Боборыкин Петр Дмитриевич
Миллионы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

МИЛЛІОНЫ.

Повѣсть.

I.

   Сверху, съ самаго края площадки, временнаго "амфитеатра" на дворѣ Сорбонны, рядъ низкихъ скамеекъ казался пестрымъ ковромъ. Высокія шляпки съ перьями и цвѣтами заслоняли собою темныя фигуры мужчинъ; женщины захватили аудиторію и до прихода профессора гудѣли, какъ рой осъ.
   Въ дверку верхней площадки вошелъ, въ шляпѣ, молодой худощавый блондинъ, небольшого роста, и сталъ обводить амфитеатръ, сквозь стекла pince-nez, тревожнымъ взглядомъ карихъ глазъ съ красноватыми вѣками. Плоскіе волосы, лежащіе двумя прядями на вискахъ, дѣлали его блѣдное лицо еще уже. Рѣдкая бородка торчала клинушками. На немъ ловко сидѣла темная визитка, съ длиннымъ хвостомъ, и парижская манера одѣваться совсѣмъ не подходила къ его бытовому русскому лицу приказчика или купеческаго сына.
   Онъ и былъ "купеческій сынъ". Звали его Захаръ Кузьмичъ Фокинъ. Ни имя, ни отчество, ни фамилія -- давно ему не нравились; но здѣсь онъ на карточкѣ ставитъ: "Z. Foquine", что, по-французски, звучитъ совершенно прилично.
   Нѣсколько разъ поглядѣлъ онъ направо и налѣво, не рѣшаясь сразу сѣсть. На верхнихъ трехъ скамьяхъ были еще свободныя мѣста.
   Онъ кого-то искалъ, и врядъ ли женщину. Эта масса расфранченныхъ парижанокъ -- больше оттуда, "съ праваго берега" Сены, изъ богатыхъ кварталовъ Биржи и Мадллены -- непріятно смущала его. Давно онъ не заглядывалъ-въ Сорбонну; а на лекціи этого профессора не былъ еще ни разу. Его почти оскорблялъ такой непомѣрный наплывъ всѣхъ этихъ "перепёлокъ": онъ мысленно употребилъ жаргонное слово "caillettes".
   Зачѣмъ ихъ пускаютъ сюда, точно на какой публичный балъ? Развѣ онѣ имѣютъ что-нибудь общее съ наукой? И настоящихъ-то "студентокъ" онъ недолюбливалъ, тѣхъ, что "шатаются" на лекціи по философіи и естественнымъ наукамъ. Но такихъ тутъ два-три десятка, остальное -- все "перепелки".
   Ему припомнились скандалы, когда чуть ли не на самый этотъ курсъ французской литературы студенческая молодежь приходила протестовать противъ такого нашествія франтихъ, кричала по пѣтушиному, мяукала, пѣла непристойныя пѣсенки, давала имъ циническія прозвища. И по-дѣломъ! И сегодня не дурно бы затѣять такой же "букинъ", чтобы было имъ "неповадно".
   Снизу все прибывали женщины. Наверху скамейки тоже наполнялись.
   Фокинъ сѣлъ на самомъ краю одной изъ верхнихъ скамеекъ, посрединѣ амфитеатра.
   Тотъ, кого онъ ждалъ, или не пришелъ, или тамъ внизу затертъ между этими безобразными шляпами и рукавами, въ видѣ пузырей. Идти туда искать онъ не рѣшился. Въ толпѣ, даже на бульварѣ, въ кафе, а тѣмъ болѣе въ аудиторіи, онъ былъ всегда стѣсненъ, хотя и не любилъ сознаваться въ этомъ.
   Ему назначилъ свиданіе одинъ "французикъ", только что пріѣхавшій изъ Россіи. Онъ пишетъ докторскую диссертацію на "франко-русскую" тему и прожилъ больше года въ Москвѣ и около нея по деревнямъ. Съ нимъ они встрѣчались въ библіотекахъ, и онъ давалъ ему письма въ Москву. Французикъ знакомъ съ тѣмъ профессоромъ, котораго ждетъ вся эта дамская толпа, и просилъ Фокина завернуть сегодня на его лекцію.
   Можетъ, онъ и тутъ, да какъ его сыскать? Придется высидѣть цѣлый часъ. Становилось душно. На дворѣ -- жаркій майскій день. Запахъ пыли стоялъ въ воздухѣ аудиторіи.
