Блауман Рудольф
Счастье

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Laimes klēpī.
    Текст издания: Харбин, 1932.

Рудольф Блауман.
Счастье

Рассказ

0x01 graphic

   -- Да, -- ответил старый Лаускс, и голос его прозвучал так сухо, точно он долго томился за печкой.
   Пастор обратился к Еве.
   Пока он торжественно производил полагающийся по церемониалу допрос, новобрачная находилась в каком-то оцепенении. Еще было время. Она могла еще отказаться, и все предстоящее исчезло. бы, как приснившийся до полуночи сон. И Лаускс с его плешивой блестящей головой, обе его усадьбы, и будущее обиталище Евы с крашеными полами и светлыми окнами, новая рессорная телега с прекрасным вороным конем, которым она еще так недавно любовалась у корчмы, всем, всем она могла еще пренебречь и продолжать жить в полутемном углу батрацкой избы, где мать, благодаря шуму чужих детей, не могла закрыть усталых век, и где, кроме стула, негде было поместить веретена. А там, может быть, ей опять придется наняться к хозяину, у которого на скотном дворе хоть на лодке катайся, а работы за лето и осень не переделаешь. И опять она и сестра должны будут тянуть прежнюю лямку, пока не найдется какой-нибудь парень, может быть, красавец и порядочный человек, а, может, и пьяница.
   -- Отвечай же и скажи "да", -- закончил пастор.
   -- Да, -- громко и ясно сказала Ева, так что голос ее был слышен даже на паперти.
   И тогда ей стало так легко, как будто они перешла через крутую гору. Она как бы оправилась, и когда пастор соединил обе их руки, и старый жених нежно сжал руку невесты, она ответила ему тем же. Ведь она находится здесь по своему желанию. Никто ее не уговаривал, она сама хотела стать хозяйкой и наследницей этого старого вдовца. Неужели его жилистая ослабевшая рука долго еще может хранить ключи дома?
   Молодые стали на колени перед алтарем, и на сердце у Евы стало спокойно и светло. Свободная рука ее прикоснулась к светло-серой одежде, и она ощутила мягкость и нежность дорогой ткани. Ведь это все его прихоть, точно так же как и длинная, до земли, фата. Чего бы он ни накупил ей еще, если бы она только пожелала: он был так к ней внимателен!
   И Ева, со своей стороны, решила его вознаградить таким же вниманием: в продолжение того кратковременного промежутка, который ему суждено было прожить, притворяться столь же счастливой, как будто она вышла за самого красивого юношу.
   Стыдливо опустивши глаза, она отошла от алтаря. Когда же прозвучал провожавший молодых марш и ликующие звуки понеслись волною сверху вниз, Ева подняла голову и посмотрела вокруг. Ее взор встретил в окружающих и удивление, и ненависть. Но она не смутилась. Улыбаясь, с разгоревшимся лицом, она вышла из церкви. На воздухе ею овладело чувство, точно миртовый венок ее заменили короной: до нее донеслись вполголоса произнесенные слова: "В самом деле, он кажется не таким уже старым".
   Длинный ряд свадебных гостей дома был встречен шестью музыкантами, которые продолжали играть и тогда, когда гости уселись за свадебный стол. Невеста была похожа на расплатившуюся розу. Слуги кувшинами и стаканами разносили пиво и потчевали гостей. Первая застенчивость, какая обыкновенно бывает в начале пира, где сошлись чужие люди, скоро прошла. Начались веселые танцы.
   Жених привел к невесте волостного учителя и шутя рекомендовал своим заместителем в танцах. Потом подошел помощник волостного писаря, его примеру последовали ободрившиеся молодые люди, так что Еве некогда было и сидеть. В числе последних к ней подошел стройный молодой брюнет. Клочок его темных волос ниспадал на влажный лоб. Еве он приходился родней и недавно только окончил обучение сапожному ремеслу. Он молча поклонился, нерешительно протянул к ней свои здоровые руки. Ева встала и в продолжение танцев чувствовала, что он держал ее руку крепче, чем другие. Сделавши один тур, они остановились.
   -- Я устала, -- промолвила она.
   -- Ты много танцуешь, -- как бы в подтверждение прибавил он, отпуская Еву. -- Можешь отдохнуть. Еще ведь целый вечер за нами.
   Он неловко поклонился и отошел.
   Ева села, провожая его взором.
