Lib.ru/Классика: Будрин Евлампий Андреевич. Антитринитарии шестнадцатого века

Будрин Евлампий Андреевич

Антитринитарии шестнадцатого века. Выпуск 2: Фауст Социн

I. Религиозно-нравственное состояние Италии в эпоху возрождения

Не в немецких только странах раздавалась проповедь антитринитаризма в XVI веке, не одна Швейцария была свидетельницею грубых и дерзких нападений на основание христианства -- догмат о св. Троице; в антитринитарном движении приняла участие и Италия, воспитавшая на своей почве лиц, которые откликнулись на стремление преобразовать внутреннюю сторону христианского вероучения, и как всегда и везде, начала с догмата о троичности лиц в Божестве. Только антитринитаризм итальянцев носит на себе особенный характер, благодаря тем обстоятельствам, под влиянием которых он проявился. В то время, когда предшественники Сервета относились к догмату о св. Троице лишь отрицательно и вполне зависели от движений анабаптизма, когда сам Сервет построил систему, проникнутую мистицизмом, антитринитаризм итальянцев носит на себе характер более рациональный и в своих положениях покоится более на законах рассудочного мышления. Проявившись сначала в форме реакции католическому вероучению, он обосновался в системе социнианства, -- системе довольно грандиозной, не лишённой последовательности, хотя и ложной в самом своём основании. Как всякое историческое явление, антитринитаризм итальянцев не может быть рассматриваем безотносительно к духу времени и современному состоянию человеческого ума. Поэтому прежде чем приступить к изложению антитринитарных тенденций и характеристике их представителей, мы должны несколько коснуться состояния Италии в так называемую эпоху возрождения Едва ли какая-либо другая страна в мире представляла собою столько прекрасного, великого и поэтического, как Италия в XV и XVI веках. Не даром историки охарактеризовали это время названием -- "эпоха возрождения" (la renaissance, il rinascimento), не даром они любят останавливаться на этой эпохе и приходят в восторженное настроение при её описании. В самом деле, за средними веками, -- веками почти полного невежества, скудных да и то мало распространённых знаний, за временем, когда взгляд на науку был в высшей степени суеверен, когда астрологи писали трактаты об искусстве гадать по звёздам, алхимики отыскивали обращающий металл в золото философский камень и способный даровать бессмертие жизненный эликсир, когда все положительные науки должны были служить исключительно церковным целям и скованная папским авторитетом мысль обречена была кружиться на одном месте, за этим временем наступает в Италии эпоха возрождения, полная неистощимой поэзии и стремлений к самостоятельности по разным отраслям наук и искусств. Да, эпоха возрождения невольно вызывает к себе самые искренние симпатии. И художник найдёт для себя в ней много полезного и поучительного в образцах Леонардо да Винчи, Микеланджело. Рафаэля, Корреджио и др., и поэт будет восхищаться многими поэтическими произведениями того времени, и естествоиспытатель с удовольствием остановится на трудах Альпина, Чезальпини, Альдрованди, Мондини, Беренгара, Везалия, Фаллопия... Лишь один богослов, обозревая эпоху возрождения, проникается скорбным чувством и должен отнестись к ней с глубоким сожалением. Века возрождения не подарили богословскую литературу ни одним серьёзным произведением, не привнесли в сокровищницу богословской науки ничего глубокого и осмысленного из области христианского миросозерцания. Если к этому мы прибавим полнейшее равнодушие к христианству и отсутствие евангельских начал в самой жизни итальянцев того времени, если припомним смешение христианских начал с началами язычества и явное предпочтение последним пред первыми, то будет понятно, -- почему эпоха возрождения не возбуждает к себе со стороны исследователя церковно-исторических явлений ни благоговения, ни уважения.

