! Ты, вероятно, дашь мне хоть какую-нибудь работку в бюро заработать и заплатить проценты. Наконец, мне вообще надо же что-нибудь заработать -- корреспонденциями хотя -- ведь жить-то совсем нечем, а Евгений уже каждый день просит у меня денег. Я знаю, что ты уедешь на Святую2, но что же делать, побуду там без тебя.
   Ради Бога, отвечай же как можно скорее. Я тут околел с голоду и ничего не могу писать. Мне необходимо в Полтаву.
   Крепко целую тебя.

Твой И. Бунин.

  

263. С. Т. СЕМЕНОВУ

6 марта 1897. Огневка

  

Д. Огневка, 6 марта 97 г.

Почт. ст. Лукьяново

Тульской губ. Ефремовского уезда.

   Дорогой Сергей Тимофеевич1.
   К самому искреннему сожалению, никак не могу исполнить сейчас Вашу просьбу: нет книг. Несколько дней тому назад отослал последнюю Л<ьву> Н<иколаевичу>2. В Птб. думал о Вас, когда рассылал книги, но не знал Вашего адреса. А послать на "Посредник" не догадался. Попова дала мне 60 экз. и я не успел оглянуться, как их растащили. Посылаю Вам пока два рассказа, отдельно изданные3. Пожалуйста, не забудьте выслать мне Вашу новую книгу4 и не сердитесь за мой невольный отказ.

Любящий Вас

Ив. Бунин.

  

264. И. А. БЕЛОУСОВУ

15 марта 1897. Полтава

  

Полтава, 15 марта 97 г.

   Милый и дорогой друг! Когда я получил твое письмо -- я лежал на одре: было что-то вроде инфлуэнцы, которая меня так угостила, что однажды, поднявшись с этого одра, я упал без памяти. Как видишь -- плохо дело. Поэтому только и не ответил тебе своевременно. Теперь, как видишь, (опять: "как видишь"! Хорош слог?) я в Полтаве, куда только что прибыл -- поспешил по некоторым делам. Пробуду тут, вероятно, до 8--10 апреля1. Пожалуйста, не забывай меня и тут. Пиши почаще. У меня новостей никаких. Вчера виделся с Альбовым2 -- он тут уже с февраля и, вероятно, пробудет всю весну. Писать я пока ничего не пишу, -- все еще плохо себя чувствую. А сегодня -- особенно: "Новое время" гнусно отозвалось обо мне3: пишут, что я... как ты думаешь, в чем повинен? -- в пристрастии к изображению грязи и мути жизни!! Ну не подлецы? Это я-то, когда кругом так и сыплются грязные и развратные книги, а я воспеваю деревенские идиллии и слагаю деревенские элегии. И ведь гнусней всего то, что это -- среди похвал моему "искреннему" (?) дарованию и в таком тоне, словно я заведомый фотограф грязных сцен. Конечно, я и знал, что "Новое время" меня облает, но лгать-то зачем же!.. А впрочем -- черт с ними!
   Книжку свою (народную)4 завтра тебе посылаю. Передай, пожалуйста, ту, что у тебя теперь, в "Детское чтение". Читал похвалы мне в "Рус<ском> б<огатстве>" и "Мире Божьем"5? Впрочем, я опять съехал на рецензии... Даже стыдно стало... Поэтому умолкаю пока, крепко тебя целую, кланяюсь твоей супруге и жду твоих писем.

Твой душевно И. Бунин.

   P.S. Батюшки! Как размазал я на той странице! Уж не подумай, что это слезы!
   Стихов для "Детск<ого> чтения" поищу6.
  

265. А. М. ФЕДОРОВУ

После 15 марта 1897. Полтава

  
   Милые и дорогие друзья мои1!
   Только сегодня получил Ваше письмо2 (переслали из деревни) и, по обыкновению, очень обрадовался. Вы говорите -- по мне соскучились, -- но если бы знали, как мне хочется повидаться с вами! Я теперь воскресаю понемногу. У нас уже совсем весна. Дни стали светлее, теплее, ветер упоительно ласковый, с юга, веет такой нежной молодостью, неуловимым ароматом земли и подснежников и я, в одной блузе, по целым часам шатаюсь в городском саду. Сад в Полтаве запущенный, на краю города и там теперь еще никто не бывает. И хотя меня тянет к людям, к жизни, но я все-таки рад, что шатаюсь там один. Все вспоминается мне моя ранняя молодость, первые стихотворения, первая сладкая жажда счастья и мне, по обыкновению, над которым вы так смеялись, страшно жалко себя и хочется петь что-то беззаботно-грустное и мальчишески-веселое. Черт его подери, знаю, что все это ни к чему не поведет, но да будет благословенно все глупо-xopouоee!
   Ваша заботливость очень тронула меня. Спасибо, голубчики! Из отзывов меня кое-что порадовало в отзыве "Р<усского> б<огатства>" и выписка из "Кастрюка" в "Мире Божьем"3. Остальное -- все труха4. Статьи Оболенского5 до сих пор не видал... А огорчения... читали, что в "Н<овом> вр<емени>"-то написали6? Ведь так брехать на меня, так нахально уверять, что я наслаждаюсь описанием кабацких сцен -- верх бессовестности! А главное -- каким тоном-то? Покровительственным, сожалеющим, как с заведомым кабацким писакой! И прочло это, небось, тысяч сто народу... Да и "Новости"7... А про "Донец"-то8 нигде ни звука!
   Просматривал "Новости", но пока еще не видел вас. Где теперь пишете? Неужели до сих <пор> нигде не пристроились еще? Дьявольская это работа газетная с ее вечными передрягами! В связи с Алтаем9 все это меня сильно огорчило. Я так и знал, что наше дело не выйдет. Сразу сейчас не соображу, где удобнее Вам устроиться на лето. Жаль, конечно, в той же Полтаве можно очень недорого; но Вы ведь ничего определенного не пишете, о Полтаве ли Вы говорите или о других каких местах. Кроме того -- ведь Вам нужней города с газетой. Если так -- похлопочите насчет Киева. Клянусь Вам, нет лучше города на земле! Люди, кажется, дрянь, но сам город, -- нечто упоительно милое и изящное. А Днепр? -- Паки и паки прошу Вас -- пишите об этом обо всем определеннее? Вместе ли с Л.К.10 думаете проводить лето или она уедет за границу? И когда? Решили ли все-таки поблуждать со мной где-нибудь?
  

266. С. Н. КРИВЕНКО

22 марта 1897. Полтава

  

Полтава, 22 марта 97 г.

Николаевский бульвар, д. Винокурова.

   Дорогой и глубокоуважаемый Сергей Николаевич! Только сегодня собрался выслать Вам те стихотворения, которые я взял для исправления1. Пожалуйста, простите, если я поставил Вас этим в неловкое положение перед авторами их. За последнее время я сильно хворал. В деревне дошел до обмороков и поспешил сюда2 -- хотел начать серьезно лечиться. Но тут уже совсем весна, дни стоят восхитительные и я ожил. Да и болезни-то такие, что как от них вылечишься? Нервы, малокровие. Видно, таким дохлым и останусь.
   Как Вы поживаете? Как скоро кончатся Ваши каникулы? Я сегодня получил приглашение из "Нового слова"3 -- письма мои почему-то не сочли нужным поместить "Нов<ое> вр<емя>" и "Р<усские> ведомости>"4. Жалею, что не послал в "Московск<ие ведомости>". Вероятно, там вежливее. На приглашение отвечал отказом5. Пишут, что там будут участвовать Вересаев6, Милюков7, Булгаков8... Мне сдается, что дело ихнее совсем не выгорит: Милюков, Булгаков и Джаншиев9... Что общего?
   Желаю Вам всего хорошего и кланяюсь всем Вашим.

Сердечно преданный Вам

И. Бунин.

  

267. Ю. А. БУНИНУ

Середина апреля 1897. Полтава

  
   Неужели ты себя навек обрек в могилу, в Полтаву, а ведь не каждый день такие случаи! Всеми силами я со своей стороны за Москву.

Горячо любящий тебя

И. Бунин.

   См. оборот.
   В "Новое слово" ничего не пишу. Что же унижаться, просить объяснений? Или написать? Ведь я при тебе писал Скабичевск<ому>1. И что значит сухой ответ2? И кто его написал? Кривенко? Напиши, кто.
  

268. И. А. БЕЛОУСОВУ

6 мая 1897. Миргород

  

Миргород, 6.V.97.

   Милый, дорогой тезка! Письмо твое получил в момент отбытия из Полтавы1, так что не успел тебе ответить. Я уже, как видишь, пустился в передвижения2, "многих людей города посетил и обычаи видел"3, т.е., говоря не гомеровским языком, уже много пропер по степям, по шляхам, местечкам и хуторам, а теперь приветствую тебя из великого Миргорода! Любопытный город, если только могут называться городами болота, по которым шуршит камыш, кричат кулики, а по берегам стоят избушки, крытые очеретом4. Много написал бы тебе, да боюсь, что письмо это попадет к городничему. В Полтаве я буду снова дней через 6--7, куда и прошу тебя убедительно писать5. Я верно еще отправлюсь по полтавщине6, но ты все-таки пиши. Не будешь ли добр справиться при случае в "Р<усской> м<ысли>", чи будет помещено там мое стихотв<орение> или нет7? Извещение, что будет напечатано я уже очень давно получил. Ну, пока обнимаю тебя и кланяюсь твоей супруге.

Искренно и душевно любящий

тебя Ив. Бунин.

  

269. Ю. А. БУНИНУ

Конец мая 1897. Одесса

  
   Милый, дорогой друг мой, я за дорогу опять думал о Москве и страшно жалею, что не поговорил с тобою толком. Прошу же тебя -- подумай еще раз хорошенько. Больно уж тускла твоя жизнь в Полтаве! А главное -- ты ведь стареешь, Юрочка, за этой вечной работой и серьезностью. Подумай, голубушка! Горячо любящий тебя

И. Бунин.

  

270. И. А. БЕЛОУСОВУ

15 июня 1897. Огневка

  

Почт. ст. Лукьяновка,

Тульск. губ., Ефремовен, у.

15 июня 97 г.

   Тысячу раз собирался написать тебе, дорогой друг, но последнее время особенно мыкался: ездил из Полтавы в деревню, был у Федорова в Люстдорфе, под Одессой, а потом ломал поход сюда, в родные Палестины. Теперь тут засяду надолго, -- может быть, даже до октября и буду упорно работать. В октябре в Москву1. Писал ли я тебе, что в половине августа брат переезжает в Москву на службу2 -- редактировать "Вестник воспитания"? Из этого следует, что я теперь буду в Москве по зимам почти безвыездно.
   Новостей у меня, конечно, никаких. Буду очень рад, если будешь почаще делиться со мною своими. Кстати сказать, пожалуйста, голубушка, извести, если в июньск. кн<иге> "Р<усской> м<ысли>" будут мои стихи3. Читал сегодня твои в "Севере"4. Ей-богу, брат, очень сердечно и хорошо! Хоть бы тебя дача вдохновляла побольше!
   Кланяюсь твоей супруге и крепко целую тебя.

Твой душой

И. Бунин.

  

271. Ю. А. БУНИНУ

15 июня 1897. Огневка

  

15 июня 97 г.

   Драгоценный Люкася, приехал в Огневку и живу в амбаре. Хорошо тут до такой степени, что описать невозможно. Но на душе очень плохо: мать серьезно нездорова, -- застарелый плеврит, -- задыхается и слаба. Вчера я посылал в Трегубово за лекарством для нее, но нужно бы непременно опять привезти доктора, потому что он видел ее еще месяц тому назад. Но привезти, конечно, невозможно, -- Евгений даже лошадей не дает, за лекарством посылал Якова. Просто сердце разрывается!
   Ну а больше и писать нечего. Все по-старому. Жду писем от тебя.

Всей душой любящий

тебя Иван Бунин.

   Если хоть маленькая возможность, пришли на доктора. Ей-богу, я сильно боюсь.
  

272. И. А. БЕЛОУСОВУ

Июль 1897. Огневка

  
   Дорогой Иван Алексеевич, великая просьба к тебе: узнай, пожалуйста, как можно скорее и напиши мне, принимает ли летом (т.е. вот, например, и теперь) и если принимает, то когда, в какие дни недели принимает больных знаменитый профессор Захарьин1. Он, верно, на даче, но ведь ездит же он в Москву. Адрес его ты узнаешь в любой аптеке, а остальное у него на квартире. Все это мне необходимо знать, ибо нездорова мама и я хочу приехать с ней в Москву2. Иначе не стал бы беспокоить тебя в такой зной. Извините за это и черкни поскорее.

Твой И. Бунин.

   Лукьяновка, Тульск. губ., Ефремовского уезда.
  

273. Ю. А. БУНИНУ

Июль 1897. Огневка

  

Дорогой Юричка!

   Что ты замолк? Когда приедешь? Хочется посоветоваться с тобой, как поступить: маме иногда бывает плохо, т.е. бывают очень сильные сердцебиения, тяжко дышать, слабость, что мы думаем, что шутить с разными земскими докторами нечего, а надо ехать поскорее к Захарьину. Мама и сама боится, все говорит -- умру -- и т.д.
   Маша завтра едет к Софье в Каменку (Софья должна туда приехать с деньгами) и возьмет у ней денег на поездку с мамой в Москву. Спрашивает тебя, не поможешь ли и ты хотя очень немного на это. Я тоже возьму на себя часть. Пиши, Христа ради, да приезжай скорее, ведь небось в Полтаве ужас теперь. Целую Сивку.

Твой И. Б.

   Пишу к Белоусову1, чтобы он узнал, принимает ли Захарьин летом. Спроси это и в Полтаве, доктора небось знают.
  

274. И. А. БЕЛОУСОВУ

До 20 августа 1897. Огневка

  
   Милый Иван Алексеевич! Вчера ездил на Лукьяновку, получил вместе с твоим письмом твою книжку1, дорогой же, верхом, прочел ее всю и говорю тебе с полнейшей искренностью, что еще до сих пор у меня держится в душе то милое впечатление, которое она произвела на меня. И стих простой -- легкий, -- хороший, и описания есть хорошие, а главное -- всегда чувство есть. Очень радуюсь, что ты начинаешь уделять все больше и больше времени литературе. Правда, книжка составлена небрежно, -- ты даже не потрудился заглавия поразнообразить и рассортировать стихи так, чтобы местами не выходило однотонности, -- но все-таки уж то хорошо, что ты составил ее и устроил в хорошем месте. Только ведь в ней нету еще очень многого твоего? Отчего?
   А я, брат, опять почти ничего не пишу. Все учусь, -- по книгам и по жизни: шатаюсь по деревням, по ярмаркам, -- уже на трех был, -- завел знакомства с слепыми, дурачками и нищими, слушаю их песнопения и т.д. Сегодня поправляю предисловие к "Песне о Гайавате". Писал я тебе, что Попова было отказалась издавать ее, ибо я отказался участвовать в "Н<овом> слове", а потом опять согласилась2, когда я вломился за это в амбицию? Скверная штука! Не знаю еще до сих пор, несмотря на ее новое согласие, выйдет ли у нас дело. Уж какое издание при натянутых отношениях! А издателя другого -- где возьмешь? Брат ходил в "Р<усскую> мысль", к Сытину3 -- не соглашаются, -- "Р<усская> м<ысль>" потому, что не издает таких произведений, Сытин же понятия не имеет об этом. Да и что общего между Сытиным и Гайаватой? Думаю даже обратиться к Тихомирову4. Жаль, что в Полтаве я с ним не познакомился.
   Ты спрашиваешь про Михайлова5? Так ведь он только номинально значился и значится редактором.
   Ну что тебе еще сказать? Разве с просьбой обратиться? А просьба вот какая: если только будет свободная минута, съезди в школу живописи и ваяния6 (если не ошибаюсь, там, т.е. в Москве, одна), возьми там программу и пришли мне. Крайне буду благодарен. Прошу об этом потому, что брат Евгений хочет поступить туда вольнослушателем7. Так вот нужна программа и устав. Выписал бы ее, да не знаю адреса. Если только не затруднит тебя это, конечно.
   Ну а пока -- будь здоров, дорогой друг, и не забывай

искренно любящего тебя

Ив. Бунина.

   Почт. ст. Лукьяновка, Тульск. губ.,
   Ефремовск. у.
  

275. Ю. А. БУНИНУ

20 августа 1897. Огневка

  

Огневка, 20 авг. 97 г.

   Милый, дорогой Люкася! Письмо твое получил и был и рад ему и огорчен им: жалко, что ты не вернулся! Впрочем, я так и знал... Только опять взял гнусную замашку -- писать в двух словах. Неужели правда дело было так просто, как ты пишешь? Упорно жду, что ты очень скоро напишешь поподробнее о себе1 и о том, что ты сделал для "Гайаваты". От Поповой ответ получил. Вот он слово в слово:
  
   Милостивый и т.д.
   По поручению Ольги Николаевны имею честь известить Вас, что в настоящее время она не считает для себя возможным определить время, когда будет предпринято издание труда Вашего "Песнь о Гайавате"2, так как большое количество изданий находится в производстве.

С сов<ершенным> почт<ением> А. Фаусек.

  
   Как видишь, это дело кончено. Даже сама не желает писать. Хочет взять меня измором и может протянуть время хоть до 20-го столетия. Поэтому еще убедительнее прошу тебя хлопотать о "Гайавате".
   Ну а больше у меня новостей никаких нет. Сижу и все яснее сознаю, что дело мое дрянь... В Москву еще не знаю, поедем ли3? Маша написала Софье о деньгах4, но ответа еще нету. А у мамы, как опять похолоднело и прошел дождь, -- сильно распух бок.
   Мы с Машей бросили курить, проводивши тебя. Вот уже больше недели даже в рот папироски не брали, так что теперь уже нет ни малейшего желания.
   Затем, -- горячо целую тебя и еще раз прошу: не забудь "Гайавату": одна надежда!

Твой душой

И. Бунин.

  

276. Ю. А. БУНИНУ

26 августа 1897. Огневка

  

Огневка, 26 авг. 97 г.

   Милый Юричка! Маша получила от Софьи деньги и мы спешим ехать с мамой к Захарьину1, -- спешим потому, что могут настать холода, а у нас ни у кого нету настоящей осенней одежды. Денег при этом мало -- всего 100 рублей с рублем или двумя и жить в Москве долго -- ожидать дня приема у Захарьина -- нельзя. Поэтому, Бога ради, в тот же день, как получишь это письмо, поезжай к ассистенту Захарьина, -- ассистент назначит день и час приема у Захарьина. У этого ассистента, короче сказать, надо записаться. Только, когда будешь записываться, -- не ошибись, не скажи свое имя, а материно. А то выйдет, что ты сам записался к Захарьину. Ассистент этот -- доктор Ерофеев и живет он на Пречистенском бульваре, дом Дреземейера. Вероятно, можно записаться и на дому у самого Захарьина. На всякий случай сообщаю тебе адрес и Захарьина: 1-ая Мещанская, свой дом. Так, пожалуйста, сообщи как можно скорей, которого числа Захарьин примет мать, чтобы нам не сидеть в Москве, а попасть прямо ко дню приема. Мать и Маша едут сейчас в Елец за пачпортом матери.
   Что же ты мне не пишешь? Тут теперь весь дом разворочали -- мажут внутри, -- а в амбаре холод, а кругом брань и все больные, так что писать строчки нельзя. Просто беда!
   Ну, будь здоров. Ждем письма или телеграммы, если день приема назначит скоро. Мы готовы и завтра можем выехать в Москву.

Твой И. Бунин.

277. Ю. А. БУНИНУ

16 октября 1897. Петербург

  

Птб., 16 окт. 97 г.

   Милый Юличка! Вчера так мыкался1, что не успел тебе написать вчера. Теперь пишу только адрес: Пушкинская ул., д. No 1, меблированные комнаты Пименова.
   Все экстренное -- сообщай и пересылай. Горячо целую тебя.
   Будешь на заседании по юбилею, прямо скажи, что и я буду. Буду также с удовольствием участвовать в литературном вечере2.

Твой

И. Бунин.

  

278. С. Н. КРИВЕНКО

Между 16 и 20 октября 1897. Петербург

  
   Дорогой Сергей Николаевич, вот Вам стихи1, которые я Вам читал. Если можно, пожалуйста, не задержите.
   Кланяюсь Вам и С<офье> Е<рмолаевне> и Н. Н., у которого от всего сердца прошу прощения, что не зашел к нему.

Ваш душою И. Бунин.

  

279. Ю. А. БУНИНУ

21 октября 1897. Петербург

  
   Дорогой Юричка! Завтра посылаю тебе 75 р. -- отдай их Евгению Даниловичу и скажи ему, что очень прошу его подождать еще дней десять остальные деньги. Не пишу ему, потому что не знаю его адреса, а сказать ему мое извинение -- все равно ты скажешь. Мне выдали 100 рубл. в "Ниве", по просьбе Михеева. Но нужно жить и посылать еще в Полтаву. Взяли в "Мир Божий" два стихотвор<ения>1. Виделся с Поповой -- суха, но любезна, очень рада, говорит, что Вы снимаете с меня обязанность издавать Вашу книгу2. Я раскланялся и ушел. Видел Кривенко, Миролюбова3, везде просят рассказов4. Начал писать.
   Завтра обещали в "Севере" выдать деньги5. Буду искать издателей "Гайаваты"; Миролюбов взял просмотреть, не годится ли перепечатать несколько глав для "Всходов"6. Целую, пиши.

И. Б.

  

280. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

21 октября 1897. Петербург

  
   Многоуважаемый Николай Дмитриевич!
   Спешу сообщить Вам мой адрес: Пушкинская ул., д. No 1, меблир<ованные> комнаты Пименова. У Короленко не был -- у него дочь в тифу1. Но в "Мире Божьем" уже много говорил о Вас. Если угодно -- передам "Сухую беду" туда и уверен в успехе2. Но поговорю и с Короленко, когда его дочка немного поправится. Кончайте рассказ и шлите. Пробуду тут, верно, до 10-го ноября3.

Ваш И. Бунин.

  

281. Ю. А. БУНИНУ

23 октября 1897. Петербург

  

Птб., 23 окт. 97 г.

   Милый и дорогой Юринька! Только сегодня мог послать тебе деньги для передачи Евг<ению> Даниловичу. Два дня были праздники1, прием был недолгий и я опаздывал. В том же доме, где я, поселился Ладыженский2 и мы пьем по утрам чай вместе. Новости у меня вот какие: стихов в "М<ире> Божьем" памяти Пирогова не будет3: они были набраны, Давыдова показывала мне уже вторую корректуру, но Острогорский4 встал на дыбы и не пустил этого стихотв<орения>. В "Русском б<огатстве>" цензор зачеркнул "Геракла"5. Но зато в "Мир Божий" взяли два стихотв<орения>, в "Рус<ское> б<огатство>" -- одно ("На севере"), во "Всходы" -- тоже одно6. Сегодня решилась и судьба "Гайаваты": редакция "Всходов" купила "Гайавату" для перепечатки во "Всходах"7: каждый месяц при "Всходах" прилагается отдельная книжечка какого-нибудь цельного произведения. Так вот в январе или феврале будет приложен "Гайавата". Сговорились по 5 коп. за строчку -- это выйдет около 300 рублей. Говорили и о том, чтобы редакция издала "Гайавату" и для отдельной продажи8, т.е. напечатала лишнюю 1000 экз. Я сказал, что за эту прибавку еще 100 р. Сказали, что подумают. Да и я подумаю, так как Муринова тоже подала мне надежды9. Ввиду перепечатки во "Всходах" я не имею права издавать "Г<айавату>" до 1899 г., но ведь это только год. Одним словом -- относительно перепечатки дело решенное. Можно, говорят, и аванс выдать.
   Я очень рад. Посижу еще тут, в Птб., потому что я тут не бегаю к тебе и пишу. Сегодня кончил новый рассказ10, небольшой, страниц на 9--10 печатных. Сяду еще писать. Этот пусть полежит недельку -- тогда отдам в "Р<усское> богатство".
   Вчера получил дьявольскую новость: умер Н. Н. Кривенко и С<ергей> Н<иколаевич> уже съездил в Москву и похоронил его. Жалко, брат!
   Если можешь, ради Бога, сходи в "Рус<скую> мысль", получи деньги за стихотворение11 и отдай Евг<ению> Дан<иловичу>. Прилагаю тебе доверенность12. Иначе недели через две или дней 10 возьму аванс за "Гайавату" и привезу сам долг и ему и тебе.
   Пиши, драгоценный мой, как поживаешь, как твои глаза.
   С Коринфск<ого> получил 23 р.13 и отсылаю завтра в Полтаву. Писал М. И. Селитр<енникову>14, вексель которого учтен, и он уже ответил15: срок 2 ноября. Нисколько не сердится за отсрочку до мая.

Твой И. Бунин.

  

282. И. А. БЕЛОУСОВУ

29 октября 1897. Петербург

  
   Милый друг, я совсем завертелся тут, раз только успел наведаться в "Неделю", но мне сказали, чтобы я пришел в приемный день в редакцию, в понедельник. Итак, подожди до понедельника. Но попытаюсь завтра съездить к Гайдебурову1 без всяких приемных церемоний, тем более, что я ведь не по редакционному делу. Узнавши, тотчас извещу тебя. Приеду в Москву к 10-му ноября. Будь здоров и не забывай любящего тебя

И. Бунина.

  

283. Ю. А. БУНИНУ

3 ноября 1897. Петербург

  

Птб., 3 ноября 97 г.

   Милый Юричка! Пишу тебе спешно и из всех сил прошу тебя исполнить мою просьбу непременно тотчас же! Дело в том, что петербургские студенты обратились ко мне с просьбой написать адрес Златовратскому1. Я сдуру согласился. Но все-таки сам боюсь писать и умоляю тебя написать и тотчас прислать мне. Напиши просто, от имени птб. студентов; просили написать так, чтобы не было партийности и чтобы было можно собрать возможно больше подписей. Напиши, Бога ради, как только получишь это письмо и скорее вышли. Надеюсь получить от тебя к четвергу -- пятнице, самое большее, субботе 8-го.
   Ты писал мне о литер<атурном> вечере2. Я буду очень рад участвовать -- если нужно тотчас приеду. Если тебя теперь спросят, что я думаю читать, скажи: "Данте, стихотв<орение> Геббеля, в переводе Вейнберга"3. Если нужно что-нибудь мое -- "Танька", рассказ из сборника или "На край света" -- что тебе лучше понравится.
   Итак, жду от тебя адреса. Целую, в воскресенье 9-го думаю выехать отсюда4.
   Жду!!

Твой И. Бунин.

  

284. И. А. БЕЛОУСОВУ

4 ноября 1897. Петербург

  
   Милый друг, был еще два раза у Г<айдебурова>1. Один раз не застал, а другой -- совершает туалет и уезжает в Гл<авное> упр<авление> по делам печати. Взял с секретаря слово, что он переговорит с Г<айдебуровым> о "Гайд<амаках>" и сообщит мне результаты, а также попросит Г<айдебурова> написать тебе самому. Как только секретарь мне сообщит, напишу. До скорого свидания!

Твой И. Б.

  

285. Н. И. ПОЗНЯКОВУ

9 ноября 1897. Петербург

  

9 ноября 97 г.

Птб., Пушкинск<ая>, 2.

   Милостивый государь
   Николай Иванович!
   Г. Жихарев только в пятницу вечером передал мне Ваше письмо. Поэтому простите за поздний ответ и за то, что могу только это одно стихотвореньице предложить Вам для сборника1.

Искренно уважающий Вас

Ив. Бунин.

  

286. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

27 ноября 1897. Москва

  
   Любезный Николай Дмитриевич.
   Хотим в пятницу 28-го ноября быть у Вас с Белоусовым. Если Вам нельзя -- черкните. Если же не получим ничего от Вас -- будем.

Ваш И. Бунин.

  

287. И. А. БЕЛОУСОВУ

27 ноября 1897. Москва

  
   Милый Тезка!
   В субботу Златовратский участвует в литерат<урном> вечере1, так что навряд удобно к нему. Поедем, пожалуйста, к Телешову в пятницу. Извести его, да сделай так, чтобы и от него получить ответ -- будет ли он дома.

Твой И. Бунин.

  

288. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

5 декабря 1897. Москва

  

5 дек. 1897 г.

   Вы меня обижаете, Николай Дмитриевич, предполагая, что я мог говорить о Вас у Михайловых, как о "полотере"1, т.е. о "юноше для танцев". И как Вы могли думать, что, приглашая Вас, я ничего не взвесил и поступаю как нетактичный юнец? Михайловы мои хорошие знакомые, люди интеллигентные и совершенно простые. Рекомендовал я Вас как "человека вообще" (Ваше выражение) и в качестве такового Вы и будете встречены. Предварительного визита вовсе не надо делать, фрака надевать не требуется, в азартные игры играть и напиваться тоже не надо, да и никто не может предположить, чтобы мой знакомый, которого я ввожу в дом, делал это с особым удовольствием.
   Одним словом, дорогой Николай Дмитриевич, -- жду Вас к себе на квартиру2 6-го числа, т.е. завтра, к 8-ми часам. В девять мы явимся к Михайловым и будем делать, что нам угодно. Боюсь только, что Вы поздно получите это письмо. Жду.

Ваш И. Бунин.

  
   Пишу несвязно, но завтра успокою Вас в более связных и более сильных выражениях. Повторяю, очень буду рад поехать с Вами3 и Вас будут рады видеть.

И. Бунин же.

  

289. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

9 декабря 1897, Москва

  
   Я уже написал Давыдовой1.
   Вчера говорили о Вас у Михайлова. Н<иколай> Ф<едорович> совсем не придает значения церемонии визитов, и поэтому не делайте ему официального визита. Он просто будет рад Вас видеть у себя по четвергам вечером2.

Ваш И. Бунин.

  

290. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

15 декабря 1897. Москва

  
   Завтра, во вторник 16-го собираюсь к С. Д. Махалову1. Заезжайте ко мне часов в 7 и поедем вместе, если свободны.

Ваш И. Бунин.

  

291. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

26 декабря 1897. Москва

  
   Любезный Николай Дмитриевич,
   Михайловы приглашают Вас поехать с ними в их деревню, Лунево, на денек-другой1.
   Едет две компании: одна завтра (Суббота 27-го.) с поездом, который отходит из Москвы в 3 ч. 30 м. дня, другая послезавтра, в воскресенье, в 10 ч. утра. Обе компании состоят из людей, которые почти все Вам знакомы. Если Вам нельзя завтра, то приезжайте тоже в воскресенье. Было бы, впрочем, очень желательно, чтобы Вы поехали завтра. Сам Михайлов, я и Юлий поедем завтра. Возвратимся все в понедельник. Ехать надо по Николаевской дороге до станции Сходня. На Сходне и завтра, и в воскресенье на всех хватит лошадей, и притом лошадей великолепных, так что доедем превосходно. Надеюсь, что будет очень весело. Прелести Лунева я Вам уже описывал. Итак, ждем Вас завтра на Николаевский вокзал2 к 3 ч. Михайловы очень просят Вас.
   Извините меня, а также попросите за меня извинения у Ваших, что не поздравлял с праздником: не имею обыкновения, хотя всегда рад пожелать и Вам и всем Вашим всего лучшего.

Ваш И. Бунин.

  

292. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

29 декабря 1897. Москва

  

Любезный Николай Дмитриевич,

   М. Ф. и Ф. А. Беркенфельд, родственники Михайлова, которых Вы видели на Николин день1, пригласили меня к себе встречать Новый год и просили передать таковое же приглашение и Вам.
   Если Вы еще не обещали никому, поедемте: ручаюсь за радушный прием2. Буду ждать Вас к себе в среду 31-го декабря до четверти восьмого часа вечера: просили пораньше, часам к 8-ми. А если Вам неудобно, то приезжайте прямо к Беркенфельд. Живут они на Гороховом поле, Вознесенская ул., против Елисаветинского института3, собственный дом, No 19-21. Это близ "Райка", в С<таро>-Басманной части, 2-го участка. Если же, паче чаяния, совсем не поедете и мы не увидимся в среду, приезжайте ко мне, пожалуйста, как-нибудь на следующей неделе. Назначьте день (за исключ<ением> среды и четверга) и напишите. Я тогда напишу С. Д. Махалову и И<вану> А<лексеевичу>4. Привозите тогда свой новый рассказ ("Домой"), который, верно, кончен5. Прочту и я Вам крохотный.
   Из Питера получил дней пять тому назад письмо от Давыдовых6: страшно занята Давыдова (ведь время-то какое!) и обещает непременно прочесть Ваш рассказ7 на этих днях и тотчас же известить. 3-го обещался приехать Михеев. М.б., 3-го встретимся где-нибудь все вместе? Впрочем, ведь он пробудет не один день и мы, верно, известим Вас, где свидимся.
   А лучше всего повидаемся раньше: поедем к Б<еркенфельдам>!

Ваш И. Бунин.

  

293. Н. В. ГАВРИЛОВУ

16 января 1898. Москва

  

Милостивый государь

Николай Петрович1!

   Будьте любезны написать мне, остаетесь ли Вы при своем решении издать книгу моих стихотворений2 или нет. Если Вы не раздумали, то, пожалуйста, сообщите, когда Вы можете это сделать и мы письменно или лично поговорим подробнее об условиях. Москва, Арбат, Староконюшенный пер., редакция журнала "Вестник воспитания", Ивану Алексеевичу Бунину.

С ист<инным> уваж<ением> И. Бунин.

   Простите, если переврал Ваше отчество.
  

294. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

22 января 1898. Москва

  
   Что Вы пропали? Не приедете ли завтра, 23-го ко мне часов в 8? Думаю, что будет и Махалов.

Ваш И. Бунин.

  

295. П. А. ЕФРЕМОВУ

23 марта 1898. Москва

  

23.III.98.

Москва.

Милостивый государь

Петр Александрович!

   Согласно просьбе Правления Пензенской общ<ественной> библиотеки имени Лермонтова1, спешу известить Вас, что я с удовольствием готов принять участие в сборнике в память Белинского2 и, конечно, согласен, чтобы имя мое было поставлено в объявлениях об этом сборнике. Очень был бы благодарен Вам, если бы Вы известили меня, когда я должен доставить рукопись. Адрес мой до 1-го мая: Москва, Староконюшенный, редакция "Вестника воспитания", Ивану Алексеевичу Бунину. После 1-го мая: Почт, станция Лукъяново, Тульск. губ., Ефремовского уезда.
   Примите уверения в совершенном почтении и уважении к Вам
   Вашего покорного слуги

Ив. Бунина.

  

296. Е. М. ЛОПАТИНОЙ

11 апреля 1898. Москва

  

11 апр. 98.

   Мне очень обидно и горько, милая и дорогая Катерина Михайловна, вспоминать многое из того, что Вы сказали мне. Я провел очень грустный вечер, но пишу Вам спокойно, еще раз ясно проверив себя и свои поступки. Я постарался охватить все свои настроения, приняв в расчет и Ваше душевное состояние и опять пришел к заключению, что Вы были неправы в своих упреках мне и преувеличили то тяжелое, что будто бы снова нависло над нами. Вы были неправы и даже жестоки потому, что, во-первых, очень обидно и поверхностно определили мое настроение, а во-вторых, забыли, что мое поведение по сравнению с тем положением вещей, которое есть, -- не так уж дурно. Может быть, я из мнительности одно преувеличиваю, другое уменьшаю в Вашем отношении ко мне; м.б., у меня утратился на время верный взгляд на вещи; но все-таки Вы не вините меня строго: ведь эта мнительность так естественна для всякого, даже очень сильного и зоркого, в моем положении. М.б., я преувеличиваю то, что угнетает меня, ошибаюсь, что многое, о чем мне хочется говорить Вам, многое, что есть в моей душе, -- для Вас или чуждо, или ненужно, или просто скучно, или, наконец, так не соответствует Вашему настроению, что неделикатно и неловко с моей стороны говорить Вам об этом. Но ведь для таких предположений есть основания, и, если я преувеличиваю вообще, то не преувеличиваю в некоторых частностях. В мое чувство к Вам входит, напр., и чувство страсти. Прямо говорю Вам это, потому что не дал Вам повода не уважать меня в этом отношении, потому что Вы знаете, что я не посмел бы говорить Вам об этом, если бы это чувство не было так чисто, не граничило бы с самым чистым чувством пред красотою и женственностью в лучшем смысле этого слова. Я не скрываю, что люблю Вас и как девушку, люблю порою Вас всю невыразимой любовью. Но разве это уж такое мелкое чувство, с которым вполне легко бороться? Если бы было даже одно оно, разве можно спокойно упрекнуть человека за то, что он не в силах порой владеть собой? А Вы упрекнули меня и даже больше того -- сказали, что у меня это чувство главное. И мне чрезвычайно горько вспомнить Ваши слова! Не скрываю и того, что помимо этой любви у меня еще много нежности к Вам, которая увеличивается в те моменты, когда что-нибудь другое особенно трогает меня, как, например, в тот день, когда было Ваше рождение! -- именно это трогало меня, -- когда Вы были в своем милом, девичьем белом платье, когда я так любовался Вами и так тянуло меня к Вам. Но и это чувство -- разве уж так ничтожно и не владеет с необыкновенной силой людьми? Но пусть даже так, пусть Вы и за это считаете возможным упрекать и называть эгоистом, -- ведь неправда, что только эти чувства у меня к Вам главные. Вы знаете, что я систематически подавляю их и, вероятно, подавлю, чтобы только сохранить наши отношения. Вы не можете не знать, как мучительно не иметь даже возможности говорить этого, и Вы видите, что я все-таки счастлив с Вами, я, который не имеет уже никакой надежды на Вашу любовь. Будьте же снисходительны ко мне, напоминайте себе, что Вам не за что не уважать меня, говорить со мной как с нетактичным мальчиком, сожалеть меня, как мелкого и бессильного человека, и упрекать меня в эгоизме. Другой на моем месте гораздо хуже вел бы себя. А что касается эгоизма, то повторяю Вам -- нельзя толковать о нем, когда все-таки совсем не это угнетает меня главным образом. Меня подавляет именно то, за отсутствие чего Вы упрекаете меня, -- горячее желание быть Вашим другом, близким Вам человеком, а мне все чудится, что я для Вас только милый и хороший знакомый, с которым у Вас много общих интересов, но который -- Вы упорно твердите это себе -- не хочет и не может понимать главного, что составляет суть Вашей жизни. Вы так сдержанны и так замкнуто живете своей внутренней жизнью, что я каждую минуту боюсь быть навязчивым и ненужным, даже в то время, когда какое-нибудь высокое настроение раскрывает душу, как, напр., в светлую ночь, когда я отдал бы Бог знает что за то, чтобы вдруг увидать Вас возле себя, увидать Вашу обрадованную улыбку и внезапно почувствовать близость бесконечно дорогого человека, которая наполняет душу радостью умереть за него, сделать все, чтоб только он был счастлив. Меня подавляет и Ваше грустное отношение к жизни, хотя -- вспомните -- ведь Вы никогда не поговорили задушевно и подробно со мной, а всегда уклонялись от этого, -- и, наконец, Ваша жизнь. Мне невыносимо думать, в каких тисках, без радости и деятельности, проходит Ваша молодость, что Вас ждет, может быть, апатия, угнетенная покорность судьбе, а потом -- одинокая старость. Жизнь тяжела и огромна, я знаю; мое существование, кроме того, сложилось очень-очень печально, так полна уже безнадежных дум, и все-таки я еще могу с полной искренностью сказать, что, если бы не такое страшное одиночество, -- жить можно, нужно и радостно. И так Вы дороги мне, так хочется надеяться на Вашу близость, на жизнь и на работу с Вами, а я вижу, между тем {Далее текст утрачен.}.
  

297. С. Н. КРИВЕНКО

6 мая 1898. Москва

  
   6 мая 1898 г.
   Дорогой и глубокоуважаемый Сергей Николаевич! Вы, вероятно, будете смеяться, когда получите это письмо и увидите, что я пишу Вам вовсе не из Италии какой-нибудь, а из той же Москвы, в которой я сижу всю зиму почти... Впрочем, Вы, должно быть, уже знаете это и смеялись раньше. Но ничего не поделаешь, так уж обстоятельства сложились. Боюсь только, что Вы и к моей просьбе, с которой я к Вам обращаюсь, отнесетесь так же, как к моем отъезду за границу. А просьба, ей-богу, серьезная и состоит в том, что мне очень нужна работа и я обращаюсь к Вам за помощью в этом. Работа, -- конечно, газетная, -- мне нужна более или менее постоянная. Нельзя ли что-нибудь получить в "Сыне отечества" вроде фельетонных обозрений исторических, педагогических, детских журналов, писем из Москвы, более или менее частых заметок по библиографии и т.п.? Очень прошу Вас, дорогой Сергей Николаевич, если Вы имеете в виду заводить в газете что-либо подобное, помочь мне, если даже не сейчас, то хоть с осени! Очень прошу попомнить обо мне! И другая просьба, хотя и не столь важная: к 26-му мая, ко дню чествования памяти Белинского, я собираюсь в Пензу1; так вот, не могу ли я рассчитывать, если от Вас не едет туда какой-либо сотрудник, -- поместить в "Сыне отечества" несколько писем из Пензы2? Жду Вашего ответа, крепко целую Вас и Ваших ребят, кланяюсь и желаю здоровья Софье Ермолаевне.

Ваш Ив. Бунин.

  
   P.S. Вместе с этим письмом шлю корректуру романа Катерины Михайловны и усердно прошу передать Гаврилову3, что он безбожно поступает с нею: нельзя ли хоть немного почаще присылать листы и вообще поторопиться с печатанием книги?
   Непременно вскоре пришлю кое-что по беллетристике для "С<ына> о<течества>"4.
  

298. Н. В. ГАВРИЛОВУ

7 мая 1898. Москва

  
   7 мая 1898 г.

Уважаемый

Николай Васильевич!

   По многим обстоятельствам, я до сих пор не собрался Вам выслать лист материала для того, чтобы Вы сделали расчет, во сколько обойдется мне печатание моей книги стихов. Могу сделать это теперь, но вот вопрос -- нужно ли это? Ведь это будет обыкновенная книжка стихов листов в 10--12. Лишнего Вы с меня, я знаю, не положите, так не все ли равно, когда я узнаю, что будет стоить книга -- до или во время печатания? Печатать будем не больше 1000--1500 экз. Вот Вам сведения, которых я думаю пока достаточно. Но если уж необходимо прислать -- я пришлю. Очень прошу Вас написать мне поскорее, когда Вы можете начать печатать книгу. Необходимо, чтобы она вышла в августе1 для того, чтобы в нынешнюю же осень были рецензии в журналах. Поэтому назначьте срок присылки материала (всего, полностью). Так как книга будет не менее 10--12 листов, то в цензуру представлять, я думаю, не нужно. Опасений у меня на этот счет нет никаких.
   Жду от Вас скорых и окончательных решений.

Уважающий Вас

Ив. Бунин.

  
   Адрес до 20-х чисел мая -- на бланке. После: Почт. ст. Лукьяново, Тульской губ., Ефремовск. у., Ивану Алексеевичу Бунину.
   Но думаю, что Вы ответите мне скорее.
  