   Онъ снялъ свой цилиндръ и бережно поставилъ его рядомъ на скамью. Разсчитанность его движеній мало подходила къ тревожной нервности выраженія лица. Онъ такъ же бережно снялъ pince-nez и протеръ его, потомъ вынулъ изъ наружнаго кармана жакетки цвѣтной шелковый платокъ и прошелся имъ по блѣдному лбу съ чуть замѣтными морщинками.
   Ему сдѣлалось тягостно искать глазами знакомаго француза. Онъ -- нечего дѣлать!-- прослушаетъ лекцію. Профессоръ -- одинъ изъ модныхъ "conférenciers", идолъ дамъ -- такъ мало интересовалъ его, что онъ ни разу не пошелъ его послушать; а въ этомъ амфитеатрѣ бывалъ, годъ назадъ, на другомъ курсѣ.
   Развѣ это наука, какъ онъ ее понимаетъ? Это -- битыя сливки литературнаго пустословія. Разбирать современныхъ писателей, романистовъ, драматурговъ передъ аудиторіей изъ "перепелокъ" -- чистая профанація самыхъ стѣнъ древней Сорбонны.
   И онъ съ брезгливою гримасой прошелся еще разъ взглядомъ по пестрому цвѣтнику шляпокъ, внизъ по спуску амфитеатра.
   Гудѣнье женскихъ разговоровъ улеглось. Изъ дверки слѣва показался служитель въ цѣпи, а за нимъ профессоръ, одѣтый въ сюртукъ скромнаго вида, еще молодой брюнетъ, съ головой скорѣе журналиста, чѣмъ университетскаго преподавателя.
   Его приняли рукоплесканіями. Онъ раскланялся на обѣ стороны и, низко нагибаясь надъ книгами, которыя принесъ съ собою, съ минуту разбирался въ нихъ, потомъ налилъ себѣ стаканъ воды, откинулся на спинку кресла и поправилъ рукой волосы.
   Фокинъ оглядѣлъ его внимательно, и брезгливая усмѣшка снова прошлась по его безкровнымъ губамъ.
   Онъ почти пожалѣлъ, что этотъ любимецъ дамъ не оказался гораздо фатоватѣе, вродѣ тѣхъ краснобаевъ, какихъ ему случалось, на первыхъ порахъ житья въ Парижѣ, слышать въ театрахъ, на утреннихъ спектакляхъ, въ тѣхъ залахъ модныхъ театриковъ, гдѣ "продюизируютъ" разныхъ кафешантанныхъ пѣвичекъ.
   Но лекторъ и наружностью, и манерами, и тономъ не смахивалъ на "сноба", заговорилъ не громко, искреннимъ тономъ и почти безъ жестовъ. Въ лекціи своей онъ продолжалъ разбирать произведенія одного изъ драматурговъ второй имперіи, говорилъ умно, не скучно, бозъ вычурныхъ ораторскихъ пріемовъ.
   Но все это не наука, а фельетонъ, много-много статья въ литературномъ журналѣ.
   Какъ далеко чувствовалъ себя московскій купеческій сынъ отъ подобныхъ лженаучныхъ сферъ, онъ, признающій только самую строгую эрудицію -- кропотливое изученіе "первоисточниковъ", какъ у "бенедиктинцевъ" съ ихъ аскетическимъ служеніемъ тому, что жалкіе дилетантишки называютъ "архивною пылью".
   "Архивная пыль!" -- нервно повторилъ онъ про себя, уже не слушая лектора и отдаваясь настроенію, охватившему его подъ впечатлѣніемъ этой аудиторіи.
   Съ какой стати тратить время не то что уже на такія общедоступныя лекціи, но и на болѣе серьезные курсы?
   Онъ заглянулъ на первыхъ порахъ въ нѣсколько аудиторій Сорбонны и College de France и нашелъ, что "шлянье" по лекціямъ -- "низменное дѣло". И совсѣмъ пересталъ заглядывать туда.