   Да... Этот парень. Никогда он не брал от нее денег ни за новую, ни за исправление старой обуви. Сестра настояла пригласить его за это на свадьбу. Ради такого случая он сделал себе новый, хотя и плохо сшитый костюм.
   Спустя некоторое время молодой сапожник опять подошел к танцующим. Увидев, что Ева сидит там, где он оставил ее, он снова подошел к ней. Возле было свободное место. Он сел. От него понесло вином, когда он, обратившись к ней, сказал:
   -- Мы только что с твоим старым выпили за твое здоровье.
   Молодой человек произнес это как ни в чем не бывало; но Еву эти слова задели за живое. Она промолчала.
   Сапожник наклонился еще ниже, осторожно положил свою теплую руку на руку Евы и, стараясь поймать ее взгляд, мягким печальным голосом спросил:
   -- Ну, как ты себя чувствуешь?
   Ева вздрогнула так, что рука молодого человека соскользнула с ее руки. Ей послышалось в его словах что-то оскорбительное, и с уст ее готовился сорваться сурово-порицающий ответ. Но одумавшись, она быстро заглушила этот порыв, улыбнулась и весело отвечала:
   -- Как чувствую? Хорошо, прекрасно чувствую. Не потанцевать ли опять?
   И они снова принялись танцевать. Молодой человек невольно близко, близко прижался к груди Евы.
   "Последний раз с тобой", подумала Ева, когда сапожник отпустил ее, и она вышла в другую комнату.
   Она была расстроена. Она была довольна и счастлива, и вдруг пришел этот парень со своими неуклюжими руками.
   Комната, в которую она вошла, была полна папиросного и сигарного дыма. За столами сидели только пожилые мужчины, разговаривали, пили и играли в стуколку. При входе Евы Лаускс, опершись спиною на подоконник, смеялся во все горло, так что в лице его нельзя было разглядеть ничего, кроме и грязно-желтой кожи, которая стягивалась в отвратительный клубок около чернеющего отверстия.
   Вскоре она вышла через другие двери на вольный воздух.
   В душе Евы что-то проснулось и необходимо было заглушить это новое чувство. Не зная, что делать, она отправилась в клеть; дверь на противоположной стороне, где хранились платья, была открыта. Там было пусто. Ее, кажется, проветривали, потому что здесь была помещена брачная постель. На белом вымытом Полу стояла новая кровать с высоко взбитыми перинами. Подушки в чистых наволочках и новые простыни были белы и толсты. Постель покрыта новым, сотканным самою Евою, одеялом. Оно, аккуратно сложенное, долго хранилось в сундуке Евы и теперь ясно видны были на нем следы сгибов. Это плотное покрывало казалось Еве крашеною жестью. Ей вспомнилась книжка, которую ей привез из города какой-то парень. Там были изображены станки древних пыток. Крепко закусив губы, она вышла из клети. Но дворе стояла ее сестра Ильзе; она искала Еву -- писарь хотел с нею танцевать кадриль. Но Ева только нахмурила брови, обняла сестру за талию и увлекла ее за собою прочь со двора.
   -- Что с тобой? -- спросила Ильзе.
   А Ева шла все дальше и дальше садом, между длинными рядами яблонь, и наконец присела на межу за садом. Ильзе опустилась рядом с нею на землю.
   -- Что с тобой? -- озабоченно спросила она.
   -- Тише, тише, -- вымолвила Ева, сжимая виски пальцами и прижимая голову к груди сестры.
   Солнце приблизилось к горизонту. Вечер был теплый и тихий. Одинокая ласточка пролетала в вышине, да где-то, в соседней усадьбе, протяжный женский голос зазывал домой свиней.
   Ильзе обняла Еву и заплакала. Ее слезы падали на волосы и шею Евы.
   Вдруг заплакала и Ева.
   -- Ах, Ильзенька, Ильзенька, -- шептала она, -- если бы я это знала, если бы знала?
   Так сидели они, обнявшись, лаская друг дружку, пока ночь не погасила вечерней зари и на лугу перепела не затянули своей заунывной песни одиночества.
   -- Теперь пойдем, -- сказала Ильзе.
   Ева не шевелилась.
   Между тем гости мирно расходились один за другим; их ждал покой на хозяйском сене. Посаженая мать искала невесту. Она хотела отвести ее на ночлег.
   -- Скрылась, что ли, невеста-то? -- раздался по всему двору ее голос.