Со второй половины XV столетия в Италии начинается новая, своеобразная жизнь: греческая литература, умершая на востоке вместе с чистыми греками, воскресает на западе в новом, изменённом виде. Западная мысль хотела в это время как бы вознаградить себя за то рабство, в каком находилась она в период средних веков, хотела сбросить оковы, крепко державшие её в темнице средневековых тенденций. Близкое знакомство с востоком не только растворило дверь этой темницы, но и как бы указало путь, по которому суждено было следовать западному миру. Когда Данте, Петрарка и Боккаччо возбудили в своих соотечественниках энтузиазм к древнему греческому языку, науке и литературе, изучение классиков и разработка древних рукописей мгновенно охватывает итальянское общество. Со всею страстью, с горячею любовью отдалось это общество древнему эллину и в немом упоении начало восхищаться его произведениями. С лёгкой руки Эмануила Хрисолороса (явившегося в Италию между 1З9З 96 г.) греческие учёные наполняют собою Италию; они вдохновляют итальянцев платоническою философией, возвещают новое образование, противоположное тяжкому учению схоластиков, а главное -- знакомят с древнегреческими произведениями. И вот классицизм в полном смысле этого слова становится царём новой эпохи; он вызывает открытие университетов, академий, классических школ, под его влиянием образуются различные учёные общества, основываются библиотеки и музеи, составляются картинные и скульптурные коллекции, издаются в громадном количестве переводы, объяснения и оригиналы древних писателей. Обаяние, произведённое классицизмом, было так сильно, что в то время всякий образованный человек должен был знать греков и уметь писать классическим римским языком. Юношество стекалось на комментарии древних классиков как на праздник, женщины щеголяли классическою речью и читали в подлинниках произведения Гомера, Демосфена, Цицерона и др. Религиозная поэзия древних поэтов и религиозные думы великих философов Греции заняли умы и сердца многих, человечество казалось хотело воскресить классические нравы, восстановить блестящий век Перикла...

Какие же, однако были следствия упоения классицизмом, всеобщего увлечения жизнью древних народов? Едва ли мы ошибёмся, если скажем, что итальянское общество того времени не поняло великих произведений древних авторов. "Находясь под чарующим влиянием живого изложения, мыслящие итальянцы не хотели понять, что всякому поколению суждены свои убеждения, вырабатываемые известными обстоятельствами; они забывали то, что их, людей христианства, осеняет иное направление, с иными формами мысли"¹. В противоположность средневековой жизни с её грубыми формами и мрачными картинами, с ожидаемою со дня надень кончиною мира, итальянцы хотели жить полной жизнью, хотели жить как греки и римляне и начали подражать им не только в существе дела, но и в самой форме. Надежда на золотое будущее безотчётно манила к себе итальянца того времени. "Науки возрождаются восклицал горячий поклонник Платона Фичино, искусства и философия, красноречие и мудрость протягивают друг другу руку! Не золотой ли век возвращается на землю?" Последующие явления в жизни людей возрождения прекрасно характеризуют нам этот грезившийся тогда золотой век. Отставши от родных преданий, пренебрёгши началами христианства, но не приставши и не воскресивши времён греков и римлян, Италия представляет собою в эпоху возрождения удивительную аномалию в жизни и крайний индифферентизм по отношению к религии.