   А доступъ на спеціальные "conférences", для держащихъ на высшія степени, обставлены разными формальностями. Онъ бывалъ, какъ сторонній посѣтитель, на одномъ такомъ спеціальномъ курсѣ по средневѣковой исторіи. Но это отзывается "школярствомъ" и хорошо для тѣхъ, кто пробивается въ доктора. Тексты разбираютъ по выбору профессора. И рефераты дѣлаются все съ тою же цѣлью "натаскать" себя поскорѣе, чтобы смотрѣть -- "un jeune homme studieux", достойнымъ того, чтобъ его поддержали.
   Нѣтъ, ни въ чемъ такомъ онъ не нуждается! Онъ работаетъ самъ и по своему плану, не спѣша, не забѣгая ни къ кому, не выставляясь, "неподхолимствуя", какъ тѣ монахи бенедиктинцы -- безвѣстные и великіе труженики, хоронившіе себя въ кельяхъ.
   Горделивыя и сладкія, для него, мысли зароились въ его головѣ. Онъ совсѣмъ пересталъ слушать лектора. Кажется, раза два-три, по аудиторіи проносились волны сдержаннаго смѣха. Что ему до этого? Важное кушанье -- остроуміе! Въ кафе, любой подпившій французикъ еще не такъ можетъ потѣшать своихъ пріятелей за стаканомъ абсента.
   Залпъ рукоплесканій заставилъ его встрепенуться.
   Лекторъ раскланивался со своею аудиторіей.
   

II.

   Толпа туго расходилась. Фокинъ, спустившись во дворъ по задней лѣсенкѣ амфитеатра, прошелъ къ воротамъ, гдѣ на старыхъ, почернѣлыхъ стѣнахъ вывѣшены разныя факультетныя объявленія и программы курсовъ. Онъ вглядывался въ фигуры и лица мужчинъ, ища своего француза.
   Тотъ не показывался; быть можетъ, говорилъ еще съ лекторомъ въ комнатѣ, рядомъ съ амфитеатромъ. Фокинъ могъ бы пройти туда и подождать у входа. Но ему не хотѣлось пересѣкать толпу. Ему всякая толкотня была до-нельзя противна.
   Пестрые туалеты и шляпки съ перьями и цвѣтами тянулись густою полосой подъ ворота. Нѣкоторые мужчины поворачивали влѣво, вверхъ по двору, или скрывались въ одинъ изъ входовъ того корпуса, гдѣ можно было пробраться въ новое зданіе Сорбонны.
   Однимъ изъ послѣднихъ потянулся онъ, лѣнивою и неровною походкой, къ воротамъ, выходящимъ на Rue de Sorbonne. Ему было досадно. Онъ потерялъ больше двухъ часовъ совершенно зря. Стало жарче, чѣмъ было утромъ, а въ эти часы онъ сидѣлъ бы или дома, или въ прохладныхъ залахъ библіотекъ.
   Идти домой не хотѣлось, ѣхать "на ту сторону воды" -- не зачѣмъ. Онъ терпѣть не могъ "шлянья" по большимъ бульварамъ или обязательной прогулки "въ лѣсъ". Парижъ потому и не успѣлъ ему примелькаться до тошноты, что онъ велъ тихую, совершенно провинціальную жизнь въ предѣлахъ "Латинской страны", изрѣдка отправляясь туда, на правый берегъ, когда что-нибудь особенное -- выставка, пьеса, засѣданіе или сходка -- привлечетъ его.
   Онъ спустился по улицѣ вправо и взялъ по фасаду новаго зданія Сорбонны.
   Сильно припекало. Свѣтлая сторона Rue des Ecoles точно жарилась на солнцѣ. Стѣны не успѣвшаго запылиться новаго отеля противъ воротъ Collège de France отдавали нѣжною розоватою окраской.
   Бронзовая, немного грузная статуя Клода-Бернара, посреди скверика, выступала оливковымъ продолговатымъ пятномъ.
   Ѣзда по Rue des Ecoles была не шумная. Съ бульвара St.-Michel раздавались сигналы конки, грохотъ громоздкихъ омнибусовъ и хлопанье бичей.
   На тротуарѣ Фокинъ, все еще томившійся нерѣшительностью -- идти ли ему домой, или присѣсть въ кафе и спросить себѣ стаканъ пива,-- пріостановился около главнаго входа Сорбонны.
   Со стороны College de France показался молодой человѣкъ, весь въ свѣтломъ, бритый, съ хорошенькимъ женоподобнымъ лицомъ, въ соломенной пляпѣ съ трехцвѣтною лентой, довольно полный, виднаго роста.