299. Ю. А. БУНИНУ

8 или 9 мая 1898. Царицыно

  
   Драгоценный Юринька! Переселился я в Царицыно на дачу Ерохова, No 2, квартира Иннокентия Михайловича Михеева. Туда и пиши. А пиши поскорее! Тяжко мне, дяденька. Дело мое все то же, -- как говорил поп в вагоне, -- "ни рыба ни мясо, ни кафтан ни ряса". Ах, если бы не эта проклятая история с Евгением1! Я бы заперся в деревню, чуть не на год! Как дела? Пиши подробней. Всех целую.

Твой И. Бунин.

  

300. Ю. А. БУНИНУ

1 июня 1898. Царицыно

  
   Царицыно
   1 июня 1898 г.
   Милый Юричка! Получил твое письмо, а также письмо Евгения1, в котором он просит узнать адрес Жемчужникова2 и пишет мне: "Любезный Иван Алексеевич!" Значит, толковать нечего о мире с таким дураком. Он спокойно, но твердо настроился против меня. Это изумительно скверно сложилось, ибо я черт знает что дал бы, чтобы запереться теперь на очень долгое время в глушь, тишину и скудное существование. Скоро я покидаю Царицыно. Дело мое осложнилось3 самым неожиданным фактом: замешался третий человек. Что я пережил -- один дьявол знает! Но решил я твердо скоро уехать. Пиши поскорее. Я уеду к Федорову на некоторое время, а потом... хоть к черту на рога. Уеду я, думаю, дней через десять -- нельзя бросить печатание стихов у Тихом<ирова>4, да и денег нет. Если же раньше -- извещу телеграммой. Пиши. Поцелуй всех крепко и, ради Бога, успокой маму.

Твой И. Бунин.

   Прошу тебя ни слова не говорить ни с кем о К.М.5 {Приписано в начале письма в правом верхнем углу.}.
  

301. А. М. ФЕДОРОВУ

1 июня 1898. Царицыно

  

Царицыно, 1.VI.98.

Милый и дорогой

Александр Митрофанович!

   Я уже писал Вам зимою1, что я обалдел до последней степени. Вот уже несколько месяцев я живу, как во сне. Оправдываться перед Вами за мое дикое молчание мне нечего. Вы знаете, как я крепко люблю Вас, Вы сами видите, что мое молчание -- дико и, значит, объясняется очень исключительными обстоятельствами. Теперь я освобождаюсь от этих обстоятельств и скоро покидаю московские Палестины. И первым шагом на этой свободе -- будет путешествие к Вам2. Чрезвычайно Вас прошу, если Вы еще не совсем забыли меня и хотите меня видеть, -- написать мне, можно ли приехать к Вам на недельку.
   Я пишу на "Южное обозрение", не знаю, где живете Вы в Люстдорфе (<нрзб>) и такова ли у Вас квартира, чтобы я мог, не стесняя Вас, найти у Вас приют на несколько дней. Пожалуйста, только будьте откровенны, голубчик, чрезвычайно хочу Вас видеть, так же, как и милую Лидию Карловну. Кланяюсь ей, а Вас от всей души целую и жду письма.
   Станция Царицыно, Московско-Курской ж.д., дача Ерохова, No 2, кв. И. М. Михеева, Ивану Алексеевичу Бунину.

Ваш всей

душой

Ив. Бунин.

  

302. Е. М. ЛОПАТИНОЙ

16 июня 1898. Царицыно

  
   Прощайте, милая и дорогая моя, радость и скорбь моей жизни, незабвенный и мучительно родной друг! Страшную ночь переживаю я -- невыразимо страшную в безвыходном страдании. И порою я совсем падаю духом и, клянусь Вам тоскою своей кончины, -- полжизни готов отдать за то только, чтобы на мгновение увидать Вас перед собой, как к матери кинуться и прижаться с горячим рыданием к Вашим коленям и крикнуть Вам -- пощадите меня! Пожалейте и спасите меня от печалей! Но выхода нету, и в оцепенении страшного изумления я спрашиваю себя -- как может быть это? Как не почувствовали Вы никогда моей любви и не дрогнуло у Вас сердце? И уж никакой надежды! Помню эти горькие и безумные два дня в Петербурге без Вас. Но тогда я был безумно несчастлив и счастлив во всякое время. Тогда мне казалось, что хоть ценою жизни я могу взять Вашу любовь, ждал чего-то всем существом своим и заплакал от несказанной радости, разорвавши Ваше письмо. Ох, если бы знали, каким счастьем захватило мне душу это внезапное прикосновение Вашей близости, ваши незабвенные и изумительные по выражению чувства слова: "Мне грустно, я хочу Вас видеть и хочу, чтобы Вы знали это..."1 О, Катерина Михайловна, -- не забуду я этого до гробовой доски, не прощу себе до могилы, что не умел я взять этого и не могу не простить Вам за них всего, что только не превышает всех моих сил. И образок Ваш. Вы благословили меня и знайте, что уже не было для меня ничего в ту минуту в жизни. Все страдания мои, все злобы и порывы моей души преклонились в то мгновение и если бы было это в час вечной разлуки со всем, что дорого и радостно было мне на земле, в час последнего прощания с Вами, я бы в неизреченной и тихой радости закрыл глаза под Вашим последним благословением меня в этом мире на новую и великую жизнь за его пределами. И клянусь я -- горько утешит меня то, что, когда я буду в могиле, на груди моей будет Ваш образок2.
   Это все, что чувствую я сейчас. Если я переживу это все, может быть, изменится многое, как изменюсь, верно, и я весь, потому что такие дни не проходят даром. Но сейчас есть выше всего одно, есть чувство, которое меня переносит в Вашу комнату, к Вашей постели, у которой я стал бы на колени и сказал бы те немногие слова ласки, нежности и преклонения перед Вами, какие есть на языке человеческом и которые в тысячной доле дали бы почувствовать Вам, как безгранично и свято я люблю Вас сейчас и как я обессилел от страданий. Помните и в одном верьте мне, что каждое мое слово здесь написано истинно кровью моего сердца.
   Ночь 16-го июня 1898 г.
  

303. Ю. А. БУНИНУ

18 июня 1898. Нежин

  

Нежин, 18.VI.98.

   Еду в Одессу, к Федорову. Зной 100R. Дело определилось больше и скверно для меня1. Пиши, Бога ради, и крепко поцелуй всех.
   Напишу из Одессы.

И. Б.

  

304. Ю. А. БУНИНУ

24 июня 1898. Люстдорф

  

24 июня 98 г.

   Милый Юрочка, я живу в Люстдорфе у Федорова. Пробуду здесь, должно быть, числа до 10-го июля1. Потом -- не знаю куда. Вероятно, уже будет пора ехать на эту несчастную Мусинькину свадьбу2, которой я до сих пор не верю как-то и все надеюсь, что она образумится. Так и скажи Машеньке и еще скажи, что горячо целую ее и не думаю сердиться на нее, хотя мне так мучительно жаль ее. Денежные дела мои плохи. Е<вгению> Д<аниловичу> будет уплачено 1-го июля, так как Байков обманул меня3 и оттянул платеж до 1-го. Часть из этого платежа я взял, так что получу, помимо долга Е<вгению> Д<аниловичу>, 95 р. всего, да из них надо в Царицыно отослать рублей 20, остался должен за квартиру, ведь я говорил всем, что вернусь туда. Думаю все-таки хоть в 3-м классе съездить в Константинополь4. Вот было бы хорошо, если бы ты хоть немного проехался, хоть до Одессы, до Люстдорфа, а отсюда морем через Крым домой! Пиши, пожалуйста. Тут живет теперь еще Куприн5, очень милый и талантливый человек. Мы купаемся, совершаем прогулки и без конца говорим. Чувствую себя все-таки плохо и физически, и нравственно. Что ты, милый и дорогой друг? Вышлю тебе на днях книжку стихов изд. Тихомирова6, выйдет она через несколько дней.
   Монтвид прислал "Чайку"7 и просит переделать, -- "сделать любовь моей героини более сознательной и менее эгоистичной" (помнишь, -- она хотела убить Торвальда). Я очень огорчен такой х<...> и не знаю, как быть, как сделать такую идиотскую поправку. Придется писать новое что-либо. Целую всех, особенно мамочку. Крепко обнимаю тебя.

Твой И. Бунин.

   Для простых писем адрес такой: Одесса. Люстдорф (через Большой Фонтан) А. М. Федорову для меня.
  

305. С. Н. КРИВЕНКО

Конец июня -- начало июля 1898. Люстдорф

  
   Дорогой Сергей Николаевич! Вы получили уже, вероятно, рассказ под заглавием "Дипломат" Федора Митрофановича Федорова1. Он очень просит меня написать Вам -- попросить Вашего внимания. Он совсем еще молодой человек -- 21 г. и, думается мне, со способностями. Обрадуйте его, пожалуйста, хоть письмом, если не найдете возможным напечатать.
   Я, ей-богу, в сентябре дам Вам рассказов2. Крепко целую Вас и кланяюсь С<офье> Е<рмолаевне>.

Ваш всей душой

Ив. Бунин.

  

306. Ю. А. БУНИНУ

Между 17 и 19 июля 1898. Люстдорф

  
   Милый, дорогой Юринька! Я сам удивлялся, что ты не пишешь -- никакого письма от тебя из Москвы я не получал. В Конст<антинополь> не ездил -- во 1) там чумные случаи были, а во 2) денег нет. Байков не шлет мне денег1 да и только -- прислал только 25 р., которые, конечно, и растратились. Кроме того, тут история: я чуть не каждый день езжу на дачу Цакни, издателя и редактора "Южного обозрения", хорошего человека с хорошей женой и красавицей дочерью2. Они греки. Цакни -- человек с состоянием -- ежели ликвидировать его дела, то, за вычетом долгов, у него останется тысяч 100 (у него два имения, одно под Одессой, другое в Балаклаве -- виноградники), но сейчас совсем без денег, купил газету за 3000 у Новосельского3, без подписчиков и, конечно, теперь в сильном убытке, говорит, истратил на газету уже тысяч 10 и, говорит, не выдержу, брошу до осени, ибо сейчас денег нет. Расходится "Южн<ое> обозр<ение>" в 3000 экз. (с розницей). Вот и толкуем мы с ним, как бы устроить дела на компанейских началах. Ведь помнишь, мы всю зиму толковали и пили за свою газету. Теперь это можно устроить. Цакни нужна или материальная помощь, или сотрудническая. "Своей компании, -- говорит он, -- я с удовольствием отдам газету (направление "Южн<ого> обозр<ения>" хорошее), могу отдать или совсем с тем, чтобы года три ничего не требовать за газету, а потом получать деньги в рассрочку, или так, чтобы компания хороших сотрудников работала бесплатно и получала барыши, ежели будут, причем и редактирование будет компанейское, или так, чтобы был представитель-редактор от компании, а он будет только сотрудником, или чтобы сотрудники при тех же условиях вступили пайщиками в газету, чтобы можно было, наконец, создать хорошую литературную газету в Одессе". Прошу тебя, Юлий, подумай об этом серьезно. Нельзя ли, чтобы Михайлов4 вошел главным пайщиком? Или устроим компанию? Только погоди с кем бы то ни было переписываться -- газета должна быть прежде всего в наших с тобой руках. Цакни просит меня переехать в Одессу, если это дело устроится. Хорошо бы устроить! Тем более, что все шансы за то, что я женюсь на его дочери. Да, брат, это удивит тебя, но выходит так. Я хотел написать тебе давно -- посоветоваться, но что же ты можешь сказать? Я же сам очень серьезно и здраво думаю и приглядываюсь. Она красавица, но девушка изумительно чистая и простая, спокойная и добрая. Это говорят все, давно знающие ее. Ей 19-й год. Про средства точно не могу сказать, но 100 тысяч у Цакни, вероятно, есть, включая сюда 50 тысяч, которые ему должен брат5, у которого есть имение, где открылись копи. Брат этот теперь продает имение и просит миллион, а ему дают только около 800 тысяч. Страшно только то, что он может не отдать долга. У Цакни есть еще и сын6. Люди они милые и простые. Он был в Сибири, затем эмигрировал, 9 лет жил в Париже, жена его -- женщина-врач. Тон в семье хороший. Не знаю, как Цакни отнесется к моему предложению с Анной Николаевной, которая мне очень мила, я говорил только с ней, но еще не очень определенно. Она, очевидно, любит меня и когда я вчера спросил ее, улучив минуту, согласна ли она, -- она вспыхнула и прошептала "да". Должно быть, дело решенное, но еще не знаю. Пугает меня материальное положение. Я знаю, что за ней дадут во всяком случае не меньше 15--20 тысяч, но, вероятно, не сейчас, так что боюсь за первое время. Думаю, что все-таки лучше, если даже придется первое время здорово трудиться -- по крайней мере, я буду на месте и начну работать, а то истреплюсь. Понимать меня она навряд будет, хотя от природы она умна.
   Страшно все-таки. В тот же день пиши мне как можно подробнее -- посоветуй. А то думаю числа 26-го все кончить7. 26-го литературный вечер8, в котором и я, а еще Бальмонт. Он тут. Решив дело, поеду в Огневку не позднее 28--29--30. Жду письма с нетерпением. Всех целую.

Твой Ив. Бунин.

  

307. П. А. ЕФРЕМОВУ

13 августа 1898. Огневка

  

Апраксино1, 13 авг. 98 г.

   Глубокоуважаемый
   Петр Александрович!
   Посылаю Вам стихотворение для сборника Белинского2. Пожалуйста, простите, что не мог сделать этого раньше и будьте добры известить меня, пойдет стихотв<орение> или нет: боюсь, что опоздало. Адрес мой до 25 авг.: Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовского у., Ивану Алексеевичу Бунину. После 25-го: Москва, Староконюшенный, редакция "Вестника воспитания".

Искренно уважающий Вас

Ив. Бунин.

  

308. С. Н. КРИВЕНКО

19 августа 1898. Огневка

  

Д. Огневка, 19 авг. 98 г.

   Дорогой Сергей Николаевич! У меня уже давно лежит бумага от "Союза"1, в которой я должен был вписать свои литературные и иные доходы. Но как я их определю. Литературой я зарабатываю в год (считая издания, корреспондирование в газеты, рецензии и т.д.) тысячи полторы и меньше, а с имения почти ничем не пользуюсь. Только живу тут на всем готовом месяца 3--4 в году. Что же мне написать? Шлю Вам эту бумагу. Будьте благодетелем -- впишите в нее, если найдете возможным вписать что-ли<бо> на основании вышеизложенного. И еще просьба: ради Бога, спросите Гаврилова, будет ли он печатать мою книгу стихов2 на условиях, нами обозначенных. Он хотел печатать летом, я протянул время, но думаю, что ему ничего не стоит напечатать ее и в сентябре. Десять листов стихов -- ведь это на десять дней работы. Попросите его написать мне в Москву (Староконюшенный, редакция "Вестника воспитания"). Посылаю Вам книжку стихов, издание "Детск<ого> чтения"3.
   Кланяюсь Вашим и крепко жму Вашу руку. Пожалуйста, извините, что беспокою Вас.

Ваш Ив. Бунин.

  

309. С. Т. СЕМЕНОВУ

Конец августа 1898. Москва

  
   Дорогой Сергей Терентьевич!
   Я в настоящее время очень заинтересован судьбой одной одесской газеты -- "Южное обозрение", -- которая находится в очень чистых руках и пытается завоевать себе успех настоящими, хорошими целями, а не тем, чем изобилует вся одесская пресса -- пресса сплошь уличная. Газета эта очень молодая и, естественно, терпит пока большие убытки, причем редактор-издатель1 совсем почти не располагает сейчас свободными средствами. Вот я и обращаюсь к Вам с большой просьбой: не подарите ли для этой газеты небольшой рассказик2? Заплатить сейчас, право, нечем, так что уж сделайте доброе дело -- подарите небольшой фельетон, и позвольте поставить Ваше имя в число сотрудников. Обещались помочь, между прочим, Мамин, Вас. Немирович-Данченко, Телешов. Пишу Михееву3.
   На днях я уезжаю в Одессу, где буду жить почти всю зиму, так что, если Вы будете добры, -- дадите что-либо, -- пришлите на мое имя в Одессу -- угол Гаванной и Дерибасовской, редакция газеты "Южное обозрение".

Ваш Ив. Бунин.

  

310. Ю. А. БУНИНУ

Середина сентября 1898. Одесса

  
   Милый, дорогой братка! Доехал и грущу. В Полтаве компания отказалась1 -- далеко, нельзя вести газету. Только Лисовский обещал изредка писать, да Балабуха, да Падалка, который рекомендовал обратиться кое к кому в Одессе, если только газета изменится. Теперь я на квартире Цакни в городе2, буду жить у них, хотя это еще неловко и я чувствую себя скверно. Говорил с Цакни -- плату за содержание он отверг и назвал чепухой. Все равно, говорит, если бы Вы жили отдельно, я выдавал бы Ане рублей 75 в месяц сначала, а потом, надеюсь, мог выдавать и 150. О капитале в приданое не сказал ничего. Их желание -- чтобы я работал по беллетр<истике>3. В газете, говорит, выбирайте себе что угодно, о плате сговоримся. Вот и все мои новости. Пиши, Христа ради, что-нибудь для газеты. И вообще пиши мне поскорей.

Твой всей душой

Ив. Бунин.

  

311. Н. В. ГАВРИЛОВУ

Середина сентября 1898. Одесса

  
   <...> {Начало текста утрачено.} это? Вам-то бояться, конечно, нечего, ибо, повторяю, цензура не зачеркнет у меня ни слова. Но можно ли в цензуру-то представлять в листах? Надеюсь, что можно.
   В крайнем случае, если такая комбинация невозможна и нельзя разогнать книжку до 10 листов путем верстки, я добавлю несколько стихотворений: мне никак нельзя ждать предварительной цензуры.
   Убедительно прошу Вас сдать рукопись в набор как можно скорее, чтобы она вышла в октябре1 и были бы кое-где рецензии к празднику.
   Формат книги, по-моему, должен быть вроде суворинских изданий Чехова2.
   Жду Вашего ответа.

Готовый к услугам

Ив. Бунин.

   Если нужно подписать условие -- присылайте. Мой поклон С. Н. Крив<енко>.
  

312. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

21 сентября 1898. Одесса

  

Одесса, 21.IX.98

Гаванная ул.,

"Южн<ое> обозрение".

Милый и дорогой

Николай Дмитриевич!

   От всего самого искреннего сердца рад за тебя и поздравляю тебя1! Я еще холост, но увы! -- скоро превращусь в женатого2 и, представь себе, тоже числа 24--25--26. Если не уеду, по-твоему, за границу, то буду в Москве в ноябре. Напиши, пожалуйста, из твоей Италии, где ты там будешь. Пиши нам оттуда свои впечатления для газеты3. Получаешь ее?
   Крепко целую тебя и остаюсь всей душой твой

Ив. Бунин.

  

313. Ю. А. БУНИНУ

25 сентября 1898. Одесса

25 сент. 98.

   Люкася! Позавчера я повенчался1, но не в этом дело, а в том, что я опять пропадаю: написал Селитренникову2 узнать, когда срок моим векселям и он ответил3, что срок векселя твоего и Лисовского 6-го окт., но не написал, на какую сумму я должен теперь писать вексель. Поэтому умоляю тебя, скорее на векселе, который я посылаю тебе, только подписаться так, чтобы сверху написать обязательство. А Лисовский, который тоже подпишется, напишет это обязательство, т.е. все с обозначением суммы: я напишу ему или кому другому и он узнает, на сколько писать. Вексель надписал и я. Если не так, брось и подпиши новый.
   Пиши. Что с тобою?

Твой И. Бунин.

  

314. Ю. А. БУНИНУ

1 октября 1898. Одесса

  

1 октября 98 г.

Черное море, пароход

"Пушкин".

   Милый и дорогой Люкася! Видишь, я -- в море и ужасно доволен этим. Возвращаемся с Анной Николаевной из Крыма, уехали в субботу на прошлой неделе1, были в Ялте, Гурзуфе и т.д., потом в Севастополе и Балаклаве. Тут я перезнакомился с моими новыми родственниками. В Балаклаве -- хорошо, земли тут у Цакни 48 десятин и, как рассказывает его племянник, живущий в Балаклаве, все это стоит, а будет стоить еще более дорого. Только боюсь, распродаст он по кускам. Он, т.е. Н<иколай> П<етрович>, предлагал мне переселиться в Крым и заняться хозяйством. 30 десятин занято хлебопашеством. Пиши мне, пожалуйста, что ты думаешь обо всем вроде этого, а главное, как живешь и как дела с моим векселем. Он меня настолько беспокоит, что даже повлиял на мое скорое возвращение из Крыма, хотя мы и предполагали проездить очень немного времени. Жду корректуры от дьявола -- Байкова2. Все-таки проездился и с комфортом -- в 1-м классе, конечно, не на свои.
   Пиши мне и домой, а то ведь ты небось совсем забыл их.
   Женился Н. Д. Телешов3?
   Ну, пока горячо тебя целую. Думаю, быть в Москве в начале ноября4.
   Здорово качает!

Всей душой твой

И. Бунин.

  

315. Н. В. ГАВРИЛОВУ

3 октября 1898. Одесса

  
   Многоуважаемый Николай Васильевич! С нетерпением жду Вашего ответа относительно печатания книги моих стихов1. Получили ли Вы рукопись? Отчего не отвечаете? Ответьте, а то я в неопределенном положении и теряю время.

Готовый к услугам И. Бунин.

   Одесса, Гаванная, "Южное обозрение".
  

316. С. Н. КРИВЕНКО

3 октября 1898. Одесса

  

Одесса, Гаванная, "Южное

обозрение". 3 окт. 1898 г.

Дорогой и глубокоуважаемый

Сергей Николаевич!

   Посылаю Вам рассказ-легенду под заглавием "Велга"1. Это вполне самостоятельная работа, порожденная долгим чтением описаний севера, северных морей и т.д. Пожалуйста, известите меня о ее судьбе, а если напечатаете, пришлите мне несколько тех NoNo "Сына отечества", в которых она будет.
   Я, как видите, в Одессе. Женился на доброй и очень хорошей девушке2 и проживу эту зиму на юге, частью в Одессе, частью в имении моих новых родных3. В ноябре приеду месяца на два в Москву и Питер4. Занимаюсь литературой, как никогда.
   Жду Вашего ответа и крепко жму Вашу руку. Мой низкий поклон С<офье> Е<рмолаевне>.

Ваш душой

Ив. Бунин.

  

317. А. А. КОРИНФСКОМУ

7 октября 1898. Одесса

  

7 окт. 1898 г.

   Дорогой Аполлон Аполлонович!
   Обращаюсь к Вам с большой просьбой. Дело в том, что я принимаю теперь участие в одной одесской газете -- "Южн<ое> обозр<ение>" -- и хлопочу вместе с другими, чтобы создать хоть одну истинно литературную газету на юге1. Газета очень молода и пока, конечно, идет с убытком и свободных средств мало. Вот я и обращаюсь к Вам, как и к некоторым другим приятелям, с просьбой помочь нашему делу: позвольте поставить Ваше имя в число сотрудников и подарите (ей-богу, денег совсем мало!) хоть одно-другое стих<отворение>2. У нас уже было по несколько стих<отворений> Бальмонта, Федорова, Медведева, моих и обещали и уже прислали кое-что хорошие беллетристы3. Помогите, пожалуйста!
   Письма -- на мое имя.
   Крепко жму Вашу руку.

Ваш Ив. Бунин.

   P.S. Федоров был очень тронут заметкой "Севера"4.
  

318. Ю. А. БУНИНУ

15 октября 1898. Одесса

  

15 окт. 98 г.

   Милый и дорогой братец Юлий Алексеевич! Не писал тебе так долго потому, что буквально осатанел за работой -- буквально ни минуты отдыха. Возвратясь из Крыма (в ту ночь, когда я писал тебе на пароходе, на Черном море1 разразилась такая свирепая буря, которой, говорят, не было несколько лет и я испытал всю прелесть и ужас дьявольской качки, когда пароход бортами черпал воду!) -- я нашел письмо от Давыдовой2. Эта гнусная м<...> пишет мне: "Получили мы Вашу рукопись, Ив. Ал., и, откровенно говоря, удивились. Была обещана повесть или рассказ -- и вдруг северная легенда ("Велга"), да еще побывавшая во "Всходах". Странно. (Sic!) Посылаем вам ее обратно. До свиданья. Желаю всего хорошего. А. Давыдова". Каково! Я написал ей3, что, что если "Велга" не попала в детск<ий> журнал -- еще не беда, но что я не пишу специально для журналов, считаю все свои рассказы литературными, и думал, что легенда -- тоже рассказ. Конечно, написал лучше, но вот смысл. Написал сдержанно и тотчас сел писать рассказ. Ведь упрекает за аванс, очевидно. Переделал и расширил тот рассказ, что тебе читал про одинокого молодого человека4. Вышло, кажется, ничего, работал упорно. Отослал. Раньше я еще написал рассказ "На Чайке" -- недурно, но он что-то еще не появился во "Всходах"5. Надо писать "Волченят"6 или, как ты говоришь, -- "Медвежат". Кроме того, идет корректура "Гайаваты"7. Приготовил рукопись стихов, написал несколько новых, отослал Гаврилову и вот уже месяц не получаю ответа8. Живу хорошо, совсем по-господски, А<нна> Н<иколаевна> -- замечательно добрый, ровный и прекрасный человек, да и вся семья. "Южное обозрение" -- сильно увеличивается розница. Но ни х<...> не поделаешь -- ослы сотрудники, Н<иколай> П<етрович> -- жопа, а мне некогда. Погода стоит дивная -- сегодня жарко, как летом. Сейчас едем в именье -- я, Аня и Беба9, будем охотиться. Но буду, конечно, и работать и там. Там все есть, лошади верховые и т.д. -- словом, тоже все по-барски, даже кухарку с нами шлют. Вроде Михайловых! Пробуду там с неделю, не больше -- корректура. Пока поручил Федорову один лист. Федоров усиленно просил 150 р. (теперь 100), но я настоял не давать и буквально ни кляпа не делает. А что Златовратский "ни х<...> не делает!" Не знаю, смогу ли приехать в конце октября -- дела много, да и не знаю, как буду с деньгами. Н<иколай> П<етрович> намекал, что даст, но я промолчал и, ей-богу, не думал подговариваться. Но во всяком случае в Птб. будем вместе. Телешов -- не понимаю! Мне он прислал такое дружеское письмо, два даже -- на редкость10. Верно, родня, конечно, хамы, сволочь.
   Машенька не радует меня, такие грустные письма пишет11, я писал ей несколько раз12 -- не получает. Не крадет ли Ласкаржевский? Просил попросить у тебя денег для нее -- раздета, говорит. Просто голова болит! Не проедешь ли хоть ты к ней на свадьбу?
   Пиши, Бога ради; просматривай "Южное обозр<ение>" -- пришли что-нибудь.
   От Белоусова получил милое и -- смешное письмо!3 и грустно мне стало за тебя! Ходишь, милый, с ним в "Прагу" -- только и утехи. Скажи Михееву, что ж я его просил о рукописи для "Южн<ого> обозр<ения>"14.
   Отчего у вас нет рецензий обо мне15? В "Сыне отечества" Скабичевские (не фельетон, а в рецензии) говорит16, что как поэт, я талантливее беллетриста, но тоже снисходительно. Беда, как Богданович покровительственно17!
   Ну, горячо тебя целую, милый и дорогой мой.

Твой Ив. Бунин.

  

319. Ю. А. БУНИНУ

19 октября 1898. Краснополье

98 г., 19 окт. Понедельник.

   Милый и дорогой Люкася! Пишу тебе из именья, из Краснополья. Мы приехали сюда в четверг1 и пробыли бы дольше (сегодня уезжаем в Одессу), если бы не случилось со мной маленькой беды: вчера вечером пошел из зала на балкон, сунул к двери руку, -- а стекло в двери было разбито -- и так глубоко прорезал большой палец около главного сустава, что кровь лила как из ведра и пришлось тотчас же скакать к доктору. Доктор перевязал и сказал, что это пустяки -- владеть пальцем я буду, только шрам останется. Но больно очень и я хочу в Одессе что-нибудь сделать, т.е. обратиться к доктору, чтобы он засыпал йодоформом или что-либо в этом роде. А в Краснополье (или Затишье) очень хорошо. Местность тут совсем голая, но гористая, усадьба стоит на склоне горы, а перед ней громадная долина, красиво замкнутая горами. Вообще местность похожа на долину около Балаклавы. Дом привел меня в восторг -- огромный, массивный, уютный, старинный, но крепкий, думаю, вдвое или более обширнее пушешниковского2. Земли тут 800 десятин. Приказчик говорит, что что ж, жить можно, прошлый год доходу было 6000 руб. (конечно, без платежа в банк). Именье многие хотят купить и дают по 130 р. за десятину. Но продавать Н<иколай> П<етрович> не склонен. Усадьба вдали от деревни, только близ нее 7 хат, принадлежащих Цакни, которые снимают крестьяне. На хуторе тоже 7 хат, тоже в аренде. Вчера получили письмо из Одессы от своих -- Элеонора Павловна сообщает, что ее брат (родной) Александр продал свое имение -- подписал в пятницу предварительное условие с неустойкой в пользу его, Александра, в 50 тысяч, если покупатель откажется.
   Берет за именье ни много ни мало -- {Далее зачеркнуто: 1200} (не умею написать) миллион двести тысяч. Хорошо, кабы он исполнил обещанье и подарил Ане ожерелье в 25000 р.! Ник<олаю> Петр<овичу> он много должен (не знаю -- тысяч 30-40) и теперь отдаст.
   Что делать с "Южн<ым> обозр<ением>"? Людей нет! Теперь Н<иколай> П<етрович> покупает еще газету -- "Одесск<ую> газету", -- которая умирает, но сильно вредит "Южн<ому> обозр<ению>" -- отнимает розницу экз. 600--500, понижает плату за объявления до 2 коп. и т.д. Тысячи за 3 можно купить, но конечно не вести газету, а так только -- держать камень за пазухой. Эти 3 тысячи почти все тотчас окупятся розницей, объявлениями -- все это перейдет в "Южн<ое> обозр<ение>" и я думаю, купить следует. В крайнем случае, если "Южн<ое> обозр<ение>" закроют -- можно начать выпускать "Одесскую газету", да имея в запасе газету, можно менее бояться нарождения нового конкурента.
   Ну, прощай, пиши, пожалуйста. Горячо тебя целую.

Твой И. Бунин.

  

320. Н. В. ГАВРИЛОВУ

20 октября 1898. Одесса

  
   Будете ли печатать книгу1 ответьте Одессу Гаванная Южное обозрение Бунину.
  

321. Н. В. ГАВРИЛОВУ

22 октября 1898. Одесса

  

Одесса, Херсонская ул., д.

No 40 (Диалегмено), кв. 17.

22 октября 98 г.

Многоуважаемый

Николай Васильевич!

   Я не получил Вашего письма и потому снова прошу Вас ответить мне на вопросы, которые я сделал в первом письме к Вам: как Вы устроились с цензурой? 10 листов в книге не будет и, значит, надо отдавать в цензуру полистно. Согласны ли Вы на это и устроили ли это? В противном случае поспешу дополнить книгу. Затем прошу Вас присылать мне две корректуры: первую в гранках, ибо я не обойдусь без поправок, вторую -- в листах к моей подписи. Одновременно с посылкой листов мне, можно посылать их и в цензуру. Наконец, когда я получу первую корректуру? Будьте любезны написать мне обо всем этом подробно. Писать мне лучше по адресу, выставленному мною выше. Корректуру присылайте, пожалуйста, заказными бандеролями.

Готовый к услугам

Ив. Бунин.

  

322. С. Н. КРИВЕНКО

26 октября 1898. Одесса

  

26 окт. 1898 г.

Дорогой и глубокоуважаемый

Сергей Николаевич!

   Спасибо Вам за все добрые пожелания. Буду недели через две-три в Птб.1 и, м.б., привезу туда и жену, приведу к Вам. А что касается "Велги"2, то смело можете напечатать теперь: для рождеств<енского> No дам рассказ непременно3. Я ведь, помимо всего прочего, должник Ваш.
   Кланяюсь С<офье> Е<рмолаевне>, целую детей и крепко жму Вашу руку.

Преданный Вам всей

душою Ив. Бунин.

  

323. Ю. А. БУНИНУ

Конец октября 1898. Одесса

  
   Одесса. Херсонская ул., д.
   No 40, кв. 17.
  
   Милый Люкася! Что ты молчишь? Я умираю от работы. Но с сегодняшнего дня очень освобождаюсь. Кончил "Волченят". Говно -- девать некуда1. "Велга" принята в "Сыне отечества"2, "Без роду, без племени" -- в "Мире Божьем"3. "Гайавата" печатается4. Скоро будут печататься стихи5. Цакни купил еще газету -- "Одесскую газету" за 3 1/2 т<ысячи> и прикрыл. Розница поднялась на 1000 в день, но зато надо до января удовлетворить подписчиков "Одес<ской> газеты". Федоров уходит в "Одесские нов<ости>" -- просит уже 150 руб., а Цакни не дает. Слышал ли, что в Полтаве 27 человек высылают за письмо к Налимову? Шкларевич хлопочет6.
   Денег у меня ни черта и не знаю, как поеду на север.
   Сообщи мне точно, когда думаешь в Птб., чтобы я мог как раз приехать туда вместе с тобою. Думаю, в 20-х числа ноября7. Жду ответа об этом. Горячо целую.
   Машенька вышла замуж 14-го окт.8 Знаешь ли?

Твой И. Бунин.

  

324. Н. В. ГАВРИЛОВУ

Середина ноября 1898. Одесса

  
   Уважаемый
   Николай Васильевич!
   Еще раз беспокою Вас -- что же Вы губите меня? Пожалуйста, ответьте мне, надеетесь ли Вы выпустить ее к празднику1. Печатать очень недолго, но все-таки можно не успеть. Вся осень пропала. Жду Вашего окончательного ответа.

Готовый к услугам

Ив. Бунин.

   Одесса.
   Херсонская, 40, кв. 17.
  

325. Ю. А. БУНИНУ

21 ноября 1898. Одесса

  
   Ты опять замолчал, потому что последнее твое письмо было еще от 10-го ноября и страшно кратко. Разве ты не мог хоть приблизительно определить, когда поедешь в Птб. Я выезжаю через неделю в Петербург1, так как что же ехать в Москву -- можно тебя там не застать. Думаю, что в Петерб. увижу тебя. Еду с А<нной> Н<иколаевной> -- непременно хочет, хотя это возмутительно дорого будет стоить. Да, так в Петербурге, там пробуду дней 15 и отправлю А<нну> Н<иколаевну> домой, а затем к тебе -- в Москву2, потом в Калугу, к Евгению и опять в эту, е<...> ее мать, Одессу3. Мне ужасно, нестерпимо хочется повидаться с тобой. Денег предложил Цакни. Думаю кончить к отъезду рассказ, иначе выехал бы хоть завтра. Все-таки, может быть, успеешь написать мне. Только помни, через неделю уеду, а нынче 21-ое ноября. Совсем лето, но туман -- страшно. И я сижу угнетенный, одинокий и с страшной тяжестью на душе. Я не умею жить как все и пусть бы убирались к черту от меня все житейские обязанности! А<нна> Н<иколаевна> кажется беременна и я убит этим. Это идиотизм, что я похож на отца. Послать бы все это к х<...>!

Твой И. Бунин.

  

326. И. А. БЕЛОУСОВУ

22 ноября 1898. Одесса

  
   Целую, благодарю и очень-очень прошу извинения за молчание. Обалдел от работы и, ей-богу, был очень рад, когда ты вспомнил меня своим милым письмом. Очень скоро буду в Москве1, так что до свидания. Поклон твоей супруге.

Твой И. Б.

  

327. Ю. А. БУНИНУ

29 ноября 1898. Одесса

  
   Еду Москву буду вторник1 со скорым

Бунин

  

328. Ю. А. БУНИНУ

18 или 19 декабря 1898. Петербург

  
   Милый Люкася, не знаю даже, зачем приехал в Петербург -- кончаю коррект<уру>1 и почти никого не вижу. Оттого и не писал. Жду от тебя известий, приедешь ли ты сюда? Если нет, то я выеду 20-го или 21-го, хочется побыть немного в Москве, а затем поедем в Калугу2.
   Адрес: Невский, д. 51. Меблирован<ные> комнаты "Заремба", No 11.
   Крепко целую, Аня кланяется.

Твой Ив. Бунин.

329. А. Н. БУНИНОЙ (ЦАКНИ)

31 декабря 1898. Москва

   31 дек. 1898 г.
   Милый Аник, провожу новогодний вечер совершенно один, если не считать Юлия, который сидит внизу и занимается -- сдает спешный материал. Мы оба никуда не поехали, обоим некогда, да и не хочется мне никуда. Год от году я становлюсь нелюдимей и все грустней провожу новогодние вечера. Хотел бы я любить людей и есть во мне любовь к человеку, но в отдельности, ты знаешь, я мало кого люблю. И кого люблю, те сегодня почти все далеко от меня. И тебя нету, самого милого и дорогого моего друга! Обнимаю тебя от всего моего сердца и желаю тебе всех радостей жизни, а больше всего того, чтобы навсегда осталась ты такою же чистою и благородною, родною и милой мне!
   Вчера писал тебе1, что выеду из Москвы числа 5-го. Повторяю это еще раз и прошу тебя написать мне в Калугу2.
   Целую твои ручки с самой горячею нежностью, моя деточка. Поцелуй и поздравь от меня папу, маму и Бэбэ. Весь твой Ив. Бунин.
  

330. Н.Д.ТЕЛЕШОВУ

Конец декабря 1898. Москва

  
   Дорогой Николай Митрич.
   Ради Бога, извини -- сижу за рукописью1, никак не могу приехать. Зайду к тебе завтра в контору часов в 11. Е<лене> А<ндреевне> поклон.

Твой Ив. Бунин.

  
  

331. Ю. А. БУНИНУ

18 января 1899. Тула

  

Тула, 18.I.99.

   Милый и дорогой Юринька! Еду в Одессу. Пора, -- Аня очень скучает, да и Цакни просит приехать поскорее. Пишет, что подписка очень плоха1, так что придется опять докладывать каждый месяц рублей 1500! Поэтому, говорит, надо газету продать или вступить в компанию, тем более, что он переутомился и здоровье его очень плохо. Что делать -- не знаю. В Калуге все, слава Богу, живы и здоровы и страшно ждут тебя. Приехал Евгений и хочет пробыть долго, но сидит без копейки и очень просит тебя о деньгах.
   Ехать маме и Маше в Москву неудобно, -- Ласкаржевский насидится голодный, кроме того, Евгений у них, да и больше они тебя будут видеть, если ты приедешь. Значит, поезжай в Калугу, -- очень ждут тебя, страшно скучают. Квартирка ничего, но нужда заедает. Машенька часто плачет, исхудала и я сам не могу вспомнить о ней без слез. Глупость сделала и почти не скрывает этого.
   Мама ходит почти разутая... Поезжай, милый! И не забудь о деньгах Евгению, иначе ему придется уехать домой и лишить мать последней радости. Посылай ему в Калугу не все, -- только рублей 25, а остальное в Лукьяново.
   Как твое здоровье? Немедленно пиши мне.
   Мучительно грустно и не знаю, как помочь им!
   Горячо целую тебя.

Твой Ив. Бунин.

  

332. Н.Д.ТЕЛЕШОВУ

23 января 1899. Одесса

  

Одесса.

   Милый и дорогой Николай Дмитриевич!
   Я уехал, не простившись с тобой и надувши, кроме этого, тебя относительно обеда, и, ей-богу, очень каюсь в этом. Искренно тебя прошу не придавать этому никакого значения. Из Одессы перед отъездом получил письмо, в котором меня, по некоторым делам, просили поскорее приехать1, а мне еще надо было хоть на минутку заехать повидать своих2. Поэтому я дорожил временем, а времени было очень мало -- все поглощал "Гайавата", так что, как только кончилась корректура, я тотчас же уехал. Да и нездоровилось мне все... И вышла, одним словом, ерунда. Но, пожалуйста, не сердись на меня -- право, мне чертовски жаль, что я теперь еще Бог его знает когда увижу тебя. Второе, что очень огорчило меня -- это то, что цензор оба твои рассказа зарезал без всякого милосердия3, а между тем рассказы -- особенно первый -- всем весьма понравились в редакции. Выслать тебе их? О переводе газеты на Чистые пруды снова сделал -- уже грубое -- распоряжение.
   Не забывай все-таки "Южн<ое> обозр<ение>" -- пришли что-нибудь поневиннее4.
   Здесь совершенная весна -- порой даже лето: на днях на солнце было 22 градуса тепла. Я второй день только и делаю, что брожу по бульвару над морем и пьянею от воздуха.
   "Домой" получил и очень скоро напишу о ней5. Спасибо. Пожалуйста, пиши хоть изредка, как живешь и что думаешь.

Искренно любящий тебя

Ив. Бунин.

   P.S. Поклон твоей супруге.
  

333. И. А. БЕЛОУСОВУ

9 февраля 1899. Одесса

  
   Милый Ваничка, газета посылается за стихи1 -- спасибо.
   Живу смирно, -- стоит совершенное лето, вроде как у нас в июне, -- гуляю, сплю, ем... Словом, отдыхаю. Скоро буду "рассказывать". Пожалуйста, пиши почаще. Мне-то ведь из "своей" Одессы нечего тебе сказать.
   Поклон супруге.

Твой И. Бунин.

  

334. Ю. А. БУНИНУ

Начало февраля 1899. Одесса

  

Херсонская, д. No 40,

кв. 17.

   Милый, дорогой Люкася!
   Очень скучаю и по тебе, и по своим, и вообще. Делать почти ничего не делаю -- ем, сплю, гуляю. Стоит лето, дивные солнечные дни, и я очень часто бываю у моря. Перезнакомился тут с художниками1. Не курю вторую неделю. "Гайаваты" еще не получил2. Дела газеты совсем говно, так что Цакни упорно ищет покупателя. Оказывается, что подписчиков гораздо меньше, чем я предполагал. Сегодня Цакни переговаривал с Южно-русским обществом печатного дела и, кажется, есть полная надежда на то, что дело устроится, т.е. что о-во купит газету тысяч за 20--15. Было много покупателей на Затишье -- дают по 160 рубл. Цакни продавать не хочет. Брат Элеоноры Павловны окончательно подписал условие на продажу имения -- берет 1 мил. 300 тысяч.
   Был ли ты в Калуге? Почему так скоро уехал оттуда Евгений? Я, вероятно, не выдержу и в марте продеру на несколько дней в Москву и Калугу. Не раздумал ли ты относительно приезда сюда? Все будут очень рады. Только когда приедешь? Поедем ли мы на писательский съезд3 в начале мая? Или в конце, кажется? Ради Бога, серьезно подумай и напиши, издавать ли мне книгу стихов у "Издателя"4? Боюсь, что надоем рецензентам. Да и что же, -- ведь будет новых-то стихов 30, а все остальные те же, что и "Под открытым небом"5. Не подождать ли до осени? Или выпустить в конце марта к Пасхе? Напиши поскорее. "Под открытым небом" -- разве это книга?
   Получил ли от Монтвида деньги6? Отдай их Михайлову, остальное скоро пришлю, -- Байков вышлет7.
   Был здесь Лесевич, читал две лекции8. Мы его чествовали. Пиши, Бога ради, почаще.
   Непременно зайди к Байкову и возьми у него 2 экз. "Гайаваты" из причитающихся мне: один себе, другой для "Вестн<ика> воспитания" и, ради Бога, похлопочи отдать книгу хорошему рецензенту9.

Твой

И. Бунин.

  

335. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

19 или 20 февраля 1899. Одесса

  

Одесса, Херсонская ул.,

д. No 40, кв. 17.

   Дорогой Николай Дмитриевич.
   Пожалуйста, прости меня, что за недосугом так запоздал ответом. Извини, пожалуйста, и за то, что не пошла твоя корреспонденция. Цакни нашел, что Тевосьянц имеет мало значения для Одессы. Газетка маленькая, а ведь это целый фельетон. Уж, пожалуйста, не сердись, особенно на меня. Если будет охота, пришли еще что-нибудь, только давай животрепещущее и посжатей. Большое спасибо тебе за рассказ. Пойдет на днях1. Что Махалов? Он, видно, тоже обиделся на нас за фельетон. Цакни и его не поместил, находя, что сведения запоздали. Скажи ему мой привет и что ждем от него беллетристики, за которую мы были всегда благодарны ему2. Как его дела в "Мире Божьем"3?
   О "Домой" скоро будет заметка в "Юж<ном> обозр<ении>"4.
   У нас наступила зима, и я стал больше сидеть за письмен<ным> столом, хотя результатов еще мало. А ты?
   Поклонись супруге.

Крепко любящий тебя

Ив. Бунин.

  

336. В. Я. БРЮСОВУ

23 февраля 1899. Одесса

  

23 февр. 99 г.

   Уважаемый Валерий Яковлевич.
   Я молчал вовсе не из-за стихов1, а просто потому, что ленив писать -- право, ведь писать письма одно из самых трудных искусств, особенно, если хочется поговорить, а не выразить только свое "почтение". Да и вообще я ленился это время. Очень часто у нас наступает совершенное лето, и я по целым дням шатаюсь в гавани. Относительно Тихого океана еще ничего не знаю -- больно уж много денег надо2. Но все-таки куда-нибудь уеду.
   Стихи Ваши напечатаны недели две тому назад, и я приказал выслать Вам несколько экз. того номера, где они были3. Но, очевидно, наша контора опять поступила по-свински, что очень нередко с нею случается. Завтра зайду и подыму скандал. Пока же не сердитесь на меня за это, равно как и за то, что между стихотворениями вместо цифр I, II и т.д. поставлены ***. Это опять не моя вина4. Пожалуйста, пришлите что-нибудь еще.
   Посылаю Вам "Гайавату"5. Улучите свободное время и прочтите. Мне хочется слышать Ваше мнение. Хоть Вы и не можете сравнить с подлинником, но думаю, что почуете, чувствуется ли запах первобытных лесов или нет.
   Напишите мне об этом, да и вообще, пожалуйста, не забывайте меня хоть изредка письмами.
   Кланяюсь Вашей жене6 и крепко жму Вашу руку.

Ваш

Ив. Бунин.

  

337. С. Н. КРИВЕНКО

23 февраля 1899. Одесса

  

Одесса, Херсонская ул.,

д. No 40, кв. 17.

  
   Дорогой и глубокоуважаемый
   Сергей Николаевич.
   От брата Юлия получил известие, что Вы справлялись у кого-то, где я. Посему извещаю Вас, что я уже сижу в "своей" Одессе, наслаждаюсь летом и понемногу работаю. Собираюсь послать небольшую вещичку Вам1 и напоминаю Вам о "Сыне от<ечества>". Пожалуйста, если можно, прикажите выслать мне его2.
   Вчера послал Вам свою книжку -- перевод "Песни о Гайавате" (которая в прошлом году была напечатана в виде приложения к журналу "Всходы", а теперь вышла отдельно)3 и, ради Бога, прошу Вас не давать ее для рецензии человеку, который не знает английского языка4 и скажет о ней несколько незначащих слов. Я столько труда положил на это несравненное произведение, что мне будет очень грустно, если к нему отнесутся казенно. Не за себя прошу, а за "Гайавату".
   Кланяюсь С<офье> Е<рмолаевне>, целую Ваших ребят и крепко жму Вашу руку.

Сердечно любящий и

уважающий Вас

Ив. Бунин.

  

338. И. А. БЕЛОУСОВУ

1 марта 1899. Одесса

  

Херсонская, 40, кв. 17.

1 февр.1 99 г.

   Милый Иван Алексеевич.
   Сейчас получил твое письмо от 29 янв. (!) -- потрепанное и засаленное -- и, по правде сказать, разозлился на тебя: черт знает, какую ты х<...> пишешь! Что я, мальчишка что ли, чтобы так говенно лгать! Хорошо еще, что случилась такая нелепая штука, -- т.е. что письмо провалялось где-то целый месяц и что ты болен был, а то бы я тебя стал ругать самыми гнусными ругательствами. Как ты не сообразишь до сих пор, что я чертовски неаккуратный человек? Сообрази -- и не будем больше толковать об этом...
   Дня три тому назад получил от тебя письмо с извещением о "Роднике"2 и тоже разозлился -- но уж не на тебя, конечно. Вот, брат, прохвосты! Лично мне <на> это наплевать, но ведь видно, что это было сделано прежде всего потому, что моя книжка -- издание "Родниковского" конкурента3. Совсем лакейская выходка. И, повторяю, только это и произвело на меня скверное впечатление. Ведь они даже стихи не сумели выбрать -- выбрали, как нарочно, очень недурные. А главное, -- как раз перед этим я получил из Англии от оксфордского профессора и переводчика В. Р. Морфиля очень приятное письмо4. Пишет, что просматривая последние русские сборники стихов -- он "прочел мои с великим удовольствием". "Нахожу у Вас, пишет, истинное сочувствие с природою и большой талант для представления пейзажа. Я уже долгое время занимаюсь в часах досуга переведением русских и польских поэтов и надеюсь будет время скоро когда я приготовлю к печати сборник этих переводов и переведу некоторые из Ваших стихотворений, потому что мне очень нравились. Ваши поэмы картины все прекрасны". Вот, брат! А то "Родник"!
   Спасибо тебе за стихи. Все напечатаем5. Увидишь Н. А. С<оловьева>-Н<есмелова>6, скажи ему, что я тщетно жду "Детск<ое> чтение". Посылаю тебе "Гайавату"7. Издание вышло хоть куда. Скажи Н.А., что я жду также отзыва о "Под открытым небом" у них. Буду рад, если они отзовутся и о "Гайавате"8. Издано не для детей, но это не мешает пользоваться и детям. Увидишь Семенова -- поклонись и скажи, что мы были бы весьма довольны, если бы он прислал что-либо9. Цензура у нас прямо свирепствует. Режет вдребезги, недавно от рассказа Засодимского оставила только начало10. Пожалуйста, пиши, голубчик, гнева у меня на тебя больше нет. Дружески обнимаю тебя.
   Поклон жене.

Твой И. Бунин.

  

339. Ю. А. БУНИНУ

1 марта 1899. Одесса

  
   Милый, дорогой Юринька! Ты страшно остарел -- такие короткие и сонные письма пишешь. И опять в Калугу не поехал! Съезди, ради Бога, -- авось три дня не штука. Ведь я знаю, что все это ерунда, что ты к Святой отделаешься1. А если отделаешься, куда первым делом поедешь? Посылаю тебе "Гайавату" в 2-х экз. -- один Михайлову, а другой или себе оставь, или употреби на рецензию2. Ради Бога, прошу тебя похлопотать об этом поскорее. Да смотри, если рецензент напишет, что вот, мол, вышла книга для детей -- зачеркни. Эта книга не для детей издана, а только может годиться и для детей, для юношества. Похлопочи, брат, -- ведь сколько труда положено. -- Из твоего письма я что-то не понял, получил ли ты то мое письмо3, которое я послал недавно и в котором я просил тебя посоветовать мне, -- издавать ли книгу стихов4. Ведь, с одной стороны, рецензенты будут недовольны, -- вот, мол, опять почти такая же книга, а с другой -- на "Гайавате" уже объявление поставлено5. Во-вторых: ставить ли мне эпиграфом на книжке следующие стихи С. Аксакова:
  
   Ухожу я в мир природы,
   В мир спокойствия, свободы,
   В царство рыб и куликов,
   На свои родные воды,
   На простор степных лугов,
   В тень прохладную лесов --
   И в свои родные годы6.
  
   Ради Бога, напиши обо всем этом поскорее. Живу говенно, т.е. не пишу, не соберу мыслей. Видно, ни кляпа у меня нет настоящего таланта. Долго об этом писать, а скверно я себя чувствую. Да и жизнь нелепая. Иной раз, проснусь -- глаза вытаращу, куда это попал к е<...> матери, в чужую семью и т.д. Денежные дела дрянь. Газету не покупают, а каждый месяц рублей 1000 надо. Просто ужас! И уж сколько долгов!
   Что наши? Не получаю писем. А ты? Где Евгений? Стерва Байков не шлет денег7, но как пришлет, тотчас вышлю. Ты 70 рубл. получил от Монтвида? Отдал ли? Пожалуйста, справься, не было ли мне у вас повестки на 11р. 50 к. из Киева, из "Жизни и искусства"8. Пишут, что выслали еще 19 декабря. Справься и не забудь написать.
   Газету вести нет никакой возможности уже из-за одного цензора. Страшно много режет -- Лисовского, Изгоева (е<...> его мать!), Засодимского оставил только начало, которое и было напечатано9, и т.д. Пришлешь ли статью о народных журналах10? А то я напишу о "Журнале для всех"11. Вот прелесть!
   Хороша ли "Гайавата"? Разругали "Под открытым небом" в "Роднике" -- пишут, что плохи, вялы стихи12. Федорову тоже не везет. Федоров ни х<...> не делает, пьет, б<...> и т.д.
   Часто бываю в опере. А ты? Писал ли я тебе, что из Оксфорда получил от Морфиля хвалебное письмо13, -- пишет, что переведет что-нибудь.
   Ужасно хочется повидать тебя и всех своих. Пишешь ли ты отцу? Вот забытый, бедняга! Будь деньги -- приехал бы в марте.
   П_о_ж_а_л_у_й_с_т_а, _п_и_ш_и.
   Крепко и горячо целую тебя.

И. Бунин.

   1 марта 99 г.
  

340. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

9 марта 1899. Одесса

  
   Дорогой Николай Дмитриевич. Опять извиняюсь перед тобой. Право, только теперь хорошенько сообразил, что ты можешь рассердиться за поправки в рассказе1. Ей-богу, как-то само собой вышло, да ты ведь и сам разрешение давал. Напиши мне поскорее, если не зол. Кланяюсь твоей супруге.

Искренно любящий тебя

Ив. Бунин.

  

341.И. А. БЕЛОУСОВУ

Начало марта 1899. Одесса

  
   Милый Иванушка!
   Забыл в тот день выслать "Гайавату"1. Хорошо, что напомнил -- посылаю. Огорчает меня то, что многим не нравятся рисунки. (Как тебе?) Но уже получил три похвалы -- от Авиловой2, от Меньшикова, который прислал мне письмо и собирается написать статью о "Гайавате", называя перевод "чрезвычайно ценным и образцовым трудом"3 -- и в "Сыне отечества"4. Там расхвалили и "Гайавату" и перевод до небес, но говорят, что рисунки портят впечатление. Напиши мне, как тебе понравится. И вообще пиши -- п_о_п_о_д_р_о_б_н_е_е.

Искренно любящий тебя

Ив. Бунин.

  

342. Ю. А. БУНИНУ

14 марта 1899. Одесса

  

Херсонская, 40, кв. 17.

14 марта 99 г.

   Милый, дорогой Люкася! Ты положительно забыл меня. Уже на второе мое письмо не отвечаешь1. Ведь я тебя спрашивал о книге, а это экстренно. Получил ли "Гайавату"? Читал ли на него рецензию в "Сыне от<ечества>"2? Очень и очень хвалят. Получил еще письмо от Меньшикова3 -- тоже очень хвалит, обещает рецензию, Айхенвальд -- благодарит и пишет4, что давно знает и высоко ценит меня как писателя.
   Новостей мало, -- лучше сказать, нету. Много читаю, хожу в оперу. Иду сейчас на "Дубровского"5 -- поет Фигнер с женой, Яковлев, Власов6. Фигнер -- просто дивен.
   У нас стоит -- теплая осень. От Машеньки грустные вести7 -- больна, просит денег, а денег сейчас нету... Пиши ты маме почаще.
   Аня кланяется и очень тебя любит.
   Пиши, Бога ради. Горячо целую тебя. Байков, е<...> его мать, все тянет. Такая досада! Кроме того, приближаются векселя.

Твой Ив. Бунин.

   Как здоровье Захара Ивановича? Как поживает желтоногий туе<...>-дяденька?
  

343. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

18 марта 1899. Одесса

  

18 марта 99 г.

Одесса.

   Милый Николай Дмитриевич.
   Рассказ твой давно напечатан1, и я завтра же распоряжусь, чтобы тебе выслали тот No, где он был, хоть в 10 экз., если можно, т.е. если осталось. Относительно неаккуратности в доставке -- говорят, что это виновата московская почта. Сегодня говорил об этом в конторе.
   Жалею, что твои книги задержались. Со мной еще хуже вышло -- напечатал на "Гайавате", что, мол, продаются мои стихотворения издания о-ва "Издатель", а стихотворения-то еще не выходили2. Теперь уже и не знаю, как быть. Выпускать к лету глупо. Получил ли ты приглашение в сборники в пользу голодающих? -- Затевается два -- один "Курьер", другой -- одна московская компания3. Вышел ли сборник Белинского4? Лермонтовская библиотека в Пензе пишет мне, что на днях должен выйти...5 Заставь ты себя, ради Бога, писать!
   В Одессе творится какая-то кляповина: то июнь, то октябрь да с снегом. Мало-мальски по душе людей нет. Скука, и до сих пор дико мне, что я тут. Проснусь иной раз -- и плюну.
   Что за черт! А все-таки море просто околдовывает. Хожу провожать пароходы дальнего плавания и мечтаю о дальних странах. С этой стороны очень хорошо.
   Где думаешь быть летом? Приезжай в Крым -- повидаемся.
   Выслал ли я тебе тот переселенческий рассказ, который погубил цензор6?
   Пиши, голубчик, почаще да побольше -- пожалей бедного одессита!

Искренно любящий тебя

Ив. Бунин.

  

344. Н.В.ГАВРИЛОВУ

Середина марта 1899. Одесса

  
   Многоуважаемый
   Николай Васильевич.
   Просто рок какой-то тяготеет над моей книжкой стихов! Осенью Вы меня подкузьмили, а в январе я сам не собрался послать Вам рукопись. Теперь же уже пост, и я не знаю, как мне быть, -- успеете ли Вы напечатать книжку до праздников, а если не успеете, есть ли смысл выпускать в апреле? Я бы отложил печатание до августа, но вот еще история: осенью я был в полной уверенности, что Вы выпустите книгу к январю и поставил на только что вышедшем переводе моем "Песни о Гайавате" объявление о своих книгах и написал, между прочим: "Стихотворения. Изд. о-ва "Издатель"1. Каково положение! Книги нет, а объявление стоит! Думаю, что ввиду этого надо поспешить издать. Жду Вашего решения -- Вашего немедленного ответа. Зная Вашу рассеянность, прилагаю готовый бланк для письма. Если Вы решите, что можете напечатать скоро и что ничего, если даже книга выйдет в апреле -- пришлю ту же минуту рукопись -- в ней меньше десяти листов, а корректуру я попрошу только одну -- вторую, прямо к подписи.
   Жду ответа.

Ваш Ив. Бунин.

   Мой поклон всем знакомым.
  

345. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

28 марта 1899. Одесса

  

Херсонская, 40, кв. 17.

   Милый Николай Дмитриевич.
   Очень рад, что тебе понравились мои стихи1. Меня чрезвычайно подбадривают всегда искренние похвалы тому, что мне самому по душе, а что мне по душе, мне кажется всегда, мало может понравиться другим. От этого я и молчу так упорно... Будем, будем писать!
   Пришли мне, сделай милость, твой новый рассказ2 -- непременно. А что касается "Подруг"3, то неужели ты мог подумать, что я отдам поправлять тебя первой попавшейся жопе? Рад, что угодил тебе.
   "Переселенцев" вышлю4.
   В Москву на будущий год приеду очень надолго. Да и в Питере надо пожить...
   Отчего не дал новый рассказ в "Сын отечества"? Это, ей-богу, неумно5.
   Пиши мне почаще. Сборник в пользу голодающих будет пока один -- издание "Курьера"6. Дай туда что-нибудь. Это полезно и тебе, и доброму делу.

Сердечно твой

Ив. Бунин.

   Сейчас вырезал из Альманаха Яблонского заметку о тебе7.
  

346. Ю. А. БУНИНУ

Между 21 и 29 марта 1899. Одесса

  
   Милый Люкася! С величайшим удовольствием прочитал твое письмо и несколько раз хохотал с наслаждением -- над "моим местом в царстве рыб и куликов" (теперь я, конечно, не поставлю такого эпиграфа)1, и над переездом дорогого и глубокоуважаемого Захара Ивановича на дачу (надо бы и ему "Гайавату" послать!), -- и особенно над этой вытертой п<...> марксизма, Яковлевым2, которому я, однако, послал в "знак искреннего уважения" "Гайавату" по адресу редакции "Начала"3, где, я думал, он (конечно, не Гайавата) секретарем. На "Гайавату" была еще критика -- в "Одес<ском> листке", фельетон Дионео, из Англии4. Так как Дионео несколько раз в прошлом и в нынешнем году упоминал в своих статьях о "Гайавате", то я ему послал.
   А насчет денег за "Гайавату" я нарвался и возмущен до глубины души. Вот что написал мне Байков5: "Считаю нужным сообщить Вам, что типогр<афия> Мамонтова за правку корректур и за напечатание и переплет в обложку с загнутыми краями поставила нам 208 р. 85 коп. Согласно Вашего любезного обещания принять половину этой вины на себя, мне казалось бы, что счеты наши покончены".
   Что делать -- не знаю! Нагло насмеялся негодяй и требовать теперь мне стыдно. Денег вообще нужно много, скоро векселя, и тут еще Михайлов. Цакни вот-вот продает или газету, или 200 дес<ятин> земли, и придется у него взять денег. Но вексель твой и Лисовского я перепишу. Лисовский говорит, что это ничего, что он не в Полтаве. Скоро вышлю тебе вексель для подписи.
   Когда ты к нам? Все наши ждут тебя с удовольствием. От Гольцова внезапно получил письмо6, благодарит за книгу и "за милую надпись" (было надписано "глубокоуважаемому"), спрашивает, как я поживаю, жалуется на свою жизнь. Теперь я все понимаю и очень жалею его.
   У Мукаси7 женские болезни и полип в заднице. Доктор сказал ей, что неопасно, но нужно вырезать.
   Роман Федорова (листов {Далее текст утрачен.}.
  

347. Ю. А. БУНИНУ

30 или 31 марта 1899. Одесса

  
   Милый Люкася. Посылаю тебе вексель Лисовского, подпишись и отошли его NB _н_е_м_е_д_л_е_н_н_о_ (срок 12-го апреля) Борису Осиповичу Лемперту в Полтаву. Лемперт его представит, а я шлю Лемперту деньги. Не медли, Бога ради. Пиши.

Твой Ив. Бунин.

  

348. Ю. А. БУНИНУ

6 апреля 1899. Евпатория

  

Черное море, пар<оход> "В<еликий>

кн<язь> Алексий", вечер

6 апр. 99 г.

   Ты опять замолчал, как могила. С неделю тому назад я послал тебе вексель1, подписанный Лисовским. Подписал ли ты его и отправил ли, как я просил, Лемперту, который должен его представить в О-во вз<аимного> кредита? Если забыл, Бога ради, поспеши подписать и отослать. Ведь вексель написан на 10 апр. Деньги я посылаю, -- Лемперту-то.
   Я, как видишь, плыву, упиваюсь положительно морем, пароходом, лунной ночью. Еду в Ялту, проветриться дней на пять2, увидаться с Миролюбовым, Чеховым и Горьким, которые в Крыму. Миролюбов прислал мне письмо из Ялты3. Возьму у Миролюбова 100 р. авансу -- Евгений требует 40 р., да и Михайлову нужно. Поездка будет стоить пустяк -- еду во 2 кл<ассе>, что стоит с продовольствием от Одессы до Ялты и обратно -- 18 р. У нас дела грустные. Продажа газеты оттягивается, есть покупатели, но они сказали, что не могут раньше конца апреля, а деньги сейчас нужны на покрытие долгов. Просто беда! Федоров ушел в "Новости"4, ибо Цакни отказался платить ему 150 р. Теперь "Новости" посылают Федорова к голодающим. Вот счастье-то! Что бы можно написать при таком материале? А я сижу, кисну...
   Ради Бога, не забудь о векселе да пиши -- в Одессу, конечно, ибо вернусь туда числа 14-го. Пиши, едешь ли в Калугу и когда к нам? Ради Бога, поскорее -- очень хочется тебя видеть. Поезжай, как думал -- по Днепру -- всю жизнь будешь благодарен, выеду тебя встречать в Херсоне5. Ты забыл юг, море, ты будешь очарован.
   Ну, горячо и крепко целую тебя! Пиши мне и маме, а также бедному, милому, забытому отцу.

Твой Ив. Бунин.

  

349. И. А. БЕЛОУСОВУ

7 апреля 1899. Евпатория

  
   Милый И<ван> А<лексеевич>, сообщи мне, пожалуйста, адрес и имя отчество Семенова (кажется, Сергей Терентьевич?), -- адрес такой, по которому можно послать заказную бандероль. Во-вторых, будь добр прислать мне твою заметку о "Гайавате" в "Курьере"1. В Одессе нигде нельзя найти. Рассказ твой пойдет -- спасибо2. Жду писем. Пиши в Одессу, скоро туда вернусь.

Душевно твой И. Бунин.

   Евпатория, 7 апр. 99 г.
  

350. Ю. А. БУНИНУ

14 апреля 1899. Одесса

  

Одесса, 14 апр. 99 г.

   Милый, великолепный Юринька! Только что вернулся из Крыма и нашел, в числе других, и твое письмо, чему и был очень рад. Пишу тебе прежде всего вот о чем: контора "Вестника воспитания" неправильно получила мои 11 р. 50 к., о которых я уже писал тебе1. Эти деньги прислала мне контора газеты "Жизнь и искусство" и 23-го декабря их получил Назаров, как говорит московская почта. Не знаю, кто этот Назаров -- очевидно, Андрей2. Что все это правда, свидетельствует московский и киевский почтамт. Прилагаю тебе копию этого свидетельства, которую прислала мне "Жизнь и искусство"3. Покажи это Марье Егоровне и получи с нее эти 11 р. 50 к. или лучше всего скажи Михайлову, чтобы он зачел эти деньги в мой долг ему.
   В Крыму видел Чехова4, Горького (с Горьким сошелся довольно близко5, -- во многих отношениях замечательный и славный человек), Миролюбова, Ермолову6, Давыдову с дочерью, с Марьей Карловной, которая выходит замуж за эту стерву Ив. Ив. Иванова7, -- Елпатьевского, художн<ика> Ярцева8, Середина9.
   Погода -- буквально рай, рассказать невозможно. Расскажу все подробно при свиданьи. Ради Бога, поскорее собирайся к нам и съезди в Калугу10.
   Ночью в море сильно качало, так что я сейчас еще шальной. Поэтому будет. Буду еще много писать, но куда. Напиши, когда в Калугу, когда из Калуги, чтобы знать, куда писать.

Твой И. Бунин.

  

351. Ю. А. БУНИНУ

17,18 апреля 1899. Одесса

  

17 апр. 99 г. Одесса.

   Христос воскрес, милый Юринька, крепко целую тебя, дорогой друг! Не знаю, где ты теперь, пишу на всякий случай в Москву и в письме в Калугу повторяю то же по твоему адресу.
   Вчера и сегодня я побывал в порту, в конторе Р<усского> о-ва пароходства, разговаривал с моряками и наводил справки относительно поездки в Константинополь1. Всеми силами убеждаю тебя -- поедем туда, когда приедешь к нам. Давным-давно лето, ветры прекратились, море теперь будет тихое до самой осени, так что качки быть не может никакой -- в особенности на таких гигантских пароходах, какие ходят в Александрию, т.е. и в Константинополь. Кроме того, у нас есть парижские капли, при которых даже шторм решительно говна стоит. Значит, об этом и толковать не стоит. Дорога туда и обратно во 2-м классе с продовольствием стоит всего 25 р. -- 2-ой класс на этих пароходах отличается прямо-таки роскошью. В Константинополе ходят пароходики на Принцевы острова, что стоит копейки. Словом, и с денежной стороны поездка вздор, а ведь это будут впечатления на всю жизнь. Да это ты и сам сообразишь, что значит побывать в Константинополе. Поэтому в Москве возьми непременно полугодовой заграничный билет и кати скорее к нам. Дивную поездку совершим! Я вот ездил в Крым на днях -- так забыть не могу этого очарования морского путешествия.
   Из Англии от Морфиля получил письмо2, где он опять пишет о "Гайавате": просмотрел мой перевод и нашел его "точным и сладкозвучным".
   Роман Федорова в "Р<усском> б<огатстве>" не принят.
   Погода у нас ослепительно-веселая.
  

18 апр. 99 г.

   Утром нынче был опять в порту, провожали с Аней одну "нашу" родственницу в Смирну. Пароход прямо-таки гигант, не меньше пароходов "Добров<ольного> флота" -- настоящий океанийский. Второй класс на корме, что тоже очень приятно. Вот на таком поедем и мы с тобой в Константинополь.
   Праздник3, мне скучно... У нас толпится народ с визитами.
   Пиши, Бога ради, скорее. Аня целует тебя. Поезжай же по Днепру или прямо, а потом в Константинополь, а потом в Крым и т.д. Мы скоро собираемся в деревню4. Лисовский очень просит {Далее текст утрачен.}.
  

352. В. Я. БРЮСОВУ

18 апреля 1899. Одесса

  

18 апр. 99 г.

Одесса.

   Поздравляю Вас с праздником1, дорогой Валерий Яковлевич, и прошу извинения за поздний ответ: уезжал в Крым2, чтобы проехаться и увидеть Чехова, Горького и еще некоторых знакомых -- петербургских, съехавшихся в Ялту. Надежды на Тихий океан3 все более уходят от меня -- до следующего года, д<олжно> б<ыть>, -- так что я хоть Крымом себя утешаю. Поеду еще в Константинополь4. Понимаю прелесть весны и в городе, но в горах, на море, в степи, право, лучше, -- для меня, по крайней мере. Уж слишком часто оскорбляет город -- грязью, толпой и т.д. А я знаю, -- будут люди счастливы и в городах, и вообще часто думаю, -- как прекрасна жизнь и как полна и хороша она будет для тех наших потомков, которые сумеют лучше нашего понять это и устроить жизнь!
   Спасибо за стихи -- все напечатаем5. Посылаю Вам то, что было6. В "Нищих" цензура выкинула строфу -- так досадно! Стихотворение очень хорошее, как и все почти (за исключением отдельных выражений) из присланного Вами. Дай Вам <Бог> успеха и хорошего труда, дорогой Валерий Яковлевич, -- Вы истинно любите искусство, и уже одно это свидетельствует о том, что Вам надо работать!
   Пожалуйста, пишите. Где будете летом? Мне пока адресуйте письма в Одессу.

Ваш Ив. Бунин.

   Поклон Вашей жене.
  

353. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

23 апреля 1899. Одесса

  

23 апр. 99 г.

Одесса.

   Был в Крыму1 прогуляться и посмотреть на литераторов -- там были Чехов, Горький -- славный и интересный человек, -- Миролюбов, Давыдова с дочерью, Елпатьевский, Пантелеев2 -- затем ездил в Аккерман3 и вот только теперь поздравляю тебя и твою супругу с праздником4 и пишу тебе, что книгу получил, напишу об ней и от сердца благодарю за посвящение5. Книга искренняя, хорошая. А первый том? Или раздумал выпускать? Вообще ты скуп на сообщения! Нового мало. Соберись, Бога ради, летом в Крым -- хоть в августе -- надо же повидаться. Я на днях в деревню, пиши все-таки на Одессу, -- пожалуйста, пиши.

Душевно твой

И. Бунин.

  

354. И. А. БЕЛОУСОВУ

24 апреля 1899. Одесса

  
   Поздравляю1 и целую. Был в отъезде -- в Крыму и Аккермане2, потому так поздно. В Крыму чертовски хорошо! Что ты? Теперь ты поосвободился -- не ленись писать мне.
   Получил ли свой рассказ, напечатан 21 апр.3 Стихи помаленьку тоже печатаем4.
   Будь здоров, милый.

Сердечно твой

И. Бунин.

  

355. В. С. МИРОЛЮБОВУ

26 апреля 1899. Одесса

  

Одесса, Херсонская, 40

26 апр. 99 г.

   Дорогой Виктор Сергеевич!
   При всем моем горячем желании исполнить Вашу просьбу, я ничего не мог сделать. Честное слово, чуть не десять дней каждое утро пытался настроить себя, и порою мне казалось, что вот-вот выйдет прелестная элегия. Но искорки вспыхивали и гасли, и я только бесплодно мучился, ловя их. Сознание, что я во что бы то ни стало должен написать хорошее да еще юбилейн<ое> стих<отворение> умерщвляло во мне всякое чувство. А потом я уж истомился, и Пушкин стал представляться мне врагом. Вы, конечно, рассердитесь на меня, но, ради Бога, войдите же и в мое положение! Сознаю, что мне нужно было раньше известить Вас об этом, но, право, я все надеялся, что напишу что-нибудь. Пожалуйста, извините меня, а я с своей стороны твердо надеюсь, что буду гораздо исправнее и талантливее в другой раз. Сегодня я прибег к последнему средству -- написал, что перо написало. На всякий случай посылаю его Вам и в Птб., если Вы уже в Птб. Но лучше бросьте в корзину -- жалкие стихи!1

И. Бунин.

  

356. Ю. А. БУНИНУ

4 мая 1899. Одесса

  

4.V.99. Одесса.

   Милый Люкася! И рад за тебя, что ты едешь за границу1, и огорчен тем, что пробудешь так мало в Одессе и так поздно попадешь в Огневку. За границу мне ехать не с чем, хотя, черт ее знает, может, нагадаю. Жду тебя сюда с нетерпением, -- в Константинополь, конечно, можно после. Зная твою точность, думаю, что ты сможешь известить меня из Полтавы, когда именно ты оттуда выедешь: какого числа и с каким поездом, -- дневным или ночным. Тогда бы я выехал встретить тебя в Николаев. Из Полтавы ходит, кажется, специально Николаевский поезд, -- в 7 часов вечера: я, по крайней мере, ехал так осенью. И конечно тебе лучше ехать с тем поездом, который приходит в Николаев утром -- прямо к пароходу. Ты приедешь в Николаев в 9 ч. 2 <м.> утра, а пароход из Николаева идет на Одессу в 10 ч. утра (выписываю эти сведения из газеты "Южанин", издав<аемой> в Николаеве). Кроме того, есть пароходы и ночные -- в 11 ч. вечера, но, повторяю, лучше тебе приехать так, чтобы ехать по морю днем -- полюбоваться. А я выеду из Одессы вечером и утром буду в Николаеве, приеду на вокзал к тебе. Итак, жду тебя и телеграммы из Полтавы, когда выезжаешь. Помни только, что, прерывая путь в Полтаве, ты должен предъявить свой билет на вокзале. Я осенью не сделал этого, и вышел х<...> разговор в пути с кондуктором. А что же ты, не получил те 11 р. 50 к., которые неправильно получила за меня контора "В<естника> в<оспитания>"2. Получи.

Твой Ив. Бунин.

  

357. И. А. БЕЛОУСОВУ

Середина мая 1899. Одесса

  
   Милый Ванюшка, пожалуйста, пришли стихи о Пушкине. Почти все твои напечатаны1. Выслать ли тебе No с твоим рассказом2? Где будешь летом? Где Н<иколай> Д<митриевич>3? Ни слуху ни духу! Я пока еще в Одессе, завтра приедет Юлий. В конце мая -- он за границу4 -- я в деревню5, а м.б., поеду с ним. Жив, здоров, читаю, гуляю -- скучно! Адрес прежний: Херсонская, 40. Крепко тебя целую.

Ив. Бунин.

  

358. В. Я. БРЮСОВУ

25 мая 1899. Одесса

25.V.99

  
   Дорогой Валерий Яковлевич.
   Простите, что молчал. Разные дела и настроение скверное1. Страшно одинока и непонятна жизнь. Горячо хотелось бы поговорить, но плохо умею в письмах. Пожалуйста, не забывайте меня -- пишите2. Еду в деревню: Почт. ст. Захарьевка, Херсонск<ой> губ., Тираспольского у., мне3.
   Буду думать думы на степных могилах.

И.Б.

   Сердечный привет вашей жене {Приписано в верхнем левом углу письма.}.
  

359. И. А. БЕЛОУСОВУ

Конец мая 1899. Одесса

  
   Иванушка! Ты забыл меня. Не скупись, милый друг, на письма, не смотри на меня. У меня жизнь течет однообразно. Наслаждаюсь летом, скучаю, читаю... Что нового у Вас. Пиши, пожалуйста. Поклонись от меня твоей жене.

Твой Ив. Бунин.

   Одесса, Херсонская, 40, кв. 17.
  

360. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

3 июня 1899. Одесса

  

3.VI.99.

   Что с тобой случилось, Николай Дмитриевич? Отчего ты ни строки не напишешь мне? Или ты сердит на меня, или умер! Отзовись, пожалуйста, и сообщи свой адрес.

Ив. Бунин.

   Я уезжаю в деревню на лето -- вероятно, послезавтра1. Почт, станция Захарьевка, Херсонск<ой> губ., Тираспольск<ого> у.
   P.S. Поздравляю тебя с Скабичевским2! Рад ли ты?
  

361. И. А. БЕЛОУСОВУ

3 июня 1899. Одесса

  
   Иванушка! Все отступились от меня -- никто из Москвы не пишет -- отступился и ты. Не знаешь ли, отчего не пишет Телешов? Что с ним? Отпиши все подробно. Расскажи, как праздновал Пушкина1; стихи твои опоздали к 26-му, -- мы напечатали их числа 28-29 -- точно не помню2. Все еще сижу в городе -- заболел Цакни -- жестоко был болен, поправился, теперь заболела А<нна> Н<иколаевна>. Слава Богу, поправляется и надеюсь завтра, послезавтра ехать в деревню3. Пиши, -- Душенька, -- поклонись твоей жене.
   Адрес: Почтовая станция Захарьевка, Херсонской губ., Тираспольск<ого> у. Целую!

Твой Ив. Бунин.

  

362. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

18 июня 1899. Краснополье

  

18 июня 99 г.

Краснополье.

   Милостивый государь мой Николай Дмитриевич! Наконец-то Вы отыскались и, очевидно, не на том свете, ибо гнусные занятия Ваши, как-то: истребление табаку и пива, лодырничество по литературной части и упорная езда на Валовую1, -- не могли бы иметь места на том свете. Я только вчерашнего числа прибыл в деревню -- все задерживался по причине болезней, -- то тестя, то супруги. Теперь, благодарение Богу, она поправилась, и вот я наслаждаюсь отдыхом от лицезрения жидовских морд в шляпах и ездою верхом в компании с гувернером (конечно, не своим, а братишкиным)2, похожим на шакала. Успел уже порядочно загонять двух верховых лошадей, побывать на почте и получить "цельную массу" писем, как выражается почтальон в Захарьевке. Твои письма прочел с большим удовольствием3 и с удовольствием узнал, что ты совершенно то же испытываешь, что и я: т.е. жуешь сюжеты и выплевываешь. Ей-богу, это верно, но верно и то, что все это подлость. К черту сюжеты, не тужься выдумывать, а пиши, что видел и что приятно вспомнить.
   Я начал-таки кое-что пописывать и думаю, что втянусь. В газете, я тебе уже сто раз говорил, я ничего не делаю и тем паче не "секретарствую". Больно уж маленький чин ты мне полагаешь. Желал бы я знать, из-за какого х<...>, как говорят французы, я буду забивать себе галиматьей голову? Газета чуть-чуть не умерла4, ибо, серьезно говорю, чуть было не умер Цакни, да и наскучило каждый месяц по 1000 -- по 1500 пихать псу под хвост. Но теперь что-то опять затеялось -- Цакни вступает с одним господином в компанию.
   Ну-с, а теперь позвольте поздравить Вас с литературными чинами5! Ей-богу, рад за тебя. Радуйся и ты, даже и тогда, когда будешь знать, что какой-нибудь рецензент сам по себе не очень много значит, -- ибо всякий хороший отзыв дает тебе лишнего читателя. Радуйся тем более, что книжка, ей-богу, хорошая, -- простая, искренняя, наблюдательная. От всего сердца целую тебя и прошу писать. Поклонись от меня твоей жене.

Ив. Бунин.

   P.S. А про мой рассказ ты не молчи6, -- напиши, если прочел, свое мнение. Только, ради Бога, не ври и помни, что это элегия.
  

363, И. А. БЕЛОУСОВУ

19 июня 1899. Краснополье

  
   Ванюшка, только нынче получил твое письмо и весьма огорчаюсь твоим нездоровьем. Что с тобой? Не пиши так отрывочно. Отдохнуть тебе давно следует. Очень-очень был бы рад, если бы ты собрался в начале осени к нам1. Недели через три еду домой, в Орловск<ую> губ., пробуду там с месяц2 и опять в деревню. Вот бы хорошо, кабы ты собрался в конце августа! Подумай. А пока горячо желаю тебе здоровья. Пиши. Адрес: Почт. ст. Захарьевка, Херсонск<ой> губ., Тираспольск<ого> у.

Твой И. Бунин.

   Шли стихов, пожалуйста3.
  

364. Ю. А. БУНИНУ

23 июня 1899. Краснополье

  

Краснополье, 23 июня 99.

   Милый Юричка! Я послал тебе в Париж 3 письма1. Удивляюсь, отчего ты не получил ни одного. Думаю, что они не пришли еще к тому дню, в который ты написал мне из Парижа. Иначе, не знаю что. Адрес я писал, кажется, верно: "Франция, Paris, Rue Monsieur le Prince, 24. A M. Stawrowsky pour m. Bounine". Ведь так?
   Теперь пишу в Вену, ибо в Цюрих нечего писать -- все равно не успеешь получить. Разговоры и новости откладываю до свидания. Одно скажу, что ты не пожалеешь, если заедешь к нам. Поразительно хорошо у нас теперь. Ради Бога, заезжай. Четвертый раз повторяю: нашу станцию зовут Затишье, курьерский поезд на ней не останавливается. Извести телеграммой, когда будешь, выеду за тобой тройкой. Телеграммы можно посылать в Захарьевку. Записывай впечатления.
   Жду и крепко целую. Ждут и целуют и все наши.

И. Бунин.

   Маша с Евгением были в Калуге, 26-го приедут снова в Огневку. Мамочка все время в Огневке, ждет нас. Напиши им с дороги -- очень беспокоятся.
   Заезжай же, побудешь денька 2-3 и подерем в Огневку.
   Хлеб у нас чрезвычайно плох, но все-таки уже продали на корню, взяли около 4000 р.
  

365. Ю. А. БУНИНУ

5 июля 1899. Краснополье

  
   Юричка! Письмо из Цюриха получил только нынче -- 5-го. Ничего не понимаю из твоего письма? Боюсь, что что-нибудь случилось. Зачем мне ехать в Москву? Если бы поехал туда, -- думаю, что могли бы разъехаться. Можно только завтра вечером выехать, -- значит, был бы в Москве 8-го, и ты пишешь, что пробудешь два дня. Да и денег нет, -- только на дорогу в Огневку. А тут еще Евгений умоляет о деньгах и тебе просит написать об этом. Телеграфирую тебе1. Отвечай срочной телеграммой, -- если нужно в Москву, тотчас выеду. А то съедемся в Туле. Телеграфируй в какой день там будешь. Хорошо, если ты сообразишь написать это раньше этого письма, т.е. по получении телеграммы. Жду известий и когда мне выезжать2.
   В Захарьевке телеграф.
   Жду.

Ив. Бунин.

   Дядя Ани3 продал-таки имение за миллион сто пятьдесят тысяч.
  

366. Ю. А. БУНИНУ

27 июля 1899. Огневка

  

27.VII.99.

   Юлий, ради Бога, прошу тебя, если есть возможность, выслать мне немедленно хоть десять рублей. Клянусь тебе самыми страшными клятвами, как возвращусь, -- вышлю. Нынче только, -- 27-го -- получил от Ани письмо1 и она даже не заикается о деньгах. Я не просил ее прислать, писал только, что выеду тогда, когда будут деньги, она не понимает намеков. А просить у Цакни отсюда не стану, хоть умру. Это позор, -- мое положение, положение мальчишки, которому не на что выехать от родных! Просить 10 рублей на проезд! Там, в Затишье, еще туда-сюда! Да если я бы и написал Ане теперь, я получил бы деньги через две недели. Представь себе, -- клянусь тебе, -- нынче по штемпелям увидал, что письмо от Захарьевки до Лукьяновки идет пять дней! Ради Бога, выручи немедленно. Аня пишет письмо, полное слез от тоски, и я нахожусь в раздирающем душу положении. Жду от тебя хотя известия немедленного.
   Горячо целую тебя.

Ив. Бунин.

  

367. И. А. БЕЛОУСОВУ

2 августа 1899. Огневка

  
   Уже с месяц сижу в Орловск<ой> губ., у своих1. Через недельку поеду домой -- на юг2, в деревню и буду ждать тебя. Приезжай непременно. Ехать надо до станции "Затишье" -- Ю<го>-З<ападной> ж.д. Извести тогда о дне приезда -- выеду за тобой на станцию. Пиши в Захарьевку.

Твой И. Бунин.

368. Ю. А. БУНИНУ

2 августа 1899. Огневка

  
   Не знаю, что делать. Комбинация с Евгением1, разумеется, не вышла! Постарайся.

И.Б.

  

369. Ю. А. БУНИНУ

2 августа 1899, Огневка

  

2-го авг.

   Завтра уезжаю. Евгений согласился. Пиши в Захарьевку.

Ив. Бунин.

  

370. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

7 августа 1899. Краснополъе

  

Почт. ст. Захарьевка,

Херсонск<ой> губ., Тираспол<ьского> у.

   Был в Орловск<ой> губ. у своих1. Возвратясь получил твое письмо2. Спасибо, голубчик, что не забываешь, радуюсь за твои успехи в чужих краях3. А мне что-то скучно. Читаю и думаю, а читаю старые вещи: "Екклезиаста", "Требник"4... Не черкнешь ли что-нибудь для "Южн<ого> обозр<ения>"5? Черкни и пиши мне6, -- извини мне идиотскую скудость моих писем. В Москву собираюсь рано7.
   Зовет меня город далекий, хочется встретить опять старых врагов и друзей.
   Поклонись жене.

Душевно любящий тебя

Ив. Бунин.

