Бунин Иван Алексеевич
Аглая

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 5.80*12  Ваша оценка:


   Иван Алексеевич Бунин

АГЛАЯ

  
   Оригинал здесь: Электронная библиотека Яблучанского.
  
  
   В миру, в той лесной деревне, где родилась и росла Аглая, ее звали Анной.
   Отца с матерью она лишилась рано. Зашла раз зимой в де­ревню оспа, и много покойников свезли тогда на погост в село за Свят-Озером. Сразу два гроба стояло и в избе Ску­ратовых. Девочка не испытала ни страха, ни жалости, толь­ко навсегда запомнила тот ни на что не похожий, для живых чужой и тяжелый дух, что исходил от них, и ту зимнюю све­жесть, холод великопостной оттепели, что напустили в избу мужики, выносившие гробы к дровням под окнами.
   В той лесной стороне деревни редки и малы, грубые бре­венчатые дворы их стоят в беспорядке: как суглинистые бугры дозволяют и поближе к речкам, к озерам. Народ там не слишком беден и блюдет свой достаток, свой старый быт, даром что ходит спокон веку на заработки, женщинам оставляя пахать неродимую землю, где она свободна от ле­са, косить в лесу травы, а зимой греметь ткацким станом. К тому быту и лежало сердце Анны в детстве: милы были ей и черная изба, и горючая лучина в светце.
   Катерина, сестра ее, давно была замужем. Она и правила домом, сперва вместе с мужем, взятым во двор, а потом, как стал он уходить чуть не на круглый год, одна. Под ее при­зором девочка росла ровно и споро, никогда не хворала, ни па что не жаловалась, только все задумывалась. Если Катерина окликала ее, спрашивала, что с нею, она отзыва­лась просто, говоря, что у ней шея скрипит и что она слуша­ет это. "Вот! - говорила она, повертывая голову, свое беленькое личико, - слышишь?" - "А думаешь ты о чем?" "Так. Я не знаю". Со сверстницами она в детстве не води­лось, и быпать не бывала нигде, - только ран сходила с сестрой и то старое село за Свят-Озером, где на погосте, под соснами, торчат сосновые кресты и стоит бревенчатая цер­ковка, крытая почерневшими деревянными чешуйками.
   Впервые нарядили ее тогда в лапти и сарафан из пестряди, купили ожерелье и желтый платок.
   Катерина о муже горевала, плакала; плакала и о своей бездетности. А, выплакав слезы, дала себе обет не знать му­жа. Когда муж приходил, она встречала его радостно, ладно говорила с ним о домашних делах, заботливо пересматрива­ла его рубахи, чинила, что надо, хлопотала возле печки и бы­вала довольна, когда ему что нравилось; но спали они розно, как чужие. А уходил он, - опять становилась она скучной и тихой. Все чаще отлучалась она из дому, гостила в недаль­ней женской обители, бывала у старца Родиона, спасавше­гося за той обителью в лесной хижине. Она настойчиво учи­лась читать, приносила из обители священные книги и чита­ла их вслух, необычным голосом, опустив глаза, держа книгу в обеих руках. А девочка стояла возле, слушала, огля­дывая избу, которая всегда была прибрана. Упиваясь звуком своего голоса, читала Катерина о святых, о мучениках, наше темное, земное презревших ради небесного, восхотевших распять плоть свою со страстями и похотьями. Анна слуша­ла чтение, как песню на чужом языке, со вниманием. Но за­крывала Катерина книгу - и она никогда не просила почи­тать еще: всегда непонятная была она.
   Годам к тринадцати она стала отменно тонка, высока и сильна. Она была нежна, бела, синеглаза, а работу любила простую, грубую. Когда наступало лето и приходил муж Ка­терины, когда шла деревня на покосы, шла и Анна со своими и работала как взрослая. Да летняя работа в той стороне скудная. И опять оставались сестры одни, опять возвраща­лись к своей ровной жизни, и опять, убравшись со скоти­ной, с печкой, сидела Анна за шитьем, за станом, а Катерина читала - о морях, о пустынях, о городе Риме, о Византии, о чудесах и подвигах первохристиан. В черной лесной избе звучали тогда чарующие слух слова: "В стране Каппадокийской, в царствование благочестивого византийского импе­ратора Льва Великого... Во дни патриаршества преподобно­го Иоакима Александрийского, в далекой от нас Эфио­пии..." Так и узнала Анна о девах и юношах, растерзанных дикими зверьми на ристалищах, о небесной красоте Варва­ры, обезглавленной своим лютым родителем, о мощах, хра­нимых ангелами на Синайской горе, о воине Евстафии, об­ращенном к истинному богу зовом самого распятого, солн­цем просиявшего среди рогов оленя, им, Евстафием, на зверином лове гонимого, о трудах Саввы освященного, оби­тавшего в Долине Огненной, и о многих, многих, горькие дни и ночи свои проводивших у пустынных потоков, в крип­тах и горных киновиях... В отрочестве она видела себя во сне в длинной льняной рубахе и в железном венце на голо­ве. И Катерина сказала ей: "Это тебе к смерти, сестра, к ранней кончине".