Увлечение классицизмом знакомство с великими произведениями древности имело в истории религиозной жизни человечества своего рода несомненную заслугу. Именно оно раскрыло образованным людям того времени существующие злоупотребления в римской курии и широкий взгляд классически образованного человека не мирился с господством варварства и давлением необразованного духовенства. Но подобная заслуга имеет и свою обратную сторону. Познакомившись с порочною жизнью представителей римской церкви, видя крайний упадок нравственности в духовенстве, образованный классик переносил всё это на самое христианство, смешивал в своей голове церковь с её служителями и обвиняя последних обвинял вместе с тем и первую. Отсюда произошло то равнодушие, то презрение к церкви, какого не представляла ещё история и какого кроме Италии ни где не встречаем в то время. Само собою разумеется, что вина подобного явления падает прежде всего на римских пап с их прелатами и кардиналами. На кафедре ап. Петра восседали в то время лица, нравственные стороны которых представляют воплощение всевозможных пороков и недостатков. Это были не наместники апостолов, не пастыри, пекущиеся о своём стаде, не служители христианской религии, не представители богословской науки, это были хищники и расточители вертограда Христова, деятельность которых была обращена исключительно на мирские интересы, на удовлетворение своих честолюбивых планов и самых низких эгоистических целей. Летописи того времени, касающиеся жизни римских первосвященников, наполнены почти невероятными фактами и до крайности возмущающими душу картинами. "Читайте историю пап второй половины XV и начала XVI в., и вы в них увидите только роскошных светских владетелей, заботящихся более о своих итальянских владениях, чем о церкви, более о классиках, чем о Священном Писании. Вот Николай V, покровительствующий Лоренцо Валле, своей критикой разрушавшему одну из основ притязаний средневекового папства; вот Пий II, против избрания которого говорил один кардинал, называя его -- поэтом, который не знает первого слова канонов церкви, ни Священного Писания, и который станет управлять церковью по законам мифологии, -- и он действительно окружил себя гуманистами"². Со времени Сикста IV, собиравшего ежегодную дань с непотребных домов в Риме и на церковные деньги покупавшего княжества для детей своих, какой-то злой рок тяготел над папским престолом до половины XVI столетия. Сладострастный, вовсе незнакомый с богословскими науками, Иннокентий VIII, виртуоз различных злодеяний Александр VI Борджиа, отважный, но не честный воин Юлий II, гуманист и покровитель искусств Лев Х были достойными преемниками Сикста IV. Юлий II сам сознавался, что обязанности первосвященника не его обязанности, что науки не его занятие. "Зачем мне книгу в руки? Лучше меч -- я не знаток в науке" говорил он Микеланджело, рисовавшему его портрет и желавшему изобразить его с книгою в руке. Лев X оставил по себе память в истории не как служитель церкви, а как покровитель литературе и художеству. Окруживши себя художниками и литераторами, везде отыскивая и собирая рукописи, он, по собственным словам его, смотрел на покровительство латинской литературе как на одну из важнейших частей своих первосвященнических обязанностей. Странно конечно слышать это из уст римского первосвященника, а между тем когда его вызвали на борьбу с неверными, то он вовсе не думает об интересах христианства, о завоевании св. гроба, он надеется лишь отыскать затерянные рукописи древних греков, а быть может и римлян³. Таковы были принципы римских первосвященников, соответственно которым текла и их частная жизнь. "Богатства, говорит Гвичиардини, которыми обладали папы, несли за собою роскошь, пышность, порчу нравов и гнусную невоздержность"⁴. В истории записано препровождение времени Львом X. Осень проводил он в сельских удовольствиях; у Витербо пускал соколов; охотой занимался у Корнето; Бользенское озеро служило местом рыбной ловли; остальное за тем время он проводил в любимом своём местопребывании Маллиана. Лёгкие таланты, способные занимать каждую минуту, импровизаторы сопровождали его и сюда. На зиму он возвращался в город, где ожидали его светские и духовные праздники, игры и театры⁵. В 1515 году в присутствии папы представлена была Ручеллева Росмунда, итальянская трагедия, в его же присутствии играли даже комедию Макиавелли "Mandragola", содержание которой не может быть передано без оскорбления нравственного чувства⁶.

Если таковы были убеждения и такова жизнь римских первосвященников, то чего же можно было ожидать от духовенства того времени? И белое и чёрное духовенство не отставало от римских пап в своих стремлениях жить как можно веселее, участвовать в карнавалах, театральных представлениях и разного рода удовольствиях. Прелаты и кардиналы предавались безумному веселью, невиданному со времён империи эпикуреизму, проводили всё время в праздниках, пред которыми бледнеют версальские увеселения. На свои прямые обязанности тогда не обращали никакого внимания, а относились к ним крайне легкомысленно: -- даже бескровная и страшная жертва совершалась с богохульством и наглостью и то из корыстолюбивого угождения низшему классу народа, презираемому духовенством. Спрашивается -- что же могли сделать подобные люди в области богословской науки, какою пищей они должны были питать вверенную им паству? Мы не только не встречаем каких-либо богословских исследований, каких-либо нравственных и поучительных сочинений, напротив пред нами выступают поразительные картины того, как пастыри церкви, пренебрёгши своими обязанностями и истинами Евангелия, избрали себе нисколько несогласную с пастырским званием литературную область. Вместо проповеди Слова Божия духовные лица усердно занимались составлением новелл или увлекались духом времени -- занятиями классицизмом. Известно например, что один из известных и талантливых епископов Маттей Банделло (Matteo Bandello) всё время своего служения проводил в писании новелл, наполненных непристойными и самыми грязными картинами. Другой сановный служитель церкви и представитель духовной учёности Аньоло Фиренцуола (Agnolo Firenzuola) в десяти новеллах своих обольщает паству всею необузданностью своего развращённого воображения⁷.