  

371. Ю. А. БУНИНУ

10 августа 1899. Краснополье

  

10 авг. 99 г. Затишье.

   Юлий, могу сообщить тебе то, что ты не ожидаешь. Жизнь моя висит на волоске и поверь мне, что все горе моей жизни сошлось теперь в этом позорном факте. Когда я был в Огневке, я последние полмесяца почти не получал от Ани писем и письма те были странны -- холодны и принужденны, кратки и грустны1. Она все жаловалась на апатию, просила помочь ей. Я отвечал ей2 длинным, нежным письмом, в котором ободрял ее и предлагал то, что мог -- давай учиться, ведь тебе еще 20 лет и т.д. Но я знаю все -- я верю в предчувствия, в сны, я чуток и по опыту -- подлому и убившему меня, -- и по душе. Я виноват только тем, что отягчил атмосферу: просил ее писать в своих письмах и она, будучи в другом настроении и чувствуя себя обязанной, приходила, конечно, в еще более тягостное положение; я, наконец, по приезде, -- клянусь Богом, без малейших грубостей -- стал говорить ей, что она не по-прежнему любит меня. Она отрицала и рыдала, но стала бессовестно явно избегать меня и воцарилась такая тяжелая атмосфера, что я дошел до того состояния, когда убивают себя -- и истерически разрыдался вчера, потому что я почувствовал -- я один, я нищий, я убит и мне нет помощи. И тогда она призналась, что не любит меня с страшными муками. Она и теперь так убита этим, что еле жива и только твердит: я не виновата3. Я лежу почти на смертном одре и об одном молю Бога -- о смерти. И как бы я рад был наложить на себя руки! Вдумайся во все, во все, что я переживаю, во все семейное, житейское, литературное и в конце концов -- в эту подлую, стыдную историю и ты поймешь меня, что я ничего не преувеличиваю. Я ведь давно-давно не тот, это ведь с Варварой Влад<имировной>4 дело. Элеонора Павловна, с которой мы все высказали друг другу и которая заменила мне вполне родную мать, только и спасает меня. Не думай, чтобы что-нибудь гадкое и жалкое повесил я в воздухе -- нет. Мое горе и моя мука слишком страшны. Аня заходит и все говорит мне, что она все-таки друг мне, что она привязана ко мне и сейчас только сказала, что все ее сердце раскрыто для меня. Но и матери, и отцу, хоть и неопределенно, она сказала, что не любит меня. Ник<олай> Петрович приходил ко мне и просил быть мужественным и не придавать особого значения: он говорил с Аней и убедился, что это что-то временное, что вся ее жажда жизни и нелюбовь -- временное. Она говорит, что ей все-таки тяжело как-то со мной, что будто я заключил ее жизнь в тиски и она не знает теперь, как быть. Все мы страшно удивлены прежде всего. Я говорил ей, что, может быть, я виноват был во многом, я просил простить меня и начать новую жизнь. Она только молчит и жалеет меня. И клянусь тебе Богом, не только я не заключал ее в тиски, но, напротив, она сама так уединялась со мной, так до самого последнего времени горячо любила меня и буквально нет ничего -- клянусь тебе, -- что могло бы навсегда отвратить ее от меня, что я одно говорю: виноват тут, верно, студент, который ждает, -- личность ничтожная до последней степени и даже грязная и некрасивая. Но что же мне предположить? Она, конечно, сама убита, ей самой подумать страшно, что она разбила мою жизнь и что в сердце ее входит такое говенное чувство -- ибо, клянусь, -- он говняк, о котором совестно говорить, но это так. И Николай Петр<ович> и Элеонора Павловна, которым я говорил это, искренно не могут даже мысли допустить, чтобы это могло быть, но это должно быть, ибо, повторяю и призываю во свидетели Бога, я не понимаю. Решаем теперь так, что подождем: она посмотрит, м.б. -- это временное настроение. Это ее слова. А Ник<олай> Петр<ович> советует то же и предлагает мне даже уехать на время, конечно не сейчас -- и на время. У него, он говорит, была такая же история с ее матерью. Силюсь ухватиться за жизнь и хватаюсь за эту тактику. Веду себя уже спокойно. Но это тем хуже: все умерло во мне и жду одного -- смерти. Попытаюсь пожить тут спокойно, уеду на день, на два в Одессу -- если не вынесу, если не переменится -- надо бежать отсюда и буду просить тебя тогда спасти меня последний раз. Помни, Юлий, я не в том молодом отчаянии, как прежде. Я, должно быть, психически заболеваю -- уже давно. Нет меры тоске моей -- одной тоске и ничему более, -- ни грусти, ни самоупоению отчаянием. Ты один во всем свете остался для меня и молю тебя, заклинаю тебя всей моей жизнью -- пожалей меня и, если будет нужно, спаси меня -- увези меня! Целую твои руки и молю Бога о смерти моей, о покое -- в стране правды или, м.б., вечного мрака и тишины.
   Прости, прости, дорогой, бесценный друг!

Ив. Бунин.

  

372. Ю. А. БУНИНУ

Середина августа 1899. Краснополье

  
   Положение дел таково. В тот день, когда я тебе писал1, отправил письмо и возвратился из Захарьевки, Аня сама заходила ко мне, говорила мне, что чувствует ко мне нежность, что она друг мне и что у нее открыто ко мне сердце. "Что же тогда произошло?" -- спросил я. Она заплакала и сказала: "я с ума сошла". Затем пошли дни полной холодности и удивительно спокойного молчания на все мои слова, на все мольбы сказать, что произошло. Я говорил и о том, чего ей хочется в жизни, и о всех своих недостатках и достоинствах, умолял ее простить меня за все, клялся посвятить ей жизнь. Молчание. Скажи что-нибудь. Молчит. Я не могу. Почти все пороки, которые я предполагал в себе и спрашивал ее, так ли, она отвергла... Только сказала, что я эгоист и что наши характеры не сошлись. Я решил съездить в Одессу, но сразу нельзя было -- дожди. Ей, очевидно, было неприятно, что мой отъезд откладывается. Наконец я уехал. Она и в моем присутствии и в отсутствии страдала невыносимо. Уйдет на балкон, сожмется и лежит, как убитая. В Люстдорфе Федоровы сказали мне, что все происходит из-за моего поведения. Она, вероятно, по их словам, глубоко оскорблена моим невниманием к ней -- особенно при всех, кроме того, Н<иколай> П<етрович> будто бы говорил Лидии Карловне2, что одно время так ненавидел меня, что иногда готов был пустить в меня бутылкой. Причины: я Ани, по его мнению, не люблю, ничего не делаю, держу себя хуже, чем в гостинице и т.д. Вероятно, это правда -- он говорил, а Лидия Карловна, конечно, подтверждала. Вся эта тяжелая атмосфера, моя резкость по отношению к людям, сцены, которые я делал Ане, посылал ее просить денег, создали у нее поразительно тяжелое настроение и сострадательное презрение ко мне. И Цакни, повторяю, говорил все это, Лидия Карловна не врала, ибо откуда она могла знать все, что происходило. Я поспешил вернуться в Затишье, сразу хотел объясниться с Аней, но она холодно заявила мне, что ее решение сообщит мне папа. Я позвал Э<леонору> П<авловну> и Н<иколая> П<етровича>, стал объяснять им, что я был правда кое в чем виноват, распустился и т.д., но что все-таки они создали обо мне представление неверное. Я плакал и говорил им, что я хотел хороших отношений. Н<иколай> П<етрович> сказал мне, что если кое-что и было, если он и был недоволен кое-чем во мне, то это к делу все-таки не относится. Теперь он ко мне не питает ничего плохого, стоит даже на моей стороне, но что она твердо несколько раз заявила ему, что хочет расстаться со мною на время, что мы люди разные, что я никогда не спросил ее даже, что ей хочется в жизни, что жить для меня она больше не может. Больше ничего. На этом пока решили. Ничего не понимаю, очевидно, что-то на нее подействовало -- мой эгоизм и т.д. Я сказал ей, что готов теперь всю жизнь отдать ей и сильно сказал. Молчание. Сегодня спокойствие. Дело решенное. Ни ласкового слова, никаких отношений, ни взглядов -- словом, совсем, совсем чужой, выброшенный. Иногда я думаю, что она сумасшедшая, иногда, что это зверь в полном смысле слова. Изо всех сил стараюсь быть покойным и провел день, как будто ничего не случилось. Но я -- не знаю, что сказать. Ты не поверишь: если бы не слабая надежда на что-то, рука бы не дрогнула убить себя. И знаю почти наверно, что этим не здесь, так в Москве кончится. Описывать свои страдания отказываюсь, да и не к чему. Но я погиб -- это факт совершившийся. Есть еще идиотская надежда, что когда я уеду, она соскучится, но надежда эта все слабеет.
   Что делать? С чем уехать? Молю тебя -- пощади меня в последний раз в жизни: достань мне 25 р. Не могу даже убеждать тебя -- ты сам все видишь. Не добивай меня, мне все равно недолго осталось -- я все знаю. Давеча я лежал часа три в степи и рыдал, и кричал, ибо большей муки, большего отчаяния, оскорбления и внезапно потерянной любви, надежд, всего, может быть, не переживал не один человек.
   Жду денег. Получу -- выеду, но помни, что если я дам тебе телеграмму, чтобы встретил меня в Киеве или Казатине -- приезжай безотлагательно. Если уж буду телеграфировать об этом -- помни, что жизнь моя поставлена на карту.
   Прощай. Подумай обо мне и помни, что умираю, что я гибну -- неотразимо.

И. Бунин.

   Как я люблю ее, тебе не представить. Да и было бы дико уверять в этом после моего поведения и того, что я тебе говорил. Но это так. Дороже у меня нет никого.
  

-- -- --

   Ради Христа, деньги перешли телеграфным переводом в Захарьевку -- умоляю. Приеду, займу у Телешова, отдам.
  

373. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

3 сентября 1899. Москва

  
   Жду в субботу1, т.е. завтра к себе.

И. Бунин.

  

374. В. Я. БРЮСОВУ

Осень 1897-- до 22 сентября 1899. Москва

  
   Валерий Яковлевич! Заезжал к Вам, намереваясь поговорить о поездке к Бальмонту -- не надо бояться серой погоды. Думал даже, что поедем сегодня. Не зайдете ли ко мне завтра утром пораньше?

Ваш Ив. Бунин.

  

375. Ю. А. БУНИНУ

23 сентября 1899. Петербург

  
   Приехал, слава Богу, благополучно. Адрес такой: СПб., Невский просп., угол Пушкинск<ой> ул., дом No 79-2, меблиров<анные> комнаты Даниловой, кв. No 6.
   Жду известий.

Твой Ив. Бунин.

  

376. Ю, А, БУНИНУ

24 сентября 1899: Петербург

  
   Выеду отсюда в Москву, должно быть, завтра, в субботу -- за это почти все шансы. В самом крайнем случае -- в воскресенье.

Твой Ив. Бунин.

  

377. Ю. А. БУНИНУ

25 сентября 1899. Петербург

  
   Приеду 27-го сентября, т.е. в понедельник, утром.

Ив. Бунин.

   Суббота, 25 сент.
  

378. Ю. А. БУНИНУ

6 октября 1899. Николаев

  
   Жду в Николаеве вечернего парохода. Тут прямо другой мир -- так хороша погода и все. Чувствую себя так себе.

Твой Ив. Бунин.

  

379. Ю. А. БУНИНУ

10 октября 1899. Одесса

  
   Прости, Бога ради, -- не мог писать -- чувствую себя говенно, а чувствовал дня три тому назад омерзительно. Приехал утром, пришел к Ане, спит в столовой, разбудил, молчит, удивилась. Объяснил приезд, вечером попробовал разговаривать -- ни звука в ответ, что ни спрашивал. Только и сказала: "Чувства нет, без чувства нельзя жить". Вечером я расплакался до безумия... Это произвело на нее сильное впечатление. Элеонора сказала, что она после этого сказала: "За что я его мучаю, когда он так твердо убежден, что мы будем счастливы". На другой день толковали с Н<иколаем> П<етровичем>. Он и Элеонора очень ласковы, но Н<иколай> П<етрович> настаивает на своем, что она девчонка и что нельзя требовать жить, когда к человеку не тянет. Старался доказать ему. Вечером опять разговор с Аней. Перед этим был у Лели1, и из ее слов сообразил, что одна из главных причин, связавших и убивших чувство Ани, то, что я связывал ее, что она насиловала себя, подделываясь под мою жизнь и под мою серьезность. Поговорил с Аней на эту тему -- плачет и молчит. Избегала каждую секунду остаться наедине со мной до мальчишеской глупости. Я умолк, но был сдержан и добр. Уговаривал попытаться пожить со мной так, по-товарищески -- "нет"! "Мне будет с тобой тяжело". Но этот разговор рассеял тяжелую атмосферу. Встретил, поцеловал руку, пожала мою в ответ. На третий день провожал ее на репетицию (играет в любительском спектакле на Слободке Романовке), стала со мной ласкова и проста, на четвертый день совсем друзья. Но еще очень избегает. Вчера целовал ее, увел в кабинет. Улыбается, ласкова и даже кокетничает. Нынче то же, целую и обнимаю, как и прежде, но больше ничего. Звал в Крым, даже просто за город -- не хочет, и вообще избегает меня, хотя, повторяю, полное почти примирение. Спим в разных комнатах. Чувствую ясно, что не любит меня почти ни капельки и ни х<...> не понимает моей натуры и вообще гораздо пустее ее натура, чем я думал. Так что история проста, обыкновенна донельзя и грустна чрезвычайно для моей судьбы. Сижу в дурацком, неопределенном положении, чувствую себя болваном и говном: э, ну их всех к е<...> матери. Целую тебя от всего сердца.

И. Б.

  

380. Ю. А. БУНИНУ

15 октября 1899. Одесса

  

Одесса, 15 октября.

   Так нелепо и неопределенно себя чувствовал, что не в силах был писать тебе и теперь совершенно в отчаянии: пропустил срок векселю. Пишу Лемперту1, умоляю его, чтобы он сходил в О-во взаимного кредита и попросил подождать вексель. Прошлый вексель был написан Лисовским в апреле и помечен 10-м числом. Значит, последний срок 20 октября. Не знаю, подождет ли О-во в<заимного> кр<едита>. Теперь посылаю тебе вексель с моей надписью на обороте. Напиши текст и, ради Бога, тотчас же пошли Лисовскому для подписи, а он перешлет Лемперту, которого я тоже прошу сделать это дело в Полтаве. Кроме того, не забудь тотчас же отправить Лемперту деньги -- 10 рублей на уплату и, кроме того, проценты, значит, всего около 20 рублей. Прошлый вексель был написан на 180 рублей, значит, пиши текст на 170 рублей. Спиши текст с календаря, пометь Москвой, я думаю, 20 или 15 октября -- как знаешь. Словом, устрой, а я просто едва соображаю. Дело мое дикое. С тех пор, как я писал тебе, мало изменилось. В прошлый понедельник2 она пришла спать в нашу комнату, целовалась со мной и вся тряслась. Я лег с нею и решился на большее. Разрыдалась, оттолкнула, едва успокоил. Думал, что дело совсем пропало, но ничего, обошлось. С каждым днем стала все проще, спокойнее, целовалась и кокетничала. Видно, ей это нравится, но наряду с этим избегает оставаться со мной, жизнью моей не интересуется ни на йоту, занята рукоделиями, опять играла в любительском спектакле, ходит на репетиции, франтит. Я сделал ей для камеи золотую оправу, покупал цветы и это действует на нее гораздо больше, чем всякие поэтические излияния. Держу себя спокойно и весело, но едва хватает сил. Словом, мы совсем друзья, но сплю, как собака, на диванчике, определенно о будущем ничего не говорит, хотя из разговоров видно, что она не предполагает моего отъезда, напротив. Ничего не понимаю! Неужели она думает, что мы будем жить только при таких отношениях. Что делать, посоветуй! Заговаривать боюсь. Пиши, ради Бога, пришли мне письма, если были на мое имя. А главное, вексель -- Бога ради, похлопочи.
   Горячо тебя целую. Маша просит приехать в Калугу. Что делать?
   Пришли письмо Э<леоноре> П<авловне>.
  

381. Ю. А. БУНИНУ

20 октября 1899. Одесса

  
   Должно быть, пропала моя головушка с векселем1. Вчера все исполнил, как ты написал. Денег у меня уже совсем почти нет, так что прошу тебя немедленно выслать мне рублей 50 и немедленно же выслать Машеньке рублей 10-15, да, ради Бога, прибавь своих хоть сколько-нибудь. Ведь на днях предстоит Машеньке очень серьезная и страшная весть2. Она пишет мне так, что у меня сердце разрывается от боли. Если можно, Христа ради, поезжай к ним. Ты знаешь, что мать может не пережить этих волнений, а она будет одна. Евгений им не пишет, Настя не едет. Мне уехать отсюда теперь -- значит погубить все дело. Если бы хоть через полмесяца! Тогда непременно поеду, хотя ведь и не на что. Ради Бога, поезжай, да не будь небрежен с деньгами, помни, это дело не ждет. Пишу им3.
   С Аней дела все те же. Вижу иногда даже влюбленность, целую, но дальше -- ничего не позволяет. Посоветуй -- кажется, нужно решиться бросить все это к е<...> матери и уехать. Потерплю еще с неделю, полторы -- затем до свидания.
   До свидания и тебе. Не удивляйся моим холодным письмом -- скверно мне, обидно, глупо. Горячо целую.

Твой Ив. Бунин.

  

382. Ю. А. БУНИНУ

22 октября 1899. Одесса

  
   Вышли мне немедленно рублей 50 денег по телеграфу, сюртук (один только сюртук) посылкой, и Маше рублей 15, тоже лучше по телеграфу.

И. Бунин.

  

383. Ю. А. БУНИНУ

24 или 25 октября 1899. Одесса

  
   Милый, дорогой, сегодня от Лемперта получил очень печальное письмо. Он пишет: "Ваше заказное письмо получили 20-го после обеда и поэтому мог пойти в О<бщество> в<заимного> кр<едита> только сегодня. Там мне сказали, что вексель Ю<лий> А<лексеевич> уже опротестовал и, следовательно, по правилам О-ва его уже нельзя будет переменить. Однако после долгих переговоров банковские воротилы обещали переменить вексель, но Вам придется заплатить за протест 2 р. 40 к. Поэтому к посылаемым деньгам Вам придется прибавить еще эти 2 р. 40 к.".
   Вот я и боюсь теперь, не переменят ли "банковские воротилы" своего решения снова. Судя по спокойному тону Лемперта -- нет. Деньги -- и в уплату, и %, и эти 2 р. 40 к. я уже отослал ему. Не знаю, получил ли Лемперт вексель от Лисовского. Не знаю, получил ли Лисовский мое письмо: я написал: "дом Рогевского", а надо "Рочевского". Думаю, что получил. 10-го ноября нужно будет платить по векселю Лемперта. Не знаю, согласится ли он и Селитренников переменить. Пожалуйста, напиши мне, сколько у тебя осталось моих денег. Повестку на 50 р. уже получил, надеюсь, что ты еще отослал рублей 15 Машеньке, так что напиши, сколько у тебя осталось моих денег за вычетом этих 65 р. Ведь вот надо платить еще по векселю Лемперта рублей 20. Срок векселя 10 ноября. Словом, дело мое серьезно из рук вон плохо. Ни денег, ни приготовленных работ, а тут вот-вот платить Телешову и редакции ждут рассказов. Клянусь Богом, можно прийти в отчаяние.
   С Аней произошел у нас полный мир. Все вошло почти совершенно в прежнюю колею. Она говорила Э<леоноре> П<авловне>, что я удивительно хорошо сделал, что приехал, что ей хорошо со мной, что она и не могла думать о моем отъезде, а просто стеснялась, не знала, как ей держать себя. Спим на одной кровати, но известные отношения еще обставлены слезами. Очевидно, боится детей. Любви с ее стороны особой не замечаю. Увлекает ее, действительно, х<...> -- с восторгом строит планы, как мы на будущий год наймем такую квартиру, в которой будет у нас 2 комнаты и как мы обставим ее -- это Цакни выдумал, что на будущий год надо снять квартиру побольше. Спевки и любительские глупости занимают очень много времени. Чувствую себя все-таки жопой и дураком. Скверно, Люкася! Горячо хочется поговорить с тобой, но теперь я опять пропал -- ехать в Москву и в Калугу не на что. Пиши, <ради> Христа, посоветуй, что делать. Машеньку надо навестить.
   Вышли все мои вещи, которые в большой корзине -- непременно.

Твой всей душой

Ив. Бунин.

   Надо говорить с Цакни об материальных условиях моей жизни. Что думаешь про детей? Свяжу я себя, а жизнь у нас будет, очевидно, говенная.
  

384. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

6 ноября 1899. Одесса

  

Одесса.

   Митрич, очень прошу тебя простить меня за молчание. Увы! Застрял в Одессе, к Рождеству думаю быть в Москве1. Пишу на всех парах. Дня через два-три напишу тебе побольше, а пока только, пожалуйста, прошу тебя написать мне2 самое подробное и длинное письмо о всех своих делах и настроениях.
   Супруге твоей, Елене Андреевне, кланяюсь от всего сердца с самым искренним расположением. Тебя целую крепко.

Твой Ив. Бунин.

  

385. Ю. А. БУНИНУ

Начало ноября 1899. Одесса

  
   Отчего не пишешь? Ради Бога, не будь ленив -- опиши все подробно. Боюсь за Машу. Живу все так же. Отношения с Аней немного улучшились. Принимаюсь за работу. Вышли мне денег немедленно. Цакни решительно отказался от платы ему за мое житье у них, дружен со мной очень.
   Вышли белье и все, корзину не надо. Думаю в декабре на минутку в Москву и Калугу1. Не приедешь ли ко мне? У нас дивно хорошо.
  

386. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

14 ноября 1899. Одесса

  

Одесса, 14 ноября 99.

   Милый и дорогой Николай Дмитриевич! Хотел тебе еще вчера написать, сразу по получении твоего письма, да было 13-ое число и пьянство в Одесск<ом> Лит<ературно->артистическ<ом> клубе, куда я частенько шатаюсь1, так же, как ты в свой, -- читаю и болтаюсь. Серьезно, твое письмо охватило меня сильным настроением2. Мне крепко стало обидно за тебя и сильно проникли в душу твои слова, ибо ты, если и не пишешь ничего, то здорово умеешь выражать это наше общее подлое настроение, в силу которого мы не пишем. И я от всей души восклицаю тебе и самому себе в то же самое время: Митрич, брось, ради Христа, смаковать свое настроение и предаваться злобно-сладкому презрению к своей жизни, как хитровцы это делают относительно своей жизни. От всей души хотелось бы посоветовать тебе что-нибудь, да что? Если тебя действительно томит неделание и в то же время жажда делания -- вдумайся в причины этого бездействия, -- тебе легче самому это сделать -- и принудь себя работать, измени условия жизни, мешающие работать, и возьми себя за шиворот. Я сам изболел этой мукой -- отвращением писать "пустяковину", "тусклятину", как ты выражаешься, "х<...>", лучше сказать. Все это чувствую, сам говорю себе, что пока душа "не сольется с сюжетом" -- нельзя писать. И еще больше понимаю и тысячи раз твержу себе твои слова: "нечего мне сказать людям, ибо сам ничего не знаю". Но, даю тебе слово, наполовину мы с тобой неправы и больше чем наполовину -- свиньи, ленивые свиньи. Сколько ни думай, а делать что-нибудь надо, ибо нельзя не делать, когда томишься неделанием, и вот единственное средство: упорно и долго понасиловать себя, твердо помня, что 1) многое кажется вялым, гнусным, жалким, тусклятиной до тех пор, пока вплотную не вдвинешь себя в работу: часто случается, что ты сам не узнаешь эту тусклятину, так она осветится внутренним огнем, когда начнешь разрабатывать ее, и 2) неправда, вероятно, что нечего сказать нам. Что бы ни сказать, да ведь хочется сказать, и это сказанное будет частью твоей души -- этого довольно. И главное -- опять-таки заранее нельзя этого говорить, что нечего сказать. Последнее мое слово -- не совет, а желание, самое искреннее -- возьми себя за шиворот, углубись в книги, в воспоминания, в сферу умственной жизни войди -- это главное, -- в сферу искусства -- и выйдет дело, -- может быть, сам себя не узнаешь, проснешься. Только понасилуй себя побольше. Помни же, пожалуйста, почаще, что у тебя _е_с_т_ь_ душа и есть талант. Ужасно хотелось бы поговорить с тобой об этом...
   Как у меня прошло это время -- даже затрудняюсь сказать. Дни летят как сумасшедшие. Часть времени -- жене, ее знакомым, ее занятиям, ее удовольствиям (часто шатаюсь на балы и сижу иной раз до 6 ч. утра), часть -- куренью, которое я так же неудачно продолжаю бросать, как ты собираешься (бесстыжие глаза!) прочитать Гл. Успенского, часть -- чтению, приготовлениям к работе, часть -- погоде, очаровательной нашей погоде, из-за которой я не могу вспомнить Москвы и ее грязи и ненастья. Был тут Вейнберг, мы его чествовали, участвовали с ним в литературном вечере3.
   "Кудрявый" оказался сущей свиньей -- писал, писал ему -- ни звука4. Значит, черт с ним, жалею, что связался с таким говном. Не будешь ли добр заехать в "Книжное дело", спросить их, не напечатают ли они мне книгу стихов5 в 10 листов в декабре: расходы за типографию их, затем книжка остается их, половина дохода мне, половина -- им. Словом, как они хотят. А то "Издатель"6 опять до весны. Или спроси Сытина 7 -- пусть он напечатает и оставит у себя, выберет свои расходы, а затем доход -- пополам. Ведь лучше этих условий не найдешь.
   "Буран и переселенцы" мне нравится -- пиши, ради Бога, пиши и кати в "Жизнь". Рецензия Недолина в "Жизни" будет не ругательная8, по его словам, признает вполне талант. Читал ли в "Рус<ской> мысли"9?
   Относительно Федорова я ничего не путал: пошел к Несмелову, он мне сказал: пусть пришлет рукопись. Вот и все. Вольно же им быть хамами, а Федорову -- присылать рукопись почему-то тебе. Вообще ты преувеличиваешь мое легкомыслие.
   Голубчик, пиши мне почаще и больше. Дорогой и сердечно уважаемой Елене Андреевне -- самый сердечный поклон. Милый, попроси ее от меня заняться тобой и подтянуть! Серьезно говорю.

Твой Ив. Бунин.

   Как твой сын10? Что испытываешь к нему, радует ли тебя? Это мне очень любопытно.
  

387. Ю. А. БУНИНУ

Середина ноября 1899. Одесса

  
   Ты упорно молчишь -- не знаю, отчего. У меня новостей нет. Аня иногда ласкова, но мало обращает на меня внимания. Идут бесконечные репетиции "Жизни за царя"1, Аня поет в хоре, почти ни одного вечера не бывает дома. Дом у нас с утра до вечера гудит от музыки и пошлейших разговоров г<оспод> любителей, студентов и всякой сволочи. Это бесит Цакни, но ничего не поделаешь. Я еще ничего не писал, нервы разбиты -- не знаю, что делать. Попытаюсь работать, но, право, писать решительно не о чем. Дело мое, серьезно, дрянь, кажется, я идиот, что не остался в Москве. Я долго не смогу вести эту идиотскую жизнь, совсем одинокий среди пошлости, я замру, опошлею. Собираюсь в Москву2 хоть на недолго, ехать ли? И что делать с Телешовым3? Христа ради, пиши, советуй, как быть и жить -- подумай серьезно.
   Пришли денег -- сижу без копейки. Поедешь ли в Калугу? Пошли Маше из моих денег 10 р., они, верно, в ужасном положении.
   Белье получил.
   Пиши и немедленно вышли денег.

Твой Ив. Бунин.

  

388. В. С. МИРОЛЮБОВУ

29 ноября 1899. Одесса

  

Одесса.

Херсонская, 40, кв. 17.

29 ноября 99 г.

   Дорогой Виктор Сергеевич! Убедительно и серьезно прошу Вас извинить меня, не сердиться на меня, если только Вы можете поверить мне, что не простая небрежность заставила меня так долго не посылать Вам ничего, что я не щелкопер, взявший аванс и затем ускользнувший. Я пережил очень много скверного. Завтра-послезавтра вышлю Вам несколько стихотворений. Что касается рассказа, то даю Вам теперь слово прислать Вам его очень скоро1. Убедительно прошу Вас простить меня. Мне очень тяжело думать, что Вы сердитесь на меня -- говорю Вам с полной искренностью.

Ваш Ив. Бунин.

   Заходил в Птб. -- сказали, что Вы в Италии2.
  

389. Ю. А. БУНИНУ

Конец ноября 1899. Одесса

  
   Ты смотришь розово на мое положение или пишешь так потому, что думаешь, что твое письмо может быть прочтено кем-либо тут. А я чувствую себя неважно. Одно дело сердечные мечты, желания и самообманы, которым поддаешься в иные минуты, ибо хочется их, а другое дело -- "действительность". Аню я за последнее время понял лучше и мое мнение о ней сильно понизилось. Мальчишковата, довольно пуста, капризна, эгоистична (несознательно) и потому передо мной во многих отношениях -- порядочная свинья. Все еще больше вошло в свою колею, но равнодушна она ко мне сильно, ни одно мое желание не принимается в расчет, никакой заботливости, никакой общей жизни абсолютно, никакой ласки, кроме пустяковой или минутной. Я один, среди положительно идиотской жизни музыкантов-любителей, мальчишек, беспрерывного гама в доме, музыки, пения -- всего говенного. В тревоге, усталый от пережитого, вечно чего-то ждущий и боящийся -- я положительно измучен и ничего не делаю. Более пошлой и напряженной жизнью я, кажется, никогда не жил. Может быть (говорю спокойно и серьезно), придерусь к чему-нибудь и уеду хоть на время. Может быть, брошу все это -- устал, да что меня ждет? Чужой человек и жизнь кляповская! А между тем, вероятно, она уже беременна. Плохо, влетел я в скверную и серьезную историю.
   Ради Бога, поезжай к Маше1, дай ей еще денег из моих хоть рублей 10 -- у нее ничего нет -- или вышли немедленно. Вышли и мне сколько-нибудь. Послал Лемперту, истратил на балы, на брюки. Э, у<...> их мать. Целую тебя, милый, дорогой и единственный друг!

Твой Ив. Бунин.

  

390. И. А. БЕЛОУСОВУ

5 декабря 1899. Одесса

  
   "Ах ты, старая собака!" Поздравляю тебя и целую1. Спасибо тебе за милое, по обыкновению, письмо. Пиши и пиши. Получил твою книжечку -- мнение мое скоро увидишь в газете2. Объявление напечатаю3. Живу однообразно, читаю, скребу, развлечения -- опера и только. Верно, скоро придеру в Москву4. Отчего ты восторгаешься Горьким? Что пишешь? Навещай брата, а то он закиснет. Кланяюсь жене. А<нна> Н<иколаевна> шлет поклон.

Целую. И. Бунин.

  

301. Ю. А. БУНИНУ

14 декабря 1899. Одесса

  
   Прочитай внимательно.

14-го дек. 99 г.

   С конца июля я нахожусь, ты знаешь, в каком состоянии и это продолжается до сей минуты. Я скверно, стыдно и пришибленно себя чувствую. И уже одно это положительно разрушает мое здоровье. Вымышленно или нет мое горе -- все равно я его чувствую, а это не проходит даром и мне жаль себя. Нет сил подняться выше этой дрянной истории -- очевидно, в этом виноваты мои больные нервы -- но все равно, я многое гублю и убиваю в себе. И до такой степени не понимать этого, т.е. моего состояния, и не относиться ко мне помягче, до такой степени внутренно не уважать моей натуры, не ставить меня ни в грош, как это делает А<нна> Н<иколаевна> -- это одно непоправимо, а ведь мне жить с ней век. Сказать, что она круглая дура -- нельзя, но ее натура детски тупа и самоуверенна -- это плод моих долгих и самых беспристрастных наблюдений. Сказать, что она стерва -- тоже нельзя, но она опять-таки детски эгоистична и ни х<...> не чувствует чужого сердца -- это тоже факт. Ты говоришь -- ее невнимание и ее образ жизни -- временно, но ведь беда в том, что она меня ни в грош не ценит. Мне самому трогательно вспоминать, сколько раз и как чертовски хорошо я раскрывал ей душу, полную самой хорошей нежности -- ничего не чувствует -- это осиновый кол какой-то. При свидании приведу тебе сотни фактов. Ни одного моего слова, ни одного моего мнения ни о чем -- она не ставит даже в трынку1. Она глуповата и неразвита, как щенок, повторяю тебе. И нет поэтому никаких надежд, что я могу развить ее бедную голову хоть сколько-нибудь, никаких надежд на другие интересы. Жизнь нашу я тебе описывал. В 8 ч. утра -- звонок -- Каченовская. Затем -- каждые пять минут звонок. Приходят Барбашев2 -- который абсолютно ни х<...> не делает с Бебой -- затем жид Лев Львович, старик аршин ростом с отвислой губой, битый дурак омерзительного вида, заведующий аудиторией, затем три-четыре жида, переписчики нот, выгнанный из какой-то гнусной труппы хохол Царенко, по развитию нисколько не выше Лимяху, затем студент Аблин, типичнейший фельдшеришка -- плебей, которого моя дура называет рыцарем печального образа (!!), затем -- вылитый И. Адамови -- мальчишка-гречонок, певчий из церкви -- Марфесси3, 18 лет, затем еще два-три студента и все это пишет ноты, гамит, ест и уходит только на репетиции вместе с Бебой, Аней и Э<леонорой> П<авловной>. Так продолжалось _б_у_к_в_а_л_ь_н_о_ каждый день до прошлого воскресения. Ник<олай> Петрович, наконец, не выдержал, заговорил со мной. Он со слезами рассказал мне, что эта жизнь ему, наконец, невтерпеж. "Я, говорит, пробовал несколько раз говорить с Э<леонорой> П<авловной> -- сердцебиение, умирает. Что мне делать? Я едва, говорит, сдерживаюсь". Не стану тебе передавать всю нашу беседу и все его беседы с Э<леонорой> П<авловной>, вот одна из них -- типичная. Недели полторы тому назад, поздно ночью вернулись с репетиции. Я ушел в свою комнату, Н<иколай> П<етрович>, который думал, что я уже сплю, пошел отворять дверь. Там он сказал Ане: "Здравствуй, профессиональная актриса". Затем произошел скандал. Он со слезами кричал, что он выгонит всю эту ораву идиотов и пошляков, что Э<леонора> П<авловна> развращает его детей, что из Бебы выйдет -- идиот, что Аня ведет настолько пустую и пошлую жизнь, что ему до слез больно, что она без голоса примазалась к этой идиотской жизни и т.д. К великому моему изумлению, это не произвело на Аню особенного впечатления. Словом, жизнь потекла снова так же. Н<иколай> П<етрович> не имеет злого вида, но иногда прорывается, а между тем почти перестал обедать, завтракать и вообще бывать дома. Он и говорил: "Хорошо, я сбегу" -- и действительно, нет часа, чтобы у нас кого-нибудь да не было. Э<леонора> П<авловна> плакала, обещала все это прекратить, но не прекратила. Я с ней говорил о жизни Ани -- она говорит, что папа ее не понимает, объясняет все ее суетными и дурными наклонностями, а между тем "девочка увлечена делом, как она думает". Отчасти Элеонора, конечно, врет, ибо сама не может расстаться с "Жизнью за царя", а главным образом -- она дура, серьезно, я убедился, это х<...> головка. Мне Цакни сказал, что это он терпит только до поры до времени. Если будет другая опера и Аня будет участвовать -- он предложит ей оставить его дом. Но куда ему в жопу привести это в исполнение! Поставили в прошлое воскресенье (6-го дек.) оперу, ноты у нас кончились, но жизнь мало изменилась. Буквально все снова проходит в разговорах, ни на секунду -- клянусь тебе -- неумолкаемых и все об одном и том же. Все знакомые, все родные -- клянусь тебе -- глаза таращат, говорят, что они с ума сошли. И действительно, это не поддается описанию! Затем: вот тебе описание дней: дни Аня проводит в столовой в компании, вечера так: 6-го была "Жизнь за царя", 7-го -- вечер, пришли Зоя и некий Яковлев, сидела в столовой, 8-го -- репетиция, 9-го -- мы были все в клубе, 10-го -- репетиция, 11-го -- на балу с 10 вечера до 7 ч. утра, 12-го -- назначена была "Жизнь за царя" -- заболела певица, отложили, но вечером Аня ушла к Зое, вчера легла с 7 часов вечера спать, сегодня уехала с Э<леонорой> П<авловной> на какое-то заседание, завтра -- вечером репетиция, послезавтра -- тоже, в пятницу у нас журфикс, в субботу -- репетиция, в воскресенье -- "Жизнь за царя" -- убогое, жалкое представление. Затем на 27, на 6 и 15 янв. тоже "Жизнь за царя" -- значит будут репетиции, кроме того, драматические спектакли, затем -- думают ставить "Русалку"4. Б_у_к_в_а_л_ь_н_о_ с самого моего приезда Аня не посидела со мной и получасу -- входит в нашу комнату только переодеться. Сегодня ровно месяц, как между нами нет никаких супружеских отношений, чуть коснусь -- отскакивает, я не настаиваю, -- конечно. Отношения между нами стали было сильно налаживаться, но теперь хуже нельзя быть. Элеонора вместо того, чтобы отклонить ее от спектаклей, втягивает. С ней Аня не разлучается. Ссоримся чрезвычайно часто. Начинает сама, говорит х<...> такую, что я глаза вылупливаю -- клянусь, в эти минуты она кретин и злой кретин. Я уклоняюсь от разговора, пробую говорить тихо, логично, ее мысли скачут как блохи, все переиначивает и говорит подлую гиль: "Ты вечно недоволен". Я говорю: "Аня, мне невесело, это правда, но чему же мне радоваться". -- "А, так я хуже всех!" и т.д. Для чего я живу тут? Что же я за презренный идиот -- нахлебник. Но главное -- она беременна. Это факт, ибо я знаю, что делал. Беременна уже месяц. Регул нет уже десять дней. Сегодня сцена, что я ее обманул -- обещал, что не будет детей и сделал. Ну-с, что же мне делать?
   Юлий, пожалей меня. Я едва хожу. Ничего не пишу, нельзя от гама и от настроения. Задавил себя, но не хватает сил -- она груба на самые мои горячие нежности. Я расшибу ее когда-нибудь. А между тем иной раз сильно люблю. Вот 450 р. Телешову и 150 рубл. "Сын Отечества" -- ничего не дал, и никуда не дал. Юлий, подумай, серьезно подумай и поддержи, в последний раз. Что делать? Надо бы уехать хоть на полмесяца в Калугу, -- м.б., успокоюсь, а потом ей уже нельзя будет ходить на репетиции. Но как быть, когда у меня всех средств 50 р.? Ради Христа, выдумай что-нибудь. Вышли мне немедленно денег 40 рублей, а 10 р. пошли Маше сию же секунду. Я рыдал весь вечер, получив Машенькино письмо5, мама больна, раздета, ревматизм, в квартире темно, сыро, ребенок кричит6 и денег всего 5 копеек. Юлинка, что нам делать? Прощай, пиши немедленно.
  

392. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

16 декабря 1899. Одесса

  
   Прости за поздний ответ1, милый Николай Дмитриевич. Все собирался, а дни летят. Удивился я немного твоему волнению на Недолина2 -- я ведь тебе говорил, что это говно и зло-шипящее говно -- а главное, удивился твоему отношению к рецензентам вообще. Разве это для тебя новость, что пишут прохвосты? Утешаешь себя тем, что не все же прохвосты, а еще тем, что ничего не поделаешь. Надо с ними бороться, -- ибо в жизни на каждом шагу компромиссы, -- бороться путем хотя бы знакомства с литераторами. Как это ни печально и даже ни странно, а так. Вот познакомился в "Жизни" -- одного прохвоста и победил. Я получил твое письмо в редакции и, не дочитавши до того места, где ты пишешь: "Не говори Недолину", -- бросился на него -- говорю, пишут из Птб. так и так. Он смутился, завилял как собака. Я его бросил. Но рецензии не будет. Книжки все-таки надо посылать в редакции, но предварительно -- знакомства. Ведь это проводники в публику, а для нее и пишем.
   Видел ли анонс в "Жизни", что ты обещал им свое участие3? Черт с ними, пиши. "Цаплю" твою не понимаю, а что касается романа4, -- то дай тебе Бог удачи -- от всего сердца. Все вероятия за то, что буду на праздниках в Москве5 -- очень хочется поговорить. Да и деньжонок тебе надо дать.
   Я -- за письменным столом очень много времени, начал писать стихи. Только все не кончаю, а начал много и недурных. Клянусь собакой вот-вот начать рассказывать. Откладываю все разговоры до свидания.
   Искренно люблю тебя и прошу писать. Поклон твоей жене.

Ив. Бунин.

  

393. Ю. А. БУНИНУ

19 или 20 декабря 1899. Одесса

  
   Юлий. Посылал тебе телеграмму1 с просьбой о деньгах -- молчишь! Ради Бога, немедленно вышли -- необходимо уехать сию же минуту, иначе я за себя не ручаюсь. Переведи телеграфом немедленно. Не высылай в обрез на дорогу, ибо я должен еще Цакни 5 р. Аня и все по-старому. -- Беременна. Жду.

И. Бунин.

  

394. ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ

"ЮЖНОЕ ОБОЗРЕНИЕ"

До 23 декабря 1899. Одесса

  

М.г., г. редактор!

   Позвольте мне через посредство вашей газеты предупредить публику от излишнего доверия к обычным предпраздничным "дешевым продажам" и "распродажам". Пишу эти строки на основании печального опыта.
   На Дерибасовской улице, между часовым магазином г. Гринберга и музыкальным -- г. Орбинского, недавно открыта торговля галантерейными товарами некоего А-а М-на под No 6. Проходя случайно мимо этого магазина, я имел неосторожность купить в нем несколько пар теплых носков, причем, конечно, получил "полную гарантию" высокого качества материала. Не придавая значения такой рекламе, я все-таки не думал, что приобретаю заведомую гниль. Между тем за 10 дней три пары носков совершенно расползлись. 21 декабря я пришел в магазин и предъявил владельцу свою покупку, вполне резонно требуя обмена негодной вещи на добропорядочную, хотя сомневался в существовании там вообще доброкачественных товаров. Однако вместо удовлетворения моего требования, мне пришлось выслушать ряд самых обидных и даже грубых насмешек со стороны приказчиков и самого хозяина (в магазине никого еще из покупателей не было) и только некоторое вещественное доказательство моей физической силы остановило этих господ от каких-либо дальнейших оскорблений.
   Видя бесполезность "миролюбивых" разговоров, я решил предъявить к А-а M-ну судебный иск не столько для пополнения убытков (это дело пустое), а из принципа, чтобы выяснить вопрос об ответственности продавца за явный обман покупателя. Пусть решение суда послужит для таких господ обуздывающим средством в их бесцеремонном отношении к публике, которую эксплуатируют подобные М-ну и КR. А что фирма эта является спекулятивным предприятием, и покупатели не могут быть гарантированы в ее безупречности, видно из того, что помещение для торговли нанято всего на 2 месяца, в расчете сбыть перед праздниками где-нибудь случайно приобретенный хлам, -- а затем -- ищи ветра в поле.
   Считаю долгом оповестить об этом таких же несведущих и доверчивых как я сам.
   Если же кому придется идти в магазин M-на и заявлять претензии, то необходимо пригласить с собой надежного компаньона, если нельзя рассчитывать "на собственные средства".

Примите увер. и пр. И. Ч-ов.

  

395. Ю. А. БУНИНУ

25 декабря 1899. Одесса

  
   Рад, слава Богу, Машенька благополучна1.
  

-- -- --

   Чувствую себя очень скверно. Одинок, как собака в степи. Я так ласков и уступчив и заботлив с Аней, что нужно быть животным, чтобы вести себя так, как иногда ведет себя она. Я не идеальные требования предъявляю к жизни, -- я чувствую себя гадко даже в самых скромных желаниях. Теперь, когда она твердо спокойна относительно моей любви, относительно того, что все, что она ни захочет -- будет по ее желанию, когда эта история избаловала ее -- она распустилась, чувствует себя, вероятно, гораздо лучше, чем тогда, когда считала нужным быть "благородной", но ведет себя порою, как самая говенная бабенька. Да и вообще, повторяю тебе, я о ней теперь далеко не высокого мнения и за последнее время уже страшно насилую себя, чтобы быть ласковым. Любовь моя сильно уменьшилась и я порой не знаю, что это будет дальше, если обстоятельства не изменятся. Репетиции "Жизни за царя" продолжаются. Буквально ни одного вечера она не бывает дома, в нашей комнате только спит, одевается и раздевается -- и только. С самого моего приезда она присела в ней только три раза! И то только на час-полчаса. Можешь поверить этому? Она ласковых слов и движений ускользает, хотя, вбегая в комнату, вильнет хвостом, поцелует меня в шею, скажет какое-то ласкательное слово: "Постя!"2 -- и убежит. Цакни хмурится. Сейчас говорил с Э<леонорой> П<авловной> по этому поводу -- она говорит, что он не на меня хмурится, а на Аню. Я все-таки просил их помнить, что я ни в чем не виноват, не виноват в поведении Ани. Нынче ночью (Аня до четвертого часа была у Зои -- отправились после репетиции с компанией студентов спрашивать по улицам прохожих имена -- здешний обычай, т.е. конечно, холопский -- перед Святками3, -- а затем к Зое ужинать и петь романсы) -- так нынче ночью, говорю, слышал разговор Цакни с женой -- отрывки: "Аня убегает из дому, не может быть дома"... "Аня влюбляется в Барбашова..." На что Э<леонора> П<авловна> отвечала со смехом: "Глупости какие". Но, уверяю тебя, это легко может быть, несмотря на всю пошлость этой компании, которая не выходит из нашего дома и с которой Аня трунит над моей "старостью", причем Барбашев с холопской развязностью называл меня "компотом" -- так будто бы зовут стариков, -- по-моему, в борделях, конечно. Вот тебе образчик. Одним словом -- думаю, что это кончится все скверно. Подожду, а затем, может быть, заставлю себя, как это ни больно будет, послать все это к е<...> матери. Не будь жопой, подумай, что хуже будет, если я буду мучиться каждый день, каждый день. О, если бы ты знал мою злобу и боль!
  

396. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

26 декабря 1899. Одесса

  
   Митрич, ей-богу, я очень рад был твоему нижегород<скому> письму1 -- и, конечно, собирался тотчас писать... Но, черт меня побери, -- все откладывал... Теперь уж решено, на днях буду в Москве -- и все поправлю. Целую тебя и кланяюсь Е<лене> А<ндреевне>.

Ив. Бунин.

  

397. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

31 января 1900, Москва

  
   Дорогой
   Николай Дмитр<иевич>.
   Я уезжаю по всей вероятности в среду в 1/2 седьмого, так что загляни ко мне завтра, 1-го. Буду ждать с 6-ти часов.
   Пожалуйста, заезжай и привези что-либо с собою для "Южн<ого> обозр<ения>".

Твой И. Бунин.

  

398. Ю. А. БУНИНУ

11 февраля 1900. Одесса

  

11 февр. 1900.

Одесса.

   Сижу, как на колу. С Аней еще не говорил, что остаюсь. Отец с ней говорил, -- она не очень за мое присутствие. Но попытаюсь остаться.
   Христа ради, сходи к Ренару, а если плохо -- закажи у Мебиуса1, скажи Мебиусу, что я для печати заказывал у них в сентябре и немедленно отправь Крандиевскому2.

Ив. Бунин.

   Пиши!
  

399. Ю. А. БУНИНУ

19 февраля 1900. Одесса

  

Вечер 19 февр. 1900 г.

   Уверяю тебя, я совершенно в сумасшедшем доме. В опере бывают все буквально каждый день, весь дом помешан на греке -- теноре при театре Апостолу. Вчера был у Ираклиди1 завтрак для него, Зоя и Аня сидели около него и у Ани дрожали ноздри от волнения, причем она выпила около двух стаканов вина. Затем она играла вчера на Слободке, вернулась в 1 ч. ночи, сегодня играла опять днем, сейчас все как шальные бросились в театр, повезли венок Апостолу, после театра на квартире Каченовской соберется человек 50 этих доморощенных актеров и будут пить и гулять до утра. Завтра утро в кружке. О, подлая сволочь!
   Сегодня Ане я вручил письмо -- поговорить с ней негде -- где заявил, что остаюсь пока и кратко и сдержанно обрисовал всю, всю нашу подлую и нелепую историю. Сейчас один, весь дом пустой и такой адский беспорядок, словно в борделе после погрома. По целым дням пропадаю из дому, даже ем в ресторанах, ибо у нас народ и Аня со мной ни звука. Какая изумительная стерва! А я, ей-богу, даже веселым держусь и спокойным. С ней не заговариваю. Элеонора весьма сдержанна. Что мне сделать с этими каменными негодяями? Если будут выживать мордами, съеду в гостиницу и отравлю существование этой стерве. А может быть, и попрошу хоть дружбы!!!
  

11 вечера 19 февр. 1900.

   Перечитывал сейчас ее первые письма ко мне, одно особенно милое и прелестное (янв. 98 г.)2 и не знаю, что буду делать! Так невыразимо она мила мне за прошлое, что, кажется, я скажу ей: ты вся свободна, как хочешь живи, а я тебя люблю и уйду с твоего пути. Льет дождь, грустно и в душе черт ногу сломает.

И. Б.

  

400. Ю. А. БУНИНУ

21, 22 февраля 1900. Одесса

  

Вечер, 21 февр. 1900 г.

   Юлий! Упорно тебя спрашиваю, что делать? Положение дел все ухудшается. Аня, как она и сказала отцу, видимо, идет напролом. Молчит со мной -- ни звука. Я тоже. Вчера я ей сказал: "Ну, Аня, что ж это будет? Ты уходишь из этой комнаты, значит, я тебя выживаю. Меня и так не бывает (я, действительно, с утра пишу в кабинете, затем у художников до обеда, после обеда опять в кабинете, а вечером их нет все равно) -- чего ж тебе стесняться". -- "Мнения бывают разные", -- отвечает она. "Хорошо, говорю, я не навязываю тебе своих мнений, но отчего ты не можешь посмотреть на все попроще и поспокойнее. Ну разошлись -- и баста. Зачем же нам как врагам или детям бегать друг от друга и бояться даже слово сказать..." -- "Отчего ж не сказать... Да зачем этот разговор?" Я замолчал. Благодаря брому креплюсь и держу себя спокойно и просто. Но, брат, сил нет! Письмо, которое я написал Ане о том, что остаюсь и о том, что она поступила все-таки жестоко и невнимательно, видел нынче у Н<иколая> П<етровича>. Очевидно, давала читать отцу и матери. Вероятно, благодаря этому Элеонора очень суха, даже едва разговаривает со мной. Что за мерзавцы! Я так сдержан, так скромен во всем -- и ничего не ценят! Уехал бы, но вот серьезный вопрос: ребенок. Что же в самом деле, я должен расстаться с ним на всю жизнь или она его бросит? Уверяю тебя, я теперь чувствую себя связанным с ней какими-то неразрывными узами. Предложить жить со мной просто товарищами ввиду ребенка -- даже на это не согласится.
   Н<иколай> П<етрович> мне сказал: "Что ж ребенок. Ведь это взаимное соглашение -- у кого из родителей он будет жить". Значит, можно предполагать, что она его бросит! И каково положение -- ни о чем этом насущно серьезном нельзя поговорить, даже Н<иколай> П<етрович> и Э<леонора> избегают, да их и не увидишь никогда -- так течет жизнь. Но допускаю самое невозможное -- она согласится. Могу ли я жить в этом глупом бардаке, где, клянусь тебе, ни слова ни о чем, кроме Апостолу и Мендиороз -- буквально ни звука -- поверь! А кроме того: что ж, ее будут иметь, а я буду жить при ней товарищем? Даже вот теперь, -- может быть, дело изменилось бы в будущем, но как мне жить тут? Сегодня Аня уже опять на репетиции -- идет "Жизнь за царя" и "Русалка" каждое воскресенье в течение поста и на Каждой репетиции теперь офицер Бален де Балю. Вот, брат, загадка: почему это и он вдруг поступил в оперу, -- человек совсем из другого мира и круга, всем чужой и новый? А он уже весь январь в хоре, и его переводят каждую репетицию из басов в тенора и т.д. Т.е. у него ни признака голоса! И не смей сказать, и ничего не могу сделать! Юлий, серьезно говорю -- это ужас. Ты пойми же, -- ведь мне стыдно, позор, если жену офицер е<...>!
   Подумай.
  

Утро 22 февр. 1900 г.

   Вчера конец вечера провел у художника Куровского. Возвратясь около 12, не застал Ани в нашей комнате. Лег спать, часов в 5 утра очнулся -- вижу ее нету: втроем с отцом и матерью спит на их кровати, в их комнате. Ушел к вокзалу, пил чай в трактире, возвратясь говорил с Э<леонорой> П<авловной> -- просил Э<леонору> П<авловну> сказать Ане, чтобы она поуспокоилась, пока я тут, а уеду, говорю, на днях в Крым, затем возвращусь и поеду в Константинополь. Хочу так и сделать, протянуть время -- иначе, чувствую, сойду с ума, если резко соберусь теперь и уеду. Ради Христа, попроси Тихомирова -- нельзя ли мне денег хоть 50 р1.
  

401. Ю. А. БУНИНУ

24 февраля 1900. Одесса

  

24 февр. 1900 г. Одесса.

   Хочу сказать Н<иколаю> П<етровичу> и Э<леоноре> следующее почти буквально: "Я поуспокоился и точно после сна открыл глаза. Вся эта наша игра с Аней в мужа и жену (потому что почти все супруги сперва играют в мужа и жену) может кончиться печально, если Вы сами не сможете в одно прекрасное утро взглянуть на все эти расхождения спокойнее и трезвее. Несмотря на все ее драматические заявления, я думаю, что дело не следует считать поконченным. Теперешнее ее настроение -- результат прошлого, того, что происходило осенью. Я опять делал мелкие глупости и не сообразил, что они могут на нее подействовать так. Думаю, что через некоторое время, когда она поуспокоится, Вам следует сказать ей, что она делает глупости и что пока, -- по крайней мере, с год еще не следует ничего решать. Ты, мол, свободна, врагами вам быть незачем. Попытайся хотя предоставить твое настроение течению времени". И скажу им относительно ребенка. Пусть они скажут ей, что подло же это, наконец, -- губить его судьбу. Можно попытаться наладить что-нибудь хотя бы для него. И пусть они уговорят ее кормить. Мне кажется, что она совсем хочет прикинуть мне его. Вообще, ради Бога, подумай, что делать. Жить мне здесь все-таки невыносимо, -- ютиться в кабинете, убегать и т.д. М.б., ты бы пожалел меня, -- сходил к Соловьеву-Несмелов и кроме уплаты за книгу, попросил бы, не дадут ли они мне аванс рублей 501. Нужно сшить хоть пару, а то я смешон, и поехать в Крым. Пиши и спеши с моими просьбами. Тоска у меня предсмертная.

И. Бунин.

   См. на обороте.
   Думаю, что пока, может быть, не следует заводить разговоров с родителями о серьезном. Или лучше сделаю так; поговорю еще раз серьезно с Н<иколаем> П<етровичем>, а ее пусть и я, и они оставят в покое, еще на месяц, полтора. Сказать ли Н<иколаю> П<етровичу>, что ведь она будет буквально несчастна, ибо если она затеет роман вскоре (ведь ей 21 год), то все равно я воспользуюсь этим для развода. Скажет или подумает, что с моей стороны это подло, но как же быть. Черт с ним? Посоветуй. Пиши ежедневно и поспеши с деньгами. Аня теперь ведет себя уже совсем как свободная женщина -- бывает в гостях, ходит куда-то. Ужас! Прочитал сейчас ее письмо от 13 июля, где сказано: "Крепко-крепко тебя люблю"2. Что случилось тогда летом? Деньги, которые я просил, -- вот что главное.

Ив. Бунин.

   Затевать ли мне дружбу с Аней? Хотя она, как черт суха. Говорить ли про развод? (Последний абзац приписан в начале письма.)
  

402. Ю. А. БУНИНУ

24 февраля 1900. Одесса

  

3 часа 24 февр. 1900 г.

   Сейчас говорил с Н<иколаем> П<етровичем>. "Не скрываю от Вас, говорит, что Аня настроена совершенно решительно, что у нее к Вам как бы ненависть даже". Я попробовал заговорить о ребенке, о надежде на примирение, хотя в отдаленном будущем. "Это, говорит, преждевременный вопрос, так же как и ребенок. Заставить ее кормить или не кормить, бросить или не бросить -- не заставишь. Вам советую месяца на 2-3 уехать, а там видно будет". Говорил сейчас и с Ираклиди1. Он смотрит на дело трезвее и проще, думает, что это временное настроение и надеется на ребенка как на связь.

И. Бунин.

   Надо уезжать. Когда ты освободишься? Когда мы можем уехать в Конст<антинополь>2?
  

403. Ю. А. БУНИНУ

26 февраля 1900. Одесса

  
   С Аней не говорим почти ни слова и встречаемся за весь день минут на 5, то меня нет, то ее нет, и я сижу разбираю бумаги, перекраиваю старые стихи, а все думают, что я работаю и, кажется, им это нравится. Но надежд никаких. Леля Ираклиди1 присылает письма из Италии и обо мне ни звука -- значит, у них решено было все сообща, ранее моего приезда. Надежд никаких уже потому, что Аня почти возненавидела меня за пустяки, ибо она сильно глупа. Ты молчишь, и я не знаю, что делать? Серьезно, брат, мое положение трагическое. Относительно поездки в Константинополь2 и т.д. думаю, что это было бы для меня спасением, но что же сделать? Ведь я сейчас только понял, что я мечтаю, как ребенок, о сущей кляповине: где денег взять? Ради Христа, подумай, -- не придумаешь ли что-нибудь? Ведь пойми -- я пропадаю. По целым ночам реву от горя и оскорбления, а днем бегаю и стискиваю себя, чтобы быть спокойным. И ни копейки денег! Серьезно, надоедать стала мне эта штука, называемая жизнью. И впереди то же. На что?
   Жду писем -- ради Бога.
   Сейчас сижу один в кабинете. Звонки не умолкают, народу в столовой порядочно. Аня с Зоей на завтраке у Ираклиди3 -- завтракает с ними певец Апостолу. Аня и Зоя бегают за ним и просят у него карточку.
   Ну, до свидания-с.

Ив. Бунин.

  
   3 часа 26 февр. 1900 г.
  
   Марсик4 издох.
   Ходил ли к Ренару?
   Про Глебову говорят, что она устраивает выкидыши {Последние две строки приписаны в начале письма.}.
  

404. Ю. А. БУНИНУ

29 февраля, 1 марта 1900, Одесса

  

1ч. 29 февр. 1900 г.

   Сейчас сидел в зале, приходила ко мне поэтесса Бродская. Вдруг из прихожей быстро прошла Аня и нырнула в столовую с совершенно багровым лицом. Я изумился и не понял, что это значит. Но сейчас же все объяснилось: из передней вышел Бален-де-Балю, отрекомендовался и прошел в столовую. Когда я пришел в столовую, он ни разу не взглянул на меня. Я взглядывал на него и, наконец, он внезапно пробормотал: "Вы напечатаете эти стихи". -- "Какие?" -- "А вот этой дамы. Вы бы посоветовали ей писать лучше по-еврейски". Я очень любезно предложил ему вина и незаметно ушел из столовой. Затем снова пришел и вел совершенно естественно разговор, проводил в переднюю. Т.е. он ушел, Аня за ним, а я через минуту. Он ни с того ни с сего сказал мне, какой я "хороший и счастливый". Чем? "Никому не подчинены". Раскланялись.

-- -- --

  

Вечер 29 февр.

   Гулял с Куровским с 2-х до 6. В шесть обедал у Ираклиди вместе со всеми нашими. Ни Аня, ни Э<леонора>, ни Н<иколай> П<етрович> со мной не разговаривают, т.е. заговоришь, отвечают, но как-то неловко. Сейчас сижу дома один -- все наши на репетиции!!
  

1 марта. 1 ч.

   Завтракаем, пришел Федоров. Вернулась Аня, искала новую квартиру, почти с восторгом рассказывала о ней и, так <как> ни разу не обратилась ко мне, то, конечно, для Федорова все стало ясно. Какое глупое или, м.б., злое животное! Каково мое положение!

-- -- --

  
   Что за жизнь, у<...> их мать! Сколько народу сегодня было. А Марфесси совершенно не выходит, ломается, строит из себя балованное дитя, а Э<леонора> говорит: "Моих два сына -- Бэба и Жоржик". И Жоржик, развалившись, спит у нас сейчас на кровати Н<иколая> Петровича>. А в столовой полдня сидит жиденок Берчик, а в зале Бэба с учителем дерет на скрипке.
   А я... в сотый раз говорю -- с ума сошли, одурели, ошалели, зазнались, потеряли всякое уважение. Что ты не пишешь? Уезжаю -- думаю уехать 7-го марта в Ялту1.
  

405. Ю. А. БУНИНУ

2 марта 1900. Одесса

  

Четверг 2 марта 1900.

2 ч. дня.

   Гремит рояль, поют, -- репетируют "Жизнь за царя"... Сегодня утром попросил Э<леонору> П<авловну>, чтобы наше расхождение осталось пока в тайне. Я для этого, говорю, еду сперва в Крым, затем заеду на несколько дней сюда и уеду в Палестину1. Часов в 10 Аня играла, Э<леонора> П<авловна> была в зале. Слышу разговор о новой квартире, на которую перебираются скоро. Вхожу и говорю: "Сколько будет комнат? Потому что мне хотелось бы, чтобы у ребенка была хорошая комната. С своей стороны хотел бы на это и на кормилицу вносить рублей 200-300". Аня обрывает и говорит, что все это будет сделано без меня. Это папино дело. Я говорю, что это и мое дело позаботиться о том, чтобы ребенку было хорошо. Верю, что будет присмотр и т.д., но не можешь же ты меня лишить даже участия в судьбе ребенка. "Все равно все будет так, как мы захотим". Нет, говорю, и мой голос всегда будет участвовать... Словом, разговор трудно передать, но она была груба и глупа до крайности. Я говорил очень сдержанно... Не знаю, что делать -- этот идиотизм лишает меня возможности хоть что-нибудь говорить. Получил твою телеграмму, но с ответом подожду до письма, которое должно получиться сегодня.
  

406. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

2 марта 1900. Одесса

  
   Митрич, деньги передал, расписки пришлю1. Не сердись за молчание -- у меня на душе черт ногу сломает2.
   На днях, кажется, еду в Ялту3. Сообщу. Пока пиши сюда. Е<лене> А<ндреевне> и С<офье> А<ндреевне>4 -- глубокие поклоны. Тебя целую.
   Убедительно прошу -- пиши.

Твой Ив. Бунин.

  

407. Ю. А. БУНИНУ

18 апреля 1900. Ялта

  

Ялта, 18 апр. 1900 г.

   Милый Юричка, жду от тебя писем, когда и куда ты выедешь. Я провожу здесь время очень недурно. Приехали мы 12-го вечером1, прямо пошли к Горькому2, встретил очень радушно. Он тут с женой, Екатериной Павловной, и с своим мальчиком около 3-х лет, Максимом3, толстый, милый мальчик. Застали у него И. Н. Сахарова4, который сперва не обратил на нас внимания, но теперь со мной очень хорош, ибо он живет на даче доктора Петровского, где живет С. Е. Кривенко с больным своим ребенком, которая, очевидно, ему рассказала обо мне очень хорошо. Живет Горький с Алекс. Ив. Ланиным5, нижегородским адвокатом, очень хорошим человеком. Вечером 12-го мы пошли с Горьким ужинать. На другой день у него завтракали и с тех пор почти не выходили от него. Я у него обедаю и завтракаю. Бываю еще у Серединых, у Лопатиной, которая живет тут с Маклаковой6, часто вижусь с Маминым, который даже все лезет на "ты", вижусь с Елпатьевск<им>. 14-го приехали артисты Московск<ого> Художеств<енного> театра7. 15-го мы обедали с Немировичем и его женой8, подошли артисты Тихомиров9, Адашев10, Москвин11. Познакомился с Вишневским12, Станиславским13, Книппер14 и Андреевой15, был у Чехова, который, кажется, женится на Книппер, ухаживаю за Марьей Павловной Чеховой16. Все это очень полезно. Познакомился еще с д-ром Алексиным17, славно поет. Живу в гостинице "Крым", за молом, так что под самыми моими окнами непосредственно прибой. Погода установилась райская. Вчера был в Массандре, я ошеломлен красотой. Нынче утро, как в раю, штиль в море мертвый, все замерло в солнце и радости, а горы -- в младенчески-ясном небе. Горький написал в "Жизнь", чтобы "Жизнь" издала мои стихи18, у которых тут много поклонников. Горький в высокой славе, за ним ухаживают, умоляют его написать пьесу.
   Христа ради, устраивай денежные дела и приезжай или в Ялту, чтобы двинуть на Одессу и далее вместе, или в Одессу19. Жду твоих известий. Если их не будет до 20-го -- 21-го, то в эти дни выеду в Одессу. Одесский адрес: Одесский городской музей изящных искусств, Вл. Павл. Куровскому для меня. Крепко целую, жду известий.

Твой Ив. Бунин.

  

408. Ю. А. БУНИНУ

До 16 мая 1900. Калуга (?)

  
   Юлий! Тебе принесут "Стихи и рассказы" от Тихомирова1. Привези в Калугу2 -- 50 экземпляров.

Ив. Бунин.

  

409. Ю. А. БУНИНУ

16 мая 1900. Ефремов

  
   В Измалковом не слез, -- просили 2-50. Поехал в Елец, был у Бибикова1. В Бабарыкино слез, -- один извозчик заломил 1 р. 50 к., благодаря тому, что прошел дождь. Положение оказалось трагическим. Едва успел вскочить в поезд. Приехал в Ефремов, здесь отец и Коля Пушешников2. Ласкаржевский в ссоре с Машей и матерью. Полна квартира народу, ребенок кричит. Выбраться в Огневку нет средств. Положение, брат, ужасное! У Евгения, говорят, лопать решительно нечего. Надеюсь все-таки удрать и пешком дойти до Огневки. Ради Христа, приезжай скорей и выручи. Хоть пропадай. Пиши все-таки в Ефремов, до востреб<ования>.

Ив. Бунин.

  

410. Ю. А. БУНИНУ

22 мая 1900. Огневка

  
   Сижу и жду тебя в Огневке. Отец у Маши. Пиши на Лукьяново.

Ив. Бунин.

  

411. С. Н. КРИВЕНКО

23 мая 1900. Ефремов

  

Ефремов, 23 мая 1900 г.

   Дорогой Сергей Николаевич!
   Положительно не знаю, как оправдаться перед Вами. Я писал Вам1, что происходило со мною за этот год и какой печальный результат имела моя женитьба (это секрет для всех)2. О положении дел о-ва "Издатель" я узнал только в конце апреля в Ялте и из письма Вашего, которое мне из Одессы переслали в Москву и которое брат привез мне тоже в Ялту. Я твердо решил спешно дать что-либо в "Сын отечества", но приехав в Одессу, совершенно обалдел и уехал оттуда. Теперь не знаю, что делать, не знаю, где Вы, каково положение дел и т.д. Ради Бога, извините меня -- денег у меня не было, а прислать что-либо, как видите, не мог. Жду теперь Вашего известия. Пожалуйста, сообщите мне, сколько всего на мне долгу (за тот рассказ -- "Велга" -- мне поставили невозможную цену -- 7 к., я очень прошу о 10 к.), можно ли еще прислать что-либо и когда, или же нужны {Далее зачеркнуто слово: тотчас.} деньги и тоже -- когда. Похлопочу достать в крайнем случае и выслать Вам. Жду Вашего письма и не знаю, как буду Вам в глаза глядеть. Адрес мой: Почт. ст. Лукьяново Тульск. губ., Ефремовск. у.

Искренно любящий и

глубоко уважающий Вас

Ив. Бунин.

  

412. Ю. А. БУНИНУ

24 мая 1900. Ефремов

  
   Вчера, т.е. 23-го мая, приехал в Ефремов. Завтра уезжаю в Огневку, где и буду ждать тебя с нетерпением. Вероятно, ты заедешь на день в Ефремов (извести, когда именно приедешь и заедешь ли). Рассчитываем, что пробывши здесь день или сутки, ты с матерью приедешь в Огневку. Маша останется здесь числа до 1-го1. Очень жду тебя, мне чрезвычайно нужно в Елец, но ты понимаешь...
   Купи мне линованой бумаги и тетрадь за 10 коп. хорошей бумаги у Померанцева на Арбате.
  

413. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

28 мая 1900. Огневка

  

Огневка, 28 мая 1900 г.

   Дорогой Николай Дмитриевич! Не знаю как просить у тебя извинения... одним словом -- пожалуйста, извини и ничем плохим не объясняй моего молчания. В Ялте я закружился: трубочки, водочки, поездки по горам и долинам... черт его знает что такое. Все очень тебя вспоминали и было чрезвычайно жаль, что ты не с нами1. Я перезнакомился со всеми актерами2 и некоторые из них оказались действительно славными людьми. С Горьким очень часто ездили то туда, то сюда, пока у него не произошло беды: Катерина Павловна внезапно родила на 3 месяце. Скоро, однако, поправилась. Были несколько раз у Чехова по его настойчивой просьбе -- рано по утрам и думаю, что между нами установились бы очень хорошие отношения... Словом, было кое-что интересное, много новых знакомств и т.д., но, наконец, приехал Юлий и мы отправились в Одессу. Перед отъездом я был на почте -- там, конечно, послали меня в жопу, сказали, что только ты сам можешь получить, если что-либо было на твое имя. В Одессе ехать в Конст<антинополь> я решительно раздумал -- чума3. И тут было уже совсем не до писем. Я захворал, а настроение было убийственно. Точно кто разодрал рану и посыпал ее солью. Приехавши сюда4, так засел в тот же день за литературу, что откладывал все письма с минуты на минуту и вот только теперь собрался. Пожалуйста, не сердись. С прежними стихотвор<ениями>, еще не напечатанными и теперь окончательно исправленными, у меня теперь готово к печати около 50 штук!!5 Очень радуюсь. И есть хороши. Скоро засяду за беллетристику. Помоли Бога за меня, как и я тебе желаю расторгнуть молчание. Убедительно прошу тебя писать ко мне -- я тут как в Африке -- ничего не знаю и не слышу. Адрес мой: Почтовая станция Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовск. уезда. Очень интересно, как живешь, что знаешь, как питаешь или изгоняешь свою неврастению. Да, вот что: очень много толковали о том, как было бы хорошо, если бы ты купил "Журнал для всех"6. Думают, что Миролюбов продаст, хотя он никому об этом не говорил. Подумай-ка!
   Будь здоров пока. Крепко и с искренней любовью целую тебя, кланяюсь Елене Андреевне и всем, кто помнит меня. Где живешь? В июле или раньше, вероятно, приеду в Москву7 или под Москву -- в Царицыно, напр., на полмесяца: нужны материалы для биографии Никитина, которую я взялся написать8.
   Пиши!

Твой душой

Ив. Бунин.

  

414. И. А. БЕЛОУСОВУ

Конец мая1900. Огневка

  

Иванушка!

   Не сердись за молчание -- убедительно прошу. Завертелся в Крыму, потом в Одессе1. Теперь мы приехали сюда месяца на 1 1/2 2. Сильно пишу -- главн<ым> образом стихи. Что ты? Как и где? Пиши, голубчик, ты самый аккуратный на эту штуку. Просьбу твою исполнил -- спрашивал у всех старожилов, -- говорят, что можно где угодно дешево устроиться. Адрес мой -- Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовск. у.
   Желаю тебе всех благ земных.

Твой душой Ив. Бунин.

  

415. Ю. А. БУНИНУ

Конец мая 1900. Огневка

  
   Драгоценный Люкася, пока новостей никаких. Ласкаржевский еще не приезжал. В деревне, несмотря на весну, отвратительно. Заниматься невозможно ни минуты, клянусь Богом, -- во всех комнатах шатаются, поют, ругаются, играют. Грязь, дрязги! Но все-таки рецензии пришлю дня через два-три непременно. Пиши!

И. Бунин.

  

416. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

14 июня 1900. Огневка

  

14 июня 1900 г.

Огневка.

Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ.,

Ефремовск. уезда.

   Милый Митрич!
   Пишу спешно на вокзале. Провожаю Юлия в Москву дней на 10. Шлю кое-кому стихов.
   Дома живу еще лучше твоего! Пишу, почитываю, ем, сплю, играю с девками, которые приходят на поденщину, и т.д. Чуть куда поеду, отвлекусь от дела -- нехорошо на душе. Здорово меня подсадила А<нна> Н<иколаевна>!
   Твоему письму был очень рад1 и очень расположился к тебе, читая его. Пожалуйста, голубчик, не забывай! Напиши посерьезнее, как себя чувствуешь и, пожалуйста, сообщи о рассказе: что это за "Хлеб-соль"2? Сообщи также поскорее, что это за сборник кн. Барятинского? Кто участвует, когда выйдет и т.д. -- поподробнее. Хочу туда послать. Только куда посылать и в каком стиле? Отпиши. Не слыхал ли также о большом сборнике, куда я получил приглашение через Горького3. Там участвуют что называется "все". Идейный сборник. С Горьким не переписываюсь -- это еще в Ялте. Увидишь Чехова -- спроси да поклонись ему от меня и скажи, что очень прошу извинения, что уехал не простившись. Про драму Горького слышал еще от него4. Неужели он уже написал? Это "м<...>, а не работа", как говорит у нас Кобыляй, -- мужик такой есть, кобыле задул. А все-таки, правда, молодец! Вот ты удивишься, если я шарахну драмой5! А хочется, подумываю иногда.
   О "Журнале для всех" уж не знаю, почему толковали. И совсем, говорят, можно не ехать в Петербург, а перевести в Москву. О Туркестане очень подумаю -- это дьявольски соблазнительно.
   Куда двинусь отсюда -- еще не совсем решил. Буду скоро опять писать тебе. Последи, нет ли рецензии о моих "Стихах и рассказах"6. В какую гору пошел Тимковский7? Что пишут? Что слышно о воцарении Иванова в "Рус<ской> мысли"8? Где Тихомировы и т.д.?
   Крепко целую тебя. Поклон Елене Андреевне.

Твой Ив. Бунин.

  

417. В. С. МИРОЛЮБОВУ

До 21 июня 1900. Глотово

  
   Дорогой Виктор Сергеевич, посылаю Вам 5 стих<отворений>1. Если хотите их напечатать (все или по выбору -- как угодно), имейте в виду, что все они входят в мою книгу, которая должна выйти в середине ноября или, м.б., числа 20-го2. Денег мне за них, конечно, не надо. Жму руку!

Ваш Ив. Бунин.

   Измалково, Орловск. губ.
  

418. Ю. А. БУНИНУ

21 июня 1900. Огневка

  
   21 июня 1900 г.
  

Милый Юричка!

   Когда вернешься? Погода великолепная, был в Глотовом, там чудо, как хорошо. Приезжай скорей. Привези непременно чернил ализариновых, бумаги, карандаш, перьев, мне непременно купи перьев таких:

0x01 graphic

   NB кончик срезан -- разных сортов такого типа.
   Привези непременно альбом -- "Галерею русских писателей"1 -- теперь вышел, сходи возьми у Крандиевского, мне экз. полагается. Пишу рассказ2. Хорошо у нас стало!
   Мать просит непременно заехать за ней в Ефремов -- она 24-го хочет ехать с Машей в Ефремов. Все живы и здоровы, тебя целуют, как и я, крепко.

Твой Ив. Бунин.

  
   Узнай про Иванова в "Русск<ой> мысли"3.
   Тебе есть два письма и повестка на заказное.
   Привези два экз. или три "Под открытым небом"4.
  

419. Ю. А. БУНИНУ

24 июня 1900. Огневка

  
   Где ты? Ждем, Евгений зовет скорее в Липецк, у него дело; мать с Машей уехали. Привези что просил и старых газет -- нужно. Целую, жду.

И.Б.

  

420. И. А. БЕЛОУСОВУ

Конец июня 1900. Огневка

  

Милый Иванушка!

   Опять извини за молчание. То работал, то кой-куда ездил. Я здесь без жены и поздравить меня, если Бог даст, можно будет еще в конце июля или начале августа1. На днях думаю уехать в Липецк2, а затем -- еще не решил: или в Москву на 1/2 месяца -- эта проклятая работа о Никитине3 висит над душой, а материалы в Москве, -- или под Николаев, в имение дяди жены Ираклиди, где она сейчас и находится, а к родам вернется в Одессу. Посему, голубчик, и не зову тебя, хотя, ей-богу, рад бы был повидать тебя. Но видишь, как я кочую. М.б., увидимся в Москве. Начались жары и работается плохо. А затеял я много. Если скоро соберешься черкнуть мне, адрес тот же, во всяком случае письмо твое мне перешлют. Пиши о новостях, до коих я смерть <как> жаден. Поклонись жене, крепко тебя целую.

Твой Ив. Бунин.

  

421.И. А. БЕЛОУСОВУ

16 июля 1900. Ефремов

  

Ефремов, 16 июля.

   Иванушка, я все шатаюсь. Ныне в Ефремове, затем на минутку заверну к своим в деревню, а потом в Липецк1 и к югу. Напиши пока в Лукьяново, Тульек. губ. Новостей -- ни собачки, как говорят охотники. Что ты? Я же с своей стороны могу только пожелать тебе всего наилучшего. Понемногу пишу, читаю и т.д. Поклон жене.

Твой Ив. Бунин.

  

422. Ю. А. БУНИНУ

16 июля 1900. Ефремов

  

Юлий!

   Ты обалдел -- что ж ты сидишь там в жаре да гуляешь по Фокиным. Понял я твою работу! Ради Бога, приезжай поскорей. Я заехал в Ефремов и пропадаю -- не с чем вернуться. И притом ни бумаги, ни чернил, ни перьев -- можешь по этому судить какова нужда во всем остальном. У матери и Маши денег всего 9 копеек на водовоза. И совершенно неоткуда взять. Помоги нам как можно скорее или лично, или по почте. Ждем тебя все с нетерпением, Евгений зовет каждый день в Липецк и Задонск. Можно ограничиться Задонском -- это очень дешево. Погода чудная. Привези, что просил -- бумаги линованой плотной и глянцевитой, перьев, чернил, папку, какую обещал и "Галерею русских писателей"1 -- сходи непременно к Крандиевскому. Белоусову я написал, что еду в Липецк2. Теперь скажи, что в Ефремове. Телешову пишу, что в Ефремове3.
   Целуют все.
   Непременно заезжай за матерью в Ефремов. NB

Ив. Бунин.

  

423. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

16 июля 1900. Ефремов

  

Ефремов, 16 июля 1900.

   Дорогой Ник<олай> Дмитр<иевич>. Как видишь, сижу в Ефремове. А был я, как и говорил тебе, у своих, в именье, в Орловск. губ. А Тульек. губ. от имения в 300 саженях, где и находится Лукьяново. Теперь уразумел?
   Новостей, конечно, никаких. Насчет битья читателя в морду1... Видишь ли, для этого надо иметь настроение. Горький же, между нами, по-моему, отчасти прикидывается таким грубым, ломается и удивляюсь, как этого не понимают многие. Хотел я и в деревне Огневке распространить его славу, но брат Евгений не поддался. Он находит его талантливым, но отвратительным, на 3/4 нежизненным и преувеличивающим все до плоскости. А мода... Черт бы ее побрал эту моду! Я не портной, чтобы прилаживаться к сезонам, да ведь и ты не станешь. Хотя, конечно, тяжко, когда ты увлекаешься, положим, шекспировскими изящными костюмами, а все ходят в широчайших и пошлейших портках и глумятся над тобою. Как ни кинь, все тяжко одиночество -- во всех родах. Вот и надо писать об этом. А своим опусканием рук2 ты опять меня и огорчил и... черт его знает, не понимаю я тебя, хоть что хочешь!
   Верно, через несколько дней буду опять у своих3, а затем или в Одессу, или в Липецк, или в Москву4. Напиши мне пока в Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовск. у.
   Кое-что строчил по прозе, но не кончал. Как твои все? Напиши же.

Ив. Бунин.

   Непременно прочти в "Жизни" Чирикова "Именинницу"5.
  

424. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

28 июля 1900. Огневка

  
   Милый Митрич!
   Ты меня не понял, -- я не на Горького злился1, главн<ым> образ<ом>, а на критику и публику и уж, конечно, не за себя. Да тебя, впрочем, не разубедишь. Насчет Поссе ты меня сильно огорчил2, и Джаншиева тоже жаль3. Правда ли относительно Поссе? Узнай, пожалуйста, где-нибудь и напиши. Напиши мне, пожалуйста, и еще вот что: 1-го августа возьми утром "Русские ведомости" и посмотри объявления о журналах -- "Мире Божьем" и "Детск<ом> чтении": есть ли там мои стихи и что именно4 -- и тотчас же, в тот же день напиши мне, а то я опоздаю к сентябрьск. книгам.
   В жизни моей пока никаких перемен. Читаю и пишу стихи. Пробуду здесь еще очень немного. Пожалуйста, напиши о чем прошу и о себе. Твоим поклон.

Твой Ив. Бунин.

   Почт. ст. Лукьяново
   Тульск. губ., Ефремовск. у.
  
   От Горького получил письмо из Полтавск. губ.: пишут вместе с женой -- зовут к себе. М.б., проеду. Горький пишет: "дядя Бунин, приезжайте-ка сюда. Здесь хорошо, очень хорошо. 24 часа в сутки светит луна!.." и т.д.5.
  

425. А. М. ФЕДОРОВУ

1 августа 1900. Огневка

  

1 авг. 1900 г.

   Очень жалко тебя, милый Митрофаныч, хотя надеюсь, что ты уже поправился. И отчего это вышло? Или это роковой 7-ой месяц виноват? Желаю Л<идии> К<арловне> здоровья, а тебе -- поскорей забыть об этом. С пьесой от души поздравляю. Побывать тебе в Москве непременно надо, чтобы ковать железо, пока горячо. Только все-таки на кой черт тебе эта сумасшедшая старуха? Хотя, с другой стороны, что же теперь с ней поделать? Ужасно хотелось бы обо всем этом потолковать обстоятельно, равно, как и о стихах. Ты положительно с каждым месяцем пишешь стихи все лучше, -- это говорю, ей-богу, искренно, -- но что ты делаешь а lа Горький эти дьявольские преувеличения? Очень тронуло меня стихотворение, но "русла", по-моему, скверно. "Мутным, глубоким ручьем" -- тоже чересчур. Пожалуйста, не рассердись, говорю это потому, что, м.б., со стороны видней. Относительно моего приезда опять не скажу тебе ничего определенного. Много пишу, читаю -- словом, живу порядочной жизнью, а это, повторяю, кажется, только и можно делать, что в Огневке. Кроме того, сильно тянет меня к себе Горький1, -- он в Полтавск. губ., а Полтавск. губ. я чрезвычайно люблю. Живет недалеко от Кременчуга. Там славные места! Относительно Парижа2 одного боюсь: Куровский надует, да и ты тоже ненадежен. Пожалуйста, собирайся! Увидимся все-таки непременно, все-таки приеду в Одессу, а если уж не приеду до октября -- значит, в сентябре буду в Москве, Петербурге, -- там увидимся3. Кстати, про Петербург -- Поссе, говорят, ушел, а на его место -- Чириков4. Поссе жаль! Миролюбова зовут Виктором Сергеевичем. Относительно того, в Петербурге ли он теперь, ничего не могу сказать. Имел от него письмо еще в конце июня5; я дал ему 6 стихотворений6. Что же касается Медведева, то я только руками развел, прочтя твое сообщение. Можно ли ему поручать такие вещи? Юлий здесь, в деревне, скоро собирается в Москву, но, между нами сказать, он тоже может протянуть дело. Напиши пока в "Р<усскую> м<ысль>" сам, а Юлий попросит сходить в редакцию Ив. Ал. Белоусова. Тогда Юлий тебе напишет. Куда посылаешь стихи? Не пришлешь ли "Орла"? Что тебе стоит, а я буду очень рад. И вообще черкни мне, пожалуйста. От всего сердца обнимаю тебя. -- Если увидишь Цакни, скажи, что я в третий раз покорнейше прошу прислать Телешову расписку на 175 р., которые я передал от Телешова на голодающих7. Это было ведь в феврале еще. Адрес Телешова -- Ст. Малаховка, Моск<овско>-Казанск<ой> ж.д., а потом -- Москва, Чистые пруды, д. Терехова.
   Ну, будь здоров, еще раз поздравляю с пьесой и желаю искренно успеха. Слышно, что Горький тоже что-то ставит8.

Твой Ив. Бунин.

  

426. И. А. БЕЛОУСОВУ

До 6 августа 1900. Огневка

  
   Дорогой Иван Алексеевич! Отчего ты не пишешь? Я опять в Огневке, уеду на днях в Одессу и числа 20-го августа думаю быть уже в Москве1. Не сердись на меня за молчание, у меня чрезвычайно много скверного и тяжелого на душе. Обращаюсь к тебе с большой просьбой: как можно скорей устрой мне поэму "Листопад", которую передаст тебе Юлий, в "Русскую мысль"2. Я прилагаю и письмо к Лаврову3. Пожалуйста, тотчас же отправься в "Р<усскую> м<ысль>" и попроси как можно скорее прочитать и сказать, когда и почем будет помещено. Я пишу Вуколу, что не знаю... обычно получаю 40-50 к. и т.д. Убедительно прошу постараться поэнергичней решить так или иначе дело скоро, а то я опоздаю в другой журнал. До скорого свидания. Крепко целую тебя. Поклон жене.

Твой Ив. Бунин.

  

427. В. М. ЛАВРОВУ

До 6 августа 1900. Огневка

  
   Многоуважаемый
   Вукол Михайлович!
   Посылаю Вам небольшую поэму1, которую очень хотел бы видеть напечатанной в сентябр. или октябрьск. кн<иге> "Рус<ской> мысли". Будьте добры просмотреть ее, по возможности, поскорее и сообщить мне Ваше решение. Что касается платы, то я с своей стороны могу только сказать, что обычно я получал в толстых журналах 40-50 коп. В ожидании Вашего ответа имею честь быть Вашим покорнейшим слугою.

Ив. Бунин.

   Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовен, у.
  

428. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

6 августа 1900. Ефремов

  

Ефремов, 6 авг. 1900 г.

   Милый Митрич!
   Спасибо за присылку публикации1 и типун тебе на язык за карканье2! Очередь, о которой ты говоришь, мне совсем не нравится. Я уже привыкать стал к земле и, кроме того, сильно хочется работать. Вчера, получив твое письмо, внезапно почувствовал к тебе прилив нежности и, ей-богу, прямо-таки от всего сердца хотелось крикнуть тебе: работай! Поверь мне, -- меня прямо-таки огорчает твое молчание, мне просто нет никакой корысти. И особенно сильно чувствую это теперь, когда сам живу порядочной жизнью -- вдумчивой, артистической. "Р<усским> обозр<ением>" ты меня сильно взманил, но увы! Филиппов3! А как бы хорошо иметь близкий, родной журнал! Вот и "Жизнь" погибает, -- единственный живой во многих отношениях журнал. Черт его знает где теперь писать -- особенно стихи. Там было приятно уже по тому одному, что Поссе все-таки понимал кое-что. Кстати про стихи. Стихов у меня много и все великолепные, но "не управятся печатать" журналы. Мог бы дать кое-что и в газеты. Спроси-ка, пожалуйста, в "Курьере", сколько они могут платить за строку4. В журналах -- толстых -- я получаю 40-50 к., меньше не могу взять и с "Курьера". Могут ли они платить это? Да, пожалуйста, подумай о сборнике5. Непременно надо издать. Не давай спать Голоушеву6, пусть он сойдется с "Трудом" и в сентябре двинем! А то ведь этак закиснуть можно.
   Скоро буду в Москве. На днях думаю на минутку в Одессу7. Пиши пока на Лукьяново, -- перешлют, если уеду. Кланяйся своим. От души тебя целую.

Твой Ив. Бунин.

   Лукьяново, Тульск. губ.,
   Ефремовен, у.
  

429. Ю. А. БУНИНУ

8 августа 1900. Ефремов

  

Ефремов, 8 авг. 1900 г.

   Вчера приехал сюда с Евг<ением> и Осей1 в тарантасе. Всю дорогу я сидел читал, а Евгений придирался ко мне. Клянусь тебе честью, я не позволял себе ни звука в ответ, -- только плечами пожимал. Вечером, когда приехали сюда, я был очень добр и не имел ни малейшего намерения ссориться, ибо я отлично вижу, что мне некуда деваться: как работать в Москве или еще где? Конечно, хуже Огневки. И я всячески уклонялся от ссор. Но Евгений ни с того ни с сего кричит при хозяйке: "Свети лучше, скотина, я тебе подзатыльник дам..." Затем по матерну. Я только и сказал: "Ну, Евгений, ты болен". Вечером, когда закусывали, он заговорил со мной и я очень дружески с ним разговаривал. Значит, помирились. Сегодня утром он с Осей уехал в пузню2, я ушел в библиотеку. Возвращаюсь, и они возвратились. "Скоро едем?" Евгений говорит, что через часа два. "Ну, -- я говорю, -- схожу к Туббе". -- "Незачем". -- "Почему?" -- "Я ждать не буду, да и Дуня увяжется". -- "Она все равно знает, что мы тут". -- "Ну, одним словом, незачем шляться". -- "Ну уж это мое дело". -- "Нет, у<...> твою мать, не твое. Все это кончится тем, что я тебе голову на месте расколю". Мы так и глаза вытаращили. "Что с тобой?" -- "И убирайся от меня к х<...>, я тебя с собой не возьму" {Далее с новой страницы написано: "Вчера Евгений позвал меня ехать в". Вероятно, это первоначальное начало письма.}. -- "Так ты бы давно сказал, что не хочешь, чтобы я у тебя был". -- "Да, и не хочу". С страшной силой хлопнул дверью и ушел. Из другой комнаты: "Ты, е<...> твою мать, еще 14 лет тому назад должен был это сообразить, чтобы не шляться ко мне".
   Ну-с, Юлий, что же мне делать? Дело действительно кончится смертоубийством. Он уже третий раз прямо говорит, чтобы я уезжал. Христа ради, помоги -- я ведь в поразительном положении. Горький прислал письмо, опять зовет3, остается в Полтавск. губ. до 1/2 сент. Христа ради, помоги добраться до Москвы. В Москве перевернусь, уеду в Питер, оттуда к Горькому4. Горький пишет, что Поссе уже, вероятно, в Питере и ни звука о том, что он уходит из "Жизни"5. Ради Бога -- помоги! Ты видишь, что мне делать. Клянусь Богом, я на этот раз ни сном ни духом.
   Уеду нынче отсюда с поездом.
   Жду.

Ив. Бунин.

  

430. В. Я. БРЮСОВУ

29 или 30 августа 1900. Москва

  
   Дорогой Валерий Яковлевич! Очень хочу Вас видеть, но боюсь Вас не застать, а времени у меня мало, и я в разгоне. Нужно потолковать и о книге1. Пожалуйста, известите о моем приезде и С. А. Полякова2. Не знаю его адреса. Буду ждать Вас завтра от 2 до 3 часов, ибо думаю, что это письмо принесут Вам завтра рано. Буду ждать вас в 2-3 часа и послезавтра3. Привет Вашей жене. Стою в No 113.

Ваш Ив. Бунин.

  

431. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

31 августа 1900. Москва

  
   Столица. No 17. Страшный насморк. Заезжай. Жду тебя.

432. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

3 сентября 1900. Москва

  
   Милый друг, <был> у тебя и не знаю теперь, как мы увидимся. Говорят, ты вернешься часов в 5, значит, м.б., успеешь повидаться со мной сегодня же. Я буду ждать тебя часов до 9-ти вечера1. А то я завтра, д<олжно> б<ыть>, уеду в Птб.2. Остановился я в Большом Московском, No 67 (подъезд около Тестова3).
   Жду.

Твой Ив. Бунин.

  

433. И. А. БЕЛОУСОВУ

5 сентября 1900. Петербург

  

Птб., 5 сент. 1900 г.

   Дорогой друг! Очень прошу у тебя извинения: утром вчера меня поймали -- прислали за мной Горький и Поссе. Я отправился к ним в "Большой Моск<овский>" и прозавтракал с ними так пристально, что даже не успел известить тебя, что не могу быть к тебе. Продал за 112 р. "Листопад" для октябрьск. кн<иги> "Жизни"1. Вечером стремительно умчался в Птб. и вот пишу тебе извинение. Извини и за деньги. Вышлю отсюда. Да еще просьба: не знаю адреса Н. Д. Телешова: Гостиный двор, старые ряды? -- Решительно не знаю, как называется. Посему влагаю в твое письмо -- письмо к нему2: надпиши адрес и пошли, сделай милость. Остановился я с Федоровым на Пушкинск<ой> ул., д. No 5, кв. 27. Но писать лучше на редакцию "Жизни" (Знаменская, 20), ибо, вероятно, отсюда уйду.
   Никого еще не видал, был только в "Мире Божьем", дал два стих<отворения> -- приняты на ноябрьск. книгу3.
   Ну, будь здоров, поклон жене.

Твой Ив. Бунин.

   Не забудь же на конв<ерте> Телешову дописать адрес.
  

434. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

5 сентября 1900. Петербург

  

Птб., 5 сент. 1900 г.

   Дорогой друг! Чрезвычайно жалею, что все сложилось так нелепо, что мы с тобой не видались даже. Как ты знаешь, -- я в Москве захворал. Писал тебе, просил навестить1 -- ни звука. Затем в воскр<есенье> я получил некоторую возможность выходить, но ведь было воскресенье, тебя, конечно, в конт<оре> не было. А в понедельник 4-го2 меня вызвали в Больш<ой> Москов<ский> Поссе и Горький. Он очень хотел повидать тебя. В понедельник же я и уехал сюда. Так что не сердись на меня, -- до свидания в Москве. Вернусь к 20-му сент.3. В Москве я продал книгу стихов "Скорпиону"4 и поэму "Листопад" Поссе по 50 к. за строку5. А ты уж обрек меня на гибель по внушению "Р<усской> мысли"6! Здесь я пока на Пушкинск<ой> ул., д. No 5, кв. 27 (лучше писать на "Жизнь" -- Знаменская, 20). Живу с Федоровым, который отравил мне жизнь нехорошим отношением и разговорами...
   Крепко обнимаю тебя, поклон Е<лене> А<ндреевне>. Что твой мальчик?

Ив. Бунин.

   Не знаю адреса. Посылаю через И. А. Белоусова7.
  

435. Ю. А. БУНИНУ

5 сентября 1900. Петербург

  
   Милый, дорогой Юрий! Сегодня, как и следовало ожидать, приехал в Птб., остановился пока у Федорова: Пушкинская ул., д. No 5, кв. 27. Тотчас пошел в "Жизнь", застал секретаря и передал просьбу Поссе поместить мои стихи в сентябр. кн<иге> "Жизни"1. Сказал, что "хорошо", но с большою грустью, ибо книга почти вся сверстана. Затем был у Давыдовой -- еще не приехала из Крыма. Затем у Миролюбова -- нету, живет в г. Лузах, скоро, впрочем, вернется. Поссе тоже нету, а денег у меня почти копейки. Решительно не знаю, как быть! Не пришлешь ли хоть 5 р. -- непременно отдам, как только получу с "Скорпиона"2. Иначе мне хоть пропадать до приезда Поссе. Но только вышли по телеграфу -- немедленно, иначе хоть умирай с голоду. Федоров хвалится Савиной3 и стихами, а сейчас его нету и я, по обыкновению, прочитал чужое письмо -- письмо Лидии Карловны к Федорову и все у меня дрожит внутри. Она пишет: "Получено письмо от Бунина4, ничего интересного, -- за исключением одной фразы: "Что же тут дикого, если я возьму ребенка?" Это, очевидно, ответ на твое сообщение, что Цакни боится, что Бунин возьмет ребенка. Неужели же Бунин не понимает, что взять ребенка будет верхом дикости и бессмысленного эгоизма? Убеди хоть ты его. Да и наконец, Цакни голову сложит, а не даст ему ребенка" и т.д. -- Каково? Да опомнись ты, наконец, возмутись, подумай, что мне делать с этими мерзавцами?
   Прощай, жду известия и денег.

Ив. Бунин.

  

436. В. С. МИРОЛЮБОВУ

5 сентября 1900. Петербург

  

Птб., Пушкинская, 5,

кв. 27.

Или лучше -- ред<акция> "Жизни".

Многоуважаемый

Виктор Сергеевич!

   Нынче был у Вас в редакции1 и жалею, что не застал Вас. Хотел сказать, что больно уж Вы немилостивы ко мне: уделяете мне среди Ваших поэтов такое малюсенькое место! И отчего Вы выкинули мое общее заглавие? Я думал, что 5 таких маленьких стихотв<орений> Вы напечатаете в одной кн<иге>, а 6-ое в другой, и предполагал дать Вам еще стихов -- кажется, недурных2. Но видно, Вам стихи мои не по вкусу. Думаю дать рассказик3. Вообще мне очень хочется поскорее уплатить Вам долг -- извините, что так задержался. Приехал в Птб. недели на две4.

Ив. Бунин.

  

437. Ю. А. БУНИНУ

После 5 сентября 1900. Петербург

  
   Милый Юринька! Не высылай денег, -- получаю с "Недели"1. Платят по полтиннику! Новостей нет. От Федорова я переехал, -- т.е. лучше сказать, перешел, -- плачу дьявольски дорого -- 1 р. 75 к., но по-тутошнему -- очень дешево. Адрес мой такой: Пушкинская ул., д. No 5, кв.
   Пиши, крепко целую тебя. Болен я вдребезги.
  

438. Ю. А. БУНИНУ

13 сентября 1900. Кронштадт

  
   Бродим по Кронштадту, ночь. Твоего письма заказного не получил, -- "Жизнь" не знала моего адреса и возвратила в почтамт. Не знаю, получу ли? Немедленно сообщи, что писал Куровский1. Завтра еду в Птб., Пушкинская, д. No 5.
  

439. Ю. А. БУНИНУ

19 сентября 1900. Петербург

  
   Очень встревожен твоим письмом. Послезавтра надеюсь выехать1. Но на всякий случай напиши открытку непременно сию же минуту не получил ли каких-либо новых известий о маме2. Если даже я не получу ее, беда невелика. Напиши же тотчас. Письмо Куровского получил3. Маме пишу4.

Твой Ив. Бунин.

   19 сент. 1900 г.
  

440. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

21 сентября 1900. Петербург

  

Птб., Николаевск<ий> вокз<ал>.

   Еду в Москву, очень хочу тебя видеть. Извести на адрес Юлия, когда увидимся. Пробуду в Москве очень недолго1. Поклон твоим, тебе поцелуй.

И. Бунин.

  

441. И. А. БЕЛОУСОВУ

Конец сентября 1900. Москва

  
   Милый друг! Извини, что раньше не известил: работаю положительно по 15 часов в сутки. Скоро поосвобожу себя и навещу тебя. Забредай и ты. Поселился на Арбате, в меблир<ованных> комнат<ах> "Столица", No 34.
   Буду очень рад, если ты привезешь Телешова. Я бы давно навестил его, но боюсь стеснить. Навестите меня поскорей.

Твой

И. Бунин.

442. В. Я. БРЮСОВУ

4 октября 1900. Москва

  
   Дорогой Валерий Яковлевич! Я очень виноват перед "Скорпионами", но я был дьявольски занят неотложными делами и потому никак не мог приготовить рукопись в надлежащем виде. Теперь оставляю Вам 97 стихотворений. Я не перенумеровал их, ибо буду присылать вставки. Надеюсь из Одессы (нынче в 12 ч. ночи уезжаю в Одессу, а оттуда в Париж1) прислать Вам несколько стихотворений, поправив их дорогой; при этом напишу, куда вставить их (я себе оставил список тех стихотв<орений>, которые Вам оставляю). А Вы сами не перемещайте их. Мы говорили с С<ергеем> А<лександровичем>, и он дал мне право делать поправки в корректуре и даже перемещения. И то и другое я буду делать непременно, ибо некоторые стихотворения сейчас неприличны, благодаря пошлым строкам. Вернусь в Москву через месяц2 и надеюсь, что к тому времени будет корректура. Первые два-три листа можно и теперь отдать в печать. Да, пожалуй, можно отдать и все в печать (с дороги я пришлю вставки и списочек, как разместить стихотв<орения> в конце рукописи). Начало, т.е. стихотворения, составляющие 2-3 первых <листа>, останется без изменений. Поэтому хорошо было бы, если бы Вы прислали мне в Париж эти 2-3 листа первых. Я, вероятно, там же подписал бы их к печати. А приехавши в Москву, получил бы от Вас остальные и там сделал перемещения и поправки. Относительно рисунка на обложку мы говорили с С<ергеем> А<лександровичем>. Он предлагает выбрать из Васнецова заставку. Сообщите мне, какую выберете, а я выпрошу у Васнецова3. "Витязя", очевидно, отставляем4. Называйте уж видно книгу "Листопад". Формат Д'Аннунцио5? Это хорошо. Ну чрезвычайно жалею, что не виделся -- пожалуйста, простите. Никак не мог. А теперь страшно спешу в Одессу. Оттуда выеду очень быстро. Желаю Вам всего хорошего и жене Вашей.

Ваш Ив. Бунин.

   Еду на Курский вокзал, поезд отходит в 12 ч.
  

443. Ю. А. БУНИНУ

6 октября 1900. Николаев

  

Под Николаевым, 9 ч.

утра 6 окт. 1900 г.

   Милый, дорогой Люкася! Сейчас -- Николаев. По обыкновению, удивительно хорошо себя чувствую. Юг во всем, дивное утро! Радуюсь и целую тебя и А. П.

И. Бунин.

  

444. Ю. А. БУНИНУ

10 октября 1900. Одесса

  

10 окт. 1900 г. Одесса.

   Милый и дорогой Юринька! Еще в Одессе, задержал Куровский. Уезжаем завтра1, причем маршрут изменен: едем на Берлин прямо в Париж, оттуда через Вену. В субботу2 зашел в редакцию "Южного обозрения", хотел поговорить с Цакни. Не застал. Тогда послал посыльного к Анне, написал следующее: "Сегодня в 5 ч. зайду, чтобы видеть ребенка. Не намереваюсь вести с Вами никаких переговоров, так что можете быть спокойны. Очень прошу Вас не затевать из-за этого неприятной истории. Ив. Бунин". Ответ пришел на словах: "Хорошо". Я отправился. Из передней Элеонора, с которой мы неловко раскланялись, пригласила меня в кабинет, где сидел Цакни: "Ребенка сейчас принесем сюда". Сижу молча, Цакни начинает: "Аня не совсем здорова еще..." Я спросил: "Кажется, были тяжелые роды?" -- "Да". Внесли ребенка. Дай ему Бог здоровья, очень, очень тронул он меня: милый, хорошенький, спокойный, только головку держит что-то набок. Спрашиваю, что это значит. Говорит, что это оттого, что ему неловко на диване в конверте. А Элеонора входит и злобно: "Это оттого, что мать едва не умерла!" Точно я виноват, е<...> их мать! Затем спросил как зовут -- Николай, но еще не крестили, ждут Лелю Ираклиди. Перекрестил и ухожу, Цакни -- "Я с Вами выйду". Выходим, он говорит: "Вы, конечно, имеете право видеть ребенка, но, пожалуйста, предупреждайте, а то Аня страшно волнуется. Впоследствии мы это урегулируем". Я говорю: "Да нужно, как и вообще пора нашу историю урегулировать". -- "Т.е. как?" -- "А так, говорю, я эту историю считаю далеко не конченной". -- "Что Вы хотите сказать? Аня решительно говорит, что не может жить с Вами, даже с ужасом вспоминает о вас". Я говорю, что не знаю, чему она ужасается, но дело в том, что я имел вовсе не то в виду: о нашем сожитии не может быть и речи. "Так что же вы имеете в виду?" -- "Развод, говорю, причем считаю, что пора Вашей дочери поступать со мной более порядочно". -- "Т.е. что это значит?" -- "А то, говорю, что поступила она возмутительно, она во всем виновата и должна расплатиться". -- "Так, говорит, думайте о разводе, я очень рад, что Вы вступили на этот путь". Я говорю: "Думать я не стану, ибо должна дать развод она".
   И начался у нас бурный разговор. Цакни захлебываясь стал говорить, что виновата во всем не она, а я, что письмо твое к нему весной оскорбительно, что оно все написано с моих слов и неверно. Я прервал его и говорю, что он не может, надеюсь, ни одного факта указать неверного, что мне решительно все равно, как он думает; кто виноват. Важно то, что я считаю ее виноватой, никогда не возьму на себя вины и добьюсь развода от нее3. "Но, -- кричит, -- как же это сделать?" -- "А это, говорю, решительно не мое дело". -- "Хорошо, говорит, я поговорю с адвокатами, я рад, что Вы вступили на эту дорогу". -- "Радоваться, говорю, особенно нечего, а пора начать дело". -- "Но Вы понимаете, что Вы должны быть великодушны!.." -- "Ну, -- я говорю, -- я не идиот, чтобы еще великодушничать с Вашей дочерью. Думайте о разводе, теперь, говорю, есть какие-то послабления". -- "Хорошо, говорит, я поговорю с юристами". -- "Непременно, говорю, надо. И о ребенке надо подумать". -- "Это, говорит, будет зависеть от чувств матери". Я говорю: "А мои чувства будут приниматься в расчет когда-нибудь?" Ну, словом, поговорили крупно и раскланялись. Думаю написать Анне из Парижа, где покажу гнусность ее поведения и скажу опять о разводе. Пиши мне в Париж по этому поводу.
   Здесь все нас с тобой очень любят, кланяются тебе. Прощай, пиши о Сивке и о наших -- в Париж, Крепко тебя целую.

Ив. Бунин.

  

445. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

10 октября 1900. Одесса

  
   Дорогой! Задержался в Одессе, выезжаем завтра, пиши в Париж1. Был у Цакни, видел своего мальчика, милого, хорошенького. Аню не видал. С Цакни крупно поговорил и сказал, что требую развода с ее стороны, -- теперь, говорю, есть какие-то лазейки. Говорит -- хорошо, начну переговоры с адвокатами. Непременно, говорю, надо. Словом, решительно все порвано. Новостей больше нет. Целую тебя и кланяюсь всем твоим.

Ив. Бунин.

   10 окт.
  

446. Е. А. и Н. Д. ТЕЛЕШОВЫМ

12 октября 1900. Варшава

  
   Дорогие! Я в Варшаве, где вполне великолепно. Напишите мне в Париж, до востребования.

Ив. Бунин.

   12 окт. 1900 г.

447. Ю. А. БУНИНУ

13 октября 1900. Варшава

  
   Братец! Целую. Пиши в Париж {Вместо зачеркнутого: Варшаву.}. Куровский тоже.

Ив. Бунин.

448. Ю. А. БУНИНУ

30 (17) октября 1900. Кёльн

  

17/30

окт. 1900 г.

   Жив, но не очень здоров -- насморк. Тут чрезвычайно хорошо. Нынче уезжаю в Париж. Пиши.

Твой Ив. Бунин.

  

449. В. Я. БРЮСОВУ

1 ноября (19 октября) 1900. Париж

  

Париж, 19/1 1900.

   Дорогой Валерий Яковлевич! Вчера был в почтамте и, к удивлению своему, не получил от Вас ничего -- ни письма, как обстоят дела по изданию1, ни тем паче -- корректуры; а я ждал даже коррект<уру>. Не знаю теперь, как быть? Куда Вы мне напишете и куда вышлете корректуру, если вышлете? Получили ли Вы рукопись? Я писал Вам2, оставляя ее, что первые два-три листа можно набирать без опасения. То же повторяю и теперь. Завтра-послезавтра вышлю Вам, вероятно, кое-какие добавочные стихотворения. Теперь же пока спешу сообщить Вам, что в Париже я пробуду еще дней 93. Затем я еду в Женеву и т.д. на Мюнхен. В Мюнхене я пробуду дня 3-44. Буду там, значит, в начале ноября. Напишите мне, таким образом, в Мюнхен, если не успеете в Париж. Парижский мой адрес: Avenue de Suffren, 114. M-me Radtchenko, для меня.
   Будьте здоровы. Все впечатления -- при свидании.

Ваш Ив. Бунин.

450. Ю. А. БУНИНУ

1 ноября (19 октября) 1900. Париж

  

Париж, 19/1 1900.

   Я в Париже, чувствую себя весьма недурно, -- главное -- погода, совершенно лето, да и город -- легкий какой-то, не стесняющий, а молодящий хорошо и просто. Пробуду здесь числа до 28 по нашему стилю1. На почте ничего от тебя не получил. Напиши хоть в Мюнхен, где мы остановимся дня на 42. Крепко тебя целую. Пишу на выставке.

И. Б.

   Парижский адрес: Avenue de Suffren, 114, Radtchenko, для меня.
  

451. Ю. А. БУНИНУ

6 ноября (24 октября) 1900. Париж

  
   Вчера получил твое письмо, завтра-послезавтра напишу тебе больше, а то за беготней не успеваю. Вчера ушли за город, оттуда уехали в г. С<ен>-Жермен, там удивительные впечатления. Опишу. Возвратясь, застали письмо от жены Куровского. Она, между прочим, пишет ему, что на другой день после нашего отъезда из Одессы, заходил к ней и спрашивал меня адвокат1. Понимаешь? Спешат!

И. Бунин.

   24 окт. по ст. стилю
   1900 г,
   Париж.
  

452. А. М. и Е. П. ПЕШКОВЫМ

7 ноября (25 октября) 1900. Париж

  

1900 г.

   Поклон!

И. Бунин.

  

453. В. Я. БРЮСОВУ

9 ноября (27 октября) 1900. Париж

  
   Совершенно не понимаю ничего, Валер<ий> Яковл<евич>, и весьма беспокоюсь. Где Вы, что значит молчание1? Уезжаю из Парижа (утро 9-го ноября по новому стилю)2 в Швейцарию. Убедительно прошу еще раз написать в Мюнхен до востребования. Кланяюсь "братьям"3 и Вашей супруге. Вышла ли Ваша книга4?

Ваш Ив. Бунин.

  

454. Ю. А. БУНИНУ

11 ноября (29 октября) 1900. Женева

  
   11 ноября по н.ст. 1900.
   Я в Швейцарии, над Женевой в горах. Вчера высоко взобрались, чтобы увидеть Монблан, но отель на горах оказался пуст, а кругом туман, ветер и высота гор. Спустились ниже, нашли проводника, ночью пришли сюда; ночевали, ветер всю ночь бушевал, холодно.

И. Бунин.

  

455. И. А. БЕЛОУСОВУ

9, 12 ноября (27, 30 октября) 1900. Лозанна

  

Paris, 9 нов. ст.

   Тезка, целую тебя! Был в Берлине, Кёльне, Париже, С<ен>-Жермене, уезжаю в Швейцарию.

Твой И. Бунин.

   Кланяюсь из Альп.

Лозанна,

12 ноября нов. ст.

  

456. Ю. А. БУНИНУ

16 (3) ноября 1900. Мюррен

  
   Альпами сильно запечатлен. Переживаю много незабываемого. Погода дивная. Вчера, 15-го н<оября> по н.ст. был в Гриндельвальде1, нынче в Мюррене. Сохрани карточку.

И. Б.

  

457. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

17 (4) ноября 1900. Интерлакен

  

Интерлакен1, 17 ноября

по н.ст.

1900 г.

   Видел Альпы, был в Мюррене, в царстве Юнгфрау2. Крепко целую тебя, поклон жене. Напиши в Вену, до востр<ебования>.

Ив. Бунин.

  

458. Ю. А. БУНИНУ

17 (4) ноября 1900. Люцерн

  
   17 ноября
   н. с. 1900.

Ив. Бунин.

   Нахожусь в Люцерне.
  

459. В. Я. БРЮСОВУ

18 (5) ноября 1900. Риги-Кульм

  

18 ноября

по н.ст.

1900.

   Был в Альпах Бернских, в Гриндельвальде и Мюррене, на большой высоте, в снегах и зимней горной глуши, совсем перед вечным лицом Финстерааргорна1 и Юнгфрау. Теперь провожу вечер на высоте более 2000 метров, совсем в снегу, на Риги-Кульм2. Взошел без проводников, один, по дикой дороге. Хорошо!

Ив. Бунин.

460. Ю. А. БУНИНУ

18 (5) ноября 1900. Риги-Кулъм

  
   Ив. Бунин.
   18 ноября и. ст.
   1900 г.
  

461. Ю. А. БУНИНУ

18,19 (5, 6) ноября 1900. Риги-Кулъм

  

Риги-Кульм.

Вечер, 18-го ноября

н.ст. 1900.

   Милый и дорогой! Выехали из Парижа 10-го, вечером приехали в Женеву. Ночь провели в говенном снаружи и всюду, но с чистой комнатой, "отеле Солнца", вышли утром и поразились тихим, теплым утром. Из нежных туманов, скрывавших все впереди, проступали вдали горы и озеро, нежное, лазурно-зеленого цвета. Нежный туман был полон солнца, и когда туман растаял, чистый, веселый, заграничный город был очень весел и изящен. Взяли лодку, купили сыру и вина и вдвоем, без лодочника, уехали по озеру. В час, когда еще утро, но к полудню было очень хорошо. Тишина, солнце, лазурное, заштилевшее озеро, горы и дачи. В тишине -- звонкие и чистые колокола, издалека -- и тишина, вечная тишина озера и гор. Думал о той тишине, которая царит в заповедном царстве Альп, где только сдержанный шум водопадов, орлы и пригревает полдень. Помнишь, как в "Манфреде". Он один. "Уж близок полдень"... Берет из водопада воды хрустальной в пригоршни и бросает в воздух. В радуге водопада появляется Дева гор или, кажется, Земля... и т.д.1 Потом возвратились на набережную. Что за погода, как дачи и пожелтевшие и покрасневшие платаны на ясном, чистом, лазурном, южно-осеннем небе рисовались. А вдали налито озеро необыкновенного, мне кажется, итальянского цвета. Сели на электрическую конку и уехали за город. А там пошли среди дач -- редких -- к горам. Совсем лето. В деревне Верье закусили и пошли на гору "Sleve". Она такая

0x01 graphic

   Тут в седле 0x01 graphic
рисунок (х) отели и деревня. Все просто, хорошо, по-швейцарски. Выпили кофе и коньяку -- дешево. Вышли -- по другую сторону седла глубокая долина, а за ней две снежные горы. Наконец. Было часа 4. Пошли к Трэ-Зарбр, сказали, что оттуда виден Монблан. Путь вообще был труден и долог. Пошли в гору, по лесу, засыпанному листьями, по каменистой дороге. Стали мертветь, бледно мертветь дальние снеговые конусы. Наверху уже дымился туман. Устали, наконец, сильно. А уже сумерки. Дошли наконец до вокзальчика -- пустого -- зубчатой железной дороги. И пошли, вошли, выпили вина, совсем стемнело. Где ночевать? Хозяйка ресторана говорит -- "наверху, в отеле". Послала проводить нас детей. Что за великолепные были швейцарские ребята, голоногие, в накидочках, звонкоголосые, веселые! Но когда вышли -- туман, ночь, мрак и ветер. Жутко. А я весь мокрый. Пошли, ни зги не видя. Пришли, -- отель пуст, закрыт. Охватило отчаяние. Спустились к вокзалу -- там не принимают. Послала детей проводить ниже. Там ресторанчик -- не пускают. Ресторанчик -- как и все почти швейцарские -- простой. Стояли мокрые, -- настоящие заблудившиеся путники. Упросили проводить нас в седло. Идиот-работник повел. Шли с фонарем вниз, долго, бежали ночью в лесу. Наконец пришли в большой, но конечно, весь пустой отель. Но как славно провели там вечер! Большая зала, две лампы на длинном столе, пахнет свежим деревом. Милая хозяйка. Поели, залегли спать в страшно холодной комнате, чувствуя себя одинокими в большом пустом отеле. Проснулись -- свежие, розовые от ветра и холода горного утра. Пошли в Женеву, внизу долина так далеко, что Леман казался как на карте.
   В тот же день уехали по озеру в Лозанну. На закате видели славную картину -- все озеро густо-лиловое и солнечный столб по нему необыкновенно желтый, яркий. В Лозанне переночевали, вышли -- туманно, мягко, нежно и колоссальные снеговые горы к югу сквозь туман. Внизу -- озеро, в белесой светлой мгле. Потом зашли на гору, обрыв, виноградники лицом к югу, к солнцу -- опять Италия. В чудных виллах среди садов -- фортепиано, славные звуки в солнечный полдень. Взбодрились и решили ехать в Веве и Монтре. Поехали по железной дороге. Горы -- против, но все в светлом солнечном тумане. В Монтре, в затишье, в котловине -- совсем лето. Италия! Спустились к озеру, сняли пиджаки, пили хрустальную воду и пошли к Шильонскому замку. Повернули от озера -- уже вечером в ущелье по дороге к Зермату, в горы. Горы, синий вечер, снежная широкая гора впереди величавым конусом. Вернулись с поездом в Лозанну. На другой день уехали через Берн в Интерлакен2, в Туне не остановились, ехали около самого Тунского озера, этой сине-зеленой чаши среди гор. В Интерлакен приехали вечером. Купили шерстяные чулки длинные, палки, я -- еще картуз теплый и варежки. В горы! Утром проснулись рано (вообще мы ложимся часов в 8-9-10). Утро серое, холодное, по горам -- угрюмые туманы, но снежные горы -- как серебро с чернью уже пробиваются -- сквозь холодный дым тумана. Наняли швейцарца за 15 франков, поехали по теснине в Гриндельвальд, к сердцевине вечных ледников Бернских Альп, к самому Веттергорну, Меттергорну, Финстерааргорну и Юнгфрау3. Горы дымятся, горная речка, над головою громады, елочки на вышине, согнувшись идут к вершинам. Кучер вызвал из одной хижины швейцарца. Он вышел с длинным деревянным рогом длиною сажени полторы, промочил его водою, поставил как гигантскую трубку на землю, надулся и пустил звук. И едва замер звук рога, -- противоположная скалистая стена, уходящая в небо, отозвалась -- да на тысячи ладов. Точно кто взял полной могучей всей рукой аккорд на хрустальной арфе и в царстве гор и горных духов разлилась, зазвенела и понеслась к небу, изменяясь и возвышаясь, небесная гармония. Дивно! Наконец -- впереди все ущелье загородил 0x01 graphic
снежный Веттергорн. И чем больше мы поднимались и чем ближе -- ледяные горы росли и стеной -- изумительной -- стали перед нами: Веттергорн, Меттергорн, могучий Финстерааргорн, Айгер и кусок Юнгфрау, а подле -- Зильбергорн4. Погода была солнечная, в долинах лето, на горах ясный, веселый зимний день январский. Ехали назад -- швейцарец дико пел "Йоделем" -- нутреное пение, глубокое, -- свежо, сыро, шум горной речки, черные просеки в еловых лесах, бледные горные звезды, а сзади всю дорогу -- мертвенно-бледный, страшный, величавый Веттергорн, а потом Юнгфрау. На другой день уехали по тому же ущелью по железной дороге, но на полпути свернули в зеленую, полную зеленых еловых лесов, теснину к Лаутер-брунену5. Лаутербрунен под Айгером и Юнгфрау с Зильбергорном. Там оказалось -- да мы и раньше знали, что зубчатая дорога в горы, к Мюррену, что стоит против Юнгфрау, -- прекратилась, и мы двинулись пешком. В долине, где Лаутербрунен -- чудное солнечное, почти жаркое утро начала осени, над нею Юнгфрау и Айгер, а против них -- водопад. Пошли в гору в 11 ч., по еловым лесам, среди водопадов, еловой зелени и солнца, и долина под нами стала падать. Наконец, после смены дивных видов пропастей и гор возросли опять Айгер и Юнгфрау, тишина, и мы вступили в снег. Долго шли зимою по лесу, обливаясь потом. Шли без остановки более 4 часов и пришли в Мюррен. Там мертвая зимняя горная тишина. Пустой отель опять. Обед в столовой холодной, но славный Куровский играл из Бетховена, и я почувствовал на мгновение все мертвое вечное величие снежных гор. Из Мюррена почти бежали. Темно вечером возвратились в Интерлакен. На другой день по Бриентскому озеру на пароходе в Бриенц и оттуда -- страшный подъем по зубчатой железной дороге к Брюнигу, а оттуда спуск вниз. Верхние горы в облаках. Часа в 4 приехали в Люцерн, -- дождь. Город славный. На другой день, т.е. сегодня, пустились по Фервальдштетскому озеру до Фицнау. Горы в облаках, ниже -- свежо, серо, озеро серо-синее. Дорога на Риги-Кульм, конечно, прекратилась, -- сказали, что на вышине уже глубокие снега и паровоз не может взбираться. И вот мы пустились, не колеблясь, на ногах. Вышли в 12 и 5 1/2 часов шли без остановки вверх по подъему в 23-25R. Вот: 0x01 graphic
. Страшно трудно. На горах -- глубокая осень видна, леса в туманах дымятся, туманы вверху в ущельях налиты сумраком. В 1/2 второго вступили в облака и озера внизу пропали. Что тишина, какой туман! А леса стоят в нем и лиственные деревья тихо роняют коричневые листья. Пар от нас, мокрых как мыши, валил как от лошадей. Туман, т.е. густота облаков все росла. Прошли через мост над страшной пропастью. В 3 часа вступили в снега. Около 4 пришли в занесенный снегами, чуть видный пятнами в тумане отель, перекусили на самую скорую руку и дальше. Зубчатая дорога, полузанесенная снегом, идет точно в небо. И все глуше и дичее становилось. Помню, стояли на одном обрыве, -- какой там туман был внизу. Чем ниже -- все темнее. Так что в глубине -- точно сепия налита. А ели все реже и уже в инее. Вспомнил я Россию, север. И наконец -- Риги-Кульм, высота более 2 тысяч метров. Все три гигантские отеля на этом конусе пусты, занесены снегом и едва видны в тумане. В главном нашли комнату, внизу в столовой для прислуги -- печка, 3 швейцарки, налитые кровью. Обсушились, поели. И проводим долгий зимний вечер на этой высоте, в мертвой пустыне. Идем спать.
  

19 ноября.

   Спали в шапках, я в пиджаке, под ногами -- грелка. Проснулись в 7 ч. -- туман, растет иней. Вышли из отеля -- в 2 шагах ничего не видно. Подымается метель. Сидим внизу, ждем не прорвет ли туман. Жаль вида, -- ведь отсюда видны все Бернские Альпы! А мы сидим в глубокой зиме и ничего не видим. Куровский кланяется.

-- -- --

  
   1/2 двенадцатого. Белый туман, собираемся уходить с Риги. Пущу письмо из Люцерна, а то с Риги почта зимой редко ходит. Ходил по пустому отелю, по пустым залам, салонам и ресторанам. Всюду холод, стулья одно на другом вверх ногами, шаги гулко отдаются. Зима! Через неделю все покидают отели до весны. Пахнет везде совершенно как в доме у Михайлова6 в деревне и славно! Скажи это ему и поклонись!

Твой Ив. Бунин.

   Нынче ночью или завтра думаем уехать прямо в Мюнхен через Цюрих.
  

462. В.Я.БРЮСОВУ

23 (10) ноября 1900. Мюнхен

  

Мюнхен. 23/10 ноября 1900.

   Дорогой В<алерий> Я<ковлевич>! Очень огорчен всем, что Вы сообщили мне1. Никак не думал, что будет не хватать даже при формате Аннунцио. Подводить Вас я, конечно, не хотел и не имел в виду, а если не исполнил своего обещания выслать стихов, то, во-первых, потому, что не ожидал, что мое путешествие будет "не давать мне ни отдыху, ни сроку", а во-вторых, потому, что мы вообще решили не торопиться. Очень прошу Вас и теперь об этом: не торопитесь и не торопите меня. Если я явлюсь уже к набранной до конца книге, то как я дам Вам дополнения? И зачем Вы сразу хотите всю набрать? Дополнения должны будут войти в книгу не в конце, а во второй-третьей части. Сейчас у меня нет ни минуточки свободной из-за картинных галерей.
   Планы мои такие: в Мюнхене думаю пробыть всего дня 2 -- лучше сказать -- выеду в Вену послезавтра утром2, вечером буду в Вене, там сутки, затем в Дрезден, там сутки, а потом без остановки в Россию, т.е. еще дня два до Москвы или Петербурга: еще не знаю куда поеду. Но во всяком случае в Птб. пробуду очень немного. Напишу Вам еще из Вены. Поправлений буду делать много, буду перестанавливать стихи, -- не торопитесь же. Скоро увидимся.

Ваш И. Бунин.

  

463. Ю. А. БУНИНУ

23 (10) ноября 1900. Мюнхен

  
   Мюнхен, 23/10 н<оября> 1900 г.
   Думаю, что, может быть, поспешу в Птб. один к 15-му. Но вернее, что вместе с Куровским будем в Птб. числа 17-16-181. Захвати мне туда денег. Мне нужно в Птб. попасть. Напиши в "Жизнь", где остановишься, на мое имя.

И. Бунин.

  

464. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

24 (11) ноября 1900. Мюнхен

  
   Что ты, брат, ни слова мне не на<пише>шь? Мне простительно -- я но<шусь>, как перекати-поле. Приеду -- все расскажу. А ты? Теперь уж не чаю получить от тебя ничего, хотя, помнится, просил тебя написать на Вену. Теперь я в Мюнхене. Завтра в Вену1, Дрезден и -- в Россию. Числа 17-18-19 думаю быть в Птб.2, а 22-25 -- в Москве3. Пиши в Птб. на "Жизнь". Поклон жене.
  

465. Ю. А. БУНИНУ

25 (12) ноября 1900. Мюнхен

  

Утро 25/12 ноября 1900.

Мюнхен.

   Не писал потому, что буквально нет минуточки. Все расскажу -- приеду. Пост-карт посылал тебе много1. В Берлине, Кёльне и Париже был, остальное знаешь. Мюнхен прелесть, картины Бёклина2 замечательны. Еду сейчас в Вену, вечером буду там, -- там день, затем в Дрезден -- тоже день и домой3! Еду в Птб. Жаль будет, если не застану тебя там. В Птб. пробуду очень мало и в Москву4. Целую тебя крепко и А.П. и Митю5.
   Шестой день, т.е. слезши с Риги-Кльм, не курю, даже в рот ни одной затяжки не брал, честное слово!!!

Ив. Бунин.

  

466. Ю. А. БУНИНУ

13 ноября 1900. Прага

  

Прага, вечер

13-го ноября.

   Рассчитываю быть в Птб. числа 16-171.
  

467. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

13 ноября 1900. Прага

  

Прага, 13 ноября 1900.

   Ужинаю и пью настоящую "Житнивку"1 в настоящей Праге. Поклон!

И. Б.

468. Ю. А. БУНИНУ

17 ноября 1900. Петербург

  
   Сегодня, 17 ноября, возвратился в Птб. Был в "Жизни", получил твое письмо. Оно меня офраппировало1. Я так и думаю сделать, как ты советуешь. Выеду отсюда или послезавтра, т.е. в воскресенье, или в понедельник 20-го, т.е. 21-го буду в Москве2. Крепко тебя целую. Извести А. П.

Ив. Бунин.

  

469. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

17 ноября 1900. Петербург

  
   Буду в Москве утром в понедельник 20-го или во вторник 21-го ноября1.

Ив. Бунин.

   Птб.
   17 ноября.
  

470. В. Я. БРЮСОВУ

20 ноября 1900. Москва

  
   Дорогой В<алерий> Я<ковлевич>. Нельзя ли нам увидеться завтра (вторник 21-го) или в 1 ч. или в 5 ч.? Не приедете ли ко мне? Я живу у Никитских ворот в доме князя Гагарина (этот дом замыкает Тверской бульвар). А то вечером я уже отозван, хотя, вероятно, попозднее заверну (кстати, где в Б<ольшой> М<осковской> Вы бываете? В кабинете?) Жду.

Ваш И. Б.

  

471. В. Я. БРЮСОВУ

22 ноября 1900. Москва

  
   В<алерий> Я<ковлевич>! Нам все-таки необходимо увидеться. Слышал, что заболела Ваша супруга. Очень сочувствую и поэтому не решаюсь ехать к Вам. Да и боюсь. Если Вам можно теперь отлучаться из дому, то, пожалуйста, приезжайте ко мне. Назначьте час и день -- телеграммой что ли. Я живу у Никитских ворот, д. кн. Гагарина. Часто бываю у брата1. Жду Вас, а то мне скоро уезжать2, а потолковать необходимо.

И. Бунин.

  

472. В. Я. БРЮСОВУ

15 декабря 1900. Огневка

  

Апраксино, 15 дек. 1900.

   Уважаемый Валерий Яковлевич!
   Посылаю сегодня в типографию Мамонтова б листов (первых) моей книги1. Там есть мелкие поправки. Я написал на корректуре, чтобы после того, как эти поправки сделают, корректуру дали Вам. Очень прошу Вас -- просмотрите еще раз и разрешайте печатать -- пожалуйста, поскорее. Меня, пожалуйста, извините, -- приехавши в деревню, денек полежал, чуть было не захворал, -- а потом шла сильная метель. Остальные листы непременно высылаю завтра. При переверстке в типографии напутали, но не очень, так что я не стал снова переламывать. Только выкинул два пустяковых и очень маленьких стишка, вставленных было, -- и вышло хорошо.
   Очень тороплюсь на почту, чтобы сегодня пошло, и потому кончаю. Кое-что напишу еще завтра.
   Скорпионам2 поклон и супруге Вашей тоже.
   Ваш Ив. Бунин.
   Чрезвычайно прошу Вас печатать книгу на бумаге формата Аннунцио3. Все положительно советуют.
  

473. Ю. А. БУНИНУ

15 или 16 декабря 1900. Огневка

  
   Милый, драгоценный Люкася! Жду сижу, когда известит Чехова1, когда поедет. Должно быть, завтра уеду из Огневки в Ялту. Здесь абсолютно нельзя ничего делать. Мама больной вид имеет, очень больной, ради Христа, купи немедленно ей этих капель у Феррейна2 и пришли или привези сюда сам. Здесь тебя ждут, как солнца. Погода изумительная, но в доме скверно. Не пришлешь ли маме хоть 5 рублей, надо послать за доктором, а то у нее что-то все тело в синяках, -- кровь замирает. Приезжай скорее. Горячо целую.

Твой Ив. Бунин.

  

474. В. Я. БРЮСОВУ

16 декабря 1900. Огневка

  
   Многоуважаемый Валерий Яковлевич.
   Сейчас пишу в типографию Мамонтова, -- прошу, чтобы мне присылали каждый отпечатанный лист книги, посылаю образец обложки (с объявлением о своих книгах1) и прошу прислать корректуру обложки. Если они забудут это сделать -- будьте добры распорядиться. На всякий случай посылаю и Вам образец обложки. Только не лучше ли заднюю страницу обложки -- т.е. 4-ую, сделать пустой или поставить на ней какую-нибудь проходную виньеточку в русском стиле посредине, а объявления поставить на 3-ю?
   Будьте добры не забыть сделать оглавление.
   Жму Вашу руку и кланяюсь Вашей жене и всем "Скорпионам".

Ваш Ив. Бунин.

   Ялта, дача А. П. Чехова.
   Какая будет цена книги2? Неужели меньше рубля? {Два последних предложения приписаны в начале письма.}
  

475. В. Я. БРЮСОВУ

18 декабря 1900. Огневка

  

18 дек. 1900 г.

   Многоуважаемый
   Валерий Яковлевич!
   Извещаю Вас, что всю корректуру моей книги Мамонтову я уже отослал, и еще раз беспокою Вас своей просьбой просмотреть ее после исправления, а также -- присылать мне каждый отпечатанный лист в 2-х экз. Очень хотелось бы посмотреть и обложку. Относительно размера я уже Вам писал -- я очень хочу большой формат. Не лучше ли, кроме того, поставить над всеми стихотворениями без заглавий звездочки? Глупо это, конечно, но что же делать? Иначе получается странное, непривычное впечатление -- стихи сливаются в одно. То же самое и относительно черточек после каждого стихотворения. Странно мне без них. А впрочем -- пусть будет Ваша воля. Не забудьте также относительно нумеровки страниц: Вы хотели поставить цифры на боку, на стороне страниц.
   По многим делам я здесь еще задерживаюсь1, а потому прошу Вас пока писать мне и посылать все, что понадобится, не в Ялту, а сюда:
   Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовск. у.
   Пока будьте здоровы и счастливы.
   Поклон Вашим и "Скорпионам".

Ив. Бунин.

  

476. Ю. А. БУНИНУ

19 декабря 1900. Ефремов

  

Ефремов, вторник.

   Сижу в Ефремове и надуваюсь писать. У Евгения совершенно негде, да он и ругался со мной ежеминутно, ясно давая понять, что не желает моего присутствия. Остановился в гостинице А. К. Шульгина на Большой улице. Но изверски дорого: No -- 1 р. 25, да самовар по 10 к., а порции 50, 60, 70 к. Что делать? Ума не приложу! Денег 45 р.! От Чеховой ни звука! Очень хорошо. Если получу от нее что-нибудь нынче, -- вероятно, уеду в Ялту1, хотя тоже дрянь дело: ведь она числа 7 янв. уедет в Москву и хорош я буду в Ялте без гроша, а если даже и напишу что -- не успею получить. Напиши в Ефремов до востребования. М.6., останусь здесь надолго, если распишусь и от Чеховой ничего не получу. Да если и получу, еще не знаю, когда поеду -- тотчас или подожду дня три-четыре. Когда выедешь? Когда встретить на вокзале?
   Непременно пошли в типографию Мамонтова (Леонтьевский переулок) взять мне отпечатанные листы моей книги2. Прилагаю записку3.

Твой Ив. Бунин.

  

477. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

26 декабря 1900. Синельниково

  
   Привет! Дивное утро -- весна! Хочется закричать от радости. Непременно исполни мою просьбу: тотчас же напиши С. С. Голоушеву, что я ему кланяюсь, не умею написать его адрес и требую (!!) его книгу о Константинополе1: Ялта, дача Чехова на Аутке. Твоим поклон и Софье Андр<еевне>2.

Твой И. Б.

   Синельниково, 26 дек. 1900.
  

478. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

28 декабря 1900. Ялта

  

Ялта, 28 декабря.

   Если ты не веришь, что я все-таки уехал в Крым -- то доказательством будет почтовый штемпель. Напиши мне сюда тотчас же. Напиши о себе, Елене Андреевне и о Соф<ье> Андр<еевне>. Изнемогаю от радости, так здесь хорошо! Целую тебя и люблю. Письмо получил1. Адрес -- Ялта, дача Чехова. Это письмо пишет Мар<ия> Пав<ловна>, котор<ой> я диктую.

Твой Ив. Бунин.

  

479. Ю. А. БУНИНУ

31 декабря 1900. Ялта

  
   31 дек. Ялта, дача А. П. Чехова.
   Милый и дорогой Юринька! Я, конечно, у Чеховых, очень любезно принят и живу прекрасно, причем, ей-богу, упорно пишу -- пока стихи. Но деньги меня приводят в отчаяние. М<ария> П<авловна> зовет то в Кучукой1, то в Гурзуф, то на вечера. А у меня, клянусь Богом, 1 p.!! Нынче или завтра шлю три стиха Тихомирову2. Христа ради, вышли мне 9 р. немедленно: я тебе сейчас же вышлю расписку на получение этих денег в "Курьере"3.

Ив. Бунин.

  

480. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

31 декабря 1900. Ялта.

  
   Целую тебя!

Ив. Бунин.

  

481. Ю. А. БУНИНУ

1 января 1901. Ялта

  

Утро 1 янв. 1900 г.

Ялта, дача А. П. Чехова.

   С Новым Годом! Вчера послал тебе письмо1, а сегодня уже опять пишу, потому что положение мое отчаянное. Все эти дни я так натянут, так взвинчен тем, что у меня буквально ни гроша, что мечусь по комнате и ничего не делаю. Вчера мы были с М<арией> П<авловной> у Елпатьевск<ого> и так как это очень далеко, то я истратил на извозчика 80 к. Теперь у меня 20 к.!! Не только не на что послать бандероль Тихомирову2, но даже скоро не на что будет письма послать. Ради Христа, сию же минуту вышли мне телеграфом 10 р. Посылаю тебе расписку на получение 9 рублей с "Курьера"3. Если он принял и второе стихотворение4 -- тогда не посылай этой расписки, а жди от меня другой -- на 15 р. 30 к., т.е. за 51 строку. И в этом случае, ради Бога, вышли уже не 9 р. и не 10, а 15 р. 30 к. Не манкируй, Бога ради, -- мое положение из рук вон.

Твой Ив. Бунин.

   Пиши, как и что дома.
   Переведи непременно телеграфом, ибо мне надо провожать М<арию> П<авловну> в Гурзуф, а на что? Да и вообще надо как можно скорее.
   Стихи Тихомирову непременно пошлю -- не нынче -- так завтра.
  

482. Ю. А. БУНИНУ

5 января 1901. Ялта

  

5 янв. 1901 г.

   Сейчас получил твое письмо. Удивляюсь, как это ты мог не получить моих1? А это просто ножом меня ударило. Я умолял тебя выслать мне 10 р., т.е. почти ту сумму, которую поручаю тебе получить в "Курьере"2. Там мне за стихотворение "В пустынной вышине" причитается 9 р. Христа ради, немедленно вышли. У меня 2 коп. и не на что даже письма никуда послать. Относительно Тихомирова писал: погоди. 3-го января послал ему стихов на 66 рублей3!! Но нужно же дождать<ся> ответа. Сию же секунду пиши, а деньги переведи телеграфом. Начал писать много. Тут дивно, но я просто в отчаянии. Торопят на почту.
   Пиши прямо: Ялта, дача А. П. Чехова, мне.

Целую. Ив. Бунин.

  

483. И. А. БЕЛОУСОВУ

12 января 1901. Ялта

  
   Дорогой друг! Спасибо за весточку. Нынче дивное утро, проводил М<арию> П<авловну> в Москву, заехал на почту (ведь мы живем почти у самого Учан-Су) и получил твое письмо. А я уж думал, что Ванюшка заленился. Не бери с меня примера, -- пиши. Жажду новостей. Одиноко, но дивно. Если бы ты знал, какие дни и какой вид у меня из окон! Пишу стихи и рассказы, читаю. Пишешь ли ты? Целую, поклон жене.

Твой Ив. Бунин.

   Адрес тот же {Приписано в начале письма.}.
  

484. Ю. А. БУНИНУ

12 января 1901. Ялта

  

12 янв. 1901 г.

Ялта, дача Чехова.

   Дорогой и милый друг! Спасибо за деньги. Иначе было плохо. Жить тут очень хорошо, были бури и даже вьюги, но вот сейчас, например: что за утро! Почти совершенно такое же, как, помнишь, в апреле. И в тысячный раз жалею о тебе, что ты там хрипишь за трудом. Сегодня уехала Марья Павловна в Москву, -- она очень хорошая и умная, и мы с ней очень подружились. Тут осталась мать Чехова и попросила меня побыть у них, -- зачем вам, мол, съезжать в гостиницу. Мамаша одна боится. Я, конечно, рад этому. Но дела мои все-таки очень плохи. Возила меня Марья Павловна в Гурзуф, да баня, да прачка -- совсем денег нет. А надо писать не скороспелое что-нибудь, а путное. Дилемма! Бьюсь над стервой "Белой смертью"1, -- когда кончу, -- кажется, -- много и быстро напишу.
   Что Тихомиров2? Я писал тебе, что послал ему стихов на 66 р. Что же он? Фейгин прислал письмо3: и другое стихотворение будет помещено, -- значит, мне приходится с "Курьера" -- 15 р. 30 к. за 51 строку. Шлю доверенность.
   Ради Бога, пиши почаще, -- страшно одиноко. Даже Елпатьевский живет очень далеко, -- ведь я чуть не у самого Учан-Су.
   Что наши? Господи, как мне мучительно жаль их! Очень крепко целую тебя. Федоров пишет про Аню и Цакни4: говорит, что Аня ноль внимания на ребенка совершенно, переписывает ноты с потным юнкером и поет и пляшет. А Элеонора, говорит, совсем сошла с ума с этой оперой! У, е<...> их мать!

Ив. Бунин.

  

485. А. М. ФЕДОРОВУ

12 января 1901. Ялта

  

Ялта, дача А. П. Чехова.

12 янв. 1901 г.

   Опять задержался с отъездом1, -- не сердись, пожалуйста, дорогой друг. Твоему письму и дружескому тону был очень рад2, -- от всей души тебе говорю. И собирался много написать, но... "душу можно ль рассказать"3, да еще в письме. Дни мои протекают в каком-то поэтическом опьянении. Там, на горах, многое творится, -- и снег, и бури, и туманы, и мрачные тучи, а у нас большей частью солнце, бирюзовое, радостное небо и залив моря вдали. Если бы ты знал, какой у меня вид из окон! Мы живем почти у самого Учан-Су. А в кабинете Антона Павловича огромнейшее полукруглое окно тройное и верх -- из цветных стекол. Как тут в солнечные дни -- можешь вообразить! А<нтон> П<авлович> здоров и работает 4. Семья его очаровательная. Сегодня проводил в Москву своего большого друга -- его сестру Марию Павловну. Редкая девушка! В городе бываю почти каждый день, -- тут у меня много знакомых. Много пишу стихов, много-много начинаю рассказов, читаю... обычно. И мечтаю. Эх, брат, проходит наша молодость. Крепко и горячо целую тебя и желаю, чтобы было между нами то лучшее, что бывает в лучшие минуты. Пришли стихов5. Пиши. Спасибо за весточку о сыне. Горько, брат, мне. Ну, прощай, милый. Жду писем. Буду скоро в Одессе. Поклон Л<идии> К<арловне>.

Ив. Бунин.

  

486. В. Я. БРЮСОВУ

13 января 1901. Ялта

  
   Уважаемый Валерий Яковлевич!
   Начинаю беспокоиться относительно "Листопада". Неужели он еще не печатается1? Повторяю свою просьбу относительно присылки мне каждого отпечатанного листа в 2-х экз. и корректуры обложки, если я с ней не задержу. Есть ли оглавление? Ялта, дача А. П. Чехова, мне.
   Поклон Вашей жене и Скорпионам.

Ив. Бунин.

  

487. А. П. ЧЕХОВУ

13 января 1901. Ялта

  

Ялта, 13 янв. 1901 г.

   Глубокоуважаемый Антон Павлович!
   Вчера узнал, что Вы 17-го именинник1, и посылаю Вам поздравление. Дай Вам Бог всего самого наилучшего, -- это мое постоянное желание относительно Вас. Собирался Вам написать и помимо этого случая, чтобы поблагодарить и Вас за гостеприимство2. После Москвы я был в деревне у себя3, нашел там северный полюс, занесенный снегом, и метели, сквозь которые тускло видно желтоватое металлическое солнце в широком, морозном кругу, заскучал, задохнулся без воздуху в натопленном доме (гулять совсем нельзя -- обжигает лицо) и опять уехал в Москву, тем более, что встретились кое-какие дела. А потом, опять получивши от Марьи Павловны приглашение, с величайшим удовольствием уехал в Ялту. Здесь очень тихо, погода нежная, и я чудесно отдохнул за эти дни в Вашем доме. Не нарадуюсь на синий залив в конце Вашей долины. Утром моя комната полна солнца. А у Вас в кабинете, куда я иногда заходил погулять по ковру, -- еще лучше: весело, просторно, окно велико и красиво, и на стене и на полу -- зеленые, синие и красные отсветы, очень сильные при солнце. Я люблю цветные окна, только в сумерки они кажутся грустными, и в сумерки кабинет пуст и одинок, а Вы далеко. Мы с М<арией> П<авловной> часто вспоминали Вас. М<ария> П<авловна> и Евгения Яковлевна4 очень беспокоились, не получая от Вас писем. Вчера М<ария> П<авловна> уехала5 и, так как я решил побыть в Ялте еще, попросила меня не переезжать в Ялту, а побыть пока у Вас. И вот я пока у Вас еще. Сегодня Евгения Яковлевна получила от Вас письмо и очень рада6. На дворе у Вас идет работа, -- турки утрамбовывают его камнем. Слышал от М<арии> П<авловны>, что Вы работаете7, -- очень желаю настоящего настроения и равновесия. Я тоже кое-что скребу и читаю. А за всем тем живу тихо и благородно. Кланяюсь Вам и крепко жму руку.

Ив. Бунин.

  

488. Ю. А. БУНИНУ

21 января 1901. Ялта

   Любезный брат Юрий Алексеич!....
   Серьезно: милый и любезный Юричка! Если ты это послал мне деньги, сжалившись над моею судьбою, очень тебе и горячо благодарен. Нынче получил колоссальное богатство -- эти 15 рублей. Но сказать надо и то, что я еще сомневаюсь: уж не ждать ли от тебя письма, в котором ты мне объяснишь причину присылки этих денег и вдруг окажется, что эти деньги ты выслал потому, что надо ехать в Огневку, что кто-нибудь болен и т.д. Пока крепко тебя целую и жду писем, как можно скорее. Вчера же получил и твое письмо от 17-го. Но в нем ничего нет про эти 15 р. А они спасли меня. У меня не оставалось ни копейки, а тут принесли белье от прачки и оно лежало больше суток.
   Вот новости: тепло доходит до 25R на солнце. Я отослал стихотворение в 52 строки в "Юный читатель" и 50 строк из Апокалипсиса в... куда ты думаешь? -- в "Родину"1! Там ведь пишет же Потапенко, Немирович... Но не знаю, платят ли они за стихи. Это все, конечно, риски. Вероятно, отчитают в обоих местах. Начинаю и не могу кончить рассказы. Упорно пишу только два небольших: "Сосны" и "Туман на море". Спешу для февраля "Жизни"2. Нельзя -- наплюют в рожу... Что наши? Уехала ли Машенька?
   Буковецкий на днях женится3, -- говорят, на хорошей и богатой девушке.
   От Горького ни звука. Читал ли его "Песню о слепых" в "Журнале для всех"4.
   А читал, как в "Неделе" сказали, что "Антоновск<ие> яблоки" напоминают лучшие страницы Аксакова5? Или я это тебе писал?
   Милый, драгоценный Юричка! Какой я одинокий и зачем я живу? Силюсь писать х<...>. А жить на свете хорошо счастливому.
   Все утро писал "Сосны", мучительно больно руку. Будет. Крепко и горячо целую тебя.

Твой Ив. Бунин.

   21 янв. 1901 г.
   Ялта, дача Чехова.
  

489. М. П. ЧЕХОВОЙ

21 января 1901. Ялта

  
   Все благополучно и хорошо, от А<нтона> П<авловича> было несколько открыток1 -- жив, здоров, собирается скоро сюда, Е<вгения> Я<ковлевна> здорова. Пишу Вам завтра поподробнее2.

Дон Зинзага.

  

490. М. П. ЧЕХОВОЙ

22 января 1901. Ялта

  

22 янв. 1901 г.

   Очень виноват перед Вами, милая и хорошая Амаранта, но, право, я не вижу дней. Они мелькают так, что их за хвост не поймаешь, благодаря моему трудолюбивому и аскетическому образу жизни. Читаю, думаю, думаю, мечтаю, иногда кое-что запишу, кушаю на доброе здоровьице, беседую за столом с милой и кроткой Евгенией Яковлевной, бегаю на почту... Вот и все. Отсюда Вы можете заключить, что новостей у меня -- ровно никаких, но это-то мне и нравится. Раз был у Срединых, был раза 2 у Варв<ары> Константиновны1 -- очень милы ее девочки -- захожу к Синани2... Да, два раза был у Ольги Михайловны3, она все торчит в Ялте. И опять -- вот и все. Софью Павловну4 я, конечно, не считаю -- с той мы часто видимся. И часто, очень часто из этой тихой моей жизни пробивается самая искренняя грусть по Вас, большая потребность поговорить с умной и милой Мафою. Евг<ения> Яковл<евна> здорова, -- немного было распухло у нее горло на два дня, теперь прошло. Удивляемся, что значит, что Ант<он> Павл<ович> не пишет Вам. Он опять повторяет, что скоро, очень скоро приедет.
   Сегодня Бонье с Розановым5 отбыли в Ниццу. Море тихо. Были изумительные дни -- 25R тепла, ей-богу! -- на солнце, конечно. Потом все закрыли дикие туманы. Сегодня опять хорошо.
   Очень был рад Вашему письму, очень с удовольствием засмеялся в конце его. "Опять"6...... Напишите тотчас же после этого письма.
   Если бы Вы были здесь сейчас, я бы крепко поцеловал у Вас ручку и рассказал бы Вам много трогательного и красивого, что придумал и видел за последнее время. А сколько экспромтов пропало задаром7!
   Как это ни дико, но я еще у Вас! Так говорит Зоратустра8.
   Опишите представление "Трех сестер"9, поклонитесь Книпперам.

Прощайте, Амаранта,--

Ваш до гроба

Дон Зинзага.

  

491. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

24 января 1901. Ялта

  
   Дорогой и милый друг! Прости, что не пишу, много работаю, да и много дней проходит в странном состоянии каком-то. Боже мой, ты не можешь себе представить, что за дни стоят! По 25R тепла на солнце. Сейчас я на балконе гост<иницы> "Россия" -- в одном пиджаке и то жарко. Море, небо полно невыразимой радости, а я один, дьявольски один, т.е. не в смысле знакомых, конечно... Пропадает моя молодость ни за что! -- Я все еще у Чехова.
   Кланяйся Е<лене> А<ндреевне> и С<офье> А<ндреевне>. Где она? Пиши.
  

492. В. Я. БРЮСОВУ

28 января 1901. Ялта

   Многоув<ажаемый> В<алерий> Я<ковлевич>! Сейчас получил Ваше письмо1. Чрезвычайно прошу Вас как можно скорее выслать мне хотя несколько экз. "Листопада", как только выйдет2. Очень буду благодарен.
   Поклон!

Ваш Ив. Бунин.

  

493. А. П. ЧЕХОВУ

30 января 1901. Ялта

  

Ялта, 30 янв. 1901.

   Глубокоуважаемый Антон Павлович.
   Будьте добры -- передайте, пожалуйста, прилагаемую записочку Софье Павловне Бонье1. Я не знаю ее адреса. Так как знаю от Евг<ении> Яковлевны, что Вы живы, здоровы, работаете и в тепле2, то не спрашиваю Вас, как Вы живете, а только желаю Вам и впредь всего лучшего. Но на днях я уезжаю в Одессу3 и буду очень рад получить от Вас хоть несколько слов: Софиевская, 5. Не сочтите за бесцеремонность мое пребывание у Вас до сих пор, -- я хотел переехать в город, но Евг<ения> Яковл<евна> обижается. Несколько дней была бурная зима, -- совсем как у нас в темные мартовские дни, когда "сын за отцом приходит", т.е. валит мокрый снег. Теперь уже стаяло -- солнечный прохладный день. Но горы, точно в Швейцарии. У Вас здесь все благополучно. Евг<ения> Яковлевна жива, здорова и радуется Вашим письмам. Все кажется ей, что вдруг Вы приедете с пароходом. Даже несколько раз оставляла Вам супу.
   Крепко жму Вашу руку, от всей души -- дай Вам Бог всего лучшего.

Ив. Бунин.

  

494. А. М. ФЕДОРОВУ

31 января 1901. Ялта

  
   Ялта, 31 янв. 1901 г.
   Милый А<лександр> М<итрофанович>, от всего сердца целую тебя за стихи1. В них чрезвычайно много хорошего и, ей-богу, получивши твое письмо, я очень долго ходил взволнованный, растроганный и все внутри у меня пело стихами. Точно, правда, букет подснежников и я увидал возле себя, проснувшись. Очень мне нравится этот недолговечный цветок -- "Гумер-Зая"2, много трогательного, красивого и реально-пахучего и во всех других. Но много и небрежностей... да ведь ты сам знаешь и, вероятно, уже поправил. Очень скоро надеюсь быть в Одессе3 и тогда много расскажу тебе хорошего. Теперь я очень занят, кое-чем очень увлечен -- писаниями, конечно. И как мне хотелось ответить тебе стихами-подснежниками! Милый, очень прошу тебя не подумать, что в этом письме есть ложь. Сильно хочется с тобой поговорить.
  
   Я на степи тебя сорвал
   Весной... давно... когда был молод...4
  
   Я люблю в тебе нашу общую чудную печаль обо всем дорогом, что улыбалось, обманывало и звало нас в жизни. Но -- до свидания.
   Чехов уехал за границу5.
   У нас была на день зима, нынче опять лето. Море синее, утро солнечное.
   Женился ли Буковецкий6? Черт вас дери, как вы все мало пишете!
   Уехал бы немного ранее, но связан лит<ературно>-музык<альным> вечером7. Крепко целую, Л<идии> К<арловне> -- низкий поклон. Витю8 целую.

И. Б.

  

495. Ю. А. БУНИНУ

Конец января 1901. Ялта

  
   Милый, дорогой! Мне нездоровится, потому пишу мало. Посылаю тебе 20 р., -- я занял 250 рублей у некоей Бонье. Передай записку Мите1 немедленно -- пошли с Андреем к нему, это насчет "Листопада"2, из 100 экземпляров которого надо мне немедленно выслать сюда 50. Остальные 50 спрячь у себя и никому не давай ни одного -- только Мите два экз., да себе один.
   Пусть Андрей запакует и вышли -- заплачу тебе. Числа 12-го думаю ехать в Одессу3.
  

496. М. П. ЧЕХОВОЙ

1 февраля 1901. Ялта

  
   Заждались от Вас писем. И как мало Вы пишете! Евг<ения> Яковл<евна> просит Вас подписаться на "Новости дня" -- это желание Ант<она> Павл<овича>. Я на днях уезжаю в Одессу1. Но ответить Вы мне успеете. Напишите -- буду от всей души рад. Поклон всем, кому нужно -- Вы знаете -- искренний.

И. Б.

  

497. Ю. А. БУНИНУ и Д. А. ПУШЕШНИКОВУ

3 февраля 1901. Ялта

  
   Юричка и Митя! Я просил Вас выслать мне 50 экз. "Листопада"1. Но, может быть, посылкой это будет стоить зверски дорого? А главное -- когда придет? Если не дороже 1 р. 50 к. и если посылка идет быстро -- шлите немедленно. А то вышлите хоть штук 10-15. Жду.

Ваш И. Бунин

   Ялта, дача Чехова.
  

498. Ю. А. БУНИНУ

4 февраля 1901. Ялта

  

Ялта, 4 февраля 1901 г.

Дача Чехова.

   Черт тебя обсери, ты опять, старый чинодрал, съел меня поедом. За что ты меня ругаешь? Отвечаю по пунктам: так как я еду в Одессу, -- ты знаешь, что это необходимо, ибо нужно же когда-нибудь переговорить, -- то когда я еще попаду в Москву? Мне, повторяю, нужно в Одессу, а кроме того, я хочу многих повидать. Если же я не поехал бы в Одессу, я бы остался в Ялте (только не у Чехова, конечно, потому что я ему все-таки не брат и не сват), значит, все равно неизвестно когда буду в Москве. А книги нужно поспешить послать разным господам -- ты это знаешь. Но вот как ты подсадил меня: ведь я говорил: узнай, сколько идет большая скорость! Оказывается -- дней 15 -- это факт. Значит в Ялте я их не получу. Решил ехать в Одессу или завтра, или послезавтра. Там немного поживу, если можно будет работать; если нет, -- уеду в Москву. Заклинаю тебя всеми чертями -- вышли мне в Одессу немедленно 10 экз. "Листопада" бандеролями, это стоит дешево -- простыми. На мой счет -- заплачу. Адрес: Софиевская, 5. Деньги тебе отослал вчера -- думал, что еще лучше, если задержу. Тратить я трачу самое необходимое. Больше жить у Чехова стесняюсь. Пишу не разгибаясь, хотя еще ничего не кончил. Бонье, у которой занял деньги, добрая баба да и только, приятельница. Взял до июля. Нездоровится мне -- немного простудился. Да и грустно, ночи тяжелы, старею. Ты говоришь -- мыкаться! Но куда же мне деваться? Прилагаю записку Андрею1, а то ты забудешь: отдай немедленно. Огневские дела... что ж, у меня точно гвоздь в сердце, лучше не думать, Пиши, ради Бога, как они.
   Ну, прощай, руку больно. О рассказах после. Узнаешь, рассказать трудно.

Твой И. Бунин.

   Крепко тебя целую. Мите благодарность и поцелуй.
   Из Одессы думаю в Москву2.
  

-- -- --

  
   Андрей! Возьмите, пожалуйста, у Юлия Алексеевича 10 штук моей книги "Листопад" и немедленно вышлите мне их простыми бандеролями в Одессу, на Софиевскую улицу, дом No 5. Заклейте получше, только не в одну бандероль, а в 3 или 4.

Ив. Бунин.

  

499. А. Н. САЛЬНИКОВУ

4 февраля 1901. Ялта

  

Ялта, дача Чехова.

4 февр. 1901 г.

   Многоуважаемый
   Александр Николаевич!
   С удовольствием исполню Ваши просьбы1. Посылаю пока фотограф<ическую> карточку. На днях пришлю, что найду из рецензий обо мне, а также несколько строк биографии.

Готовый к услугам

Ив. Бунин.

  

500. В. Я. БРЮСОВУ

5 февраля 1901. Ялта

  

5 февр. 1901 г.

   Уважаемый Валерий Яковлевич.
   Сегодня получил "Листопад"1 и спешу от всей души поблагодарить Вас, С<ергея> А<лександровича> и Г<еоргия> К<азимировича>2 за прекрасное издание. Но вместе с тем не могу удержаться, чтобы не сказать Вам, что я очень огорчен Вами. За что, Валерий Яковлевич? Почему я исключен из "Северных цветов"3? Что-то произошло между мной и Вами4, или, вернее, между Вами и мной. Прекрасно, -- это Ваше дело -- относиться ко мне так или иначе. Но неужели между нами ничего не осталось как между художниками? Вы, конечно, отлично знаете, что с моей стороны этого нет. Я, вникнув в Вашу книгу5, за последнее время отношусь к Вам как к поэту с еще большим уважением, чем прежде; Вы знаете также, что ко всем вам я питаю очень большое {Далее зачеркнуто: уважение.} расположение как к товарищам, к немногим товарищам, дорогим мне по настроениям и единомыслию во многом. Или Вы думаете, что дело обстоит иначе?..
   Впрочем, не знаю, что еще больше Вам написать да и следовало ли. Одно могу прибавить: жаль! А что я искренен -- так ведь это не требует доказательств. Из-за чего бы мне быть неискренним? Какая, как говорится, выгода, да и не умею я соблюдать выгод. А раз не выгода -- то, значит, что-то лучшее. И о том, что это "лучшее" чем-то испортилось между нами, я от всего сердца жалею.

Ив. Бунин.

  

501. М. П. ЧЕХОВОЙ

6 февраля 1901. Ялта

  

Ялта, 6 февр. 1901 г.

   Дорогая Марья Павловна, все благополучно и по-прежнему. Очень ждали от Вас подробностей о "Трех сестрах"1. Теперь не знаю, получу ли от Вас что-либо до отъезда. А отъезд я назначил в субботу 10-го -- на Одессу, а потом в Москву2. Море бушует, дожди льют. Туман, снег и опять солнце и т.д. Относительно вина Евгении Яковлевне я сказал. Напишите мне, дорогая, в Одессу, побольше. Адрес: Софиевская, 5, Вл. П. Куровскому для передачи мне. Орехи Ваши я не ем, покупаю сам мелкие. Часто имею шершавый язык от них... Нет, нет, шучу. Целую Ваши ручки.

Ив. Бунин.

502. Ю. А. БУНИНУ

8 февраля 1901. Ялта

  
   Извини, дорогой, что задержался. Шлю 20 р. Много пишу. Погода сильно похолодела. Жду "Листопада". Дня через четыре думаю уехать в Одессу1. Напиши туда: Городская управа, Вл. П. Куровскому для меня. Крепко целую.

И. Б.

   8 февр. 1901 г.

503. И. А. БЕЛОУСОВУ

10 февраля 1901. Ялта

  
   Милый и дорогой! Спасибо, целую. Прости -- пишу на перекладных рассказы и от этого некогда отв<етить> и новостей нету. Здесь осень, ноябрь завернул. Возьми у Юлия "Листопад" экземпляр. Приеду, надпишу. На днях уезжаю в Одессу1.

Твой Ив. Бунин.

  

504. Ю. А. БУНИНУ

10 февраля 1901. Ялта

  

10 февр. 1901 г. Ялта.

   Забыл самое главное: немедленно, очень тебя прошу, вышли заказной (Заказной!!!) бандеролью, хорошенько завернув в бумаги, кожаную обложку от тетради с рецензиями обо мне. Я должен послать их Сальникову для книги "Русские беллетристы за сто лет"1. Ради Бога, найди, -- эта тетрадь у тебя, кажется, или же в ящиках твоего гардероба. Вышли в Одессу, Софиевская, 5. В Одессу -- на днях2.
   Нынче такая метель, ужасающая, какой я никогда не видел.
  

505. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

10 февраля 1901. Ялта

  
   Жив, здоров, целую тебя. Спасибо за письмо. Новостей нет. Много пишу. Письмо твое прелестно1. Клянусь собакой -- очень горько то, что ты не пишешь. Возьми у Юлия экземпляр "Листопада". Напиши рецензию2 о моей чудовищной изобразительности, поэтичности, изящности. Уезжаю в Одессу.
   Жене и Карзинкиным поклон {Приписано в начале письма.}.

И. Б.

  

506. Н. А. ПУШЕШНИКОВУ

11 февраля 1901. Ялта

  

Ялта, дача А. П. Чехова.

11 февр. 1901 г.

   Милый Коля, напиши Мите в Москву, чтобы он выслал тебе мою новую книгу "Листопад": я ему писал1, чтобы он взял для тебя из типографии. Как твое здоровье, дорогой? Напиши мне в Одессу, куда я уезжаю дня через 3. Адрес: Софиевская ул., д. No 5. Крепко тебя целую. Поклон всем. Ив. Бунин.
   Ранней весной приеду в Огневку {Приписано в начале письма.}.
  

507. Ю. А. БУНИНУ

12, 15 февраля 1901. Ялта

  
   Лисансули Лисанса, барышня хохулишня. Крепко целую тебя.
   Ялта, 12 февр. 1901 г.

И. Б.

-- -- --

   15 февр. Еще не уехал в Одессу, ибо буря. Думаю 17-го. Если еще не посылал "Листопада" в Одессу1 -- не посылай.
  

508. М. П. ЧЕХОВОЙ

18 февраля 1901. Ялта

  

Ялта, 18 февр. 1901 г.

   Дорогая Марья Павловна! 13-го февр. во вторник я выбыл из Аутки на пароход, но на набережной увидел чрезвычайное волнение моря и поэтому, дабы не докучать своей возней Евгении Яковлевне, отправился в гостиницу "Ялта", где живу и до сего времени. Во вторник же Варв<ара> Конст<антиновна> получила телеграмму из Одессы от Ант<она> Павл<овича>, что он едет. Значит, сложилось все чудесно, мы беспокоились только, что Ант<она> Павл<овича> будет качать. В четверг ночью он приехал1, а в пятницу утром позвонил мне в телефон и позвал к себе. Был я у него и в пятницу, и в субботу, и сегодня -- по целым дням, конечно, по его желанию, а не вследствие нахальства, присущего мне. Был он со мной очень ласков, а мне было очень приятно быть с ним. Он задержал меня здесь -- этим и объясняется то, что я еще здесь. Но в Аутку не переезжаю, ибо я все-таки на отлете. В Одессу все-таки еду, а затем в Москву2.
   Ант<он> Павл<ович> имел сперва немного утомленный вид, но сегодня был хорош, дай ему Бог тысячу лет здоровья. Милая Евгения Яковл<евна> счастлива и здорова.
   Что Вы, милая Мафа? Желаю Вам всего лучшего и целую Ваши ручки. Напишите мне в Одессу: Софиевская ул., д. No 5 -- побольше напишите. "Женская гимназия"3 взяла меня в полон -- очень милый и гостеприимный. Бываю каждый день.
   Погода стала славная, но свежая -- градусов 6-8 тепла -- в тени, конечно.
   Многое поручал мне Ант<он> Павл<ович> написать Вам, но потом решил написать сам4.
   Ну, пока до свидания, милая Амаранта.

Ваш Ив. Бунин.

   Поклон Книппершиц5... Впрочем она в Птб.?
  

509. В. Я. БРЮСОВУ

20 или 21 февраля 1901. Ялта

  
   Уважаемый
   Валерий Яковлевич!
   Посылаю Вам для альманаха "Северные цветы" рассказ А. П. Чехова1. Надеюсь, что это доставит Вам всем большую и неожиданную радость. Я взял на себя смелость, за которую Вы, вероятно, не рассердитесь, попросить у него что-нибудь для альманаха -- и он дал. Рассказ должен называться "Ночью"; условия Антона Павлови<ча> таковы: он сказал: "Пусть "Скорпион" пожертвует что-либо, т.е. хоть небольшую сумму денег в Таганрогскую городскую библиотеку"2, кроме того, необходимо послать ему корректуру. Если даже это задержит -- думаю, все-таки Вы не проиграете3. Рассказ этот должен войти в 5-й или 6-й том сочинений Антона Павловича. Во всяком случае надеюсь, что Вы тотчас же напишете мне, как Вы распорядитесь с рассказом: Одесса, Софиевская ул., 5, мне.
   Я пришлю рассказик на днях4.
   Всем поклон. Спасибо Вам за письмо -- искреннее5.

Ваш Ив. Бунин.

510. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

22 февраля 1901. Одесса

  

Черное море

22 февр. Пароход "Батум".

   Плыву в Одессу. Задержал в Ялте приехавший Чехов1. Провел с ним неделю изумительно. Если бы ты знал, что это за человек. Скоро буду в Москву2. Соскучился о вас всех! Целую тебя, Е<лене> А<ндреевне> и С<офье> А<ндреевне> с А<лександром> А<ндреевичем> -- по поклону.

И. Б.

  

511.В. А. ПОССЕ

После 22 февраля 1901. Одесса

  

Одесса, Софиевская, 5.

   Дорогой Владимир Александрович! Чрезвычайно прошу Вас простить меня: надул Вас самым постыдным образом, но на то есть извиняющие причины. Одним словом -- Христа ради не сердитесь. Завтра пошлю Вам пока очень небольшую вещичку -- страницы на 4 (рассказик)1, а затем очень вскоре вышлю еще штучки две. Пожалуйста, если можно, пустите эту вещичку в марте2. Затем из прилагаемого печатного бланка Вы увидите в чем дело: очень просим Вас прислать что-нибудь. Сборник выйдет хороший, -- уже есть кое-какой недурной материал, -- а распространен сборник будет чудесно. Жду Вашего скорого и милостивого ответа. Поклон всем знакомым и милому Сергею Андр. <нрзб>.

Ваш Ив. Бунин.

  

512. В. А. ПОССЕ

После 22 февраля 1901. Одесса

  

Одесса, Софиевская, 5.

   Многоуважаемый Владимир Александрович! Посылаю для "Жизни" очерк1. Не сердитесь, что маленький, на днях будет еще, а затем еще и еще -- и все лучше! Очень буду взвинчен, если он попадет в март -- нельзя ли это устроить? Если же не понравится, не бойтесь убить меня. Жду Вашего ответа как можно скорее -- убедительно прошу Вас. Напишите мне вообще. Где Алексей Максимыч? -- это беспокоит меня. Поклон друзьям и знакомым. Жду ответа.

Искренно любящий Вас

Ив. Бунин.

  

513. Ю. А. БУНИНУ

2 марта 1901. Одесса

  
   Жив, здоров, пишу тебе. Нового ничего. Сын мой здоров. Пиши сюда: Софиевская, 5. Пробуду здесь еще дней 101.

И. Бунин.

2 марта 1901 г.

  

514. А. Н. САЛЬНИКОВУ

2 марта 1901. Одесса

  

Одесса, Софиевская, 5.

   Многоуважаемый
   Александр Николаевич!
   Затрудняюсь немного, что записать Вам о себе, и потому прошу Вас взять из этого письма по стольку, по скольку Вам нужно. Зовут меня Иваном Алексеевичем, происхожу я из старинного дворянского рода, ведущего свое начало от Семеона Бунковского, выехавшего в XV в. из Польши к велик<ому> князю Василию Темному. Отец мой -- помещик Орловской и Тамбовской губерний, мать (урожденная Чубарова) -- из дворянок Орловск. губ. Родился я 10 октября 1870 г. в Воронеже, но детство (с 4-х летнего возраста) провел в имении отца, в Орловск. губ. Учиться начал лет с 8, с русским гувернером, человеком довольно образованным, владевшим несколькими языками и способным дилетантом в живописи, музыке и литературе. Чтение английских поэтов, а потом Гомера (в переводе) пробудили во мне в эту пору страсть к стихотворству. Мальчиком я был довольно впечатлительным и мечтательным, -- напр., чтение "Житий святых" вызвало на время страстные мечты об иноческой жизни... Учился я в елецкой гимназии, затем жил в деревне, усиленно занимаясь самообразованием, много {Далее зачеркнуто: путешествовал.} бродил по России, потом за границей, зимы проводил в столицах и на юге и т.д.
   Стихи мои стали появляться в печати с мая 1887 г., сначала в иллюстрированных журналах, а затем (с осени 1888 г.) в "Неделе", "Сев<ерном> вестнике", "Вестнике Европы", "Рус<ском> богат<стве>", "Мире Божьем", "Рус<ской> мысли" и т.д. Рассказы -- сначала тоже в иллюстрированных журналах, а с весны 1893 г. -- в "Русском богатстве", "Мире Божьем", "Новом слове", "Жизни" и в детских журналах1. В 1897 г. выпустил книгу рассказов ("На край света" и др. рассказы). После этого печатал рассказы в тех же журналах, которые назвал выше ("Байбаки", "В деревне", "Кукушка", "На Чайке", "Велга", "Без роду-племени", "Антоновские яблоки"...)2.
   В 1899 г. выпустил стихотворный перевод книги Лонгфелло "Песнь о Гайавате", в 1898 г. небольшой сборник стихов "Под открытым небом", в 1900 -- "Стихи и рассказы", в 1901 г. -- "Листопад" (сборник стихотворений).
   В настоящее время очень много и тщательно работаю по беллетристике.
   Вот и все, что могу сообщить Вам. Что касается отзывов, то, к сожалению, я не могу исполнить Вашей просьбы -- не собираю рецензий. Те клочки, которые у меня под рукою, посылаю. Возвратите их, будьте добры, по указанному выше адресу. Желаю Вам успеха. Карточку послал.

С ист<инным> уваж<ением> Ив. Бунин.

  

515. М. П. ЧЕХОВОЙ

3 марта 1901. Одесса

  

Одесса, 3 марта 1901 г.

   Дорогая Марья Павловна, пожалуйста, не сердитесь за молчание. Мне самому очень неприятно, что я так долго не писал Вам, особенно ввиду того, что Ваше письмо чрезвычайно печально1 и вкололо в мое сердце булавочку. Очень прошу Вас, напишите мне, как Вы теперь и что случилось? То же самое хотел я спросить Вас тотчас же по получении Вашего письма, но тут начались у меня большие неприятности -- Вы, конечно, понимаете, какого рода2. Теперь я поуспокоился. Не уезжаю из Одессы пока по двум причинам: во-первых, тут все-таки весна, по сравнению с Москвою, а во-вторых, -- жалко покидать мальчика3. Это милый и здоровый бутуз с голубыми ясными глазами. Бываю у него через день. Все вероятия за то, что отсюда поеду в Москву, но с уверенностью этого не скажу: м.б., сперва заеду в деревню4 -- отдохну от всех этих глупостей.
   Жду от Вас немедленного ответа сюда (Софиевская, 5), как Вы себя чувствуете. Скажите хоть в самых общих чертах, что было?
   Уезжая из Ялты или, кажется, с парохода писал Вам5, как мил и сравнительно здоров и весел был дорогой Антон Павлович. Теперь больше ничего не могу сказать. Писем от него не получал. Успех Худож<ественного> т<еатра> меня искренно радует.
   Напишите, милая, поскорее, где будете на Святой? Как-никак скоро увидимся.
   Крепко целую Ваши ручки со всех сторон.

Ваш

Зинзага.

   Антон Павл<ович> все называл меня "Букишоном". Правда -- хорошо?
  

516. В. Я. БРЮСОВУ

4 марта 1901. Одесса

  

4 марта 1901. Одесса,

Софиевская, 5.

   Уважаемый В<алерий> Я<ковлевич>! Очень прошу -- извините, если задержал. Тут разная чепуха вышла. Не ждите меня и печатайте альманах. Если не получите рукописи моей через три дня после этого письма, -- ну, скажем, через четыре, -- значит ничего не пришлю. Писал ли я Вам, что Чехов просил Скорпионовское пожертвование за его рассказ отправить так: Таганрог, городская библиотека, Любови Юлиановне Арбушевской от А. П. Чехова. Послали ли Вы ему корректуру1?

Ваш Ив. Бунин.

  

517. В. Я. БРЮСОВУ

6 марта 1901. Одесса

  

6 марта 1901 г.

   Уважаемый Валерий Яковлевич!
   Тысячу раз -- извините. Совсем не в настроении поправлять -- ничего не могу сделать. Поэтому посылаю Вам эскиз1. Подойдет к альманаху, к стилю его -- возьмите, нет -- убедительно прошу не стесняться. Если возьмете -- пришлите корректуру: в тот же день возвращу. Условия -- по Вашему усмотрению. Желаю успеха. Если рассказик опоздал или не подойдет -- возвратите мне его немедленно.
   Одесса, Софиевская, 5.
   Поклон Скорпионам. Вышел ли "Пан"2? Нигде не найду.

Ваш Ив. Бунин.

  

518. Н. А. ПУШЕШНИКОВУ

7 марта 1901. Одесса

  

Одесса, 7 марта 1901 г.

   Дорогой Коля! Скоро приеду и привезу тебе "Гайавату"1. Приеду, вероятно, на Измалково, так что заеду к тебе. Чудесно встретим весну! Как поживаешь? Желаю тебе всего лучшего и по-прежнему люблю тебя. Поклонись маме2.

Ив. Бунин.

  

519. Ю. А. БУНИНУ

8 марта 1901. Одесса

  

Одесса, 8 марта 1901 г.

Княжеская, дом

Буковецкого.

   Милый Юричка, пожалуйста, не сердись за молчание. Жизнь моя течет идиотски и чтоб черт ее побрал. Не хочется и писать. Жалкое существование. Приехавши сюда, отправился к Цакни, -- в его кабинет мне вывезли ребенка, -- дай Бог здоровья, здоровый мальчик. Затем Цакни завел разговор, но, конечно, с первых же слов пошла х<...>. Я сразу понял, что не только они не дадут мне развода, но что, напротив, были нагло убеждены, что я дам. Поэтому я без стеснения сказал, что меня бросили нагло и что я буду добиваться развода от нее. Он заорал: "Как? Она развод? Да разве это мыслимо для женщины? В таком случае нам не о чем разговаривать". А еще до разговора произошел разговор о бумагах Коли: "Где, говорю, его метрическая выпись?" -- "У меня". -- "Позвольте мне". -- "Нет, я ее вам не дам". -- "Хорошо, -- сказал я, -- поговорим впоследствии". Ну-с, а в конце разговора о разводе опять: "Вы должны быть джентльменом". То же самое начала говорить и Елена Ираклиди -- тетка и притом фамильярным тоном: "Да что вы, голубчик" и т.д. Я говорю: "Прошу разговаривать официально; а что касается этой женщины, то вы с ума сошли, чтоб я был великодушен с ней, которая во время нашего расхождения бегала с офицерами по балаганам". Словом, дал маленькое представление и ушел. Говорят, Цакни чуть не захворал, Элеонора умирала от оскорблений, которые я нанес "бедной девочке". Однако они немного трусили. Элеонора даже к Федоровой посылала, прося на меня подействовать! Потом был разговор через Лазариса1 -- в разводе мне отказывают, просят взять на себя и уверяют, что я смогу жениться. Я сказал, что о ребенке пока нельзя толковать, как кончат его кормить, возьму судом, а развод -- х<...>. Федоровы говорят, что Цакни подумывает всей семьей содрать за границу. Его кабинет предоставлен мне для свиданий с ребенком каждый день -- иначе я хотел устроить скандал. Хожу через день.
   Буковецкий за границей и Нилус перетащил меня к себе. Живу хорошо, а обедаю у приятелей.
  

520. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

8 марта 1901. Одесса

  

Одесса, 8 марта 1901 г.

   Николай Дмитрич! Не стыдно ли тебе? А мне что писать? Много горя. Меня все уговаривают дать развод и говорят, что я тотчас же могу жениться -- стоит подать прошение. Хожу через день к мальчику, к своему Коле, иначе хотел устроить скандал. Маленький даже устроил. И жаль уезжать от ребенка, и весна тут уже началась. Живу в свиданиях с приятелями и работаю. Проживу тут еще дней десять. Потом думаю в деревню, но на Святой или после -- на Фоминой -- непременно буду в Москве1. Очень прошу тебя написать. Неужели, брат, ты совсем охладел ко мне? Крепко тебя целую. Жене -- ручку. Пиши немедленно: Княжеская ул., дом Буковецкого2.

Твой всей душой

И. Бунин.

  

521. А. П. ЧЕХОВУ

11 марта 1901. Одесса

  
   Глубокоуважаемый Антон Павлович, посылаю Вам низкий поклон и самые лучшие пожелания, равно как и Евгении Яковлевне. Будьте добры написать мне два слова: где С. П. Бонье? Мне нужен ее адрес1. Чрезвычайно буду благодарен, если исполните мою просьбу, а кроме того, сообщите, как поживаете? Я пробуду в Одессе еще с полмесяца2: Софиевская, 5. Покорно благодарю за пересылку писем. Горячо преданный

Вам Ив. Бунин.

  

522. А. Н. САЛЬНИКОВУ

12 марта 1901. Одесса

  

Одесса, Софиевская, 5.

   Многоуважаемый
   Александр Николаевич!
   Спасибо за обещание выслать "Русских поэтов"1 и за доброе слово о "Листопаде"2. Извините, что задержался с рецензиями. Их нашлись только клочки. Было, насколько помню, много в провинциальных газетах, в "Неделе", "Новом слове" (кажется, март или апрель 1897 г.) (большая статейка), затем в "Русских вед<омостях>" в фельетонах и т. д.3. Но, простите, я с своей стороны ничего больше не могу сделать. Посылаю отрывки первых заметок, которые были обо мне, и, как первые, интересовали меня. Вскоре я, конечно, бросил их собирать. Не думайте, что я отобрал хвалебные, -- ругательных, кажется, не было, а если и были, то, м.б., мне о них не сообщали. Будьте добры возвратить мне их заказным письмом.
   Очень рад Вашему успеху с "Поэтами" и желаю и впредь того же.

Готовый к услугам

Ив. Бунин.

  

523. М. П. ЧЕХОВОЙ

12 марта 1901. Одесса

  

Одесса, Софиевская, 5.

   Милая и дорогая Амаранта, очень крепко целую Ваши ручки за ласку и приглашение, но не знаю, приеду ли я в Ялту1. Пора на покой, домой, а то что ж это -- опять "вагоны, буфеты, отбивные котлеты", коридорные... Работать, конечно, в Ялте нельзя будет... т.е. очень мало шансов на это. И главное, долго ли Вы пробудете в Ялте? Не скрою, ей-богу, страшно хочется Вас видеть, видеть Ялту, Ант<она> Павл<овича>... потом плыть с Вами по морю и держать путь в Россию уж по нежной весне. Очень хорошо! Но... ей-богу, не знаю... Одним словом, подумаю...
   Пока, ввиду этого, не пишу Вам больше. Да и по правде сказать, для письма нет новостей. Другое дело -- для разговора. Чудесно бы поговорили с Вами, милая "Мафа".
   Относительно Ант<она> Павл<овича> Вы напрасно беспокоитесь. Я ничего не скрыл от Вас и сказал "сравнительно" просто потому, что ведь никогда же Ант<он> Павл<ович> не производит впечатления крепчайшего здоровья.
   Олечку2 очень жалею. Остальных -- нечего, вероятно, жалеть. Да и в общем ведь все-таки успех огромный3.
   Жду от Вас еще письма -- как и что. А я подумаю. Только, пожалуйста, не думайте, милая, что у меня просто нет желания ехать.
   Мальчик мой4 болен немного. Да и вообще много грустного. Жену мельком как-то видел.
   Целую руку Вашу еще раз очень крепко.

Ваш Ив. Бунин.

  

524. Л. Н. ТОЛСТОМУ

14 марта 1901. Одесса

  

Одесса, Софиевская ул.,

д. No 5. Ивану Алексеев<ичу>

Бунину.

   Дорогой и глубокоуважаемый Лев Николаевич! Редакция "Одесских новостей" решила издать сборник в пользу голодающих на юге и обратилась ко мне с просьбой написать литераторам, которые могли бы помочь в этом деле. Я беру на себя смелость обратиться к Вам прежде всего: были бы счастливы, если бы хоть страничку прислали нам. Сборник, я думаю, выйдет хороший, так как уже имеется кое-какой материал, а что касается распространения, то, несомненно, продадут его быстро. В ожидании Вашего ответа остаюсь неизменно преданным Вам с самыми лучшими чувствами.

Ив. Бунин.

  

525. А. И. ЭРТЕЛЮ

14 марта 1901. Одесса

  

Одесса, Софиевская ул., д. No 5.

Ивану Алексеевичу Бунину.

   Дорогой Александр Иванович! Редакция "Одесских новостей", которая решила издать сборник в пользу голодающих, обратилась ко мне с просьбой написать к литераторам, которые могли бы помочь этому делу. Пользуюсь случаем, чтобы послать Вам свой самый сердечный привет (много-много раз хотелось написать Вам), и присоединяюсь к просьбе "Одесских новостей": думаю, что сборник выйдет хороший, так как имеется уже порядочный художественный и литературный материал, а распространить "Новости" уж сумеют. Будьте добры, Александр Иванович, пришлите хоть две-три странички1. А при этом не забудьте черкнуть мне хоть что-нибудь о себе, -- главное, как себя чувствуете и что работаете? Очень жалею, что так давно ничего не знаю про Вас. Я жил последние два года в Одессе, где женился. Теперь опять потянуло на север. Понемногу пишу.
   Боюсь, что неверно пишу Ваш адрес и потому жду от Вас указаний более точных относительно адреса для заказных писем и бандеролей: только что вышла моя книга стихов, которую хочется послать Вам2 в знак моего самого сердечного и глубокого уважения к Вам.

Ваш Ив. Бунин.

  

526. В. Я. БРЮСОВУ

19 марта 1901. Одесса

  
   Уважаемый Валерий Яковлевич.
   Очень прошу тотчас же ответить мне относительно моего очерка "Поздней ночью". Получили ли Вы его1? Если он набран, нельзя ли корректуру? Если опоздал -- убедительно прошу тотчас выслать.

Ваш Ив. Бунин.

   Одесса, Софиевская, 5.
  

527. А. П. ЧЕХОВУ

20 марта 1901. Одесса

  

20 марта 1901 г.

Софиевская, 5.

   Дорогой и глубокоуважаемый Антон Павлович, очень благодарен Вам за исполнение просьбы и очень рад Вашему хотению жениться1. А что касается "Скорпиона", то, ей-богу, я никак не ожидал от него неряшливости2, -- иначе не позволил бы себе приглашать Вас. Серьезно, я вчера испытал весьма неприятные минуты. Но все-таки я убежден, что это вышло как-то нечаянно. Ведь они были страшно рады Вашему рассказу, вообще же относятся к Вам с необыкновенным уважением. Этим и объясняется то, что они поставили Вас на первом месте в объявлении, а уж, конечно, не желанием рекламировать "Северные цветы", -- в этом могу поручиться.
   Затем передаю Вам то, что меня просили передать Вам: не разрешите ли Вы скульптору Эдвардсу слепить Ваш бюст3? Если позволите, он приедет в Ялту и поработает. Говорит, что с год тому назад Вы разрешали ему это через Ярцева. Что скажете Вы теперь? Будьте добры написать мне об этом два слова.
   От милой Марьи Павловны получил письмо4 -- сообщает, что 23-го выезжает в Ялту и зовет и меня в Крым. Все это -- и переезды по морю и свидание с ней и с Вами -- очень заманчиво, так что, может быть, я приеду. А затем вместе на север, -- может быть, и Вы с нами? Это было бы очень хорошо. Но, с другой стороны, совестно мне лодырничать, и я подумываю удрать в деревню5.
   От Горького давно не имею писем -- с начала марта. Не знаете ли чего-нибудь? Ходят всякие слухи и т.д.6
   В Одессе наступила весна. Ночи пошли "ддивные"! -- как говорит Федоров. Бедный автор "Бурелома" немного захворал на днях. Куприн, который просит меня низко поклониться Вам, -- бьет баклуши и ничего с ним не поделаешь. А какой редко милый, умный и талантливый человек!
   Кланяюсь Вам с искренней любовью и уважением к Вам, кланяюсь Евгении Яковлевне, бабушке и Арсению7, а кроме того, и ялтинским знакомым.
   Уж будьте добры написать два слова о Эдвардсе.

Преданный Вам

Ив. Бунин.

  

528. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

21 марта 1901. Одесса

  
   Однако ты -- гусь! Сколько времени не писал -- и вдруг два слова1! Серьезно -- уж не сердишься ли ты на меня? Пожалуйста, напиши как следует. Я остаюсь пока еще в Одессе. Затем дней через 10 думаю в Крым, а оттуда после Святой в Москву2. Жду письма сюда -- Одесса, Софиевская, 5.
  

529. Ю. А. БУНИНУ

27, 28 марта 1901. Одесса

  

27 марта 1901 г.

   Милый и дорогой Юричка! Ужасно соскучился по тебе. Получил твое письмо. Нахожусь пока еще в Одессе, где уже наступила дивная весна. Хожу через день, через два к ребенку -- милый мальчик, уезжать от которого мне ужасно жалко. Пишу мало, т.е. лучше сказать, написал мало конченного, а так кое-что скребу и читаю. Послал крохотный рассказик "Поздней ночью" в альманах Скорпионов -- "Северные цветы"1. Послал в "Жизнь" два рассказика -- один ("Туман", страницы 4 печатных), другой на 1/2 листа -- "Новая дорога"2. Да кажется, я тебе писал об этом. На днях думаю уехать из Одессы -- поеду через Ялту -- зовет Чехова3. Поеду на пароходе Российск<ого> общества -- это стоит 5 р. А оттуда в Огневку4. Думаю Евгению дать по приезде рублей 30. Но еще не знаю -- м.б., и прямо дерну в Огневку. Напиши мне, пожалуйста, на всякий случай в Ялту: дача Чехова, для передачи мне. Художники вспоминают о тебе с хорошими улыбками, Куровск<ий> просил кланяться. Здесь Куприн. Ну, будь здоров, милый и дорогой, напиши о наших. Крепко тебя целую.

Ив. Бунин.

   28 марта. Еду в Ялту в субботу5. Получил от Чехова страшно ласковое письмо, -- прямо горячо просит приехать. Получил нынче, кроме <того>, телеграмму об том же6.

530. А. П. ЧЕХОВУ

28 марта 1901. Одесса

   От души благодарю на днях буду Бунин
  

531. Ю. А. БУНИНУ

До 8 апреля 1901 Ялта

  
   Милый и дорогой Юринька! На первый день Пасхи1 я послал Анне Николаевне письмо2 следующего содержания:
   "А<нна> Н<иколаевна>! Прошу Вас немедленно сообщить мне, где и когда крещен Коля, а также, где метрическая выпись о его рождении и записан ли он в Ваш вид на жительство. (Если записан, то это нелепость, так как срок Вашему пачпорту кончается в начале мая). Я от чужих людей узнал о его рождении, затем не знал, жив он или нет, и, наконец, не знаю, кто и когда крестил его. Когда я уеду, я опять буду в беспримерном положении, -- в полном неведении, где он и жив ли он. Я лишен всех радостей отца и семьянина и принужден, как за милостью, ходить в чужой дом, чтобы видеть его на одну минуту. Когда я спросил о его документах Вашего отца, он кинул мне небрежную фразу: "Я их Вам не дам", воображая, что я на том и успокоюсь. В Сретенской церкви, где я справлялся о его рождении и крещении, мне сказали, что никакого Николая Бунина у них не записано. Согласитесь сами, что Вы устроили мне беспримерное положение. Поэтому, если Вы до завтра не ответите мне пока хоть на те вопросы, которые поставлены в начале письма, я завтра же отправлюсь к полицеймейстеру, а это послужит началом судебного дела между нами.
   Долгом считаю предупредить при этом, что в борьбе я не уступлю. Твердо уверен, что когда на суде выяснится вся гнусность моего положения, -- всё будет на моей стороне, как теперь на моей стороне все порядочные люди. Вы бросили меня, прожив со мной несколько месяцев, возненавидев меня слепо и безрассудно, как лисица капкан, в который она попала по своей же воле. О "темных" сторонах моего характера, о которых писала Ваша мачеха чужим людям, до Вас еще не было слышно, а что касается Вашего "неуважения" ко мне за то, что я не одобрял Ваш образ жизни, над которым смеются даже Ваши родственники, -- то это меня мало трогает, -- меня знают и уважают лучшие люди России. Вы навсегда лишили меня семьи и свободы, заставили пережить все горе и весь позор нашей мальчишеской истории, сопровождая все это грубым молчанием, а потом дерзостями. Теперь Вы преспокойно хотите лишить меня ребенка и доходите до того, что я не знаю о его имени и существовании. Дальше, кажется, идти уже некуда, но дальше дело еще более осложнится. Неужели Вы, напр., полагаете, что его воспитанием будет заведывать кто-нибудь посторонний? И неужели Вы думаете, что если сойдетесь с кем-нибудь, то Ваши дети от другого будут называться Буниными? Ведь Вам 22 года. И что Вы скажете нашему сыну, когда он подрастет?
   Все это говорю потому, что пора Вам начать посерьезнее относиться к нашей истории. И первое, что я требую, это чтобы мне было сообщено о ребенке. Иначе я обращусь к властям. Ив. Бунин".
   Вот, Юринька, что я написал. Ответ пришел дьявольски странный:
   "Дочь моя поручила мне Вам написать, что характер Вашего письма до того непозволителен в порядочном обществе, что она не может Вам отвечать. Я же отвечаю, что ребенок крещен в Сретенской церкви, назван Николаем, как Вам и сказали. Больше я не могу ничего прибавить кроме того, что я был слишком добр, позволяя Вам посещать мой дом, не знал, что Вы унизитесь до инсинуации перед прислугой, грубых выходок и угроз обратиться в полицию. Я и моя дочь запрещаем Вам посещать нашу квартиру. Пусть нас рассудит суд. Повторяю, адресуйтесь к нашему поверенному Лазарису".
   Хорош, у<...> его мать? "Инсинуации" -- это очевидно намек на то, что я говорил, что она в балаган с офицером убежала в день моего отъезда. Но слушай. Через час еще письмо:
   "Милостивый государь! Я в поспешности спутал. Меня не было. Ребенок крещен в Греческой церкви. Можете справиться. Н. Цакни".
  

-- -- --

   Недурно? Ведь правда для суда это все очень хорошо. Умоляю тебя немедленно поехать к Синицкому3 и просить совета: как и куда послать прошение, чтобы ей не выдавали пачпорта, а также через кого требовать ребенка? Цакни я еще не отвечал, у Куровского есть знакомые в Консистории -- я просил справиться о ребенке. История, м. б., темная?
   В Ялте давно. Тут Книппер и Марья Павловна. У Чеховых я как родной. Уеду отсюда в субботу на Фоминой4.

Жду ответа.

  

532. Ю. А. БУНИНУ

15 апреля 1901. Одесса

  
   Еду домой, т.е. в Огневку, через Одессу. Пробуду в Одессе день-два1. Пиши в Огневку. Неужели мы не увидимся до твоей Италии2? Заезжай, ради Бога, хоть на несколько дней. Из Одессы напишу. Крепко целую.

Ив. Бунин.

   Черное море, 15 апр. 1901 г.
  

533. В. Я. БРЮСОВУ

18 апреля 1901. Одесса

  
   Уважаемый Валерий Яковлевич.
   Будьте добры распорядиться, чтобы мне выслали 1 экз. "Северных цветов", а также и то, что причитается мне за мой очерк "Поздней ночью", по адресу: Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовск. у.1 -- очень прошу поскорее, так как сгораю нетерпением видеть альманах2. Очень буду рад, если Вы напишете мне о своих работах и пришлете новых стихотворений -- поверьте моей искренней жажде к ним.

Ваш Ив. Бунин.

   За "Пана"3 -- великое спасибо. Чехов просил меня передать Вам4, чтобы попомнили о его просьбе относительно Таганрога {Последний абзац приписан в начале открытки.}.
  

534. Ю. А. БУНИНУ

24 апреля 1901. Курск

  
   Милый Юринька! Еду в Огневку, настроение дьявольски скверное. Ведь я был опять в Одессе и тоскую об Ане страшно. Видел ее два раза на улице. А сынка, конечно, так и не видал, -- проходя, видел его только издали, он был на балконе 3-го этажа. Положение отвратительное, и я умоляю тебя поговорить с адвокатами: теперь единственно, что можно предпринять -- это прижать их как-нибудь похуже, чтобы хоть немного сдались, узнай про этап, могу ли я ее потянуть?
   Относительно того, чтобы не выдавали пачпорта, подам заявление полицеймейстеру. Да на что ей пачпорт? Ради Бога, поговори. Приедешь ли в Огневку? Привези мою шляпу берлинскую.
   Напиши немедленно мне о сроках полтавских векселей. Что делать опять? Кляну себя, но что ж делать. Денег у меня 11 р. Сию же минуту отдам Евгению 10 р. и пошлю стихи в "Курьер"1 на проценты для векселей. Жду твоего письма немедленно. Привези шляпу берлинскую. Крепко тебя целую.

Твой Ив. Бунин.

   Курск, 24 апр. 1901 г.
   Из "Жизни" Поссе пишет, что очерки будут в апреле и "безумно" хвалит2.
  

535. Ю. А. БУНИНУ

26 или 27 апреля 1901. Ефремов

  
   Милый и дорогой! Спешу на почту, пишу кратко. Я в Ефремове, приехал в Огневку, а затем отправился с Евгением сюда к Маше. Все слава <Богу>, только Женя1 немного хворает и денег у них нету. Квартира хорошая. Убедительно прошу поговорить с Босяцким2 об этапе Анны моей -- войди в мое положение.
   Про рассказы тебе писал -- в апреле "Жизни" будут3.
   Вчера написал 2 новых стиха -- шлю нынче в "Жизнь"4, стихи хороши. Шлю также в "Курьер"5.
   Относительно векселей... Если из "Жизни" не пришлют (я написал, чтобы часть из заработанного прислали) -- не знаю, что делать -- у меня рубль. Напиши, Бога ради, вексель и пошли Лисовскому. Не заплатишь ли эти 17р.? Клянусь Богом -- отдам, я энергично работаю и относительно денег теперь тебя не буду обманывать. Помоги, брат, да пришли мне хоть 1 р. -- мне перебиться несколько дней. Завидую тебе чертовски6. Телешовым напишу.
   Коля крайне болен (Пушешников Коля) -- воспаление легких. Мокрота с кровью -- я убежден, что чахотка. Совершенно неизвестно, будет ли жив.
   Куда тебе писать? Пиши немедленно в Лукьяново, еду в Огневку нынче.
   Дай тебе Господи здоровья и здоровой поездки.
   Крепко целую.

Ив. Бунин.

  

536. М. П. ЧЕХОВОЙ

28 апреля 1901. Огневка

  

Почт. ст. Лукьяново,

Тульск. губ., Ефремовен, у.

28 апр. 1901.

   Дорогая Амаранта, не припишите мое долгое молчание тому, что я не думал о Вас это время, -- просто я жил в беспорядке. В Ялте Вы все что-то были не в духе и, по правде сказать, мне жаль чего-то... эти полторы недели могли пройти лучше1. Все же я опять с большой любовью вспоминаю Ялту -- и Вас, и Книпшиц2, и "Антошу" и все, и вся. Напишите мне, пожалуйста, о себе побольше и сообщите, куда Вам писать? Боюсь, что это письмо уже не застанет Вас в Москве. Как здоровье Ант<она> Павл<овича> и где он и сколько пробудет в Москве3, если он уже в Москве? Я в родном гнезде чувствую себя недурно. Ледяная, но светлая погода. Пишу много стихов -- иногда хороших. Езжу часто на станцию, -- примите это во внимание и не будьте жадны так, как я, -- не скупитесь на марки или хоть на открытые письма. Думаю, что летом увидимся4 и будем хорошо проводить время. Пока же крепко целую Вас -- не сердитесь, милая, -- и прошу передать то же самое дорогому Книпшицу. Не напишет ли и она мне5? Так хорошо получать письма в скиту, -- а я совсем как в скиту здесь живу. Будьте здоровы, чудесная Мафочка!

Ваш душой

Ив. Бунин.

537. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

30 апреля 1901. Огневка

  
   Грех тебе, Н<иколай> Д<митрич>! Забыл ты меня. Спасибо хоть Е<лена> А<ндреевна> написала. Наконец -- к черту это гнусное молчание. Буду тебе писать, но предварительно разразись мне длиннейшим письмом -- очень хочу, пожалуйста. Жизнь мою небось знаешь от Юлия. А ты? Пиши, пиши. Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовск. у. Целую тебя, жене поклон.

Твой Ив. Бунин.

  

538. А. П. ЧЕХОВУ

30 апреля 1901. Огневка

  

Почт. ст. Лукьяново, Тульск.

губ., Ефремовен, у.

30 апр. 1901.

   Дорогой и глубокоуважаемый Антон Павлович! Убедительно прошу Вас -- не сердитесь на меня. Только сейчас получил Ваше письмо1 и тотчас же отвечаю Вам, потому что чувствую себя неприятно. Альманах вышел дурацкий, но мог ли я предполагать, что "Скорпионы" поступят так по-мальчишески, составят его чуть не из пародий2 и будут даже объявления составлять нелепо. Ведь издавали они пока все чудесные вещи. Альманах хотели сделать на редкость... Наговорили мне с три короба... Я, ей-богу, ничего подобного не ожидал! Я напишу им3, чтобы они хоть Ваше имя оставили в покое. Пожалуйста, не сердитесь.
   Я уже, как видите, в деревне. Холод у нас собачий. Теперь льет дождь -- тоже холодный. Однако сад зеленеет, и поет соловей... От жены Горького получил письмо4 -- Горький сидит. Но Вы, вероятно, уже знаете это... А больше у меня и новостей нет. Живу, совершенно как в скиту, и на душе очень чисто, и радуюсь, что много пишу стихов. Дай Бог, не сглазить. Убедительно прошу -- хотя изредка пишите мне. От всей души желаю Вам всего хорошего, -- так, как мог бы себе пожелать. Поклонитесь Вашим.

Преданный Вам

Ив. Бунин

  
   P.S. Посылаю Вам книгу стихов на соискание Пушкинск<ой> премии. Потрудитесь, дорогой Антон Павлович, послать, куда следует -- я решительно не знаю. "Песнь о Гайавате" Вам будет тоже на днях доставлена5. Не сочтите все это за нахальство и простите за беспокойство. Если Вам неприятно это -- оставьте втуне.
  

539. С. А. ПОЛЯКОВУ

2 мая 1901. Огневка

  

Почт. ст. Лукьяново

Тульск. губ., Ефремовен, у.

Ивану Алексеевичу Бунину.

   Уважаемый Сергей Александрович, будьте добры не делать объявлений отдельно о Чехове1, если можно, -- его это очень стесняет. Он был даже недоволен, что в перечне фамилий его фамилия была поставлена первой. Послали ли Вы ему альманах2? Он сейчас в Ялте. Послали ли тайные деньги за его рассказ в Таганрог на имя той госпожи, фамилию и адрес которой я сообщал Валерию Як<овлевичу>3?
   Будьте добры также, если можно, теперь же, -- выслать деньги, причитающиеся мне за "Поздней ночью". Я тоже об этом писал4. Всем поклон.

Ваш Ив. Бунин.

  

540. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

4 мая 1901. Огневка

  
   Митрич, Юлий мне пишет, во-первых, о том, что ты хочешь меня видеть у себя на даче. Низко кланяюсь и благодарю -- верно, буду. Но когда? Во-вторых, о каком-то сборнике для юнош<ества>, изд<аваемом> Курниным, в котором ты редактируешь. Что это за штука и какие условия Курнина1? Жду письма. Поклонись милой супруге, поцелуй Андрюшу2. Адрес: Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовск. уезда. Зовут меня Иваном Алексеевичем. Помнишь, бесстыдник? Крепко целую.

Ив. Бунин.

  

541. Ю. А. БУНИНУ

8 мая 1901. Ефремов

  

8 мая 1901 г. Ефремов.

   Милый Люкася! Ты сейчас в Неаполе, а я в Ефремове, привели с Евгением корову продавать -- здесь ярманка. Не понимаю, какого ты письма не получил? По выезде из Одессы я послал тебе два1. Ну да что там считать. Теперь пока дела таковы: написал я в Огневке штук 15 стихов, хороших, 2 послал в "Жизнь" на май, 1 -- в "Мир Божий", 1 -- в "Отдых", 2 -- в "Курьер" (там одно уже напечатано)2, буду еще во всюду посылать. В "Жизни" в апреле -- 2 моих рассказа3. В "Мире Божьем" -- обо мне рецензия, -- хвалят чертовски, говорят, что каждый мой стих -- перл и т.д.4. Слава Богу! Написал я почти до конца (все не кончены, но вот-вот кончу) 4 небольшие рассказа5. Деньги твои получил, Лисовскому отправил. Лемперту и Селитренникову пишу6. Да, я еще послал 52 строки в "Детское чтение" и мне выслали (завтра получу) 15 р.7. Отошлю их завтра Селитренникову. Евгений меня зарезал, не дает перевернуться, все напоминает. Правда ли, что ты зимой уплатил ему за меня 30 р.? Пиши, ради Бога, чаще. Коля Пушешник поправляется. Все, слава Богу, здоровы. Что ты писал про "Жизнь"? Не получаю оттуда ни звука и беспокоюсь. Поклонись Николаю Федоровичу и спроси его, не возьмет ли он у меня осенью статью о Жуковском8. Ты знаешь, как я его люблю. Пожалуйста, спроси его об этом и напиши мне. Крепко и горячо тебя целую. Ради Бога, записывай ты впечатления -- ведь это маленькое принуждение. Неужели ты после заграницы в Москву? Это хамство, е<...> мать! Все тебя ждут, как солнца.
   Ну, Лисансули Лисанса. Пасяйте!

Ив. Бунин.

  

542. М. П. ЧЕХОВОЙ

До 12 мая 1901. Огневка

  

Лукьяново, Тульск. губ.

   Дорогой друг, от всей души хочется Вас видеть, но увы! -- работать необходимо. С великим наслаждением поехал бы с Вами... Может быть, -- даже почти наверное, -- приеду в августе1, -- в начале. Только поедем ли мы в Гурзуф? Один скитаться по Ялте и Гурзуфу я не буду. Целую Ваши ручки и очень прошу написать мне.

Ваш

Ив. Бунин.

   Где Елисав. Ивановна? Голоушев с Юлием за границей2.
  

543. Ю. А. БУНИНУ

18 мая 1901. Глотово

  
   Нахожусь сейчас в Глотовом -- уже дней 6 и потому не получаю от тебя писем. Пишу наудачу в Рим, а послезавтра надеюсь быть на Лукьяново и тотчас тебе напишу еще, ибо надеюсь, что там будет адрес, куда тебе писать. Все пока слава Богу. Пишу рассказики. Племянники1 тебе кланяются. Крепко тебя целую.

Ив. Бунин.

   18 мая 1901 г.
  

544. В РЕДАКЦИЮ ГАЗЕТЫ "КУРЬЕР"

20 мая 1901. Огневка

  
   С полмесяца тому назад послал в "Курьер" 2 стих<отворения>1 и не получаю ответа. Что сей сон значит? Будьте добры передать Якову Александровичу2. Если напечатаны, прошу выслать деньги: Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ., Ефремовск. у.

Ив. Бунин.

  

545. Н. Д. ТЕЛЕШОВУ

20 мая 1901. Огневка

  

Почт. ст. Лукьяново, Тульск. губ.,

Ефремовск. уезда.

   Дорогой друг, собираюсь к тебе числа 25-27 мая1. Куда и как ехать? Где эта Махаловка2 и т.д. Жду ответа. Крепко целую. Поклон жене. Хоть слово о "Жизни"3 -- поскорее.

Твой Ив. Бунин.

  

546. И. А. БЕЛОУСОВУ

20 или 21 мая 1901. Огневка

  

Почт. ст. Лукьяново,

Тульск. губ.,

Ефремовск. у.

   Ах, милый Ванюшка, очень грустное произвел ты на меня впечатление своим милым товарищеским письмом! "Ой, несет меня Лиса!.." Да когда же конец этому? От души, конечно, желаю тебе хоть изредка вырываться от Лисы. Я строчу во все руки -- и стихи, и рассказы. Видишь "Жизнь"1? В "Мире Божьем" в мае превознесли меня выше облака ходячего, как никогда2. Вот тебе мои радости. А горести... надо не думать о них! И тебе тоже советую. Собираюсь на дачу к Телешовым3, -- значит, скоро увидимся, чего я от души желаю. Крепко тебя целую, дорогой, старый друг!

Твой Ив. Бунин.

  

547. О. Л. КНИППЕР-ЧЕХОВОЙ

20 или 21 мая 1901. Огневка

  

Почт. ст. Лукьяново,

Тульск. губ.,

Ефремовск, у.

   Милая и великолепная Ольга Леонардовна Книпшиц, низко кланяюсь Вам и всем Вашим и, так как не знаю адреса Антона Павловича, то покорнейше прошу Вас передать ему мою глубокую благодарность1 и лучшие пожелания. 27-28 мая надеюсь быть в Москве2 и сочту своей священной обязанностью засвидетельствовать Вам мое расположение и почтение.

Ваш Тирбушон3 .

  

548. Ю. А. БУНИНУ

28 мая 1901. Ефремов

  

Ефремов, 28 мая 1901 г.

   Я как в тумане от работы и сиденья, хотя, благодаря жаре, крику Жени и пыли, дело плохо идет, и потому пишу тебе мертво. Положение дел таково: мать все время в Ефремове и глядеть на нее тяжело, так много она, бедная, трудится (прислуги сейчас нет) и не спит при этом ночи из-за Жени. С неделю тому назад и мать, и Маша, и Женя приехали на несколько дней к Евгению. Был и Митя. (Перед этим я жил неделю в Глотове -- там очень хорошо). Евгений запрягает лошадь тащить Митю в Глотово. Я подхожу -- он говорит: "Ну уж прошу не оставлять Митю и не называть ко мне гостей". -- "Я, говорю, никогда не звал". -- "Черт бы вас всех побрал, меня одни Пушешниковы сожрали... У меня и так полон дом гостей". -- "Каких же? -- спрашиваю. -- Я у тебя не гость. Я заплатил тебе за май 10 р." -- "К черту убирайся, если надеешься жить за 10. Плати 15 р., а то ты на бутербродах любишь прожирать..." Я говорю: "У меня нет 15". -- "Ну и с Богом куда знаешь. Мне эти гости вот где сидят. Опять полон дом!.." И т.д. Мы уехали в Ефремов, где теперь и находимся.
   Я жду денег из "Курьера" (там было 2 стиха)1 и уезжаю к Телешову2 не нынче-завтра, куда и пиши мне. Тружусь упорно. Из "Жизни" уже месяц ни слуху ни духу, хотя, говорят, "Жизнь" будет цела. Послал 3 стиха в "Мир Божий" и рассказ -- очень маленький3. Послал в "Жур<нал> для всех" рассказ -- очень маленький4. Дело не очень хорошо! Но думаю, что если выдержу, к августу вывернусь. Жду тебя страшно. Пиши так: Москва, Чистые пруды, д. Терехова, квартира Телешова, мне или для передачи. В Ефремове страшная нищета. Все, брат, скверные вести, но что ж делать! И то рука не подымается тебе писать. Искренно радуюсь за тебя, за твои впечатления, дай тебе Господи здоровья.
  

549. М. П. ЧЕХОВОЙ

28 мая 1901. Ефремов

  

Ефремов, 28 мая 1901.

   Дорогая Амаранта, о которой часто вспоминаю с большим удовольствием! Очень тружусь и потому долго не писал Вам. Вы мне прислали чудесное письмо1 -- письма пишете Вы не хуже брата. Но дачка на севере... это мне не нравится. Еще сильно жить хочу, а потому люблю юг -- и уже опять тянет туда. Собираюсь в Москву2 и надеюсь увидеть там Олечку и Ант<она> Пав<ловича>. Он мне писал3, но начал письмо так: "Милый, душеспасительный Иван Алексеевич, господин Букишон!.." За "душеспасительного" я чуть не обиделся... Напишите мне в Москву. Друзья меня любят -- поеду в Москву, заверну на дачу к Телешову4, а потом пишите так: Москва, Чистые пруды, дом Терехова, Н. Д. Телешову, для меня. Пробуду, впрочем, там больше -- числа до 17 июня, до возвращения брата из-за границы, с которым и вернусь в деревню. Напишите побольше. По 10 раз целую Ваши ручки и кланяюсь Е<евгении> Я<ковлевне> и всем обитающим в милой и благородной Белой Даче.

Весь Ваш

Ив. Бунин.

   Видите ли Купришу5? Ему мои поцелуи.
  

550. В. С. МИРОЛЮБОВУ

1 июня 1901. Малаховка

  

Малаховка, 1 июня 1901 г.

   Спасибо, дорогой Виктор Сергеевич, за доброе товарищеское письмо1, -- мне переслали его сегодня из тульской Лукьяновки. Рад, что "Скит" Вам понравился2, -- постараюсь угодить и на август3. Кстати сказать про природу, которой, насколько я Вас понял, я чересчур предан: это немного неверно, я ведь о голой и протокольно о природе не пишу. Я пишу или о красоте, т.е. значит, все равно, в чем бы она ни была, или же даю читателю, по мере сил, с природой часть своей души. Всякий пишет по-своему, и пусть Мамин пишет о том-то, Горький о том-то, а я о своем. И разве часть моей души хуже какого-нибудь Ивана Петровича, которого я изображу? Это у нас еще старых вкусов много -- все "случай", "событие" давай. А за всем тем и я не отказываюсь от людей, и о них буду писать. Что же касается "Поздней ночи" в "Северных цветах", то я и не думал касаться своей семейной жизни. Там настроение -- общечеловеческое, и фигурируем в нем вовсе не мы с Анной Николаевной, -- никогда в жизни у нас и подобного ничего не было. Еще Лермонтов с горечью писал предисловие к "Герою нашего времени" о том, как читатель все на автора сваливает4.
   Затем о делах. "Жизнь" меня очень беспокоит, но май все-таки выйдет одновременно с июньск. кн<игой>5, -- для мая уже взяли 2 моих стих<отворения>, а на июнь я посылаю им рассказ6.
   В начале августа думаю быть в Питере7. Где будете?
   Посылаю Вам 4 стихотв<орения>8, -- извините за опоздание, -- тут меня немного ограбили стихами Гольцев и Фейгин9.
   Напоминаю Вам о том, что у Вас есть еще 2 моих стиха: "Я помню взор..." и "Апокалипсис"10. Если возьмете эти, будет 6. Не пугайтесь сего количества -- больше не буду беспокоить до просьбы. А все-таки буду рад, если задерживать не будете. Потом найдется еще.
   А теперь самое неприятное -- деньги. Прикажите, пожалуйста, мне составить счет11 и не платите, если можно, дешево за рассказы. Вы знаете, Виктор Сергеевич, что у меня и нет денег оттого, что, право, я далеко не жаден и что я не стал бы торговаться с "Журналом для всех", если бы сам не нуждался. К тому же работаю я добросовестно, отделываю и выпускаю вещи небольшие. В других местах мне платят 150 р. за 38 тысяч букв. Сообщите мне Вашу цену, чтобы быть мне в известности. Пожалуйста, пришлите мне 50 рублей -- ведь все равно я заработаю их, пришлю на август, а также на сентябрь или октябрь. Дам и для последней, -- декабрьской книжки.
   Пришлите не 50, а 42 рубля, потому что сейчас пришел Телешов и говорит: "Я должен "Журналу для всех" 8 р., -- нельзя ли перевестись, т.е. я тебе дам эти 8 рублей, а с тебя пускай вычтут".
   Можно?
   Адрес: Москва, Чистые пруды, д. Терехова, квартира Н. Д. Телешова, Ивану Алексеевичу Бунину.
   Пожалуйста!

Ваш Ив. Бунин.

   Жду ответа о стихах и прочем.
   NB Пожалуйста, корректуру "Скита" {Приписано в начале письма.}.
  

551. М. П. ЧЕХОВОЙ

1 июня 1901. Малаховка

  

Москва, Чистые пруды, д.

Терехова, кв. Телешова.

   Дорогая Марья Павловна! Что Вы замолчали? Каково Ваше настроение? Приехавши в Москву1, получил совершенно неожиданное известие об Ант<оне> Павловиче2. Был у Анны Ивановны3, она говорит, что он поехал очень веселый. Мое желание Вы знаете -- от всей души желаю, чтобы для всех Вас это было и вышло хорошо во всех отношениях. Напишите мне о себе хоть что-нибудь и поклонитесь милой и уважаемой Евгении Яковлевне.
   У меня нет новостей. Только что выздоравливаю. Приехал сюда (я в Бронницком у., Моск<овской> губ.) и потный искупался в озере. Пробуду здесь числа до 17, до возвращения брата из-за границы4. Не напишете ли сюда5?
   Милая Амаранта, крепко целую Ваши ручки!

Ив. Бунин.

  

552. В. Я. БРЮСОВУ

3 июня 1901. Москва

  
   Уважаемый Валерий Яковлевич!
   Хотелось бы повидаться. Кстати, есть маленькое дело1. Где Балтр<ушайтис> и Поляк<ов>? Черкните, когда можно Вас застать, -- по адресу: Чистые пруды, д. Терехова, кв. Телешова.
   Поклон Вашей жене.

Ваш И. Бунин.

   Я на даче под Москвой2. Теперь уезжаю. Думаю быть здесь в среду -- четверг3. Известите заранее.
  

553. В. С. МИРОЛЮБОВУ

18 июня 1901. Москва

  

18 июня 1901 г.

Почт. ст. Лукьяново,

Тульск. губ., Ефремовск. у.

   Дорогой Виктор Сергееви