   А на пятнадцатом году она стала совсем как девушка, и народ дивился ее миловидности: золотисто-белый цвет ее продолговатого лица чуть играл топким румянцем; брови у нее были густые, светло-русые, глаза синие; легкая, лад­ная, - разве что не в меру высокая, тонкая и долгорукая, - тихо и хорошо поднимала она длинные свои ресницы. Зима в тот год была особливо суровая. Завалило снегом леса, озе­ра, толсто оковало льдом проруби, жгло морозным ветром да играло по утренним зорям двумя зеркальными, в радуж­ных кольцах, солнцами. Перед Святками Катерина ела тю­рю, толокно, Анна же питалась лишь хлебом. "Другой ве­щий сон хочу себе выпостить", - сказала она сестре. И под Новый год вновь приснилось ей: видела она раннее мороз­ное утро, только что выкатилось из-за снегов слепящее ле­дяное солнце, острым ветром перехватывало дух; и на ве­тер, на солнце, по белому полю, летела она на лыжах, гна­лась за каким-то дивным горностаем, да сорвалась вдруг куда-то в пропасть - и ослепла, задохнулась в туче снеж­ной пыли, взвившейся из-под лыж на срыве... Ничего нельзя было понять в этом сне, но Анна за весь день Нового года ни разу не взглянула в глаза сестре; ездили попы по дерев­не, зашли и к Скуратовым, - она спряталась за занавеску под полатями. В ту зиму, еще не утвердившись в своих по­мыслах, часто она бывала скучная, и Катерина говорила ей: "Давно зову к батюшке Родиону, он бы все снял с тебя!"
   Она читала ей в ту зиму об Алексее Божьем человеке и об Иоанне Кущнике, в нищете умерших у ворот своих знатных родителей, прочла о Симеоне Столпнике, заживо сгнившем на стоянии в каменном столпе. Анна спросила ее: "А что ж батюшка Родион не стоит?" И она ей ответила, что подвиги святых людей бывают разные, что наши стра­стотерпцы больше по киевским пещерам, а потом по дрему­чим лесам спасались или достигали царствия небесного в образе нагих, непотребных юродов. В ту зиму узнала Анна и о русских угодниках - о своих духовных пращурах: о Матфее Прозорливом, коему было даровано видеть в мире лишь одно темное и низкое, проникать в сокровеннейшие скверны людских сердец, прозревать лики подземных диаволов и слышать нечестивые советы их, о Марке Гробокопателе, посвятившем себя погребению мертвых и в непре­станной близости со Смертью обретшем такую власть над нею, что она трепетала его голоса, об Исаакии Затворнике, одевшем свое тело в сырую шкуру козла, навсегда к нему приросшую, и предававшемся безумным пляскам с бесами, по ночам увлекавшими его в скакания и вихляния под гром­кие свои клики, дудки, тимпаны и гусли... "От него, Исаакия, и пошли юродивые, - сказала ей Катерина, - а сколь­ко их было потом, того счесть нельзя! Батюшка Родион так баял: ни в одной стране их не было, только нас посетил ими господь по великим грехам нашим и по великой своей мило­сти". И прибавила, что слышала в обители, - скорбную по­весть о том, как ушла Русь из Киева в леса и болота непро­ходимые, в лубяные городки свои, под жестокую державу московских князей, как терпела она от смут, междоусобий, от свирепых татарских орд и от прочих господних кар - от мора и глада, от пожарищ и небесных знамений. Было тогда, сказала она, столь многое множество божьих людей, Хрис­та ради страдавших и юродствовавших, что по церквям от писку и крику их не слыхать было божественного пения. И немалое число из них, сказала она, сопричислялось к лику небесному: есть Симон, из приволжских лесов, что скитал­ся и прятался взора человеческого по диким урочищам в одной рубахе издранной, после же того, обитая в городе, каждодневно был бит гражданами за непотребство свое и скончался от ран, причиненных побоями; есть Прокопий, принимавший непрестанные муки в городе Вятке, зане в но­чи взбегал он на кокольницы и бил в колокола часто и с тре­вогою, как бы во время огненного запаления; есть Проко­пий, родившийся в зырянских краях, среди дикарей-звероловцев, всю жизнь ходивший с тремя кочергами в руках и обожавший пустые места, грустные лесные берега над Су­хоною, где, сидя на камушке, со слезами молился о плыву­щих по ней; есть Яков Блаженный, что приплыл в гробной лубовой колоде по речке Мете к