Остановившись на выдающихся явлениях из жизни и деятельности римских первосвященников и духовенства, мы имели целью показать ту степень, до которой ниспали представители церкви западной в эпоху возрождения. Нельзя не отнестись с глубоким сожалением к тому положению в какое тогда было поставлено итальянское общество. Оставленное ходить в путях своих, без пастырей и руководителей, оно не знало где преклонить главу свою и совершенно уподобилось трости, которую мог поколебать первый же ветер. Истины Евангелия и все догматы христианские были как бы сокрыты от людей того времени, никто не старался раскрыть или защитить христианскую веру и люди, на обязанности которых лежало это раскрытие, занимались несвойственным им делом. Таким образом римская иерархия как бы сама указывала на то, что не сто ит заниматься изучением христианства, как бы первая поселяла в своих пасомых полнейшее равнодушие к христианской религии. Не находя для себя идеала в религии, униженной и помрачённой её служителями, люди возрождения и отдались всецело классицизму, которым хотели как бы заменить религию и в котором надеялись найти полное удовлетворение потребностям своего духа.

Как и следовало ожидать, противодействие церкви и религии началось прежде всего с нападений на римский двор и духовенство. В самом деле положение папства и духовенства служило богатым материалом для современной сатиры. От того сатирическая литература эпохи возрождения чрезвычайно обильна и разнообразна. Мы упомянем здесь лишь о писателях более выдающихся. Сюда относятся прежде всего Мантуан (1448 1518) и его современник Понтан (1426 1508) -- личности замечательные по своим резким и едким сатирам на римский двор. Далее следуют Триссино и Манцоли, писавшие большие поэмы, полные оскорбительных выражений с прямыми намёками на папу и духовенство⁸. Но ни один из сатирических писателей не говорил с такою смелостью и негодованием, как Алламани (1495 1556); его первая и двенадцатая сатиры оканчиваются громким проклятием римскому духовенству от имени всей Италии⁹. Замечательно, что иногда даже духовные лица занимались составлением сатир; так некто Фома Мурнес, (1475 1536), францисканский монах, долго странствовавший по Германии, противопоставил клерикальному безумию свой желчный труд, под названием "заклинание глупцов"¹⁰. Приобрётши широкую популярность в среде общества возрождения, сатиры упомянутых писателей без сомнения обращали на себя внимание не с одной внешней стороны, а и со стороны содержания. Хотя сатирические писатели в произведениях своих и не касались религии, тем не менее они сильно способствовали отчуждению общества от церкви, а главное свидетельствовали о том, что папские громы уже не страшны, т. е. свидетельствовали о свободе слова. Этою свободою и воспользовались в самых широких размерах гуманисты в Италии. Как бы отождествивши папство с самым христианством, полагая причину развращённости римской курии как бы в самой религии, они повели борьбу не с представителями лишь религии, а со всем строем католичества, взяли последнее в его целостном виде со всем внутренним содержанием его вероучения. Гуманист эпохи возрождения никак не мог примириться с тем содержанием богословской науки, какое доставлял ему цветущий на Западе период так называемого схоластического богословия. Если средневековое миросозерцание, выходя из учения о превосходстве духа над телом, вполне выразилось в аскетическом идеале -- полагая высшее состояние человека в монашестве, если в природе человека видели одно только зло -- эту неисцелимую болезнь человеческой души, неспособной к добру без содействия благодати, если государство и весь мир, за исключением монастыря, казался царством сатаны и достоянием диавола, единственным же верным средством спасения признавался монашеский обет, т. е. отречение от своей греховной личности и удаление от мира -- добычи злого духа, то гуманисту всё это казалось посягательством на природу человека, унижением и подавлением человеческой личности и мысли. Если далее любовь к женщине, брак, собственность, наука и разум¹¹, словом всё, что даёт цену жизни, отвергалось в период схоластики как зло, как препятствие к спасению¹². если даже забота о здоровье признавалась грехом представителями аскетизма¹³, то классик эпохи возрождения видел в этом нарушение человеческой свободы, низвращённый взгляд на человека и на весь мир вообще. И вот, не понимая сущности христианства, гуманизм во имя природы и разума протестует против католичества, отрицает богословскую науку, а вместе с нею и самое христианство. Но так как в подобных случаях одно отрицание не ведёт ещё ни к чему, пока мысль не остановится на чём-нибудь более или менее положительном, то гуманизм против католического миросозерцания выставил миросозерцание классическое, идеалы которого для него представлялись гораздо высшими, чем идеалы