   Ильзе встала. Медленно, точно лишенная сил, последовала за ней Ева. На дворе, на вопрос посаженой матери, где пропадала она, Ева не дала никакого ответа, и под веселые звуки марша отправилась в клеть, где Лаускс сидел уже в ожидании, при свете свечи. Пошутив над молодыми, гости оставили клеть; посаженый отец запер дверь, музыканты сыграли еще один марш, и все разошлись на ночлег.
   На другое утро молодых разбудили к завтраку. Музыка сыграла духовную мелодию, и сейчас же после этого раздался оглушительный шум -- парни барабанили на сковородах и жестяных чайниках. Посаженый отец отпер дверь, и молодые вышли. Ева была бледна, как полотно; казалось, будто она боролась со смертью.
   Поцеловав Ильзе, она шепнула ей на ухо дать вина. Выпив, Ева оправилась и опять была так же весела, как вчера. Лаускс, казалось, переродился. Он много шутил, пил и вел себя молодцом; некоторые шутили, что молодой сегодня даже затанцует. Но этого не случилось.
   Когда вечером настало время ложиться, Ева больше не плакала, а выпила два стакана вина. То же сделала она и на третий вечер свадьбы.
   Накрыли стол последний раз и начали прощаться. Все уверяли, что давно не видали такой веселой свадьбы, сердечно жали руки Евы и Лаускса и уехали уверенные, что оставляют, хотя не сходную, но все же счастливую пару.
   Ильзе оставалась еще несколько дней у Евы и помогла прибрать следы пышного пира и привести хозяйство в обычный вид. Она собралась уходить. Ева проводила ее. На прощанье молодая хозяйка отдала Ильзе все деньги, которые свадебные гости по старому обычаю подарили ей. Ильзе хотела благодарить, но Ева обняла ее и заплакала.
   -- Сестра, сестра, -- с воплем наконец проговорила она, -- почему ты не вонзила ножа в мою грудь, когда я первый раз упомянула тебе про Лаускса!
   Ильзе ушла в слезах.
   А Ева с веселой песней на устах пошла обратно. Раз начала она притворяться счастливой, так пусть же и впредь продолжается эта комедия. Глубоко затаив в душе свое горе, она хозяйничала дома так, что любо было посмотреть. С удвоенным вниманием отнеслась она к слабостям Лаускса, соблюдая интересы его. Это не составляло ей труда; работать она привыкла уже с малолетства, была трудолюбива, догадлива, а со временем и Лаускс не казался уж ей так противным, как прежде. Кроме того, старик был разумный и по природе добродушный. Видя, что за ним так ухаживает жена, он не знал, как отблагодарить Еву за любовь ее, как он выражался. Он покупал ей дорогие платки и разные обновы и наконец свои наличные деньги отдал на хранение Еве. Но Ева не поражалась. Показала она мужнины подарки подругам и работницам, но предоставила этим обновам лежать и стариться в шкафах и комодах. Для кого ей наряжаться? Ведь не для старого и лысого. Подруг и хозяек удивляло, когда Ева выходила в простом платке. Они знали, что Ева могла ходить в шелку, а между тем сама не хотела. Эта скромность особенно выдвинула Еву в глазах людей, и она старалась поддержать это мнение.
   Так прошли два года.
   Благодаря заботам жены и спокойной жизни, Лаускс за это время не только не постарел, а наоборот, стал бодрее. А между тем о счастье Евы говорили повсюду в окрестности. Каждый считал ее образцовой хозяйкой, и не одна молодуха думала: "Ах, если бы мне такое счастье! Чем я хуже ее?".
   Но никто не знал, как Ева в тихую ночь в отчаянии, простирая руки, молила: "Боже избавь, освободи меня от него или позволь мне умереть!".
   Однако, Лаускс не умирал. Здоровье Евы также было прекрасно, хотя на щеках и не было румянца и около рта появились две узкие, но глубокие морщины.
   Прошли еще два года. Старый хозяин был бодр, как юноша, по крайней мере, он сам утверждал это.
   На пятом году после свадьбы, около Юрьева дня, к Лаусксу нанялся молодой батрак, по имени Яныс. Это был высокий, красивый, широкоплечий мужчина, с голубыми глазами и русыми волосами. У него была мать, которая не была способна для полевых работ, а жила только тем, что пряла кой-что, штопала и вязала.
   Вначале Ева обратила мало внимания на Яныса. Работами распоряжался сам Лаускс, и она в это дело не вмешивалась. Но служанки часто говорили ей о Янысе, о том, как он добр, а главное, удивительно, как он ухаживает за своею матерью.
   Ева обратила на него внимание и нашла, что все, что говорили о нем, была правда. С любовью, которая могла тронуть и чужое сердце, Яныс ухаживал за старухой, терпел ее малейшие капризы, даже постилал ей постель, когда она не могла сделать это сама.
   -- Видно, ты очень любишь свою старуху-мать, -- заметила однажды Янысу Ева.
   Яныс в недоумении опустил глаза. В своей недогадливости он не понял значения этих слов и принял за насмешку. Молодые люди вообще не так любезно обращаются с матерями, и хозяйка, может, осуждала его за это.
   -- Она стара и больна, -- ответил он, как бы оправдываясь, -- Бог весть, как долго пробудет со мной, -- затем, помолчав немного, прибавил: -- Ведь и вы тоже... Ведь и вы любите вашего старика.
   -- Совершенно верно, -- улыбаясь ласково, ответила Ева. -- Мы одинаково должны беспокоиться, что не сегодня, -- завтра придется расстаться.
   Потом она отвернулась и закусила губы. "Ах ты, противный насмешник! Он свою мать сравнивает с моим стариком".
   С этого дня Ева каждый раз посылала старушке горячее кушанье, и если готовила для себя хозяйка что-нибудь особенное, то и тогда не забывала ее.
   Ева охотно заходила к старушке и охотно слушала, когда она с увлечением рассказывала о сыне. Сын лицом походил на мать, и, глядя на старушку, Ева видела милые голубые глаза юноши.
   Евой овладело беспокойство, и она стала плохо спать по ночам. Она стала еще бледнее, так что муж озабоченно справлялся у ней, здорова ли она, замечал ей, что она работает сверх сил, и советовал предоставить. работу служанкам.
   Ева вздрогнула. Служанке... Сторониться работы, того, что было единственным ее развлечением! Она отвечала, что чувствует себя совершенно здоровой, и еще' с большим усердием с утра до вечера предавалась работе.
   Но сердце ее было не спокойно.
   Она ходила в церковь, но утешения не находила.
   Труднее и труднее становилось ей таить свои мучения.
   Настал сенокос.
   Яныс был ловкий и опытный работник, но случилось как-то так, что он, налаживая косу, глубоко порезал палец. Кровь потекла ручьем, находившаяся неподалеку мать подняла тревогу.
   Ева выбежала из избы и, увидя окровавленного Яныса, оцепенела. Она побежала обратно, быстро отыскала чистые тряпки и употребляемый в крестьянской медицине сахарный песок, и поспешила к Янысу. Дрожащими пальцами обвязала она рану и внутренне успокоилась только тогда, когда парень уверил ее, что не чувствует никакой боли. И как бы в подтверждение своих слов, он улыбнулся Еве и мягким голосом сказал:
   -- Спасибо, хозяйка, спасибо.
   В ночь после этого незначительного происшествия Ева почти не смыкала глаз. Ей казалось, что она все еще чувствует под руками теплую кровь Яныса. Она терла руки о простыню, прижимала их к одеялу, перевертывалась в кровати с боку на бок и плакала.
   "Что делать, что делать?.."
   Когда настал день, й Ева встала, она имела вид человека, который твердо решился на что-то. Спокойно исполняла она обыденную работу. Когда Яныс попросил ее сделать перевязку, она отговорилась тем, что вчера, при виде крови, ей сделалось дурно.
   Вскоре, как зажил у Яныса палец, Ева подняла однажды необыкновенный шум из-за пропавшего полкаравая хлеба. Так как хлеба не нашли, то Ева обмолвилась как-то в присутствии болтливой работницы Лизы: "Бог знает, не спрятался ли этот каравай в углу, где живет мать Яныса". В тот же день взволнованный Яныс вошел к хозяину и спросил, неужели хозяйка считает его мать воровкой.
   -- Я ее не считаю воровкой, -- ответила Ева, -- но удивительно все же, куда мог запропасть каравай.
   Этих слов было достаточно. Яныс отказался от службы и тотчас стал искать себе работу.
   -- Нужно было его уговорить, -- проговорил Лаускс. -- Такой хороший работник, да и мать его хлеба не крала.
   -- Разумеется, не крала. Но если он так вспыльчив, -- пусть уходит.
   -- Пусть будет по-твоему, мне все равно, -- сказал Лаускс, и не промолвил ни слова, когда Яныс приехал во двор на чужой лошади и начал складывать свои вещи.