темным жителям той бед­ной местности; есть Иоанн Власатый, из-под Ростова Вели­кого, волосы имевший столь буйные, что в страх поверга­лись все видевшие его; есть Иоанн Вологодский, нарицаемый Большой Колпак, ростом малый, лицом морщиноватый, весь крестами увешанный, до кончины не снимавший с себя колпака, чугуну подобного; есть Василий Нагоходец, вместо одежды носивший и в зимний хлад, и в летний вар лишь це­пи железные да платочек в руке... "Ныне, сестра, - сказала Катерина, - все они предстоят господу, радуются в сонме святых его, мощи же их нетленные почивают в раках кипа­рисных и серебряных, в святолепных соборах, рядом с ца­рями и святителями!" - "А что же батюшка Родион не юродствовал?" - опять спросила Анна. И Катерина отве­тила, что он пошел по стопам подражавших не Исаакию, а Сергию Радонежскому, по стопам заждителей монастырей лесных. Батюшка Родион, сказала она, спасался сперва в од­ной древней и славной пустыне, основанной на тех самых местах, где среди дремучего леса, в дупле трехвекового ду­ба, жил некогда великий святой; там нес он строгое послу­шание и принял пострижение, удостоился за покаянные свои слезы и бессердечие к плоти лицезрения самой цари­цы небесной, выдержал обет семилетнего затвора и семи­летнего молчания, но и этим не удовольствовался, оставил монастырь и пришел, - уже много, много лет тому назад, - в наши леса, надел лапти лыковые, белый балахон из вретища, эпитрахиль черную с осьмиконечным крестом на ней, с изображением черепа и костей Адамовых, вкушает лишь воду и снытку невареную, окошечко своей хижины загра­дил иконою, спит в гробу, под негасимою лампадою, и в пол­ночные часы непрестанно осаждают его звери воющие, тол­пы мертвецов яростных и диаволов...
   Пятнадцати лет от роду, в ту самую пору, когда надлежит девушке стать невестою, Анна покинула мир.
   Весна в тот год пришла ранняя и жаркая. Ягода поспела в лесах несметная, травы были по пояс, и с начала Петровок уже пошли косить их. Анна с охотой работала, загорела на солнце, среди трав и цветов; румянец темней пылал на ее ли­це, сдвинутый на лоб платок скрывал теплый взгляд очей. Но вот однажды, на покосе, большая блестящая змея с изумрудной головой обвилась круг ее босой ноги. Схватив змею своей длинной и узкой рукой, сорвав с себя ее ледя­ной и скользкий жгут, далеко отбросила его Анна и даже лицо не подняла, а испугалась крепко, белее полотна сдела­лась. И Катерина сказала ей; "Это тебе, сестра, третье ука­зание; бойся Змея Искусителя, опасная пора идет к тебе!" И от испугу ли, от этих ли слов, только с неделю после того не сходил с лица Анны смертный цвет. А под Петров день нежданно-негаданно попросилась она пойти в обитель ко всенощной - и пошла и ночевала там, а наутро удостоилась стоять в народной толпе у порога отшельника. И великую милость оказал он ей: изо всей толпы ее выглядел и поманил к себе. И вышла она от него, низко склонив голову, пол-лица закрыв платком, сдвинув его на огонь своих жарких ланит и в смятении чувств не видя земли под собой: избранным со­судом, жертвой господу назвал он ее, зажег две восковых свечечки и одну взял себе, другую дал ей и долго стоил, мо­лясь перед образом, а потом велел ей приложиться к тому образу - и благословил быть через малый срок в обители на послушании. "Счастье мое, жертва немудрая! - сказал он ей. - Будь невестой не земной, а небесною! Знаю, знаю, сестра тебя приуготовила. Потщусь и я, грешный, о том".
   В обители, в иночестве, отрешенная от мира и от своей воли ради духовного своего восприемника, Анна, наречен­ная при постриге Аглаей, пробыла тридцать три месяца. На исходе же тридцать третьего - преставилась.
   Как жила она там, как спасалась, о том, за давностью времени, в полноте никому не ведомо. Но все же кое-что в народной памяти осталось. Шли однажды бабы-богомолки из разных и дальних краев в тот лесной край, где родилась Анна. Встретился им у речки, через которую им нужно было переправиться, привычный скиталец по святым местам, ви­дом невзрачный, отрепанный, даже, просто сказать, чуд­ной, глаза у него под старым господским котелком были платком завязаны. Они стали его расспрашивать о путях, о дорогах к обители, о самом Родионе и об Анне. Он в ответ им сперва о себе поговорил: я, мол, сестрицы, и сам знаю не бог весть что, однако ж побеседовать с вами отчасти могу, ибо возвращаюсь именно из тех местностей; вам, сказал, небось жутко со мной - и я не дивлюсь этому, многим со мной не мед: пеший ли, конный ли встретится, видит - идет по лесу странничек, ковыляет себе один-одинешенек со бе­лым платком на глазах да еще псалмы распевает - понятно, оторопь берет; уж чересчур, по грехам моим, жадные да быстрые глаза у меня, зрение столь редкостное и пронзитель­ное, что я даже ночью как кошка вижу, будучи и вообще не в меру зряч, в силу того, что не с людьми я иду, а сторонкою; ну, вот и решил я сократить немного свое телесное зрение... Потом он стал рассказывать, сколько, по его расчету, оста­лось богомолкам еще идти, на какие местности надо путь держать, где иметь ночевки и отдыхи и какова обитель есть.
