Бобылев Н. К.
В устьях и в море

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Северо-каспийские очерки)
    Часть пятая

  

ВЪ УСТЬЯХЪ И ВЪ МОРѢ.
(Сѣверо-каспійскіе очерки.)

  

V. Вдоль черней.

  

Ѣду, ѣду -- слѣду нѣту,
Рѣжу, рѣжу -- крови нѣту.

   Луны нѣтъ, но глубокое темное небо засыпано звѣздами. Точно сверкающія золотистыя сѣмена, кинутыя по темно-синей нивѣ, лежатъ онѣ то гуще, то рѣже, -- то, едва видимыя, утопаютъ въ почвѣ, то сверкаютъ крупными зернами Юпитера или Венеры на самомъ виду. Даже въ темномъ, чуть колышимомъ, точно тихо дышащемъ морѣ ярко отразились онѣ, пошевеливаясь въ водѣ.
   Тихая, теплая, быстро наступающая осенняя ночь...
   Но и въ морѣ, тамъ и сямъ, горятъ свои звѣзды, собственныя планеты, багровыя, какъ Марсъ, огнистыми снопами колеблясь въ тихой, темной водѣ. Что кто такое?... Съ каждымъ шагомъ впередъ, чѣмъ ближе къ странному свѣтилу, передъ наблюдателемъ все яснѣе и яснѣе, опредѣленнѣе и опредѣленнѣе вырисовывается во мракѣ аркообразное устье печи, полной раскаленныхъ угольевъ или ярко пылающихъ дровъ. Моряки давно пошабашили, собрались вокругъ камелька и мѣстный морской клубъ открылся. Можно побиться объ закладъ, что члены его, иногда столкнувшіеся со всѣхъ концовъ Россіи, для свѣжаго человѣка будутъ поинтереснѣе членовъ столичныхъ клубовъ и что кормовую часть судна, гдѣ собрались они, едва ли кто рѣшится окрестить именемъ "вральни". Хотя и тутъ отведено широкое мѣсто ужасающимъ политическимъ предположеніямъ, толкованіямъ и догадкамъ, шутовству и балагурству, личной корысти и злобѣ промысловаго дня, но во всемъ этомъ звучитъ такая искренняя, правдивая, чуть ли не стихійно-народная нота, которой самый смыслъ утраченъ подъ золочеными плафонами.
   Теперь, по обыкновенію, въ чугунномъ котлѣ, вмазанномъ въ кубообразную невысокую печь, варится кирпичный чай, а около устья ея ярко вычищенный самоваръ свѣтитъ своею мелкою рѣшеткою, точно чудовище, оскалившее раскаленные зубы.
   Центръ группы изъ семи или шести человѣкѣ, тихо тронутыхъ свѣтомъ золотыхъ угольевъ, составляютъ два лица: нѣсколько уже знакомый намъ Звягинъ и сѣдой, благообразный, худой старикъ съ темными, проницательными, умными глазами, похожій на святаго отшельника или пустынножителя, какихъ можно видѣть на старыхъ иконахъ. Сходство это дополняется древностью старика, о лѣтахъ котораго ходило что-то вродѣ преданія, подтверждаемаго, впрочемъ, очевидцами, что ему далеко за сто, и миѳическою бородой, которая, по тому же преданію, никогда не видала не только бритвы, но и ножницъ, и достигала владѣльцу чуть ли не до колѣнъ, располагаясь подъ бѣльемъ по его старческому тѣлу, но аккуратно подобранная и перевязанная черной шелковою косынкой на шеѣ. Такимъ образомъ никому изъ лицъ, встрѣчавшихъ Петра Дмитріевича, не могло придти въ голову, что маленькая сѣдая бородка его выходитъ изъ всякихъ опредѣленныхъ и даже мало опредѣленныхъ границъ.
   Да, сидѣвшаго звали Петромъ Дмитріевичемъ. Это былъ хозяинъ рыбопромышленникъ, Несторъ между эмбенцами, всѣми уважаемый за свою несомнѣнную честность.
   Однако, говоря правду, Петръ Дмитріевичъ, несмотря на свою трезвую столѣтнюю жизнь и полутора-аршинную бороду, нисколько не походилъ на аскета или анахорета -- напротивъ, вѣроятно, вслѣдствіе этой строго-воздержной жизни, онъ оставлялъ въ васъ впечатлѣніе какого-то сѣдаго юноши, жаждущаго жизни, подвижнаго и живаго, какъ ртуть. Онъ принадлежалъ къ типу тѣхъ юркихъ, чистенькихъ старичковъ, которыхъ никогда лѣтомъ, даже въ морѣ, не увидишь иначе, какъ въ высокой плюшевой шляпѣ почтенныхъ лѣтъ и моды, въ черной шелковой косынкѣ, вмѣсто галстука, въ такой же шелковой манишкѣ, въ двубортномъ жилетѣ съ какими-нибудь разводами или букетцами, въ длинномъ сюртукѣ и шароварахъ-брюкахъ, исчезавшихъ въ мягкихъ сапожкахъ бураками и съ легкимъ, вѣжливымъ скрипомъ.
   Петръ Дмитріевичъ всю свою жизнь не зналъ вина и былъ дѣвственникомъ до шестидесяти или семидесяти-лѣтняго возраста, когда женился, впрочемъ, на молодой дѣвушкѣ-сиротѣ. Не мудрено, что старикъ такъ долго сохранилъ свои умственныя и физическія силы: ходилъ, наприм., онъ такъ скоро и далеко, что за нимъ не поспѣвали и утомлялись молодые люди, признаваясь, что Петръ Дмитріевичъ "уходитъ хоть кого". Въ самомъ дѣлѣ, сухой -- кожа да кости -- старикъ имѣлъ обыкновеніе бѣгать такой спорой и легкою рысью, что съ нимъ отказывались состязаться даже надежные ходоки.
   Однако, среди всѣхъ несомнѣнныхъ достоинствъ Петра Дмитріевича была одна несчастная страстишка, съ которой онъ не умѣлъ, да, кажется, и не хотѣлъ бороться, это -- карты, съ которыми старикъ не разставался. "Тутъ грѣха нѣтъ!" -- обыкновенно, какъ бы извиняясь, говаривалъ онъ, готовъ былъ играть со всякимъ и во всякое время, днемъ и ночью, въ морѣ и въ степи, въ пути, на привалѣ, въ гостяхъ и дома. Такъ какъ Петръ Дмитріевичъ, кромѣ того, что эмбенецъ, былъ еще и зимовичъ, то даже во время своихъ зимнихъ путешествій, съ вѣчнымъ припѣвомъ: "а что, не сыграть ли?..." -- онъ тащилъ изъ кармана колоду картъ и начиналъ сдавать въ "стуколку" или "три листа" -- не только на привалѣ, но и дорогою, въ саняхъ, суя карты партнёрамъ прямо въ руки, чтобъ ихъ не разнесло вѣтромъ и вьюгой. Про страсть старика къ картамъ въ Астрахани, гдѣ онъ жилъ, знали всѣ и разсказывали за несомнѣнную истину, какъ однажды, послѣ ранней обѣдни, въ Свѣтлое Воскресенье, одинъ изъ среды рыбопромышленниковъ зазвалъ къ себѣ нѣсколькихъ другихъ и въ числѣ ихъ Петра Дмитріевича. Когда гости разговѣлись и позакусили, послѣдній не выдержалъ и обратился къ присутствовавшимъ съ обычнымъ предложеніемъ: "а что, братики, не сыграть ли?..." На замѣчаніе хозяина, что еще поздней обѣдни не было и что картъ въ домѣ нѣтъ, онъ отвѣчалъ, что "тутъ грѣха нѣтъ", и съ торжествомъ извлекъ изъ кармана двѣ новенькія, праздничныя, колоды -- и игра началась. Послѣ этого всѣ уже знали, что карты всегда есть у старика. Но ничего не было пріятнѣе ему, какъ застать кругъ играющихъ. Лицо его мгновенно озарялось весельемъ и радостью и съ восклицаніемъ: "игра молодцамъ!" -- онъ присаживался къ столу. Однако, несмотря на непреоборимую страсть, корысти не было въ старикѣ; напротивъ, пользуясь его слабостью и довѣрчивостью, его собственные рабочіе, въ теченіе долгихъ вечеровъ въ морѣ, выигрывали у хозяина значительные куши. Игралъ онъ смѣло, счастливо и бойко, но, въ концѣ концовъ, почти всегда оставался въ проигрышѣ, потому что вставалъ изъ-за стола послѣднимъ, давая своимъ противникамъ время и проиграться, и отыграться. Знавшіе страсть старика съ игрѣ пользовались ею и отыгрывались.
   Но что было важнѣе всего, это то, что старикъ могъ бы служить живой, умной, правдивою лѣтописью края для человѣка, умѣвшаго читать, если, главное, заставить говорить Петра Дмитріевича, что было далеко не легкимъ дѣломъ. Почтенный старикъ не любилъ толковать о своихъ годахъ и видимо уменьшалъ ихъ, а потому какъ-то вскользь касался минувшаго, могущаго послужить съ ихъ опредѣленію. Это была слабость человѣка, чувствовавшаго еще потребность жить съ живыми. Какъ живой человѣкъ смотрѣлъ онъ и на прошедшее, касаясь его, и отнюдь не восхищался имъ въ ущербъ и укоръ настоящему.
   По правую руку отъ хозяина озарялось чуть замѣтно улыбавшееся, полное ироніи, лицо мужчины среднихъ лѣтъ съ бѣлокурыми волосами, съ большою бородой съ просѣдью и голубовато-сѣрыми симпатичными глазами. Одѣтый по-европейски въ скромную сѣрую пару -- пиджакъ и иныя принадлежности костюма, онъ выглядѣлъ чѣмъ-то вродѣ солиднаго прикащика, управляющаго или мелкаго хозяина. Надо предполагать, что онъ велъ или поддерживалъ разговоръ, такъ какъ его нѣсколько надорванный, но пріятный теноръ дрожалъ еще въ воздухѣ и въ глазахъ, сквозь напускную серьезность, трепетала плохо скрываемая хитрость, иронія.
   Около печи, подкладывая рдѣвшіе золотомъ уголья въ самоваръ, возился, присѣвъ на корточки, какой-то комочекъ въ ватной стеганкѣ и шароварахъ, съ румянымъ отъ жара, пожилымъ и необыкновенно добродушнымъ лицомъ. Маленькая темнорусая бородка, всклокоченная голова, сверкавшіе, мышиные, веселые глазки и простоватая улыбка, лежавшая во всѣхъ морщинахъ лица, -- все это напоминало какого-то маленькаго сказочнаго гнома, любовно относящагося въ окружающему міру, готоваго веселить его, переносить его неблагодарность и вообще служить всякому, не совсѣмъ дурному, человѣку.
   -- Такъ какъ же, Иванъ Иванычъ, а?... Отчего сомовники?... Разскажи пожалуйста, -- звучалъ теноръ, мнимо-серьезно обращаясь вправо, во тьму, въ которой сопѣла, то разгораясь, то притухая, трубочка-носогрѣйка. Съ каждымъ втягиваніемъ не совсѣмъ-то благовоннаго дыма передъ разгоравшеюся трубкой появлялась, точно вспыхивая, смышленая курчавая голова и умные сѣрые глаза, тронутые улыбкой съ какимъ-то добродушнымъ, хоть и "себѣ на умѣ", выраженіемъ, не лишеннымъ присущей народу ироніи.
   -- Слыхали, чай!-- засмѣялся Иванъ Ивановичъ, стараясь, повидимому, вытянуть всѣ внутренности изъ носогрѣйки, протащить ее сквозь чубучокъ и вывернуть на изнанку. Благовоніе тютюна медленно расплывалось въ чистомъ и ясномъ воздухѣ.
   -- Ну те, Иванъ Иванычъ, ему вонищу зельемъ своимъ пустилъ!...Сосетъ ровно соску, -- запротестовалъ Петръ Дмитріевичъ и носогрѣйка, придавленная заскорузлымъ ловецкимъ пальцемъ, исчезла въ ватныхъ шароварахъ, крайне полезныхъ на тотъ случай, еслибы понадобилось чему горѣть.
   -- Ничего не знаю, вѣрно тебѣ говорю, -- звучалъ теноръ, обращаясь къ Ивану Ивановичу.-- Совралъ, чай, Андрюнъка?...
   -- Чего врать-то, -- раздается молодой голосъ изъ темноты, дарствующей надъ печью и за печью.-- Это кажный знаетъ, кто они такіе, краснояры-то... Да вы, Аверьянъ Александрычъ, Якунчика-то спросите, -- ишь посмѣивается. Нечево тутъ!...
   Накаленное лицо Якунчика дѣйствительно тихо посмѣивалось. Иванъ Ивановичъ и Якунчикъ, носившіе фанилію Якунчиковъ, были два Аякса своего рода, -- бѣдные компаньоны по лову, оба краснояры, оба добродушнѣйшіе изъ смертныхъ, оба неразлучные. Во всякомъ случаѣ, однако, добродушіе у каждаго изъ нихъ было особенное, свое собственное. Въ мышиныхъ глазкахъ Якунчика оно смотрѣло простовато, а въ сѣрыхъ Ивана Ивановича сознательно и какъ бы критически, но все-таки это было искреннее, живое, неподдѣльное добродушіе.
   -- Такъ какъ же, Василій Семенычъ, -- обратился къ Аяксу-Якунчику Аверьянъ Александровичъ, -- не вретъ онъ? Почему же сомовники?
   -- Почему?-- раздается изъ-за печи.-- Сома со звономъ встрѣчали -- вотъ почему!
   Лица собесѣдниковъ при послѣднихъ словахъ озаряются улыбкою ярче, нежели жаромъ печи.
   -- Какъ, сома со звономъ? -- съ притворнымъ изумленіемъ вскочилъ пиджакъ.-- Что такое?... Иванъ Иванычъ, да скажи пожалуйста, было что-нибудь такое, а?...
   -- Былъ такой грѣхъ, -- саркастически ухмыльнулся Иванъ Ивановичъ.
   -- Вотъ тебѣ разъ! Какъ же это?...
   -- А такъ. Архерея ждали у насъ въ городѣ, -- по эпархіи, вишь ты, ѣздилъ. На Вшивомъ ли {Вшивое -- село, собственно Марѳино, Астраханской губерніи, Красноярскяго уѣзда, лежитъ на берегу того же большаго рукава Волги, что и городъ Красный-Яръ, верстъ около 30-ти ниже Бузана. Необходимо замѣтить, что большинство населенныхъ мѣстъ губерніи носятъ обыкновенно по два названія: одно, такъ сказать, оффиціальное, по храму, если таковой имѣется, а другое, обязанное своимъ происхожденіемъ, надо полагать, тѣмъ мутнымъ бродячимъ силамъ, подонкамъ народа, которые когда-то стекали сюда, первоначально наводняли край и осаждались въ немъ. Послѣднее, вслѣдствіе давности, завоевало себѣ право гражданства въ народѣ и потому чаще употребляется ихъ. Эти миленькія названія отличаются такою выразительностію, своеобразнымъ букетомъ и такою полнѣйшею беззастѣнчивостію и непосредственностію, что яснѣе всего говоритъ о крестныхъ отцахъ, давшихъ ихъ. Начиная съ Астрахани, вы безпрестанно слышите такого рода географическіе термины: Грязная, Солдатская, Безродная, Заманиловка, Теребиловка, Обираловка, Облупинская (площадь) и т. п. Это -- въ городѣ; но не успѣете взглянуть изъ него, какъ васъ привѣтствуютъ: Безпутные, Голодные и Дурновскіе, затѣмъ пойдутъ Раздоринскіе, Пришибы, Воровскіе, Гнилухи, Кровавинскіе, Могильные, Погромные, Лихобабины и, наконецъ, даже такіе, которые не совсѣмъ-то удобно ложатся подъ перо.}, на Чуркѣ ли {Чурка -- рѣка, отбрасываемая вправо Бузаномъ, нѣсколько верстъ выше Марѳина. Чурка -- ватага и промыселъ Базилевскаго, извѣстные силою своего вооруженія, улововъ и приготовленія частиковой, чешуйчатой рыбы. Чуркинскій монастыръ, который, по рѣкѣ, тоже носитъ въ народѣ названіе Чурки. Онъ владѣетъ собственными рыболовными угодьями и своими силами эксплоатируетъ ихъ, т. е. производитъ собственный ловъ и приготовленіе рыбныхъ товаровъ.} остановился въ то время, -- ну, оттоль къ намъ и ждали... Извѣстно, въ кои-то вѣки и попалъ-то, да и начальству прозѣвать не хотѣлось, чтобы честь честью!...По Бузану-то, -- лѣсисто тамъ, -- значитъ, караулить и поставили лодки, то-есть въ виду одна у одной. Передней-то и наказали: завидишь -- маячь, молъ, чтобы другъ по дружкѣ, значитъ... А на колокольнѣ ждутъ ужь, чтобы, какъ маякъ, то-есть, такъ и ударить по всѣмъ... Ну, долгонько ждали-таки, потомъ видятъ -- маячатъ, кричатъ, -- извѣстно, во всѣ колокола и ударили... Звонили, звонили, -- нѣтъ владыки. Что, молъ, это за оказія?... А народъ на берегу ждетъ. Весь городъ собрался. Что, молъ, это долго?... Наконецъ, видятъ, идетъ лодка, подходитъ, ловецкая однако... Кинулись съ ловцу, спрашиваютъ: "что-жь, молъ, это такое? Гдѣ владыка-то, не видалъ ли?" -- "Какой владыка?" -- "Вѣстимо какой, архерей! Одинъ, чай, у насъ".-- "А Господь его знаетъ, -- никакого я архерея не видалъ, кромѣ этого рази"... Да и приподними парусъ-то.-- "Глянь-ка, вотъ, ко мнѣ каковъ архерей пожаловалъ!" Къ лодкѣ всѣ, глядятъ, а онъ тамъ, сомище, страшенный лежитъ, черный весь, позѣвываетъ только, да махалкой поводитъ, -- такъ и ахнули! А оно што вышло-то?... Недалечко отъ передней лодки, что на караулѣ стояла, одинъ изъ краснояръ изъ нашихъ сома клочилъ {Клочить сома -- ловить сома, обыкновенно съ лодки, удочнкой, и подманивать его на голосъ лягушекъ, до которыхъ онъ большой охотникъ. Для производства звука, подобнаго кваканью лягушки, употребляется нѣчто вродѣ деревяннаго уполовника съ черпакомъ малыхъ размѣровъ. Обращенное отверстіемъ внизъ, къ поверхности воды, такое орудіе при ударѣ по ней производитъ бульканье вродѣ звука "клокъ!" при выходѣ запертаго и сжатаго подъ нимъ воздуха и, такимъ образомъ, подражаетъ кваканью земноводнаго. На удочки насаживаются тоже лягушки.}, -- ну, и ничего, клочить себѣ, да клочитъ знай... Какъ на грѣхъ, и попади ему такой шайтанъ, что никоимъ ты его манеромъ не вытащишь въ лодку-то. Бился, бился сердешный ловецъ-то съ имъ, -- нейдетъ и шабашъ, хоть назадъ пущай и съ удой-то... Однако, видитъ лодку не вдалекѣ и давай маячить, кричитъ къ тому же благимъ матомъ. Вторая-то лодка, должно, и завидѣла, -- "ѣдетъ", молъ!... Ну, одна по другой, -- въ городѣ-то звонъ и подняли, а пока время, пока што, забагрить сома-то ловцу подсобили, вотъ онъ съ имъ подъ звонъ, значитъ, въ городъ-отъ и въѣхалъ. Такъ-то!... Съ этихъ поръ, значитъ, вотъ ембешники-то эти сомовниками насъ и кличутъ, -- заключилъ Иванъ Иванычъ, мотнувъ головой въ темноту. Кругомъ засмѣялись.
   -- Да, нечего, ужь!-- послышался чей-то степенный, даже угрюмый голосъ изъ тьмы, -- нечего!... Мало вы, и кромѣ что сомъ, разныхъ дѣловъ-то натворили... Сказывай дальше, -- правдой-то никого не задразнишь... За одно ужь!
   -- Это что-жь такое еще будетъ?-- повидимому съ соболѣзнованіемъ обратился къ Аяксамъ Аверьянъ Александровичъ, едва удерживаясь отъ смѣха.-- Какая такая еще правда?
   -- Брешутъ все, -- покачивая всклокоченной головой, смѣялся Якунчикъ.
   -- Брешутъ!... А мерина-то кто въ банѣ запарилъ, а?-- слышенъ тотъ же упрямый голосъ изъ тьмы.
   -- Какъ, то-есть, мерина, да еще въ банѣ?... Ну, ужь это, братъ, ты, -- кто это тамъ, дядя Семенъ што ли?-- напраслину, кажется; понесъ,-- съ притворной серьезностью обратился Аверьянъ Александровичъ во тьму.--Такъ, вѣдь, вретъ онъ,-- околесную несетъ, чай, Иванъ Иванычъ, а?
   Иванъ Ивановичъ, снова заряжавшій свою носогрѣйку, снова улыбнулся и тряхнулъ головой.
   -- Ишь ты! Дай срокъ... Допрашивать, такъ всѣхъ допрашивать... Можетъ, дядя Семенъ и за собой што знаетъ,--за печью послышался неясный и звѣриный рыкъ.--Чего тутъ таиться-то?... Было дѣло и это. Пускай о меринѣ-то...
   -- Какъ же это о меринѣ... въ банѣ? Самъ ты посуди, любопытно,-- не поймешь сразу-то.
   -- Нечего понимать тутъ,-- не больно хитрое дѣло-то... Бабій разумъ -- болѣ ничево!... У вдовы это у одной сталось... И дѣло-то самое, что ни есть, обнакновенное--меринъ заболѣлъ. Што ни дѣлали, зря все. Не ѣстъ, не пьетъ, съ тѣла спалъ, еле ноги волочитъ,-- подохнетъ, то-есть, того и гляди. A баба-то бѣдная, жаль животины... Ну, вотъ, и надумала она,-- извѣстно, баба,-- али посовѣтывалъ кто, песъ ихъ знаетъ... И нажарила она баню -- дышать нельзя, наподдавала тамъ -- хоть поросятъ шпарь, да мерина-то хвораго какъ-то туда, съ помощью видно, занять да и затвори. "Попотѣй, молъ, голубчикъ, малость"... Вотъ тебѣ!
   -- Ну?...
   -- Ну, подержали, видно, его тамъ достаточное время...
   -- Ну?...
   -- Чего тутъ, ну?... Отворила дверь-то, глядитъ, a онъ лежитъ, сердешный, и ноги протянулъ: готовъ, значитъ, отдирай подковы. Такъ это што?--со всякимъ можетъ статься... Извѣстно, баба.
   -- Да, баба, -- подхватываетъ сердитый голосъ Семена.-- Свинью-то къ повинной приводила аль баба тоже?
   -- Какъ свинью къ повинной?... Что это у васъ, въ самомъ дѣлѣ, за дѣла дѣлаются въ Красномъ-Яру, а? Вѣрить нельзя.
   -- Извѣстно, свинью къ сознанію приводили, знаете, чай?-- со злорадствомъ подтверждаетъ Семенъ.
   Молва о приводѣ красноярами свиньи къ сознанію своей личности давно и не безъ основанія ходитъ въ народѣ и разсказывается приблизительно въ такомъ видѣ:
   Жила-де въ Красномъ-Яру какая-то... не то дѣвка, не то вдова, не то мужняя жена,-- словомъ сказать, баба. Жила, жила, да не вѣсть чѣмъ прослыла. Стали, вишь ты, встрѣвать ее по городу то собакой, то коровой, а то свиньей чернобокой, все-го чаще--свиньей. Многія бабы, сказывали, видали ее и пужались бѣда какъ, а потомъ стали ужь и мужики изъ жителевъ встрѣвать. Сперва позднимъ часомъ, по выходѣ изъ кабака болѣ, а потомъ когда и днемъ пакостничать стала. Извѣстно, бабье дѣло. Перво-на-перво, какъ никакъ, изъ-подъ тишки, а потомъ, безъ стыда, безъ совѣсти, на всемъ міру крещономъ. Словомъ сказать, пошла наша Авдотья, -- кажись, Авдотьей Матвѣвной звали,--куражить на весь городъ, да и на тебѣ!... Даже начальство городское,--обывательское, значитъ,--въ сумленіе произвела: какъ тутъ быть, что дѣлать?... Ходили было усовѣщивать непутящую бабу, да куда тебѣ! Кинулась на обчественниковъ-то, ровно бѣшеная. "Ахъ, такіе вы, сякіе,-- кричитъ,--дураки безпутные, сволочь проклятая, чего это вздумали?... Какой это олухъ надумалъ?... Ахъ, умныя головы, умныя головы!... Ну, выборные!..." Того насказала, что тѣ только-что ноги унесли. Поди тутъ, усовѣсти,-- только званіе свое замараешь. Пробовали было и къ становому. Тотъ тоже облаялъ и прогналъ, чѣмъ бы дѣло разобрать... Гдѣ суда искать?... Однако, оставить это самое дѣло такъ, ни при чемъ, тоже не приводилось, -- вотъ и рѣшили, поумнѣе которые, накрыть Авдотью, во что бы то ни стало, да съ поличнымъ ее и захватить, чтобы ни туда, ни сюда, значитъ... Ну, хорошо... Много ли, мало ли времени прошло -- не извѣстно... Въ праздникъ што ли въ какой было, идутъ шесть-семь человѣкъ обчественниковъ, балагурятъ, по-праздничному, значитъ,-- глядь, а на встрѣчу свинья и бокъ черный... Постой!... Остановилась это, проклятая тварь, ровно и не чело-вѣкъ, посмотрѣла на идущихъ, да какъ шаркнетъ въ проулокъ, только ее и видѣли!... Ну, дѣло видимое: будь она взаправской свиньей, съ чего бы ей бѣжать?... Спохватились, одначе, товарищи скоро, послали троихъ порасторопнѣе переулками, что-бы впередъ, значитъ, забѣжать Авдотьѣ... "Встрѣтите,--сюда, молъ, гоните". Што-жь бы ты думалъ? Такъ и вышло... Выгнали безстыжую тварь на площадь, да тутъ ужь общими силами въ тупикъ и загнали, -- "шалишь, молъ, не уйдешь"... Такъ-то приперли, визжитъ индо погань. Прижалась задомъ къ изгороди, видитъ -- дѣло плохо, смотритъ изъ-подлобья да похрюкиваетъ, ровно смекаетъ про себя: "что,молъ, это за оказія",--да нѣтъ, кругомъ народъ, ходу-то нѣту ни-ни!... Ну, вотъ, выдвинулся впередъ знающій такой, письменный человѣкъ да по закону ее и давай допытывать.
   -- Кто такова?...
   Та молчитъ.
   -- Кто такова?... Эй, ты, отвѣчай по пунктамъ!
   Та молчитъ.
   -- За запирательство отвѣчать будешь, мотри!
   Свинья хрюкнула.
   -- Какъ?... До ты по-русски толкуй!... Слышь, на какомъ языкѣсъ тобой говорятъ?... Отвѣчай сейчасъ, кто такова и сколькихъ лѣтъ отъ роду?
   -- Авдотья Матвѣвна, признайся! Запрешься, хуже будетъ, -- уговариваютъ ее близстоящіе, а Авдотья Матвѣевна прижалась задомъ къ изгороди и съ такимъ презрѣніемъ смотритъ на почтеннѣйшую публику своими подслѣповатыми глазами, точно хочетъ сказать: "Держи карманъ! Ахъ, вы олухи, черти, -- ишь что выдумали!"... Такъ-таки ине сказала ни слова, -- хрючитъ по-своему, да и все, понимай тутъ!... Бились, бились: и грозили-то, и добромъ просили, -- уперлась на своемъ и шабашъ.
   Дѣлать нечего, присудили загнать ее въ караулку въ такую, вродѣ арестантской, и продержать тамъ денекъ-другой безъ воды, безъ хлѣба, -- авось выдохнется, молъ, упрямство-то, пардону запроситъ... Ну, загнали и заперли тамъ, -- хрючь, молъ, себѣ на здоровье, покель не заговоришь.
   Долго бы, пожалуй, упрямой Авдотьѣ Матвѣевнѣ сидѣть подъ замкомъ, еслибы догадливѣйшіе изъ гражданъ, ради улики, не повалили къ ея обиталищу, чтобы засвидѣтельствовать несомнѣнное отсутствіе хозяйки. Бабы, дѣйствительно, не оказалось дома. Правда начинала торжествовать и теперь оставалось только потерпѣть малость, пока свинья, понуждаемая голодомъ, не обратится въ бабу.
   Каково же было удивленіе толпы, возвращавшейся отъ домика Авдотьи, когда она увидала эту самую Авдотью, шедшую ей на встрѣчу, но уже въ своемъ настоящемъ, бабьемъ, образѣ. Ее сейчасъ обступили.
   -- Эй, тетка, тебя кто же это выпустилъ, а?-- обратился къ ней тотъ же допрощикъ.
   Баба стояла и смотрѣла на вопросителя и окружавшихъ изумленными глазами.
   -- Чего молчишь-то!... Опять хрючать начишь?... Эй ты, тебя спрашиваю!-- приступалъ онъ къ озадаченной женщинѣ.
   -- Да тебѣ чего-жъ отъ меня! надоть, а?... Чего ты меня середь дороги-то остановилъ?-- мало-по-малу приходила въ себя не совсѣмъ-то миролюбавая Авдотья Матвѣевна, инстинктивно принимая оборонительную позу.
   -- Какъ, чего надо?... Кто тебя выпустилъ?... Русскимъ языкомъ тебя спрашиваю, аль нѣтъ? Оглохла што-ль?...
   -- Да ты што, въ самомъ дѣлѣ, ошалѣлъ што ли? Чего меня выпущать-то, откель?! Аль я воровка какая?!... А вы што буркалы-то вылупили?-- обвела она сердитыми глазами окружавшихъ, сильно повышая голосъ, начинавшій переходить въ крикъ.-- "Кто тебя выпустилъ, кто тебя выпустилъ?" -- передразнила она письменнаго человѣка.-- Кто выпустилъ?-- да сама ушла!... Къ тебѣ што ли докладываться пойду, лѣшій ты эдакій?
   -- Слышите, люди добрые, сама ушла!-- торжествующимъ голосомъ обратился импровизованный слѣдователь въ толпѣ.-- Втюрилась, тетенька, проговорилась!-- бросилъ онъ доведенной до границъ недоумѣнія Авдотьѣ Матвѣевнѣ.-- Еслибы ты не оборотень была, какъ бы ты изъ караулки ушла, а?... Ну-ка?!... То-то! А то свинья, извѣстно!... Сказывай, подрылась што-ль?...
   Тетка Авдотья начинала наконецъ мало-по-малу понимать, въ чемъ дѣло. А такъ какъ для нея не было названія горшаго "оборотня", то она вспыхнула какъ порохъ и, задыхаясь, съ визгомъ и остервененіемъ настоящей вѣдьмы, начала отважно наступать на оторопѣвшаго въ свою очередь слѣдователя.
   -- Ахъ ты, сволочь проклятая, подлецъ ты этакій!... Ты што это вздумалъ, а?... Издѣваться?... Ругатель ты этакій, охальникъ! Ты думаешь, что я -- бѣдная, горькая женщина, такъ на тебя и суда нѣтъ?... Врешь, воровскіе твои глава, врешь!.. Я къ губернатору дойду!-- чуть не плача, вопила Авдотья. -- И еще сама воровскія-то твои бѣльма выцарапаю!-- Въ толпѣ послышался смѣхъ.-- Ахъ ты, батюшки мои, свѣты, да што же это такое, а?... А вы што?-- бросилась она къ окружающимъ.-- "Ахъ вы, олухи, олухи оголтѣлые!... Чѣмъ бы вступиться за женщину и беззащитную, а вы ржать!..... Лошади, лошади вы и есть!-- со злобой и презрѣніемъ покачала она головой и храбро подалась впередъ, такъ что толпа шарахнулась отъ беззащитной женщины, въ самомъ дѣлѣ напоминая собою косякъ лошадей.
   -- Вишь ты, заговорила! Бабой-то сдѣлалась, что значитъ, сказалась сейчасъ... Чегожь ты даве-то ломалась? Мало тебя добромъ просили?-- оправившись, приступилъ опять къ Авдотьѣ письменный человѣкъ.
   -- Что?!.. Въ кабакѣ видно глаза-то оставилъ, подлый ты человѣкъ, память-то пропилъ видно!... Кому ты и что лопочешь-то, помнишь ли?... Я, чай, тебя съ недѣлю и въ харю-то въ твою поганую не видала... Ты што говоришь-то, понимаешь ли?-- протестовала не успѣвшая успокоиться, все болѣе и болѣе сбиваемая съ панталыку, Авдотья.
   -- Ну, нѣтъ, тетенька, шалишь! Теперь ужь поздно на попятный-то, -- сама похвалилась, што сама ушла.
   -- Люди добрые, да што-жь это такое будетъ?-- взвизгнула баба къ окружавшимъ, вновь обращаясь въ вѣдьму, -- Чего ему отъ меня надо?... Куда я ушла, откель ушла, кто меня выпущалъ -- не пойму я ни рожна тутъ!... Чортъ этакій, дьяволъ, лѣшій проклятый!!... Да вѣдь я у кумы у Сидорихи была, -- куда-жь я ушла-то, откель?:.. Дерево!
   -- Ребята, слыхали, што плететъ, а?... Ай баба!... Пойдемъ-ко, мы вотъ тебѣ укажемъ, у какой такой Сидорихи ты была, откель ушла ты. Пойдемъ-ка... У кого ключъ-то?
   Изъ толпы подали ключъ письменному человѣку.
   -- Ну-ка, налѣво кругомъ, маршъ!-- скомандовалъ онъ потерявшей послѣднія крупицы разсудка Авдотьѣ Матвеевнѣ.
   Толпа было двинулась, но Авдотья, совершенно освирѣпѣвшая, стала наступать на командира.
   -- Это куда я съ тобой пойду, подлая твоя рожа, куда?!... Чего я тамъ не видала, разбойничья твоя душа?!
   -- Куда велятъ, туда и иди!... Покажемъ тамъ.
   -- На-ка вотъ тебѣ, чортова голова! -- и при этомъ Авдотья Матвѣевна внезапно подступила вплоть къ своему преслѣдователю и изо всей своей бабьей силы и ярости плюнула, точно выстрѣлила, ему въ лицо:
   Однако, несмотря на этотъ отважный приступъ, а можетъ быть большею частью даже благодаря ему, силами толпы она должна была совершить шествіе къ караулкѣ, во время котораго ругня съ провожатыми и съ письменнымъ человѣкомъ не прекращалась.
   Наконецъ, прибыли на мѣсто. Нѣкоторые обошли караулку, тщетно отыскивая, гдѣ подрылась бѣглянка, а письменный человѣкъ подступилъ къ двери, но не успѣлъ еще вложить ключа въ сердечко замка, какъ въ караулкѣ послышалось недовольное, вопросительное хрюканье. Всѣ остолбенѣли и отпиравшій разинулъ ротъ.
   -- Вотъ тебѣ разъ! Это что же такое? -- пронеслось въ толпѣ. Мнимая Авдотья Матвеевна тоже укоризненно хрюкала, точно хотѣла оказать: "ну, что, олухи? За какимъ лѣшимъ меня сюда сажали?" Всѣ смотрѣли другъ на друга изумленными глазами.
   -- Ну-кось, отворяй, чего стоишь-то? -- со смѣхомъ раздалось кругомъ. Ошеломленный письменный человѣкъ осторожно пріотворилъ дверь, изъ караульни выскочила соскучившаяся, надо полагать, свинья, но бѣжать ей было некуда, такъ какъ кругомъ тѣсно стояла толпа.
   -- Мамка, мамка!-- вдругъ раздался звонкій ребячій крикъ, -- ишь-ка, Черн