   Онъ обернулся и быстро подошелъ къ Фокину.
   -- Здравствуйте!-- окликнулъ онъ его по-русски высокимъ голосомъ подростка, хотя ему на видъ было уже лѣтъ за двадцать.
   -- А, это вы?... Мое почтеніе!-- отозвался Фокинъ не особенно радостно.
   Они подали другъ другу руку.
   Говоръ этого русскаго обличалъ коренного москвича. И весь онъ смотрѣлъ крупичатымъ молодцомъ, выхоленнымъ въ богатой купеческой семьѣ.
   -- Вы опять въ Парижѣ?-- спросилъ его Фокинъ.
   -- Только на одну недѣлю -- изучить Салонъ. Не тотъ, что въ Елисейскихъ Поляхъ, а тамъ... на Champ de Mars.
   -- Декадентовъ?-- съ усмѣшечкой подсказалъ Фокинъ.
   -- О кличкахъ не будемъ спорить, Захаръ Кузьмичъ!
   -- Вы, вѣдь, изъ Лондона?
   -- И опять туда. Тамъ тоже выставка. Что за Бёрнъ-Джонсы! И сколько удивительныхъ вещей не въ одной только живописи. Прикладное искусство... Уилльямъ Моррисъ!... Это -- цѣлый новый міръ. Черезъ двадцать лѣтъ Англія совсѣмъ преобразится въ своихъ вкусахъ. И какой интересъ къ изящному! Что за смѣлость взглядовъ!
   -- Особенно у того... эстета... какъ, бишь, его... который теперь поймался по скандальному дѣлу?
   -- Оскаръ Уайльдъ? Что-жъ изъ этого? Мнѣ до его нравовъ нѣтъ никакого дѣла! Но книги его, пьесы, романы, это -- новое слово!... Вы ничего не читали?
   -- Нѣтъ-съ,-- брезгливо оттянулъ Фокинъ и даже слегка покраснѣлъ.
   Онъ не сказалъ, что по-англійски не читаетъ. Это его давно уже можжило, и онъ все сбирался начать ходить на какіе-нибудь курсы по близости.
   -- Прочтите его Intentions.
   Русскій выпалилъ англійское заглавіе, видимо щеголяя акцентомъ. А Фокинъ зналъ, что у него и французское произношеніе до сихъ поръ отзывается Москвой, хотя при немъ и живали гувернеры.
   Онъ поморщился.
   -- Я очень радъ встрѣчѣ съ вами, Захаръ Кузьмичъ. Не хотите ли чѣмъ-нибудь прохладиться? Une consommation,-- протянулъ онъ, передразнивая манеру парижанъ: растягивать "а" и дѣлать удареніе на этой гласной.
   -- Пожалуй,-- полунехотя согласился Фокинъ.
   Они сѣли подъ навѣсъ углового кафе, выходящаго на бульваръ. Всѣ столики были усѣяны молодыми людьми, между ними и нѣсколько женщинъ "квартала", уже не такихъ, какъ прежде, до войны -- "въ волосахъ" и даже въ пеньюарахъ -- а одѣтыхъ старательно и довольно скромно, смахивающихъ на нѣкоторыхъ посѣтительницъ лекцій.
   -- Вамъ что угодно, Захаръ Кузьмичъ?-- съ оттѣнкомъ купеческой любезности спросилъ русскій.
   Ѳокина внутренно коробило его "имя-отчество"; но онъ не былъ бы доволенъ, еслибъ этотъ "декадентъ" сталъ товарищески звать его только по фамиліи.
   Самъ онъ зналъ, какъ того величать по имени и отчеству, но не хотѣлъ. Очень долго онъ его звалъ, за-глаза, "Парчевый Ванечка", потому что у его родителей парчевая и шелковая фабрики подъ Москвой и въ Ярославской губерніи.
   Домами они давно знакомы. Этого Ванечку онъ помнитъ еще гимназистикомъ, но компаніи съ нимъ не водилъ,-- самъ онъ былъ уже студентъ и держался и съ нимъ, и съ его родными суховато.
   Отецъ -- заурядный мужикъ, милліонщикъ, кажется, выпивающій, малограмотный; мать и совсѣмъ простая, ходила еще не такъ давно въ платочкѣ. Оба они состоятъ по одному изъ раскольничьихъ кладбищъ, а теперь вотъ этотъ самый "эстетъ" величаетъ себя "религіознымъ диссидентомъ", хотя онъ просто-на-просто еедосѣевецъ по вѣрѣ своихъ родителей.
   И удивительное дѣло, какъ въ такой семьѣ, въ какихъ-нибудь восемь-десять лѣтъ, выровнялся вотъ такой англизированный декадентъ! Кажется, "умственность" привила ему какая-то кузина, ѣздившая на Лубянскіе курсы. Потомъ стали брать къ нему гувернеровъ, какъ къ настоящему барчуку, и къ языкамъ онъ выказывалъ большія способности; по-англійски уже рѣзалъ лѣтъ пятнадцати. Учился въ частной гимназіи, сталъ немного баловаться масляными красками, водиться съ художниками, покупать картинки и цѣнныя вещи у антикварщиковъ. Учился не важно, однако въ университетъ поступилъ на филологическій факультетъ. Съ третьяго курса вышелъ. Еще гимназистомъ сталъ разъѣзжать по Европѣ, какъ любитель искусствъ, кажется, и раскопки производилъ "въ самой что ни-на-есть Троѣ", какъ острилъ одинъ его пріятель, и вотъ теперь пишетъ книгу -- о Беато Анжелико да Фьезоле, ни больше, ни меньше!...
   Эта книга всего сильнѣе смущала Фокина. Онъ былъ убѣжденъ въ томъ, что всю черновую работу справляли за Ванечку разные итальянскіе оборванцы въ музеяхъ, библіотекахъ, монастыряхъ, а онъ будетъ только снимать сливки и поражать публику глубиной своей эрудиціи и эстетическаго чутья. И книгу выпуститъ онъ на двухъ языкахъ -- по-французски и по-англійски.
   

III.

   -- Что же вы подѣлываете, Захаръ Кузьмичъ? Гдѣ здѣсь бываете? Въ какихъ сферахъ?
   "Парчевый Ванечка" вкусно отпилъ изъ стакана и тонкія струйки пѣны остались на его сочныхъ губахъ.
   Фокинъ не любилъ такихъ вопросовъ.
   -- Въ какихъ сферахъ?-- повторилъ онъ съ усмѣшечкой и сталъ смотрѣть на золотистую жидкость въ своемъ стаканѣ.-- Это очень громко, Торсуевъ!...
   Онъ назвалъ земляка по фамиліи не безъ ехидства. Очень она уже была "рядовая", пахла лабазомъ и бакалейной лавкой и совсѣмъ уже не шла къ ученой монографіи о "Беато Анджелико да Фьезоле".
   -- Почему же громко?-- немного прищурившись, возразилъ Торсуевъ, снялъ шляпу и обнажилъ темно-каштановые волнистые волосы, съ моднымъ хохломъ на лбу.-- Здѣсь такая вездѣ идетъ и явная, и подземная работа! Я равнодушенъ къ соціальному движенію и вообще ко всему, кромѣ искусства. Но еслибъ я былъ, какъ вы, историкъ...
   -- Это опять громко, Торсуевъ. Я еще не мню себя историкомъ.
   И тревожнымъ взглядомъ своихъ нездоровыхъ глазъ Фокинъ добавилъ:
   "Я, мой милый, не такой хлыщъ, какъ ты... Чужими руками жаръ не загребаю!"
   -- Но работаете по этой спеціальности. Ужъ вы ко мнѣ не придирайтесь, Захаръ Кузьмичъ. Какъ будто нельзя, такъ сказать, на чужбинѣ поговорить по душамъ, а?
   И онъ прикоснулся бѣлой, пухлой рукой къ колѣну своего собесѣдника.
   Фокинъ отхлебнулъ изъ стакана и не сразу отвѣтилъ.
   -- Шататься безъ толку по лекціямъ и засѣданіямъ я не имѣю охоты,-- заговорилъ онъ медленно и вяло, глухимъ тономъ,-- Только глупая трата времени...
   -- Значитъ, дома больше сидите, Захаръ Кузьмичъ?
   -- Дома... и въ библіотекахъ,-- какъ бы нехотя прибавилъ онъ.
   -- У васъ, вѣдь, своя квартирка? Я совсѣмъ и забылъ... Какъ же, какъ же!... Очень мило. Кажется, и брикъ-а-бракъ имѣется?... Я помню одну вещицу... Какъ будто Фрагониръ? Или Клодіонъ? Только подлинный ли? Здѣсь, вѣдь, надувастика въ почетѣ, ха, ха! Можетъ, за это время и еще что-нибудь пріобрѣли? Любопытно было бы заглянуть.
   Онъ навязывался пригласить его къ себѣ, а этого Фокину рѣшительно не хотѣлось. Съ какой стати будетъ онъ таскаться и надоѣдать болтовней сноба-эстета? Да еще станетъ все обнюхивать, съ видомъ знатока судить и рядить, и давать совѣты, и подтрунивать надъ плохимъ выборомъ или поддѣлкой его вещей.
   -- Я не собиратель,-- также вяло выговорилъ Фокинъ.
   -- Все, я думаю, у васъ полно книгъ?... Вѣроятно, пріобрѣли много цѣнныхъ увражей? Здѣсь и по этой части не мало соблазновъ. И я, когда попаду на набережную, наровлю поскорѣе пройти, не подходить къ витринамъ антикварщиковъ.
   -- Чего же вамъ бояться? У папеньки денегъ много, а вы единственное чадо...
   -- Ну, если родителей поминать, Захаръ Кузьмичъ, такъ капиталы моего отца не выстоятъ противъ милліоновъ Кузьмы Захарыча. И вамъ грѣшно бы было прибѣдниваться! Особенно по своей части... На это никакихъ денегъ не жалко!
   Фокинъ зналъ, что его считаютъ скуповатымъ. И это его не то, что огорчало, а задѣвало. Онъ совсѣмъ не скряга; а вотъ такой "Парчевый Ваничка" не можетъ понять, что въ денежныхъ отношеніяхъ и съ отцомъ должна быть извѣстная деликатность. У такого "эстета", небось, нѣтъ и тѣни горделиваго чувства. Знай себѣ залѣзаетъ въ мошну "тятеньки", благо старики на него не надышатся.
   -- Зря что же накидываться!
   Въ лицѣ его не трудно было распознать весьма малое желаніе продолжать бесѣду.
   -- А диссертація ваша какъ подвигается, Захаръ Кузьмичъ?
   -- Вамъ кто же говорилъ, что я пишу диссертацію?
   -- Предполагаю. Не даромъ же вы сдѣлались спеціалистомъ.
   -- Каѳедры я не добиваюсь. И никакихъ обязательствъ на себя не беру.
   -- Однако, намѣтили же опредѣленную тему работы?
   -- Быть-можетъ, у меня и нѣсколько темъ.
   Торсуевъ позвалъ гарсона и спросилъ его, сколько слѣдуетъ.
   -- Позвольте и мнѣ!-- окликнулъ его Фокинъ.
   -- Нѣтъ, ужъ это не по-парижски. Я васъ пригласилъ присѣсть. Это ужъ не порядокъ, Захаръ Кузьмичъ!
   Когда гарсонъ ушелъ, Торсуевъ привсталъ и надѣлъ шляпу.
   -- Извините, что задержалъ. Вамъ въ какую сторону? Я къ Одеону, возьму омнибусъ. Ужасъ люблю ѣздить на имперіалѣ! А вы куда?
   -- Я въ ту сторону, вверхъ по бульвару.
   И Фокинъ поднялся. Они дошли до угла и тамъ простились.
   -- Такъ васъ въ какіе же часы застать, Захаръ Кузьмичъ?
   -- По утрамъ... до десяти часовъ. А вечера у васъ самихъ, я думаю, на расхватъ?
   -- Въ Лондонъ не тянетъ васъ?
   -- Пока еще нѣтъ. Это успѣется.
   Торсуевъ приподнялъ еще разъ шляпу и пошелъ черезъ бульваръ, покачиваясь на своихъ крутыхъ бедрахъ.
   Фокинъ поглядѣлъ ему вслѣдъ.
   Ему стало немного совѣстно, что онъ такъ сухо -- просто даже невѣжливо -- обошелся съ этимъ землякомъ.
   Но ему "выкормки" купеческаго сословія, залетѣвшіе не въ свои хоромы "высшей умственности", были довольно-таки противны. Самъ онъ какъ бы не считалъ себя такимъ же "дворянищимся купчикомъ", продуктомъ того же быта и тѣхъ же наслѣдственныхъ повадокъ. На себя онъ привыкъ смотрѣть какъ на скромнаго и преданнаго служителя строгой науки.
   А такіе вотъ "выскочки" и "снобы", какъ этотъ "Парчевый Ванечка",-- безстыдные узурпаторы чужого труда, дурного тона франты, тѣшащіе свою тщеславную душонку; въ сущности они -- все тѣ же Разлюляевы изъ комедіи Островскаго, только пошедшіе въ "эстеты" вмѣсто того, чтобы въ лисьей шубѣ на отлетѣ, въ поддевкѣ и съ сапогами на выпускъ, тренькать на гармоніи и приставать къ посадскимъ дѣвушкамъ съ куплетомъ:
   
   "Какъ гусара не любить,
   Эфто не годится!"
   
   Только затѣмъ, чтобъ отдѣлаться отъ Торсуева, онъ сказалъ, что ему надо вверхъ, по бульвару.
   Что-нибудь выдумывать, лгать, хотя бы въ мелочахъ, было ему всегда непріятно.
   И все это -- и лекція, и жданье француза, и разговоръ съ Торсуевымъ -- настроили его безвкусно и тошно.
   Мысль о Люксанбургскомъ садѣ напомнила ему, что тамъ, по близости, то кафе съ женской прислугой, куда онъ случайно зашелъ выпить стаканъ "мазаграна", не предполагая даже, что это -- "такое" кафе, и просидѣлъ цѣлыхъ два часа съ одной изъ прислуживающихъ дѣвицъ.
   Онъ зашелъ и въ другой разъ. Дѣвица сидѣла на колѣняхъ у студента. Онъ повернулся и ушелъ и цѣлую недѣлю стыдилъ себя тѣмъ, что его могло потянуть въ это "caboulot".
   Въ такіе часы тамъ еще не можетъ быть много народа. Ему не хотѣлось сказать себѣ, что онъ идетъ именно туда. Сначала онъ, поднявшись къ Люксанбургскому саду, вошелъ въ аллею и побродилъ около пруда.
   Жаръ все такъ же безпокоилъ его. Захотѣлось опять какой-нибудь "consoinmâtion",-- вспомнилъ онъ, какъ "Парчевый Ванечка" передразниваетъ парижанъ.
   

IV.

   Все кафе уходило въ полусвѣтъ отъ спущенныхъ маркизъ.
   Снаружи, на тротуарѣ, не стояло столиковъ, чѣмъ такіе "саboulots" отличаются отъ обыкновенныхъ кофеенъ и пивныхъ. И стекла входной двери вставляютъ цвѣтныя.
   Фокину опять сдѣлалось немного стыдно, когда онъ толкнулъ подвижную половину двери и, озираясь, проникъ въ кафе.
   За конторкой, между двумя неизбѣжными вазами, съ длинными ложками, высился грузный бюстъ хозяйки. Широкое, нѣсколько заплывшее лицо, съ напудренными щеками и слоемъ пудры, спокойно улыбалось и своими толстыми губами, и сѣрыми глазами на выкатъ. Ея жирную грудь стягивало черное шелковое платье. На лбу были городки, примазанные фиксатуаромъ.
   По кафе шелъ запахъ пунша, изъ фаянсовыхъ кувшиновъ, стоявшихъ около конторки, на особаго рода грѣлкахъ.
   Посѣтителей было всего двое: одинъ на диванѣ слѣва, худой, студентъ, весь бритый, въ высокой шляпѣ, лицомъ смахивающій на чиновника, а не на студента. И портфель лежалъ рядомъ съ нимъ. Его занимала одна изъ дѣвицъ, рыжая, съ копной волосъ, въ бѣлой батистовой кофтѣ, съ полуобнаженными руками. Она сидѣла противъ него съ рюмкой желтаго ликера, и, въ эту минуту, что-то силилась вырвать у него изъ руки -- какой-то блестящій предметъ.
   Ея картавый, горловой голосъ одинъ только и раздавался по всей, довольно обширной комнатѣ, съ лѣсенкой въ глубинѣ. Тамъ, у стола, были еще двѣ женщины и играли въ карты на доскѣ, оклеенной зеленымъ сукномъ. Направо, въ углу, студентъ въ беретѣ игралъ въ домино съ четвертой дѣвицей.
   Ближе къ конторкѣ, справа у окна, сидѣла еще одна женщина и читала, держа книжку къ свѣту, съ ногами, подобранными подъ себя, облокотясь одной рукой о прямую спинку дивана.
   Ее-то Фокинъ и желалъ найти.
   Въ свѣтѣ, смягченномъ маркизой,-- лицо ея получило отблескъ прозрачной бѣлизны съ блѣдно-янтарнымъ отливомъ,-- продолговатое, нервное лицо прекрасной натурщицы для какого-нибудь символиста. Пепельные волосы, безъ блеска, мягкіе и не густые, падали двумя широкими прядями по сторонамъ ярко-бѣлаго пробора. И только ниже щекъ она ихъ подбирала и соединяла позади ушей, съ небольшимъ шиньономъ.
   Эта прическа и привлекла его, когда онъ, въ первый разъ, зашелъ въ кафе. Гдѣ-то, кажется, подъ аркадами Rue de Rivoli, онъ видѣлъ фотографію одной актрисы совсѣмъ въ такомъ типѣ.
   Огромные свои темносиніе глаза съ утомленными вѣками она лѣниво обратила къ входу и сейчасъ же, узнавъ входившаго русскаго, отложила книгу и спустила ноги.
   Станъ у нея былъ стройный и сухощавый, драпированный платьемъ въ видѣ длинной дѣтской рубашки, со складками, изъ свѣтлаго фуляра. Она смотрѣла женщиной Возрожденія, вродѣ "diva Vittoria Colonna",-- и это сравненіе уже приходило Фокину, когда онъ о ней вспоминалъ.
   Хозяйка улыбнулась ему и сдѣлала ей знакъ головой.
   Фокинъ, все еще немного стѣсненный, прошелъ въ ея сторону.
   Она не встала съ своего мѣста, а медленно, съ тихимъ жестомъ обнаженной руки, такой же прозрачной, какъ и лицо, пригласила его зайти съ другой стороны и сѣсть рядомъ съ нею.
   На краю мраморной доски столика лежала ея работа -- англійское шитье по куску батиста, натянутаго на клеенку, и клубокъ бѣлыхъ нитокъ.
   Они были еще на "вы". Ему и раньше понравилось то, что она не стала нахально "тыкать" его, какъ это дѣлается въ такихъ кафе, по первому же разу.
   Ее звали Иветта, какъ шансонетную знаменитость, на которую она немного была похожа станомъ и манерой поводить руками.
   -- Садитесь... чѣмъ васъ угощать?
   Она сейчасъ же не сказала, какъ другія: "Qu'estce que tu me payes, toi?"
   -- А вы что желаете?-- спросилъ Фокинъ своимъ тягучимъ московскимъ произношеніемъ.
   Ему хотѣлось бы говорить такъ же отрывочно, быстро и небрежно, какъ парижане, но онъ не могъ не чувствовать, что никогда такъ говорить не будетъ.
   -- Совсѣмъ пропали. Для русскаго это не любезно.
   Она произносила замедленно-слабымъ, но чистымъ голосомъ, безъ противной горловой примѣси звуковъ, которая такъ отталкивала его въ женщинахъ Латинскаго квартала.
   И синіе глаза, и ротъ ея, слегка подведенный, улыбались живописно и съ умышленной не то что рисовкой, а условностью, точно она умѣла подражать улыбкѣ актрисъ.
   -- А вы какъ поживаете?
   Онъ не могъ еще овладѣть собою; вопросъ показался и ему самому глуповатымъ.
   Иветта пожала плечами и провела правой рукой, съ длинными пальцами.
   -- И что вы это читаете?-- продолжалъ онъ спрашивать, зная, что такія женщины не очень любятъ вопросовъ.
   -- Du Bourget,-- отвѣтила она кратко.
   -- Вы имъ очень восхищаетесь?
   Она покачала отрицательно головой.
   -- Pas énormément.
   Лицо ея стало серьезнѣе. Пряди волосъ бросали тѣнь на тонкую, но не очень свѣжую кожу. Вблизи видно было, что ей больше двадцати пяти лѣтъ.
   -- Ivette!-- окликнула хозяйка.-- Et la consommation de monsieur?