Бородин Иван Парфеньевич
Столетие "Тайны природы"

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Публичная лекция, читанная 27 марта 1894 г. в пользу Общества вспомоществования бывшим слушательницам высших женских курсов).

   

СТОЛѢТІЕ "ТАЙНЫ ПРИРОДЫ".

И. П. Бородина.

(Публичная лекція, читанная 27 марта 1894 г. въ пользу Общества вспомоществованія бывшимъ слушательницамъ высшихъ женскихъ курсовъ).

   Мм. ГГ.
   Не даромъ существуетъ поговорка: "русскій человѣкъ заднимъ умомъ крѣпокъ". Какъ нельзя болѣе примѣнима она къ данному случаю. Тому столѣтію, о которомъ будетъ идти рѣчь, въ сущности, 101 годъ,-- столѣтіе это минуло еще въ 1893 г. Нѣмцы отпраздновали его своевременно, мы же, русскіе, позволимъ себѣ вспомнить о немъ хотя теперь. Лучше поздно, чѣмъ никогда!
   Это оригинальное столѣтіе -- книги, книги, несомнѣнно, геніальной, однако совершенно неоцѣненной, можно сказать, даже незамѣченной современниками, вѣроятно, потому что авторъ на цѣлыя десятилѣтія опередилъ наиболѣе выдающіеся умы своего времени. Но, вмѣстѣ съ тѣмъ, это -- столѣтіе цѣлой отрасли знанія, отрасли, установленіемъ и развитіемъ которой справедливо гордится современное естествовѣдѣніе, столѣтіе біологіи растеній. Геніальный творецъ ея, съ которымъ мы сегодня познакомимся ближе, вѣроятно, не колеблясь, назвалъ бы эту отрасль ученіемъ о цѣлесообразности въ живыхъ тѣлахъ, тогда какъ большинство современныхъ представителей естествознанія, въ которыхъ самое слово "цѣлесообразность" вызываетъ ужасъ, или даже бурю негодованія, предпочитаетъ называть біологію ученіемъ о приспособленіи, или, вѣрнѣе, приспособленности организмовъ къ окружающимъ ихъ внѣшнимъ условіямъ.
   Въ 1793 г. появилась въ Берлинѣ книга подъ слѣдующимъ оригинальнымъ и, въ то же время, дышащимъ извѣстною гордостью заглавіемъ {Das entdeckte Geheimniss der Natur im Bau und in der Befrachtung der Blumen. Von Christian Conrad Sprenget Mit 25 Tafeln. Berlin. 1793.}: "Открытая тайна природы въ строеніи и оплодотвореніи цвѣтовъ". Авторомъ ея былъ Конрадъ Шпренгель. Передаваемый здѣсь экземпляръ, напечатанный лишь въ прошломъ году, представляетъ, однако, точный, чрезвычайно удачный снимокъ, какъ съ рисунковъ, такъ и съ текста замѣчательнаго произведенія, о которомъ идетъ рѣчь.
   Остановимся прежде всего на своеобразной личности автора. Къ сожалѣнію, о біографіи его мы имѣемъ лишь довольно скудныя свѣдѣнія. Они принадлежать, съ одной стороны, отъявленному врагу Шпренгеля, непосредственному его начальнику, нѣкоему Шульце, съ которымъ онъ много лѣтъ, не безъ успѣха, воевалъ, испортивъ себѣ, вѣроятно, не мало крови; съ другой стороны -- мы имѣемъ симпатичный очеркъ одного изъ не особенно, повидимому, многочисленныхъ учениковъ Шпренгеля, сохранившихъ теплую привязанность къ старому учителю и навѣщавшихъ его въ то время, когда онъ былъ уже не у дѣлъ и почти всѣми забытъ. На основаніи этихъ данныхъ можно установить слѣдующее:
   Родился Христіанъ Конрадъ Шпренгель въ 1750 году въ прусскомъ городѣ Бранденбургѣ, гдѣ отецъ его былъ пасторомъ. Дѣтство и юность его протекли въ родительскомъ домѣ, но объ этой эпохѣ его жизни мы не знаемъ почти ничего. Повидимому, лишь cкрѣпя сердце, по необходимости, занимался онъ богословіемъ и филологіею. Какъ бы то ни было, въ возрастѣ 24 лѣтъ мы встрѣчаемъ его учителемъ въ Берлинѣ, въ школѣ, при госпиталѣ Фридриха Великаго. Эту должность занималъ онъ въ теченіи шести лѣтъ, преподавая вмѣстѣ съ тѣмъ и въ королевской военной школѣ. Въ апрѣлѣ 1780 года онъ, по рекомендаціи нѣкоего профессора Цирлейна, попадаетъ, въ качествѣ опытнаго педагога, въ Шпандау ректоромъ тамошней высшей школы (нынѣ гимназій) и дебютируетъ вступительною рѣчью о пользѣ изученія латинскаго и греческаго языковъ, рѣчью основательною и вызвавшею одобреніе, по свидѣтельству будущаго врага его. Въ Шпандау Шпренгель проводитъ цѣлыхъ 14 лѣтъ, вплоть до отставки своей въ 1794 году, преподавая самые разнообразные предметы: латинскій, нѣмецкій и французскій языки, Законъ Божій, ариѳметику и (одинъ часъ въ недѣлю) естествовѣдѣніе. Здѣсь вскорѣ начинаются безпрерывные раздоры его съ инспекторомъ (вѣрнѣе -- попечителемъ) школы, упомянутымъ выше Шульце, подробно описавшимъ эти пререканія въ оставленной имъ церковной хроникѣ {См. брошюру Кирхнера и Потоніэ "Die Geheimnisse der Blumen" (Berlin, 1893), изданную къ юбилею Шпренгеля, откуда заимствованы приведенныя въ текстѣ біографическія данныя. Въ концѣ брошюры приложено извлеченіе изъ объемистой хроники Шульце, въ которомъ собрано все касающееся въ ней Шпренгеля.}. Неоднократно жалуются они другъ на друга высшему начальству въ Берлинѣ, которое относится довольно благосклонно къ Шпренгелю и выставляетъ постоянно на видъ его педагогическую опытность, къ великому негодованію Шульце. Взводившіяся на Шпренгеля обвиненія касались, главнымъ образомъ, двухъ пунктовъ: его жестокаго, будто бы, обращенія съ учениками и его упорнаго нежеланія давать сверхъ оффиціальныхъ уроковъ еще частные (вѣроятно, нѣчто вродѣ репетицій), какъ то дѣлали его предшественники. Жестокость -- черта, конечно, непривлекательная, хотя нѣкоторымъ извиненіемъ Шпренгелю можетъ служить эпоха, въ которой онъ жилъ, и суровая дисциплина, вообще, царившая въ родной его странѣ. Не подлежитъ сомнѣнію, что онъ позволялъ себѣ не только крѣпко, очень крѣпко браниться, но и наказывать нерѣдко лѣнтяевъ палкою. Однако, хуже всего въ практическомъ смыслѣ, повидимому, было то, что онъ при этомъ не обращалъ никакого вниманія на общественное положеніе родителей и не давалъ ни малѣйшей потачки дѣтямъ вліятельныхъ въ городѣ лицъ. Что касается лишнихъ уроковъ, то Шпренгель, дорожа каждымъ свободнымъ часомъ для наблюденія природы, упорно отъ нихъ отказывался, считая ихъ для себя необязательными, такъ какъ въ подписанномъ имъ при поступленіи регламентѣ этихъ частныхъ уроковъ обозначено не было. Только за годъ до отставки высшее начальство обязало-таки его посвящать преподаванію, сверхъ прежнихъ 13 недѣльныхъ часовъ, еще шесть. Большаго рвенія на своемъ педагогическомъ и служебномъ поприщѣ Шпренгель, такимъ образомъ, не выказывалъ,-- изъ душныхъ стѣнъ школы его тянуло въ поле, къ совершенно иной сферѣ дѣятельности, ибо "съ природой одною онъ жизнью дышалъ". Тѣмъ не менѣе, совершенно несправедливо долгое время пользовалось кредитомъ мнѣніе, будто онъ даже былъ отрѣшенъ отъ должности за небрежное отношеніе къ непосредственнымъ своимъ обязанностямъ. Въ дѣйствительности оказывается, что онъ, по выслугѣ двадцатилѣтняго срока, былъ уволенъ на покой съ пенсіею, правда, весьма скромною, всего полтораста талеровъ въ годъ; принимая, однако, во вниманіе дешевизну тогдашней жизни и бездѣтность Шпренгеля (повидимому, онъ даже никогда не былъ женатъ), эта сумма все же нѣсколько обезпечивала дальнѣйшее его существованіе.
   Насколько тяготился Шпренгель безпрерывными пререканіями своими съ начальствомъ и вообще своею оффиціальною службою, видно изъ того, что онъ впослѣдствіи даже избѣгалъ говорить о времени своего пребыванія въ Шпандау, не смотря на то, что это была наиболѣе блестящая эпоха его дѣятельности на научномъ поприщѣ,-- всѣ его открытія были сдѣланы именно въ это время. Если любовь къ природѣ вообще онъ, быть можетъ, почерпнулъ еще въ родительскомъ домѣ, то ботаникою собственно онъ сталъ заниматься, насколько извѣстно, лишь вскорѣ по переселеніи въ Шпандау. Этимъ онъ обязанъ, главнымъ образомъ, знакомству съ замѣчательнымъ мѣстнымъ натуралистомъ -- докторомъ Геймомъ, проживавшимъ въ Шпандау съ 1776 по 1783 г.; нѣкоторую помощь должно было оказать ему и родство съ довольно извѣстнымъ въ свое время ботаникомъ Куртомъ Шпренгелемъ, которому онъ приходился дядею; не осталась безъ вліянія, вѣроятно, и близость такого научнаго центра, какъ Берлинъ. Съ какимъ необычайнымъ рвеніемъ предался Шпренгель новымъ для него занятіямъ растительнымъ міромъ, видно изъ того, что уже въ 1787 году, слѣдовательно, всего семь лѣтъ послѣ его переселенія въ Шпандау, знаменитый систематикъ Вильденоу, въ предисловіи къ своей берлинской флорѣ, указываетъ на него, какъ на выдающагося знатока мѣстной растительности. Только въ злакахъ, группѣ и до настоящаго времени представляющей большія трудности для начинающаго, онъ не былъ твердъ, а въ темную, особенно въ то время, область низшихъ, такъ-называемыхъ, споровыхъ растеній, онъ и совсѣмъ вступать не дерзалъ.
   Получивъ отставку, Шпренгель переселяется въ Берлинъ, гдѣ, утомленный пережитыми въ Шпандау передрягами и огорченный ледянымъ равнодушіемъ, съ которымъ встрѣчена была его книга, онъ замыкается самъ въ себѣ и живетъ совершеннымъ отшельникомъ. Время свое онъ посвящаетъ филологическимъ розысканіямъ, не покидая, однако, и ботаническихъ изслѣдованій. Доказательствомъ послѣдняго служитъ появившаяся въ 1811 году небольшая статья его "о пользѣ пчелъ и необходимости пчеловодства", составляющая нынѣ библіографическую рѣдкость; въ ней Шпренгель, излагая вкратцѣ содержаніе капитальной книги своей, приводитъ цѣлый рядъ новыхъ данныхъ, основанныхъ, на, очевидно, позднѣйшихъ наблюденіяхъ надъ растеніями, не упомянутыми въ основномъ его трудѣ. Для пополненія скромнаго своего бюджета Шпренгель даетъ въ Берлинѣ уроки языковъ, а по воскресеньямъ предпринимаетъ публичныя ботаническія экскурсіи, въ которыхъ каждый желающій могъ участвовать съ платою 2--3 грошей (около 10 копѣекъ) за часъ.
   Къ этой-то позднѣйшей эпохѣ жизни Шпренгеля относится симпатичная характеристика его личности, сдѣланная однимъ изъ навѣщавшихъ его въ уединеніи бывшихъ учениковъ. Позволю себѣ привести ее дословно.
   "Я заставалъ его каждый разъ въ старомъ халатѣ и ночномъ колпакѣ, вооруженнаго длинною трубкою, въ комнатѣ, переполненной густыми клубами табачнаго дыма. Онъ сидѣлъ обыкновенно у окна за книгою или за разложеннымъ передъ нимъ гербаріемъ. Книгохранилище, коллекція сушеныхъ растеній да кое-какая старая домашняя утварь,-- вотъ все, что заключалось въ комнатѣ, и, въ сущности, эта обстановка хорошо гармонировала съ внѣшностью обитателя комнаты. Шпренгель былъ хорошо сложенъ, скорѣе высокаго, чѣмъ низкаго роста, худощавъ и крѣпокъ въ костяхъ. Лицо его было выразительно, цвѣтъ лица свѣжій, взглядъ оживленный. Сѣдѣющихъ отъ старости волосъ своихъ онъ не стригъ, и они свободно падали ему на плеча. Обладая твердою и прямою поступью, онъ свободно могъ проводить въ ходьбѣ хоть полдня безъ роздыха, несмотря на возрастъ, а ходилъ довольно быстро. Онъ былъ умѣренъ и простъ въ ѣдѣ, скорѣе изъ заботливости о своемъ здоровьѣ, чѣмъ по дѣйствительному недостатку средствъ, тяготившему его, какъ оказалось послѣ его смерти, не столько въ настоящемъ, сколько по отношенію къ будущему. Пилъ онъ въ то время одну только воду. Насколько простъ былъ его образъ жизни, настолько же простъ былъ онъ и самъ въ обращеніи. Льстивость была ему совершенно неизвѣстна, и даже къ общепринятымъ выраженіямъ вѣжливости онъ почти никогда не прибѣгалъ. Быстро и откровенно высказывалъ онъ то, что думалъ, и, такъ какъ духъ его легко проникалъ въ каждое существо, а правда была ему дороже всего, то рѣчь его должна была часто производить отталкивающее впечатлѣніе на избалованный обманомъ міръ. Авторитетъ для него не существовалъ, и онъ ничего не принималъ просто, на вѣру; собственному сужденію онъ довѣрялъ болѣе, чѣмъ чужому, отъ кого бы оно ни исходило, а то, что представлялось ему истиннымъ, онъ высказывалъ съ упорствомъ, и даже страстностью. Неудивительно, если онъ стяжалъ себѣ упрекъ въ чрезмѣрномъ упрямствѣ, вслѣдствіе котораго мало-по-малу его покинули всѣ его ученые друзья. Раздраженный безконечными пререканіями, быть можетъ и подъ вліяніемъ затаенной гордости, онъ и самъ сталъ тогда избѣгать всякаго общенія съ ученымъ міромъ, и въ своей темной конурѣ предался покою философа. Съ этихъ поръ онъ жилъ незамѣчаемымъ, неупоминаемымъ и навѣщаемымъ лишь немногими учениками. Но эти немногіе вспоминаютъ о немъ съ любовью, такъ какъ обязаны ему многимъ. Разностороннія его познанія составляли для нихъ богатый источникъ, а оригинальный характеръ служилъ имъ во многихъ отношеніяхъ образцомъ и нерѣдко вызывалъ въ нихъ чувство затаенной радости и высокаго нравственнаго удовлетворенія. Словно чужеземецъ стоялъ онъ между своими современниками, шокируя собою свѣтъ, возбуждая нетерпимость ученыхъ