христианские. В том отдалённом классическом мире созданном конечно более воображением, для гуманиста не было никаких тёмных пятен, идеал классический казался ему до такой степени величествен и все объемлем, что мог доставить человеку полное блаженство и полное во всём удовлетворение. Вследствие этого увлечение классицизмом было своего рода манией и доходило даже до смешного. Старые и молодые, мужчины и женщины¹⁴, купцы и государи, духовные и светские -- все изучают классические языки и классическую литературу, для всех древность сделалась предметом исключительного внимания и почитания¹⁵. Для отыскания рукописей древних авторов собирались целые экспедиции, Поджио же, сделавший много таких открытий, снискал себе более почестей, чем в своё время Колумб. В этих рукописях, казалось, заключались решения всех неразрешимых для человека вопросов, так что изучивший их считал себя как бы вместилищем всеобщего знания. От того-то XV и XVI века полны таких взглядов наивного самохвальства, каким мы не знаем даже примеров. Достаточно, например, прочесть письмо Джордано Бруно к вице-канцлеру оксфордского университета, где Бруно называет себя доктором более совершенного богословия, профессором более невинной мудрости, чем какая преподаётся обыкновенно. Его знают везде, не знают только варвары. Он будит спящих, поражает кичливое и упрямое невежество; он гражданин и житель всего мира, пред которым равен британец и итальянец, мужчина и женщина, епископ и князь, монах и лаик. Он сын отца-неба и матери-земли. В другом месте Бруно не прочь причислить себя к тем божественным Меркуриям, которых Провидение от времени до времени посылает людям. Помпонаццо сравнивал себя с Прометеем, которого сердце пожирал коршун за то, что он похитил огонь у Юпитера¹⁶. Филельфо считал себя гением своего времени и когда ему не давали денег, грозил покинуть Италию и удалиться в Турцию, чтобы своей особой придать блеск и этой стране¹⁷. Аретино хвалился, что он могущественнее и страшнее папы и императора. "Чего вам нужно?" говорит он, "я известен персидскому шаху и индийскому моголу; во всём мире никто не сравнится с моею славой. Так чего же вы хотите?"¹⁸. При подобном самохвальстве, -- общем впрочем свойстве итальянских учёных того времени, конечно не могло быть и речи о каком-либо авторитете, об уважении к сверхъестественным истинам, о подчинении себя авторитету Откровения. Всё современное отодвигается на задний план, везде на первом плане классический мир, который казался до такой степени безупречно хорошим и совершенным, что вся современность не могла выдержать с ним никакого сравнения. Отсюда является недовольство формами родного быта, родного языка, родной веры, всё это стремятся заменить соответствующими сторонами античной жизни. Когда ещё только занималась заря возрождения на горизонте средневековой ночи, Петрарка мечтает уже о восстановлении в Риме древней республики и с восторгом восклицает -- я чувствую, что Юлиан возвратился из ада (sentio, rediit ab inferis lulianus)¹⁹. На языке гуманиста подобная фраза предвещала полное поражение христианства и его замену классическою древностью. Надобно сознаться, что предсказания Петрарки отчасти оправдались: Юлиан в лице итальянского гуманизма действительно вышел из ада, хотя, как и прежде, не победил Галилеянина. Истины христианские мало по малу совсем игнорируются, их стараются или заменить принципами язычества или смешать с этими принципами. Зародыш добра и истины, говорил Марсилий Фицин, составляют зерно всякой религии и разница в обрядах непротивна Богу. Стоя во главе флорентийской академии, он вместе с Салютато и Альберти задавался целью -- примирить противоположности классической философии и средневекового богословия. Мало этого -- Марсилий Фицин задумал составить книгу Платонова богословия и сделать доступными для народа Орфеевы гимны и жертвоприношения, но потом, изменив это намерение, приспособил Платонову теологию к христианским обрядам. Римская академия, членов которой прямо уже называли атеистами и циниками, сравнивая язычество с христианством, пришла к заключению, что основания истинности одинаковы для обеих религий. В падуанской школе существовало два философских направления: одно с Александром Пикколомини во главе, пыталось обосновать христианство на Аристотеле, другое, в борьбе с первым, развивало материалистическое учение, шедшее в разрез с христианством. Наставники падуанской школы Пендажио и Помпонаццо в своих чтениях совершенно отвергали бессмертие души, последний же написал специальное сочинение "о бессмертии души", в котором пришёл к полному отрицанию бессмертия и прямо заявлял, что "если законодатель и признал бессмертие души, то притом он не пощадил истины"²⁰. Дело дошло до того, что Эразму итальянские учёные хотели доказать из Плиния, что между душою человека и животного нет никакого различия²¹.