   - Сперва, - сказал, - придет село на Свят-Озере, по­том та самая деревня, где родилась Анна, а там увидите вы другое озеро, монастырское, хоть и мелкое, а порядочное, и придется нам по этому озеру в лодке плыть. А как высади­тесь, туг уж и самый монастырь рукой подать. Понятно, и на том берегу леса без конца, а сквозь лес глядят, как обыкновенно, стены монастырские, главы церковные, кельи, странноприимницы...
   Потом долго повествовал о житии Родиона, о детстве и отрочестве Анны, под конец же рассказал о ее пребывании в обители:
   - Пребывание ее было, ох, недолгое! - сказал он, - Жалко, говорите, такой красоты и младости? Нам-то, глу­пым, понятно, жалко. Да, видно, отец Родион хорошо знал, что делает. Он ведь и со всеми таков бывал - и ласков, и кроток, и радостен, и настойчив до беспощадности, с Аг­лаей же особенно. Был я, бабочки, на месте ее упокоения... Длинная могилка, прекрасная, вся травой заросла, зеленая... И не скрою, не скрою: это там, на могиле, выдумал я завя­зать себе глаза, это Аглаин пример надоумил меня: ведь она, надобно вам знать, за все свое пребывание в обители ни на единый час не подняла очей - как сдвинула покров на них, так и осталась, и на речь так скупа была, так уклончива, что даже сам отец Родион дивился ей. А ведь, небось, не легко было ей такой подвиг поднять - с землей-то, с лицом-то че­ловеческим навсегда расстаться! И работу она несла в оби­тели самую тяжкую, а ночи на молитве простаивала, Да за­то, говорят, и возлюбил же ее отец Родион! Из всех отли­чил, каждодневно допускал в свою хижинку, вел с ней долгие беседы о будущей славе обители, открывал ей даже свои видения - понятно, с строгим заповеданием молчания. Ну, вот и сгорела она, как свеча, в самый краткий срок... Опять вздыхаете, жалкуете? Соглашаюсь: горестно! Но я вам гораздо больше скажу: за великое ее смирение, за не­глядение на мир земной, за молчание и непосильное трудничество он совершил неслыханное: на исходе третьего года ее подвига он посхимил ее, а потом, по молитве и святому размышлению, призвал ее к себе в единый страшный час - и повелел кончину принять. Да, так прямо и молвил ей: "Счастье мое, приспела твоя пора! Останься во моей памяти столь же прекрасною, как стоишь ты в сей час передо мной: отойди ко господу!" И что ж вы думаете? Через сутки она и преставилась. Слегла, запылала огнем - и кончилась. Он, правда, утешил ее - поведал ей перед кончиной, что, пое­лику лишь малое из тайных его бесед не сумела она скрыть в первые дни послушания, истлеют у нее лишь одни уста. Он пожаловал серебра на ее похороны, меди для раздачи при ее погребении, колоток свечей на сорокоуст по ней, жел­тую рублевую свечу ко гробу ее и самый гроб - круглый, дубовый, выдолбленный. И по его благословению, положили ее, тонкую и росточком отменно долгую, в тот гроб с во­лосами распущенными, в двух рубашках-саванах, в белом подряснике, опоясанном черною покромкою, а поверх его - в черной, с белыми крестами, мантии; на головку надели зеленую, шитую золотом шапочку из бархата, на шапочку - камилавочку, после же того повязали синей шалью с кисточками, а в ручки вложили кожаные четочки... Убрали, словом, куда как хорошо! А все же, бабочки, есть каверзный, бесий слух, что умирать ей не хотелося, ох, как еще не хотелось-то! Отходя в такой младости и в такой кра­соте, со всеми, говорят, в слезах она прощалася, всем гово­рила громко: "Простите меня!" Напоследок же закрыла гла­за и раздельно молвила: "И тебе, мати-земля, согрешила семь душой и телом - простишь ли меня?" А слова те страшные: припадая челом ко земле, их читали в покаянной молитве по древней Руси за вечерней под Троицу, под язы­ческий русальный день.
  
   1916

Оценка: 5.80*12  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru