Боборыкин Петр Дмитриевич
Посестрие

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Посестрие

П о в е с т ь

"И в ответ природе
Улыбнись , от века
Обреченный скорби
Гений человcка.
Улыбнись природе,
Верь знаменованью:
Нет конца стремленью,
Есть конец страданью. "
Я. Полонский.

I

   На озере стоит свет. Лучи льются и дрожат на всплесках воды. Со всех краев понадвинулись черные ели и кроют своим темно-синим покрывалом дорогу, идущую вокруг. Месяц обдает их маковки точно какой серебряной пылью. И деревья, и вода, и облачка, и мерцающая даль -- все при тихло бездышной тишиной. Вот-вот озарится небо еще ярче и сияние перейдет в чудное, небывалое, ночное утро.
   Еле движется лодка, причалившая к ровному, пологому берегу. Низкий, мягкий, слегка дрожащий голос поет:
   
   Si tu veux , charmante brune,
   Ce soir, au clair de la lune,
   Nous irons nous promener.....
   (фр. Если хочешь , очаровательная брюнетка,
   Сегодня вечером, при лунном свете,
   мы пойдем гулять.....)
   
   Потом другой, потом третий. Это -- канон. Голоса все молодые. Они сливаются в звонкий, разлетающийся гул.
   Свет стоит ослепительный.
   Я сижу на берегу и слушаю. Молодые звуки несутся куда-то, по воде, вширь и вдаль! Кругом, согбенные (прим. устар. сгорбленные) хвойные ветви смотрят в зыбь, вздрагивающую от ударов ленивого весла.
   Не зной, не разслабляющие испарения южной растительности разлиты по воздуху: в нем чует усталое тело ветерок северной полуночи; что-то сладкое и жуткое скользит по нервам. Хочется дремать, хочется и жить. Тянет к перистым посеребренным облачкам...
   Чу! Не то птичий крик, не то оклик сверху, где людское жилье. Точно все все вокруг -- и вода, и небо, и деревья, и кусты пригорков -- готовятся проснуться на ночной праздник природы: ждешь, вот-вот вспыхнет небесный свет еще ярче и разбудит озеро.
    Лодка подплывает тихо-тихо.
   -- Хотите сесть? -- спрашивают меня.
   -- Хочу.
   -- Прыгайте!
   Я прыгнул.
   В лодке все молодежь. Под обоянием прекрасной ночи она притихла: сидит неподвижно, голоса смолкли, руки опустились у гребцов.

II

   Посреди катера, кружком, поместились четыре девушки. Лунный свет играет на их побледневших лицах. Одна совсем еще девочка, с двумя большими косами по плечам. Она опустила руку в воду и любуется отблеском легких струек. Ей лет четырнадцать. Против нее в белом платке и кружевной косынке на голове -- высокая, белолицая, стройная красавица. Направо от нее -- пухленькая девушка, точно восковая фигурка. Налево черноватая, худая девица с разбившейся прической. Она облокотилась о борт лодки и мечтательно смотрит вдаль.
   У руля -- широкоплечий малый, с круглой бородой и в картузе с красным околышем, сидит в пол-оборота. Гребцов трое: красивый, тонкий горбоносый юноша в светлом сьюте, приземистый человечек в темных кудрях и соломенной шляпе, и белокурый, точно в скобку остриженный, молодой человек в фуражке студенческого покроя.
   -- Хотите грести? -- крикнул он мне.
   -- Не надо, не надо! -- закричал рулевой . -- Он не гребец! И без него идем ходко.
   -- Ходко! .. ха, ха , ха ! -- Девочка в косах разразилась детским хохотом. -- Какие у вас все слова, Николай Кузьмич... Mesdames, слышали: ходко, а?..
   Все засмеялись и тотчас вдруг смолкли. Ночь не давала разыграться шумной веселости. Прошло несколько безмолвных секунд.
   -- Тихий ангел пролетел, -- сказала шепотом хохотунья и заплескала струей.
   Весла дружно работали. Катер отплыл на самую середину озера.
   -- Что это все молчат? -- начала хохотунья. -- Даже страшно стало. Mesdames, messieurs, давайте петь...
   И она задрожала своим низким, не по летам сгустившимся контральто:
   
    Frère Jacques!
   Frère Jacques!
   Dormez vous?
   Dormez vous?
    Sonnez les matines!
    Sonnez les matines!
   (фр. Брат Жак!
   Вы спите?
   Звоните по утрам!)
   
   И опять загудел канон, но уже, тише, -- точно молодые певцы боялись разбудить кого среди недвижной осеребренной природы.

III

   Пели все, кроме рулевого и белокурого гребца. Рулевой что-то мычал, желая подделаться под такт, a гребец не выговаривал слов и подтягивал только урывками мелодии.
   -- Николай Кузьмич перестаньте! -- командовала хохотунья . -- Вы ужасно как фальшивите и слов не знаете!
   -- И знать не желаю... Довольно мне отечественного языка , -- да-с!
   Николай Кузьмич повернул круто рулем и обороротился спиной ко всему обществу.
   -- Опять разсердился! Mesdames, messieurs, слышали слово какое: отечественный! .. Xa , xa ! .. Только сбили нас! Право, какой несносный ... Un, deux, trois! (фр. Раз, два, три!)
   
   Frère Jacques!
   Frère Jacques!
   Dormez vous?
   ...............
    На всех нашел молчаливый стих. Одна только вострушка в косах двигалась на лавочке, плескала водой, прищуривалась, усиливала звук своего пения, откидывалась на спину, смотрела на небо и качала ногой. Ей хотелось и петь, и говорить, и смеяться, и плыть, и бежать -- в одно и то-же время. Улыбка несмолкаемого задора не сходила с ее открытых красных, как вишня, губ. Жизнь, точно каким током, пробегала по ее жилкам.

IV

   Куда-же править, Сайка Вертуньевна? -- ворчливо обратился к ней рулевой .
   -- Как вы смеете меня так звать? .. Ах, вы гадкий Кузьмич!.. Если меня рара и прозвал сайкой, то вы не можете... Господин Аль-ба-тро-сов! .. Ха , ха! Альбатросов!
   Все это хохотунья выговорила одним залпом, точно давилась словами. Она сильно шепелявила и картавила. Несколько издали самый звук ее болтовни был иностранный -- не то английский, не то французский.
   -- Так куда-же? -- переспросил рулевой.
   -- Не приставайте ко мне, господин Альбатросов!
   -- Ну, и Альбатросов! Что-ж дальше -с? Это древняя дворянская фамилия! Да -с!
   Альбатросов шепелявил, но на другой манер: у него раздавалось какое-то очень смешное чмоканье, точно он закусывал словами.
   -- Потлывем на островок, -- сладко прошептала пухленькая девица и, дернув за платье "Сайку", прибавила: --Lili , finissez de grБce... (фр. Лили , закончите с изяществом)
   -- На островок! -- подхватили гребцы.
   Две другие девушки молчали. Рулевой опять повернул рулем и даже накренил немного лодку.
   -- Русскую давайте! -- крикнул грудным, несколько хриповатым, но мягким голосом белокурый гребец.
   -- И-то, русскую... -- отозвалась девушка в белом платке. -- Начинайте вы, Александр Павлыч.
   Она обратилась к белокурому. Он придержал одной рукой весло над водой, а другую прижал к правому уху и по-волжски затянул:
   
    Вниз по Волге, с Нижнегорода,
    Снаряжен стружок, как стрела летит.
   
   Эхо, точно проснувшись с первым звуком песни, загудело по густому ельнику прибрежья.

V

   Мы подплыли под арку каменного мостика и очутились в другом озере, поменьше и покруглее. Вправо от нас темнел на воде большой куст. Это и был "островок"
   -- Ирина Власовна, -- заговорил и зачмокал опять рулевой, -- вы здесь постарше летами; не позволяйте девицам выходить на остров: там сыро -- ноги промочат.
   -- Что вы за гувернер! Вы с ума сошли, противный Кузьмич!
   "Сайка" с такой стремительностью повернулась в его сторону, что чуть-чуть не вывалилась из лодки.
   -- Я не гувернер, сударыня: я -- врач! И вы должны меня слушаться... Ирина Власовна, внушите ...
   Ирина Власовна была девушка в белом платке. Она улыбнулась, и месяц осветил эту тихую, слегка насмешливую улыбку.
   -- Для чего мне командовать, Николай Кузьмич? Да никто и не хочет...
   -- Там ужи... с дрожью выговорила черноволосая девушка, лениво потягиваясь. -- Que la nature est belle! (фр. Как прекрасна природа!).. -- восторженно протянула она, ни к кому не обращаясь.
   -- Вы трус, Альбатросов, -- кипятилась Сайка: -- вы боитесь лягушек -- вот вам и не хочется, чтобы мы вышли на островок.
   -- Я ничего не боюсь! -- хорохорился рулевой. -- Я на медведя ходил.
   -- Полно, ходил-ли? -- прервал белокурый с добродушным смехом.
   -- На лыжах, с рогатиной ходил.
   -- А на остров боитесь! -- приставала Сайка. -- Hy, мы останемся в лодке, а вы прыгайте... там ягоды есть, знаете такие черные... нарвите нам.
   -- Да как-же я буду их искать в темноте, позвольте осведомиться? Я не филин: в потьмах не вижу-с.
   -- Филин храбрее вас. Вы только увертываетесь, а боитесь. А я вот не боюсь: сейчас прыгну!
   Но лодка была еще в двух саженях от островка. Сайка, расходившись, ужасно раскачала ее, так что пухленькая девица уже несколько раз вскрикивала.
   -- Правьте к острову! -- командовала Сайка.
   -- Куда-же я правлю?
   -- Вы плутуете и вертите лодку!
    Два гребца -- юноша в сьюте и кудрявый человечек в соломенной шляпе -- тоже заспорили.
   -- Забирай веслом! -- крикнул первый.
   -- А я что-же делаю?
   -- Ты глупишь!
   -- Dummer Junge! (нем. Глупый мальчишка!)
   -- Говорят тебе: забирай!
   -- Молчи!
   -- Колбаса!
   Гребцы окрысились и ударили разом веслами по воде.
   И вы воевать? -- сказала девушка в белом. -- Этак вы нас вывалите; Николай Куаьмич, правьте хорошенько...
   -- Куда прикажете -с?
   -- Да хоть к островку, что-ли.
   -- Боитесь лягушек! -- крикнула опять Сайка.
   -- Ничего не боюсь!..
   -- Ну, выдьте хоть на минуту, сорвите нам ветку...
   Альбатросов в один прыжок очутился на островке.
   -- Хотите, я вам ягод поищу? -- спросил Сайку белокурый.
   -- Ах, поищите пожалуйста; вы так, руками по-шарьте.
   -- Не промнетесь-ли и вы? -- обратился ко мне белокурый.
   Мы выпрыгнули с ним. Альбатросов с сердцем ломал ивовую ветку.
   -- Прощайте! -- вдруг крикнула Сайка. -- Господин врач, господин Альбатросов, ищите ягод до утра!..
   Раздался ее хохот. У руля уже сидел юноша в сьюте. Лодка дрогнула. Альбатросов бросился в нее со всех ног и закричал:
   -- Вот-же вам, гриб съели!...
    Среди общего хохота лодка стала отчаливать.
   -- Что вы, что вы! -- закричал белокурый: -- а нас-то?..
   -- Pardon, Александр Павлыч, -- доносился голос Сайки. -- Я хотела Кузьмича оставить, да не удалось. Pardon!.. поищите нам ягод... мы сейчас вернемся.
   -- Да вернетесь-ли, полно?
   -- Ей-богу, вернемся... ха, ха!..
   И тотчас послсе хохота и общего говора раздалось уходящей вдаль звуковой полосой:
   
   Stille, stille, kein GerДusch gemacht
   In der Nacht!
    (нем. Тишина, тишина, ни звука не раздавалось в ночи!).
   
   Мужские голоса гудели октаву. Голос девушки в белом отделялся от жидких нот бархатными пере-ливами:
   
   Gute Nacht, gute Nacht,
   Schöne Anna-Dorothea,
   Gute Nacht, gute Nacht,
    Gu-u-te Nacht!
   (нем. Спокойной ночи
   Прекрасная Анна-Доротея)

VI

   Белокурый стоял на самом краю подавшись туловищем и слушая стихающий хор.
   -- Богато! -- вырвалось у него. Он встряхнул воло-сами и, обернувшись лицом ко мне, задушевным баском проговорил: -- это ведь красавица наша весь хор, красит... Иль неправда?
   -- Правда, Куницын, правда, ответил я.
   -- Что за голос: одно слово -- натура, нега, сила! Тянет чухонскую канитель, а слышится русская ширь... Ну, кончили!.. Экое озорничье!.. И Сайка эта, точно юла какая!.. А плут девчонка, люблю за юркость!.. Иль взаправду поискать гонобоблю?
   -- Чего? -- спросил я.
   -- Гонобоблю, нечто не знаете? Ягода синяя такая, по сырым местам растет.
   -- Как не знать!., да вряд-ли тут она водится.
   -- Тут ему самый вод... да нет, ничего не сы-щешь. Как бы еще не увязнуть.
   Мы сделали несколько шагов внутрь островка и, действительно, чуть не увязли; под ногами сырой дерн сильно подавался и вода выступала в скважины между кочками.
   -- Втюрились! -- крикнул весело Куницын, отступив два шага назад, и, нагнувшись, ощупал что-то под кустиком.
   -- Или на лягушку ступили? -- спросил я.
   -- Вот так задача: на-ко поди, как-раз целая пригоршня гонобоблю.
   Он стал рвать ягоды, шаря по траве. Внутренность островка приняла непривычные глазу очертания. Посредине, на узкой проталинке, было совсем светло, а между кустами тени падали и пересекались. Лицо Кницына то уходило совсем в темноту, то захватывалось узкой по-лосой света.
   -- Не хотите-ли ягодку? -- спросил он меня, поднося раскрытую пригоршню.
   Я отказался от гонобобля.
   -- Угощайте дам.
   -- Сайка все съест, да и Ирина Власовна, поди, не побрезгует: она ведь все кушает. Сядемте-ка вот на бережку-то, -- тут посуше и камешки есть.
   Мы присели оба и долго смотрели на воду, молча.
   -- Слышите? -- окликнул Куницын.
   -- Что?
   -- Опять голос Ирины Власовны так и дрожит по воздуху. Бо-га-то!..
   Слово "богато" произносил Куницын необычайно разгонисто и сочно, всей грудью, с московской оттяжкой.
   -- Вы отсюда узнаете ее голос? -- сказал я, взгля-нув на него попристальнее.
   -- Еще-бы!.. Скажите, добрейший, как вам она нравится?
   -- Прекрасная наружность.
   -- Величавость-то, сила-то какая! А душа!..
   -- Я еще с ней очень мало знаком.
   -- Знаете вы, что она раскольница?
   -- Быть не может!
   -- Ей-же-ей!..
   -- Как так?
   -- Настоящая раскольница, федосеевского толка. Она, известно, не может признавать всех их глупостей, однако держится... У пастора воспитывалась... Как есть евро-пейская девица, а слышите, как она говорит по-русски?
   -- По-нашему, по-волжски.
   -- То-то-же. Вот эта-то простота в ней краше всего.
   Лицо Куницына обернулось ко мне, и я прочел на нем какое-то особое умиление.
   -- Ой-ой, Куницын, -- сказал я ему: -- вы, кажется, в лиризм вдаетесь!
   -- Потому -- красота!.. Вот посмотрите на остальных-то девчурок. Все это так, подросточки, недотро-ги-царевны.
   -- А Сайка?
   -- Она не в счет: она малолеток... А тут нату-ра-то какая... Попадись ей в руки... Одно слово: царица!..
   Гул голосов вдруг заслышался справа, со стороны мостика.
   -- Вот и честная компания! -- вскричал Куницын.

VII

   С хохотом и криками причалила лодка. Куницын привел Сайку в восхищение, презентовавши ей горсть гонобоблю, которого, кроме ее, никто не захотел есть.
   -- Промочили, небось, ноги? -- спросила нас обоих Ирина Власовна, которую лунный свет обливал ярче других.
   Нельзя было не заглядеться на нее. Не будь по берегам озера русского вида, вы-бы сейчас унеслись воображением на иные воды -- на лагуны Венеции на залив, озаряемый огненным столпом Везувия...
   -- Пора домой! -- чмокнул Альбатросов.
    -- Кто вас спрашивает, Кузьмич противный!., -- обрезала его Сайка.
   -- Влага в воздухе-с.
   -- Ну, так что-же что влага?
   -- А то, что ревматизм сочленений схватите.
    -- Сочленений! Ха, ха, ха! Mesdames: a-t-on jamais vu!.. (фр. мы когда-нибудь видели)
   Остальные две девушки сидели молча, видимо утомленные поездкой.
   -- Забирай, скоманловал горбоносый своему това-рищу.
   Мы подлетели к берегу точно на парусах. Даже Сайка присмирела. Но только что все общество ступило на длинные мостки, выходившее далеко в воду, как она вскричала:
   -- Ах, как мне хочется есть!
   Все разсмеялись.
   -- Прикажете достать? -- обратился горбоносый к дамам, вывернув комически руки.
   -- Ах, пожалуйста! -- закричала Сайка.
   -- За мной!
   Пара убежала; а за ней начали полегоньку подни-маться и мы.
   Я предложил руку Ирине Власовне. Куницын шел несколько поотдаль, но так, что мог слышать наш разговор. Альбатросов и черноватый малый вели остальных двух девиц.
   -- Долго вы погостите здесь? -- спросила меня Ирина Власовна.
   -- Да деньков с десяток проживу; а вы в пер-вый раз здесь гостите?
   -- Нет, я и летошное лето была.
   Это "летошное лето" поразило бы всякого, кроме того, кто родился на Волге. Ирина Власовна говорила по-рус-ски, как наши купчихи.
   -- А мы ведь с вами земляки, -- сказал я ей утвердительным тоном.
   -- Как так?
   -- Вы наверно с Волги?.
   -- Да, я верховая.
   Слово "верховой" привело меня почти в восторг.
   -- Верховая? -- переспросил я нарочно, чтоб заста-вить ее повторить еще раз.
   -- Верховая: рыбинская.
   -- Все там и жили?
    -- Нет, меня на поморье отправили; я у немецкого пастора жила в ученьи...
   С уст Ирины Власовны сыпались перлы -- по краней мере для меня и, вероятно, для того, кто слушал нас.
   -- Хорошо вам здесь?
   -- Очень. Место чудное какое! Лучше я и не ви-дывала... вот разве под Нижним... вы бывали?
   -- Я там родился.
   -- Какой у вас розлив... Господи!.. У тетеньки я гостила по девятому году; пойдешь бывало на Гребешок... знаете, на самую-то вышку... то-то раздолье, то-то пре-лесть!.. Так-бы по целым суткам и стояла. А здесь вот озеро-то больно уж красиво... Да и люди хорошие, даром что господа.
   -- Господа? -- переспросил я.
   -- Да, бары... добрые, а все бары. Я вам это так говорю, потому, хоть вы и из их общества, да как-то по-другому... вы, как я слышала, много ездили по чужим землям, так на вас... как бы это сказать...
   -- Мундир, что-ли, особенный?
   -- Для чего мундир? Совсем напротив: с вами проще. Да молодые-то люди все простые, особливо вон Александр Павлыч.
   -- Куницын?
   -- Да; он без хитрости паренек.
   И она улыбнулась. Куницын поотстал и врядь-ли мог слышать эту фразу.
   -- Я ведь, продолжала полегоньку Ирина Власовна, -- хоть и обучена на иностранных языках говорить, а все мне не очень-то ловко с господами быть...
   -- Полноте, Ирина Власовна, -- перебил я ее: -- у вас, кажется, такое спокойствие, такой вид...
   -- Свысока -- что-ли, хотите вы сказать? Это уж в роду нашем. Мы ведь по древлему благочестию... Или уж склад такой. Правда, я не из застенчивых, это точно; а все мне приятнее, когда около меня совершенно свои люди...
   -- Древлего благочестия?
   Она разсмеялась.
    -- Нет!.. Вы думаете, я и взаправду раскольница? Я говорю: свои люди, то есть кто попроще.
   Мы были уже наверху, в цветнике, под террасой дома. Куницын догнал нас и подбежал проститься с Ириной Власовной. Я заметил, что он протянул ей руку не так смело, как делал это с другими де-вицами.
   -- Доброй ночи, -- проговорил он и приподнял фу-ражку.
   -- Прощайте, Александр Павлыч, -- медленно и мягко ответила она и, пожавши мне руку, тихо стала подни-маться по лестнице террасы.
   -- Красота! -- шептал Куницын, стоя с опущенными руками и выдвинутой вперед правой ногой и смотря на ее слегка колышущуюся, стройную и строгую фигуру.
   -- Красота! -- повторил я вслух.

VIII

   Он обернулся и обнял меня.
   -- Безумствовать хочется! -- вскричал он. -- Задаются-же такие ночки!.. Так и подмывает тебя. Вот от-сюда бы вниз головой и в море... Ну, заврался!.. Про-стите, Бога ради... Тьфу, ты черт! У меня колена дро-жат! Сядемте вот здесь хоть на минуточку...
   Мы присели.
   -- Проговорите-ка, Куницын, что-нибудь лирическое.
   -- Уж не свое-ли?
   -- Из чужого, что подходящее.
   Куницын снял фуражку, провел левой ладонью по широкому лбу, вскинул волосы и почти вскрикнул грудью:
   
   Чего хочу, чего? О! так желаний много,
   Так к выходу их силе нужен путь,
   Что кажется порой, их внутренней тревогой
   Сожжется мозг и разорвется грудь!
   
   Голос его вдруг оборвался.
   -- Нет, не могу! Больно жутко!.. Идемте в лес, туда... или на озеро.
   Слова звучали у него так, что возбужденные чудной ночью нервы почти осязательно вздрагивали.
   -- Злоупотребите природой, -- сказал я, -- и кончите неприятным утомлением.
   Он ничего не ответил и опустил голову.
   Внизу, под террасой, послышались голоса: две отсталые пары возвращались. Девицы совсем спали и еле отвечали своим кавалерам.
   Мы пожелали им доброй ночи и разошлись. Альбатросов, чмокнувши, шепнул мне:
   -- Заметил ты?
   -- Что такое?
   -- Как я выдерживаю характер?
   -- В чем?
   -- После, после объясню...
   И он заковылял по дорожке.
   -- Я пойду на озеро. Мне не заснуть теперь, ска-зал мне Куницын, разсеянно подавая руку.
   Он убежал направо, к площадке, откуда начинался сосняк, покрывающий пригорки, и тотчас исчез в чаще.
   Идя на ночлег, в павильончик, где я спал под самой крышей, я долго думал о Куницыне.

IX

   Куницын был из купеческих детей. Во всем склада его, и особенно в обличье, сказывался русак, коренной великорусс, из средней подмосковной полосы. Прошел он всю выучку школьной жизни губернского города: был и в приходском, и в уездном, просидел счетом семь лет и в гимназии. Когда попал в университет, то едва-ли не с первых дней поступления врос вплотную в кожу истого московского студента, жителя Бронной и ее переулков, меблированных комнат "с небелью" и мещанских домиков с грязцой, звуками гармонии и лаем цепных собак. Был он очень восприимчив на все, что вызывает вспышки дарования: читал звучно и характерно стихи, пилил са-моучкой на скрипке, самоучкой-же выучился на форте-пьяно, складывал музыку стихотворений, какие ему по-нравятся, и пел их с особой лирической искренностью, наконец пописывал литературные вещицы, больше все в смехотворном вкусе. В этом юноше жила приятная смесь теплоты, задушевности, даже была -- с русским полукупеческим, полукрестьянским юмором. Так называемыми "вопросами" Куницын тоже занимался, но ничего не проповедывал, не носился ни с какой книж-кой, не строил мудреных фраз. Он был моложе всего этого темпераментом, а юркий ум спасал его от напускного пафоса и карикатурного умничанья. С таким симпатичным "сочувствователем", как Куницын, мог сойтись человек зрелых лет и мальчик, серьезный ученый и веселый диллетант. Он знал мало, с ленцой читал серьезные вещи, но умно слушал, понимал все крупное и хлесткое, чуял дарование и нравственную мощь, ласкал вас своею свежею искренностью и никогда не тяготил ни смехом, ни разговором, ни молчанием, ни вопросами. И все это у него выходило не от тонкого воспитания, а от прирожденного чувства меры, от какойґто чистоґнародной эстетики, которую не один воспитанный умник замечал в общительности простого люда.

X

   Попавши в Москву, Куницын взялся за давание уроков. Из дому присылали ему очень мало. К скучной доле искателя "кондиций" он относился легко, с усмешечкой, изредка -- с бранью. Он был хорошо подготовленный гимназист, и чему учил -- учил толково и ловко, привязывал к себе учеников, и в семьях, где занимался с детьми, везде делался своим человеком. Особенно удачно шла у него математика. Растолковывал он и арифметические правила, и физические законы, и латинский синтаксис -- ярко, художественно, твердо и "вкусно", как выражались некоторые из его учеников. Уроки сделали его почти светским молодым человеком, хотя он в языке своем остался с провинциализмами, поґфранцузски не говорил и видом смахивал на "парня", а не на "jeune homme comme il faut" (фр. молодой человек как надо). Из чиновничьих семей попал он и в барские дома, и там его очень скоро стали принимать запросто, называть "Александром Павлычем", а не "Мґr Куницын", приглашать обедать, возить в театр. Он занимал своим немудрым пением, исполнял должность тапера по страсти, сам танцевал с студенческим шиком, особливо польку, умел разсмешить, хорошо читал. Держал он себя опрятно, вежливо, просто, но смело. Барская сфера смягчила шероховатость его говора, но не закрыла ему глаза на "безобразия", какие он открывал под наружным лоском и домашним благочинием. Он не проповедывал, не ругал с плеча, не фыркал; а кому нужно, заявлял свой протест и, вместе с тройными правилами или пифагоровой теоремой, давал свежее, простое, честное толкование разных "историй", случавшихся в доме, где он был уже своим человеком. Университет тем временем отходил у него на задний план; некогда было усердно посещать лекции, некогда просиживать вечера над записками, корпеть в библютеках. Когда он об этом думал, ему становилось грустно, даже тоскливо; он горько упрекал себя в тунеядстве и "приживальществе"; но ему хотелось жить; энергия и порыв не обращались еще на усиленный мозговой труд; впереди еще было много молодых годов и по окончании курса, о котором он всего меньше заботился. Он переходил из курса в курс успешно; так-же надеялся он и кончить. Куницын любил общество, встречи, разнообразие типов, любил подчас "раздавить бутылочку", любил душевные разговоры с талантливыми людьми и с женщинами. Его нельзя было назвать "Сердечкиным". Он не таял перед каждой юбкой и ни в одну из своих юных учениц не влюбился. Но в нем сильна была потребность видеть женскую красоту и грацию, тешить свой взгляд светлым обликом, искать в нем силу и духовную доблесть, выслушивать повесть нежной или страстной души, участвовать в смешливой болтовне молодых девушек и поспорить с барыней "о чувствах". От разгульного цинизма "Соболей" и "Пильников" Куницына удержала пассия к какой-то вдове-землячке, начавшаяся чуть-ли еще не тогда, когда он был гимназистом 7-го класса. Связь эта продолжалась три года. Вдова ездила к нему в Москву, и он отправлялся в свой город на зимнюю и летнюю вакацию. Он разсказывал о ней сдержанно; говорил, что она хоть и не учена, но по натуре -- "первый сорт". Его горячо любили, и он удовлетворялся пока простой, органической, стихийной привязанностью молодой, неглупой, здоровой, веселой и ласковой купчихи. Он не только ушел таким путем от грязноватых похождений, но и воспримчивость-то свою направил здоровее и серьезнее. Его не кидало из стороны в сторону, он не насиловал фантазии, не рисовался страстями, не играл в разслабляющую сантиментальность. Некоторая целомудренность сквозила в его отношениях к женщинам всякого сорта и разбора. И чувствовалось, что в нем еще загорится страсть с большим содержанием, с настоящей бурей молодости. Вдова вышла, однако, замуж. Сделалось это как-то нечаянно. Куницын погоревал, но не упал духом. Пустота была ему непривычна и он стал искать...

ХI

   Он перешел на четвертый курс и поехал учить девиц в тот гостеприимный дом, где мы с ним опять столкнулись. Ученицами его были две