Нельзя конечно и предполагать, чтобы скептицизм и индифферентизм по отношению к религии были достоянием лишь школ и оставались в стенах аудиторий. Безверием проникнуто было почти всё общество в то время в Италии. Лаврентий Валла выражался, что для него решительно всё равно, во что веровать и что считать истинным в религии²². Кардинал Бембо -- этот тип гуманистического образования и направления считал изучение св. Писания ребячеством, неприличным для серьёзного человека. Своему другу Садолэ, занимавшемуся объяснением послания к Римлянам, Бембо говорил: Omitte has nugas; non enim decent gravem virum tales ineptiae. Впрочем, чего же можно было и ожидать от кардиналов Льва X, который сам всё христианство называл доходной басней!.. Отчуждённость от христианства доходила до такой степени, что самому языку богословскому старалось придать античные формы. Мы уже не слышим слов -- христианский Бог, Святая Дева, святой, папа, вместо них слышим античные слова -- XII superi, mater deorum, divus, pontifex maximus...²³. Вместо проповедей на разные случаи произносятся полные мифологических образов речи в классическом духе. "Вот пред папою Юлием II и его кардиналами держит речь один католический оратор о смерти И. Христа: вы напрасно стали бы искать в этой речи что-нибудь о первородном грехе человека, об искуплении его посредством великой жертвы, но вы найдёте здесь сравнения с Дециями и Курциями, жертвующими жизнью для блага республики, с Сократом, осужденным неблагодарными Афинянами на смерть и т. д."²⁴. Даже имена христианских святых, даваемые при крещении, стали заменять именами классических героев. Евангелия уже совсем не читали, читать его значило прослыть человеком необразованным. "В Риме было в тоне высшего общества противоречить христианским началам. Тот не считался, говорит Р. Ant. Bandino, образованным человеком, кто не держался мнений, противных христианству. Только в шутку говорили при Дворе о догматах католической церкви, о текстах Священного Писания; таинства веры били в презрении"²⁵. "Прелаты и епископы, восклицал Савонарола, занимаются поэзией и красноречием. В их руках только и видишь Горация, Вергилия или Цицерона; у них они учатся искусству управлять душами; в звёздах, а не в созерцании Божества, ищут они секрет управлять церковью!"²⁶. В Ватикан, по свидетельству Ранке, ходили не для того, чтобы молиться Апостолам, а чтобы во дворце папы подивиться великим произведениям древнего искусства, Аполлону Бельведерскому, Лаокоону²⁷. Церковь вообще считалась убежищем слабых душ, неспособных заниматься науками²⁸. Одним словом, в итальянском обществе эпохи возрождения мы встречаем или молчаливое неверие в догматы религии или "совершенное отвержение всякой положительной веры"²⁹.

Не более отрадную картину представляет и нравственная сторона людей эпохи возрождения в Италии. Казалось, и здесь в полном смысле наступило язычество со всеми своими мрачными явлениями. Безверие обыкновенно ведёт к упадку нравственности, которая в таком случае не имеет для себя точки опоры; -- этот всеобщий закон повторился и в рассматриваемую нами эпоху. Сибаритизм, корыстолюбие и эгоизм сделались единственным источником всех действий итальянцев, жизнь аристократии и высшего духовенства стала похожа на жизнь древних вельмож римских времён империи. Историк Шлоссер, удивляясь успехам гнусных сочинений Аретино, прибавляет: "впрочем он был истый итальянец, имел природное дарование, не боялся Бога, ни людей и был знаком с самыми извращёнными наслаждениями своих развратных земляков, нравственно испорченных дворов и утопавшего в роскошной праздности духовенства"³⁰. Тот же историк делает такую характеристику Лоренцино Медичи: "он был прекрасно образован, талантлив и умён, но в то же время заражён всеми пороками, свойственными итальянской аристократии того времени, он не имел ни религии, ни нравственности, ни убеждений"³¹. Картины нравственного состояния общества, рисуемые тогдашними писателями, действительно поражают нас своею резкостью. "Несправедливость и грех, говорит Беневиени, размножились в Италии, потому что страна эта потеряла христианскую веру. Обыкновенно думают, что всё на свете, а в особенности человеческие действия не имеют другой причины кроме слепого случая. Иные думают, что всё управляется движением небесных тел. Отрицают будущую жизнь, издеваются над религией. Мудрецы мира сего считают веру предметом очень обыкновенным, годным только разве для женщин и глупцов. Некоторые же видят в ней лишь призрак человеческого воображения... Вся Италия, а особенно Флоренция, преданы безбожию... Даже женщины отвергают веру Христову; все, и мужчины и женщины вернулись к обычаям языческим, занимаются изучением языческих писателей, астрологией и всяким неверием"³². Другой современный писатель изображает пред нами состояние Флоренции в следующих словах: "Флорентийцы заботились лишь о том, как бы в неге и праздности провести свою жизнь. Они разорвали всякую связь с преданиями предков и с крайним, невыносимым невоздержанием стремятся по дороге бесстыднейших и гнуснейших пороков. Их отцы, ценою трудов, тяжких усилий, доблестей, воздержания, честности, -- сделали цветущим своё отечество. Они же, напротив, оставивши в стороне всякую совесть, -- совершенно спокойно отдались игре, пьянству, самым позорным удовольствиям. Погибая в распутстве, они с любовницами постоянно устраивают оргии. Без них нет злодейства, нет преступления. Общее презрение закона и правосудия обещает им полнейшую безнаказанность. Особенное нахальство заметно в их наглости и дерзости; лёгкость нравов проявляется в непростительном снисхождении; утончённость видна в самом злословии и болтливости. Во всём бессилие, истощение, беспорядок; леность, трусость -- отличительные черты граждан"³³. "Горе нам, восклицает один из прелатов, кто даст глазам моим источник слёз? И верные отпали, вертоград Господень опустошён. Если б только одни эти верные погибли, то зло было бы всё ещё сносное; но так как они распространились по всему христианскому миру, как нервы, то их падение необходимо ведёт за собою гибель и всему миру"³⁴. В особенности рельефно рисует пред нами упадок нравственного состояния того времени Савонарола. Возмущённый до глубины души пороками современников и поруганием всего священного, он произносил грозные речи, блещущие силою и поэтическим пафосом. Поступивши в монастырь, Савонарола пишет к отцу письмо с целью оправдаться в своём решительном поступке. На первой же странице он прямо высказывает, что позорное положение общества, несправедливость людей, деспотизм, разврат, разбойничество, гордость, идолопоклонство, ужасное святотатство, -- всё соединилось, чтобы заставить его бежать из такой заражённой и гниющей нравственно среды. "Нет человека, продолжает Савонарола, который бы делал добро; добродетель поругана; пороку же воздают поклонение. Всякому, сколько-нибудь честному человеку, остаётся одно, -- покинуть скорее этот вертеп разврата и преступления; остаётся жить одному, вдали от взора людского, -- как существу разумному, а не как животному окружённому свиньями"³⁵. В последствии с кафедры флорентийского св. Марка Савонарола с следующими грозными с

Оставить комментарий Будрин Евлампий Андреевич (bmn@lib.ru) Год: 1878 Обновлено: 08/06/2023. 637k. Статистика. Статья: История, Публицистика Сочинения	Скачать FB2 Ваша оценка:
Аннотация: Выпуск 2: Фауст Социн.