   При расчете, который произвела Ева, она положила на стол полное годовое жалованье.
   --- Чтобы не ходить напрасно по судам, -- прибавила она.
   -- Я совсем не желаю судиться, -- отвечал Яныс, сосчитал деньги и положил обратно на стол. -- Мне не следует столько.
   -- Ничего, бери. Ты уходишь из-за моей вспыльчивости, а потому я должна нести убыток.
   -- Нет не возьму, -- решительно отказался парень.
   Ева взяла деньги и разделила пополам.
   -- Коли не берешь все, будь доволен половиной.
   Янысу не следовало и трети, и он медлил брать деньги. Наконец, все-таки взял и спрятал в кошелек.
   Он простился.
   Ева подала ему руку и с чувством пожала ее. -- Прощай, Яныс, прощай. Живи счастливо. Парень уехал вместе с матерью.
   Хотя в доме опустел только один угол, но Еве казалось, будто ушли все служащие. Ею овладела неодолимая тоска. Ничто ей не нравилось. Работа на обширных сочных лугах, домашнее хозяйство, довольство, уход за Лаусксом -- все опротивело ей.
   К счастью, неожиданно ее посетила Ильзе. Она была тоже замужем и вместе с мужем хозяйничала в другой усадьбе Лаускса, которую он унаследовал после несчастной смерти зятя и дочери. С Ильзе был ее первенец, четырехлетний бойкий мальчик, который своей жизнерадостностью рассеял Евину грусть. Несчастная хозяйка так полюбила мальчика, что ни за что не хотела с ним расстаться. Но малыш не. хотел остаться один, и Ильзе принуждена была взять ребенка с собой; Евой овладела прежняя грусть. В ее душе больно была затронута новая струна. Почему у ней не было такого беловолосого малыша, как у Ильзе? Неужели около нее никогда не суждено раздаваться веселым детским крикам? Нет, никогда, никогда...
   Она ходила точно одурманенная. Разве ее старик будет жить вечно? Он обманул ее... Она помнила, что он, делая ей предложение, сказал, что проживет года-три, или что-то вроде того. А теперь? Почему он не умирает? Разве Ева сама должна вызвать смерть? Со злостью она поглядывала на то, как восьмидесятилетний старик бодро ходил от амбара до конюшни и от конюшни до избы. Казалось, он надеялся дожить до сотого года.
   Нехорошие мысли пришли в голову Евы: старика нужно отравить. Если он вдруг умрет, кто будет допытываться, от чего он скончался? Разве ему не пора умереть? Разве они не жили так согласно, что не могло быть никаких подозрений? А если и заподозрят, если докажут, -- разве она не может умереть? На что ей такая жизнь?
   Так душа Евы темнела все больше и больше. Она жаловалась на бессонницу и в конце концов собралась к доктору за, советом. Лошадь уже была готова, когда вдруг кто-то въехал во двор и объявил, что Ильзе при смерти, желает с Евой проститься. Как сильный удар по воде рассеивает на поверхности пузыри, так известие о несчастье вдруг рассеяло темные мысли Евы. Она села в телегу и поехала к сестре.
   В самом деле, Ильзе была при смерти. Но умереть ей еще не было суждено. Благодаря заботам Евы она перенесла кризис и стала поправляться. Через несколько недель она могла уже оставить кровать.
   Ева не испытывала столь сладкого сна, как после этого радостного случая. Вставши, она чувствовала себя легкой, свободной, как девочка. Она пробыла еще несколько времени у сестры, и когда, наконец, возвращалась домой, то ей казалось, что она не только несколько недель, но несколько лет не была дома. Она стремилась к своему хозяйству и с радостным чувством въехала в свой двор. Лаускс заранее знал о ее приезде и приказал обвить двери дубовыми листьями и развешать венки в избе. Такой неожиданный зеленый привет тронул Еву, и она сердечно пожала руку старика. Но к чему? Что из этого? Все-таки он остался старым и противным.
   С новым рвением она отдалась работе. Работа и заботы служат убежищем от всяких размышлений, это она сознавала. Она работала наравне со служанками и таким образом приобрела на некоторое время спокойствие духа. Но мало- помалу вкрадывалась темная грусть... "Для кого я тружусь? Для кого коплю?" это были для нее горькие вопросы. Она была уверена, что Лаускс проживет еще так долго, что ей нельзя будет вторично выйти замуж. Опять росло неудовольствие против старика.
   Ей надоело лицемерие, она стала равнодушна к мнению окружавших ее, и не скрывала своих чувств, как раньше. Иногда Лаусксу приходилось слышать неласковые слова. Но он не обижался. Он видел, как трудилась Ева, и знал, что тот, у кого руки заняты, не всегда может следить за своими словами. Он видел, что благосостояние его росло, и это доставляло ему удовольствие. Ему и так было всего довольно, но старикам приятно всякое сбережение, и если они сами неспособны к этому, то им приятно видеть других в этой роли.
   Потому Лаускс ничего не возражал, когда Ева не заботилась о его пище так, как раньше. Ему ведь, слава Богу, все еще было по вкусу. Для чего же утруждать ее лишним приготовлением пищи?
   Перемену в пище со временем заметили и служащие. Причина тому была та, что Ева начала скряжничать. Делая постоянно сбережения, она так привыкла к этому, что начала копить, умножать свое благосостояние без цели, без причины. Замолкли вопросы; Для кого я берегу?". Замолкло и прежнее отчаяние. Но прежнее беспокойство заставляло подыматься в кровати и после зари только отправляться на отдых; теперь причиною тому было слепое, болезненное корыстолюбие.
   Тем временем Лаусксу минуло восемьдесят лет. Его тело совершенно истлело, и кожа блестела желто-сероватым цветом. "А он все еще не помирает", говорили люди. Ева превратилась в полную бледную женщину. Она не могла пройти мимо цветка, чтобы не растоптать его ногою: все молодое, цветущее раздражало ее.
   Одно из ее любимых занятий было -- полоть. Полоть, полоть, вырывать и складывать в кучу, это гармонировало с ее чувством.
   Она сидела однажды в саду между грядами свежей свеклы; куча сорных трав лежала около нее. Она полола и вместе с травою выдернула свеклу. Желая посадить ее обратно, она разрезала себе палец о стекло, которое находилось в гряде. Две капли темной крови упали с ладони, и, смотря на эту кровь, Ева вспомнила о другой крови и двух голубых милых глазах...
   "Спасибо, хозяйка, спасибо"...
   Ева размечталась.
   Она продолжала полоть и совсем позабыла про рану и не обратила на нее внимания до самого вечера. Ночью она проснулась и почувствовала в пальце боль. На следующий день боль усилилась, палец распух и принял темно-зеленую окраску. Ева обвязала палец, но боль не утихала, а наоборот, становилась нестерпимою.
   На другой день Лаускс хотел, чтобы она поехала к доктору, или пригласить его на дом. Избегая излишнего расхода, а может быть, и говоря правду, Ева уверяла, что боль успокаивается. К вечеру, однако, она не могла стерпеть и сказала, чтоб привезли доктора. Врач приехал через несколько часов. Осмотрев палец и руку, он поморщился и сказал, что дело неладно.
   В тучной хорошо удобренной земле обыкновенно находится много гниющих, вредных для крови, веществ, которыми легко заразиться. Такое заражение, к несчастью, у Евы уже совершилось. Во избежание заразы всего организма рука должна быть ампутирована до локтя. Пусть хозяйка поторопится в лечебницу соседнего прихода, за эту операцию ни здесь, ни у себя дома он не может взяться.
   -- Дайте лекарство, господин доктор, -- сказала Ева. -- Отнять руку я не позволю.
   Врач еще раз объяснил, что это необходимо и нужно немедленно, и просил, не теряя ни минуты, отправиться в дорогу. Лекарство тут не поможет.
   Ева упорно настаивала, что не даст ампутировать руки. Врач, уезжая, обещал прислать, что-нибудь для успокоения боли.
   Спустя несколько дней Ева лежала в гробу. Старый Лаускс заливался слезами.
   -- Зачем тебе было умирать? -- вопил он в отчаянии. -- Не лучше ли было бы умереть мне вместо тебя! Как мне теперь быть одному, что делать... Ты со мною была так хороша... Ты любила меня гораздо больше первой!.. Спи, спи же теперь спокойно... Я тоже скоро последую за тобою... Я по тебе устрою знатные поминки... да, это я сделаю...
   И он наклонился над гробом, и его сухие губы целовали безмолвные уста Евы.

--------------------------------------------------------------------------

   Источник текста: Поток жизни. Роман / Адольф Вильбрандт -- Харбин: Марабу, 1932. -- 20 см. -- C. 143--159.
   
   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru