# В тени смерти

Рудольф Блауман

Nāves ēnā.

Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 6.

## В тени смерти.


Рассказ Рудольфа Блаумана


Перевод с латышского Б. Яковлевой


Все еще дул юго-западный ветер и громадная льдина плыла все дальше и дальше в море. На льдине находились четырнадцать рыбаков и две лошади. Рыбаки были заняты рубкой прорубей и спусканием в воду сетей, и никто из них не заметил, как лед стал отдаляться от берега. Только, когда спастись больше не было возможности, они обратили внимание на случившееся несчастье: лошадь чего-то побежала к берегу, Карл, шестнадцатилетний мальчик, погнался на второй лошади за нею и настиг ее, как раз на таком расстоянии от берега, откуда можно было видеть, что лед отделился. Мальчик стремглав понесся назад и сообщил товарищам о случившемся, но, когда те все сбежались на край льдины, доплыть до берега больше не было надежды.

Юрий Скар, у которого дома была жена с тремя детьми, с отчаяния все-таки бросился в воду, и товарищи видели, как он утонул недалеко от берега. С той минуты, как случилось несчастье, прошло уже несколько часов, а льдина все еще плыла дальше так же незаметно, как вначале. Бледность первого испуга сошла с мужских лиц: в странном выражении их отражалось только угнетенное душевное состояние, лица выглядели длиннее, брови у всех были болезненно сдвинуты и в глазах дорожал и сверкал огонек, свидетельствовавший о тайном отчаянии. Все они знали, что с каждым мгновением они уплывали не только от берега, но и от жизни. Рыбаки разделились на кучки и тихо разговаривали. Вокруг Карла стояли молодые и не женатые: Гульбе, Биркенбаум и Ян Далде, все здоровые с виду и сильного телосложения. Мальчик еще раз рассказывал им, как он ехал и бежал и как далеко на глаз была уже льдина от берега, как он заметил несчастье.

-- Разве ты тогда еще не мог бы доплыть до берега? -- спросил Биркенбаум.

-- Я думаю, да, -- ответил мальчик. -- Вода-то холодная, но я думаю, что да... жаль, если бы я знал, что напрасно... что мы все равно... лучше было бы, если бы попробовал...

-- Может быть, вышло бы также, как со Скаром, -- сказал Ян Далде.

-- Да, может быть... Но я думаю, что удалось бы, -- вздохнул мальчик, -- Если бы я сбросил полушубок и постарался бы... -- И голубые, ясные глаза Карла наполнились слезами.

-- Ну, ну, не горюй еще, авось хорошо будет, -- успокаивал Биркенбаум. -- Ветер переменится, люди выедут искать нас. Не горюй.

Мальчик быстро провел рукой по худым щекам и ответил:

-- Я ведь и не говорю ничего.

Поодаль от этой группы стоял высокий, худой старик с темной, широкой, с проседью бородой и цыганским носом. Он неподвижно глядел на мужчину, который стоял перед ним, сгорбившись и сложив руки, и выглядел немногим моложе старика. Это был Цубук с сыном Лудом.

Молодые, женатые мужчины собрались в отдельный кружок: высокий, красивый Грюнталь, цветущий Скапан с чрезвычайно толстыми и красными щеками, бледный, ласковый Скрастин и плечистый Силис. Старый Далде разговаривал со Стуре, пожилым холостяком, а Зальга и Гурлум стояли каждый отдельно.

Грюнталь выдавался в своем кружке своим голосом и смелым поведением. Он говорил почти один, сам отвечая на задаваемые им же вопросы. Он вел себя смело и беззаботно и все взгляды были обращены на его губы.

-- Много, если дня два, три так проездим, -- сказал он таким убежденным голосом, как будто все находились на корабле, руководителем которого был он, -- два, три дня. А если и днем больше... хватит этой рыбы, что у Зальга на возу, а если нет, возьмем одну лошадь.

-- Да, -- подтвердил Скрастин, изобразив на своем бледном, ласковом лице улыбку, так как он, где мог, придавал своим словам смешной оттенок, -- возьмем одну лошадь. Лошадиное мясо, говорят, сладковато.

Красные губы Скапана немного сморщились, а на лице Силиса появилось явное отвращение.

-- Еще ведь не едим его, -- смеялся Грюнталь.

-- А когда будем есть, он-то и будет тот, кто захочет больший кусок, -- сказал Скрастин. -- Или ты мне обещаешь свою долю, Силис?

-- Что там обещать, или не обещать, -- нехотя ответил Силис, -- Придется, так съедим. Но о таких вещах здесь что-то давно не слыхать. В запрошлом году действительно в Ямбурге -- или где там -- рыбаков унесло в море, но через три дня они опять попали на берег.

-- Да, -- подтвердил Грюнталь. -- И я в прошлом году читал в газетах такое же известие про остров Эзель. И здесь, вдоль Курляндского берега тоже случались такие вещи. Только в нашей местности про это не слыхать.

-- Мой отец рассказывал про такой случай, -- сказал старый Далде, повернувшись к ним. -- Не помню больше, было ли их девять, или десять, или одиннадцать человек, которые тогда пропали.

-- Пропали? -- повторил Скрастин, -- пропали?

-- Да, пропали, -- вполголоса повторил старик и его немного тусклые, покрасневшие и распухшие глаза скользнули на сына Яна.

Все замолкли, и никто не смотрел друг другу в глаза, ибо человек стыдится большого несчастия также, как и большого позора.

-- Ну, -- через минуту опять начал Грюнталь, -- разве уж с нами так будет? Я этому не верю. Мне все кажется, что это будет всего лишь такое... такое... как это сказать... такое немного опасное катанье. В первую минуту, конечно, и у меня пробежала такая неприятная дрожь, не шутка ведь... но теперь... подумайте, нас четырнадцать человек, среди которых -- один, два, четыре, шесть, восемь: среди которых восемь таких, как на подбор, мы ведь ни с того, ни с сего не уйдем... не пропадем. Это не может быть!

Сильный, густой голос Грюнталя звучал товарищам так приятно, что лица их немного прояснились. Никто его словам не верил, так как никто ведь не был таким ребенком, чтобы не знать, что молодость и сила не в состоянии отвратить несчастье и судьбу, но тем не менее становилось легче, слушая этот мужественный голос, который с таким убеждением высказывал то, на что каждое сердце трепеща надеялось.

-- У меня дома жена всегда видит сон, если предстоит какое-нибудь несчастье... Нет, кроме шуток... А сегодня утром она мне ничего не сказала. И затем посмотрите только на Биркенбаума! Одного такого парня, как он, уже Богу было бы жаль, где же еще нас всех!

Биркенбаум посмотрел на них и приветливо улыбнулся. У него были удивительно ясные и ласковые детские глаза и на румяных щеках виднелись белесоватые пятнышки, как будто к ним кто-то прикоснулся пылью белого, весеннего цветка. Все другие поняли, что Грюнталь подтрунивал над парнем, только он сам принял слова рыбака за ласку. Он отнес их к своей наружности, а все другие к его характеру. А про последний всякий думал очень плохо.

Биркенбаум не был курляндец, а пришел сюда из центра Лифляндии. Раньше он гнал плоты по Огеру в Двину, затем по Двине в Ригу. Из Риги он попал в Митаву, Гольдинген, Либаву и наконец нанялся работником к Зальге, который стоял в отчаянии тут же отдельно от всех. Биркенбаум был известен среди рыбаков, как большой силач и отчаянный драчун. Он со своей силой жил так же беззаботно, как изнеженный сын американского миллионера на отцовские деньги. Сила его была неистощима. Румяный, чрезвычайно живыми глазами смотрел он на своих товарищей по несчастью.

-- Заметьте, что по нем плакало бы больше глаз, чем по любом из нас, -- сказал Скрастин, жалко улыбаясь. -- Не так ли Биркенбаум? У меня жена, паренек и девочка, они кричали бы по мне, но по тебе вопили бы -- сколько, а?

Биркенбаум пожал плечами.

-- Соберем теперь рыбу, -- сказал Грюнталь, так как часть рыбы из зальгинского воза рассыпалась по льду. -- Нельзя знать, когда отколется кусок и каждую рыбку будет жаль.

Толпа разделилась и спустя некоторое время рыбаки пришли к зальгинскому возу, чтобы положить на него собранную рыбу.

Но Зальга сидел на возу и никого не подпускал.

-- Оставьте себе, оставьте, -- сказал он -- Что пропало, то пропало.

-- Что это значит? Что ты думаешь? -- спросил Грюнталь.

-- Это значит, что воз мой и что другим до него нет никакого дела, -- ответил Зальга, жадно-заботливой рукой покрывая воз рогожами и покрывалом.

-- Он с ума сошел! -- воскликнул Биркенбаум. -- Он, видно, один думает съесть этот воз!

-- Это мое дело, что я думаю, -- резко возразил Зальга и его желтое лицо сморщилось и глаза приняли выражение глаз жадной мартышки.

Биркенбаум вспыхнул злобой.

-- Ей Богу, он думает, что он еще хозяин этой рыбы, -- воскликнул он. -- Прочь с воза, старик!

И он бросил свою рыбу на лед, схватил Зальга и силой хотел стащить его с воза. Но тот крепко держался за рогожи и покрывало, как паук за свою паутину, когда его вытаскивают из его убежища.

-- Оставь, оставь, Биркенбаум, -- успокаивал Грюнталь, становясь между ними. -- Авось все сделаем по-хорошему. Если не иначе, так откупим у него этот воз.

Биркенбаум отпустил Зальгу и тот опять вскарабкался на воз. Всем рыбакам вдруг показалось, что Биркенбаум вовсе не такой плохой человек, и некоторые громко высказали это. Только Гурлум стоял отдельно и не говорил ни слова. Он был жестокий человек и знал, что никто ему добра не желал. Его единственной заботой было не подать теперь повода к насмешкам, так как он был очень самолюбив и чрезмерно горд. Он свое отчаянье старался скрыть под видом угрюмого равнодушие и уже теперь боялся, как бы только не потерять присутствия духа и с честью погибнуть, если на спасение больше не будет надежды.

К обеденному времени ветер сильнее взволновал море и лед начал странно трещать. Треск усиливался и рыбаки, с лиц которых начали исчезать темные тени, опять стали угрюмее и молчаливее. Вдруг по льдине прошел странный треск. Карл, стоявший рядом с Биркенбаумом, схватил руку парня.

-- Страшно? -- спросил Биркенбаум и попробовал улыбнуться. Голубые глаза мальчика, полные жгучим отчаянием, смотрели на парня.

-- Лед наверно... наверно... -- сказал он, но не докончил. -- Я останусь с тобой.

-- Ты держись своих хозяев, Далде и Яна.

-- Нет, мне лучше...

-- Как хочешь.

Мальчик крепко сжал руку Биркенбаума и так они оба стояли рядом и вместе с другими смотрели кругом, ища глазами, где бы это мог отделиться кусок. Когда зловещий треск возобновился сильнее, Биркенбаум невольно обхватил рукой шею Карла. Он почувствовал ласковое расположение к этому мальчику, который его выбрал ближайшим товарищем по несчастью.

-- Сердце дрожит? -- полушутливо спросил Биркенбаум.

-- Нет. Мне только так... я не знаю... Сердце сжимается... я не хочу бояться! Говорю себе, что будет, будет... ан нет!

Тонкие морщины, которые тянулись по румяному худому лицу мальчика от носа мимо углов рта и старили его, стали глубже. После продолжительного молчания он спросил:

-- Ау тебя?

-- Что?

-- Как у тебя на душе?

-- У меня? хорошо, что ли? Скверно, разумеется... Силой тут ничего не поделаешь, -- как будто обидевшись добавил парень.

-- А как ты думаешь, что с нами будет?

-- Что я там... слышал, что Грюнталь сказал. Три, четыре дня.

-- Да, разве ты веришь этому?

-- На спасение довольно большие надежды. Быть может, встретим какой-нибудь корабль.

-- Но если не встретим?

-- Тогда... ну тогда ты уж знаешь, что будет.

Мальчик замолк. Здесь только и могла быть речь о спасении или о гибели, но его сердце жаждало еще третьего вероятия, жаждало чего-то неведомого, непостижимого, какого-то чуда, ибо для цветущей жизни смерть есть нечто невероятное. Ледяной плот скользил дальше, море шумело и начинало разрушать края его. Кусок за куском откалывался, плыл рядом и терся о края большой льдины. Вдруг между рыбаками, стоявшими двумя кучками, образовалась узкая, зеленовато-серая трещина она расширялась, росла и отделяла обоих Цубуков, Стуре и Скапана от остальных товарищей. С обеих сторон раздались крики. Как вспуганные муравьи, люди махая руками бегали вдоль краев льдин. Старый Цубук, по-видимому, хотел броситься в воду, тогда как сын боролся с ним и держал его. Расстояние между обеими льдинами быстро росло и наконец о том, чтобы переплыть с одной на другую, больше нечего было и думать.

-- Эти теперь пропали, -- сказал Грюнталь. -- Без куска пищи. Жаль Скапана... На середину! Больше на середину! И будем держаться все вместе!

Несчастная кучка людей молча двинулась вперед. Остановившись, они долго тревожным взглядом следили за облаками, которые как серые простыни летели по небу, смотрели на без-прерывный бег волн и слушали их привычный рев. Постепенно в этом однообразии их оцепенение опять прошло, и они стали обмениваться друг с другом словами.

-- Бедняга Скапан, -- сказал Ян старому Далде, своему отцу, -- жаль его. Пять месяцев как женился. -- Старик вздохнул. -- Про старого Цубука... там, впрочем, нечего жалеть. Ему была пора. Также и Луд. Из него тоже ничего не вышло бы... Но Стуре, такой бережливый и честный человек... весь век... и вот... и вот...

Старший Далде не сказал ничего. Что говорить о чужой гибели, когда самому такая же предстоит. Он смотрел на сына и губы его вздрагивали.

-- Мать обещала приготовить нам сегодня тушенную капусту, -- сказал он. -- Но теперь она уже будет знать... -- Ян кивнул головой. Отец зажмурил глаза и зажал один из них указательным пальцем, но все-таки не мог удержать несколько слез, скатившихся на его белую бороду. -- Да, она теперь уже будет знать, -- повторил он. -- Что она скажет, когда мы оба... оба... Не мог ты остаться дома... О себе я ничего... также и она... Но о тебе... ты ей был...

Его распухшие глаза снова зажмурились и ноздри дрожали. Ян стиснул зубы. Ничто так не возвышает и вместе с тем не огорчает нас так, как печаль других о нашей судьбе.

-- Ах, -- сдавленно проговорил он, -- не горюй еще, авось мы еще счастливо попадем на берег.

-- Да, да, да, также, как в тот раз те девять, или десять. Теперь нас десять только и осталось.

К вечеру Грюнталь созвал товарищей и спросил, не хотят ли они есть? Он опять говорил тем же смелым голосом, как всегда, и усталые сердца рыбаков приободрились от него и почувствовали к нему благодарность. Скрастин ответил от имени всех, что есть-то хочется, но что же есть? рыба сырая и лошади еще живы.

-- Примемся за рыбу, -- сказал Грюнталь. -- Котла нет. Сварим ее в моей кожаной шапке.

-- В переднике было бы лучше, -- заметил Силис.

-- Твой без дегтя? -- спросил Грюнталь. -- Нет? ну тогда останемся при шапке. Разрубите одни дровни и размельчите лед. Пока шли эти приготовления, Грюнталь подошел к Зальге, который, зажав руки между колен, сидел на краю дровней.

-- Раскрывай! -- сказал рыбак. Но Зальга не слушался. Он растопырил руки, как будто желая защитить воз. -- Раскрывай воз! -- еще раз крикнул Грюнталь и гневно сдвинул брови.

Зальга начал обеими руками шарить на возу, его желтая, морщинистая кожа на нижней скуле сморщилась, при чем подбородок совсем заострился. Он что-то бормотал сквозь зубы и наконец слова "условиться в цене" долетели до слуха Грюнталя. Здоровое красно-коричневое лицо рыбака вспыхнуло.

-- Ты одурел! -- заревел он. -- Или тебе захотелось испить морской воды! Прочь с воза!

Зальга поднялся, медленно потащился прочь и стал за лошадью. Грюнталь раскрыл воз, выбрал для каждого по две одинаковой величины рыбы и стал рассекать ее. Когда огонь с большим трудом был разведен, шапку Грюнталя стали осторожно держать над огнем, за продетые в обе стороны бечевки, пока лед не растаял; тогда в воду вложили рыбу и опустили "котел" ниже. Когда первый котел был полуготов, поставили другой и третий, пока не подогрели всю рыбу. Вполне сварить ее они не смели, надо было беречь дрова. Затем рыбу разделили.

-- Спасибо-то надо сказать, -- сказал Скрастин, -- но пальцев после них, пожалуй, никто не оближет.

Рыбаки попробовали есть, но вкус рыбий был очень скверный: у нее был вкус пота и горькой морской воды, кроме того, она была полусырая. Лишь Биркенбаум свою съел.

-- У меня издавна очень хорошая корзина, -- уверял он. -- Я камни могу жрать.

-- Когда вода подступает ко рту -- надо учиться плавать, когда настанет голод -- будем учиться есть, -- прибавил Грюнталь и сунул свою рыбу в карман, -- Ничего не будем бросать.

-- У меня еще с сегодняшнего утра осталось немного хлеба, -- прошептал Далде, повернувшись к сыну, -- отойдем немного в сторону, тогда я тебе дам.

-- А ты?

-- Мне... Я еще могу обойтись.

-- Ешь только сам, отец.

-- Нет, нет, я знаю, тебе хочется...молодому ведь больше... -- и он отвел Яна в сторону и сунул ему в руку пол ломтя хлеба.

Но Ян не взял.

-- ешь только сам, -- сказал он и опять присоединился к товарищам.

С наступлением сумерек Грюнталь велел повернуть дровни так, чтобы ветер дул сбоку и затем рыбаки уселись на них спиной друг к другу. Так они думали провести ночь.

Стемнело. Ни одна звездочка не мерцала на небе, дул пронизывающий ветер, и кругом выло и бушевало море. Никто не сомкнул глаз. Все смотрели в густую тьму, которая как свинец ложилась им на плечи.

-- Ах, как мне хочется есть! -- шепнул Карл Биркенбауму. -- Если бы хоть эта рыба не была так противна.

-- Что ж делать, -- ответил парень.

После продолжительного молчания он услышал, как мальчик тяжело вздохнул.

-- Что? -- равнодушно спросил он.

-- Есть хочется, -- прошептал мальчик.

Биркенбаум с минуту сидел, нетерпеливо ударяя рукой по колену. Затем он встал и поднял мальчика на ноги. Он на несколько шагов отвел его от дровней, вытянул что-то из-за пазухи и сунул в руку Карлу.

-- Пей, -- приказал он и мальчик открыл бутылку и пил. -- Но не говори никому, -- сказал Биркенбаум, отнимая бутылку. -- А теперь попробуй закусить.

Они вернулись к дровням и мальчик, хотя с отвращением, все-таки съел свою рыбу. И затем опять долго никто не шевелился; ночь шла своим чередом, море шумело, лед трещал и ветер разносил над льдиной запах соленой воды.

-- Биркенбаум, ты спишь?

-- Нет.

-- Я немного прилягу к тебе на колени.

-- Приляг.

Карл положил руки Биркенбауму на колени и прилег на них головой. Спустя некоторое время парень заметил, как холодны руки мальчика. Он снял рукавицу и взял в свою теплую, полную жизни руку худые, окоченевшие пальцы мальчика. Они постепенно согрелись, и теплота полилась из пальцев мальчика в пальцы парня и обратно. Карл заснул. Ровное дыхание мальчика, которого парень не слышал, а только чувствовал по поднимавшейся груди, и теплота его пальцев напомнили ему ночи, у которых не было ничего общего с спокойствием этого утомленного мальчика. Значит, все пропало. Никогда больше он с горячим, бьющимся сердцем и открытыми глазами не будет лежать в постели и ждать, пока все заснут, чтобы тогда неслышно встать... Никогда больше он не откроет дверь клети, никогда не будет лежать растянувшись в тени полунаброшенного стога и играть загоревшими от солнца пальцами... Как это могло быть? Как он попал сюда? Он ведь там, далеко, в Орлиных горах был пастухом, долгие годы жил, пил, бесился, радовался, играл в театре, два дня шутя просидел в тюрьме, а теперь, а теперь... теперь он сидел на рыбацких дровнях, вокруг него бушевало море, и он ехал навстречу смерти. Это не может быть! Такие вещи происходят только в сказках и в снах. Это один из тех ужасных снов, которые так же живы и ясны, как сама жизнь. Если бы хоть можно было проснуться! Проснуться! Что за вздор! Он очень хорошо знал, что не спит. Этот лед, этот соленый морской ветер, этот рев, все, все было действительностью, он действительно голодал и действительно должен был умереть -- умереть с голоду или упасть в воду, в тьму, в бездну, вместе с этим мальчиком, Грюнталем и всеми этими бодрыми и здоровыми людьми... Холодные мурашки с быстротой молнии пробежали по спине парня и в горле у него пересохло. Нет, это все-таки не может быть! Такие ужасы происходят там, далеко, в чужим странах и про них рассказывали и читали, как про что-то обыденное, нужное, но сам ведь он не мог дожить до такого случая! Биркенбаум всегда был твердо уверен, что он пройдет жизнь невредимым. Когда кто-нибудь, бывало, порежет руку, разрубит ногу, попадет в машину, утонет, парень всегда слушал это с сознанием, что его никогда не постигнет такое несчастье. А теперь он сидел на ломкой, рыхлой льдине и кругом была ночь и смерть... Эх, этот Зальга! Если бы тот к нему не привязался! Тогда он, может быть, опять отправился бы назад на свою родину, спал бы в теплой комнате, и хозяин с маленькой лампочкой в руках вышел бы теперь из своей комнаты, разбудил бы его и послал кормить лошадей. Парень вздрогнул и невольно сжал пальцы Карла так крепко, что тот беспокойно зашевелился. Биркенбаум очнулся, отпустил пальцы мальчика и, словно успокаивая, положил другую руку на его плечи. Его волнение постепенно улеглось. Еще ведь была надежда, пищи еще было довольно, еще, Бог знает, что могло произойти. Но ночь тянулась невыразимо долго и его отчаяние опять возрастало, жажда жизни взывала о спасении, пока на востоке не занялась заря, и парень, повесив голову, не задремал. Он проснулся, дрожа от холода. Другие уже встали с дровней и смотрели на море. Было неприятно холодно. Карл тоже дрожал, но продолжал дремать. Биркенбаум не хотел будить его и остался сидеть, пока тот сам не проснулся. Тогда и они встали и вместе с другими смотрели кругом себя. Та же вчерашняя, безотрадная картина: седые волны с белыми пенистыми гривами и сверху седые тучи. Ледяной плот стал меньше и круглее, на той стороне, откуда дул ветер, вдоль краев его качались и беспрерывно терлись зеленоватые колоды. Лица рыбаков выглядели гораздо старше, чем вчера, и в глазах их можно было прочесть, что их посетили призраки, требовавшие в жертву кровь их сердец. Скрастин, поговорив с Яном, с которым он был немного дружен, и ласково и жалостно погладив плечи Карла, подошел к Грюнталю. Он также, как и все другие, считал его вожаком этой несчастной кучки людей.

-- Как будет с завтраком? -- спросил он.

-- Поедим опять рыбы, -- ответил Грюнталь. -- Кто хочет, пусть ест сырую, а для других подогреем ее, пока у нас еще есть дрова.

Опять развели огонь и также, как вчера, подогрели рыбу. Рыбаки морщась ели ее. Затем Биркенбаум отвел мальчика в сторону, и они оба выпили.

-- Ты мне, как брат, -- сказал мальчик.

-- Ах, что ты... это ничего. Ты у меня молодцом станешь.

-- Знаешь, если мы попадем на берег, тогда... тогда мы подружимся.

-- Хорошо, идет.

Когда они опять подошли к другим, Грюнталь приказал Биркенбауму крепко привязать к оглобле багор, так как надо было выкинуть флаг. Затем он спросил, нет ли у кого-нибудь красного платка? Оказалось, что такого ни у кого не было, но красные рубашки были у троих: у Грюнталя, Яна и Скрастина.

-- Как будет Скрастин с твоей рубахой? -- спросил Грюнталь. Дашь выкинуть ее на воздух?

-- Коли надо, так надо, -- жалостно ответил Скрастин. -- Холодно-то будет без нее. Я мерзлый человек. Я знаю, что у меня и в рубахе теперь губы синие. Но коли надо, так надо.

Все взгляды обратились на его губы, которые действительно были синеваты. Грюнталь не мог скрыть легкой улыбки.

-- Ну, попробуем тогда и без тебя обойтись, -- сказал он. -- Я согласен кинуть между мною и Яном жребий, кому из нас выпадет отдать свою рубаху.

-- Я тоже согласен, -- ответил Ян.

Грюнталь вытянул из бокового кармана книжечку, вырвал лист, разорвал его на две части, провел на одной крест и свернул обе в трубочки.

-- Крест обозначает рубаху, -- сказал он, протягивая Яну на ладони бумажки. Ян взял одну -- он вытянул листик с крестом.

-- Заслоните меня от ветра, -- сказал он, быстро сорвал тулуп, пиджак и жилетку, на мгновение мелькнули его мускулистые руки и грудь и затем он опять стоял одетый в тулуп, как все другие. -- Это был, как прыжок в холодную воду, -- сообщил он.

Рубаху прикрепили к багру и подняли на воздух. Рыбаки хотели вырубить во льду дыру и укрепить в ней конец оглобли и затем еще привязать ее к дровням, чтобы шест не надо было держать. Но Грюнталь, желая чем-нибудь занять упавших духом людей, воспротивился этому и приказал, чтобы двое по очереди держали шест на воздухе и при том смотрели бы, не приближается ли откуда спасение. Когда пришла очередь Биркенбаума, он один хотел простоять назначенное время, но Карл не позволил, взял шест и помогал держать на воздухе знак гибели, который ветер развевал и трепал.

-- Пить хочется, -- жаловался мальчик.

-- Ты думаешь, что мне не хочется? -- ответил Биркенбаум. Грызи лед, соси лед.

-- Грызи тут, грызи! Что нагрызешь, когда рот как обваренный! Как-то долго мы так выдержим?

-- Да, Бог знает, этого, по всей вероятности, никто из нас не испробовал.

-- Ах, если была бы хоть одна капелька, чего бы как следует напиться.

-- Не скули, -- сказал Биркенбаум.

-- Да ты большой, но если бы ты был такой, как я, тогда ты так не говорил бы.

Парень вспомнил прошлую ночь и стал опять ласков.

-- Ну да, тяжело, тяжело, но что же делать, -- сказал он.

-- Мне уже с детства не в пользу было холодное, -- продолжал жаловаться Карл. -- А теперь надо жрать живой лед... У меня тут в левом боку, под ребрами, так сосет, так сосет, а по временам уколет, как ножом.

-- Да, в этом отношении я счастлив, для меня ледяная вода еще ничего.

Но спустя некоторое время и Скрастин начал жаловаться на жажду, и рыбаки встревожились этой новой угрожавшей им беды, о которой иной из них до сих пор хорошо не подумал. Грюнталь опять пытался успокоить товарищей.

-- Еще ведь у нас есть две лошади, -- сказал он. -- В них еще довольно теплых соков, если они кому-нибудь прямо-таки понадобятся.

-- Пить кровь! -- воскликнул Силис.

-- Слизкий, солено-сладковатый напиток, -- спокойно пояснил Биркенбаум. -- Я пил кровь.

На лицах рыбаков появились вместе, жажда и отвращение, жажда теплой влаги и врожденное отвращение к крови.

-- Мы еще не в достаточной степени жаждем, -- сказал Грюнталь, глядя на товарищей. -- Пробуравим эти березы тогда, когда нам их сок покажется приятным.

Когда опять наступила очередь Биркенбаума и Карла и они уже довольно долго простояли у шеста, мальчик сказал:

-- Ты, Биркенбаум, наверно очень многое пережил?

-- Ты думаешь потому, что я кровь пил? Это и ты мог пережить. Я тогда был твоих лет. Резали теленка... я тогда был сумасшедший мальчик...

-- Так. А сколько лет тебе было, когда ты начал...

-- Пить? Водку пить?

-- Нет... Оставим это... Скажи, что тебе больше всего было бы жаль, если мы не попали бы больше на берег?

-- Что? Всей жизни мне было бы жаль.

-- Ее-то всякому жаль. Но, что-нибудь особенное. Мать, брата, невесту, или что другое.

-- У меня нет ничего особенного. Я только думаю, что я еще много лет мог бы жить так, как до сих пор, и тогда мне становится жаль жизни или самого себя -- я хорошо не знаю.

-- Да, самого себя... мне тоже. Но мне в особенности ради одной вещи. Я всегда до сих пор думал, не знаю, как тогда... и мне все сильнее хотелось знать, как тогда, когда так... двое... ах, Биркенбаум, если бы я был ты! -- -Он смотрел на парня и в глазах его горел болезненный огонь неудовлетворенного желания.

-- Это безразлично, -- резко выпалил Биркенбаум, странно задетый в своих стыдливейших чувствах. -- Это безразлично. Тебе то жаль, мне то жаль... Э, вздор!

Их очередь прошла и к шесту стали другие. К вечеру каждый опять получил свою долю рыбы и затем на них снова спустилась длинная ночь с своими грезами о теплых комнатах с горящею на столе светлою лампочкою, о бледных женщинах, стиснутых руках, заплаканных глазах. И Карл, хотя опять склонился к Биркенбауму на колени, спал мало и беспокойно. На третий день утром больше не было дров. Но никто больше и не думал варить рыбу. Жадными глазами все следили за дележом ее, опасаясь, как бы только кто-нибудь не получил больше. До сих пор Зальга сидел на возу и возился у него. Теперь Грюнталь приказал, чтобы никто, кроме того, кто к обеду или к ужину брал рыбу для дележа, не смел подходить к нему.

-- У тебя больше ничего нет в бутылке? -- спросил Карл, отведя Биркенбаума в сторону.

-- Нет.

-- Но ведь было же еще довольно много.

-- Это я вчера вечером выпил.

-- И мне не дал?

-- Разве я должен был это сделать? Разве я обещал тебе это?

-- Обещал!.. Но ты же видишь, что мне хуже, чем тебе.

-- Но это была моя бутылка. И мне тоже скверно. Благодари Бога, что вообще получил. Другой бы на моем месте...

-- Ах, такой ты!

-- Какой же такой?

-- Ах, иди... было еще так много... там еще обоим до завтра, до послезавтра хватило бы! -- угрюмо воскликнул мальчик. -- И вот он все один вылакал.

-- Смотри-ка! -- сердито воскликнул Биркенбаум. -- Он мне еще выговаривает. Карапуз этакий. Чтоб ты еще по морде не получил!

-- Сам, чтобы не получил, -- едва сдерживая слезы, воскликнул мальчик и кинул на Биркенбаума враждебный взгляд. -- Пьяница!

Биркенбаум подошел к мальчику, строго посмотрел ему в глаза и сильно ударил его по губам.

-- Теперь ты будешь молчать, -- сказал он.

Лицо мальчика изменилось от злобы. Он схватил руку парня и пытался укусить ее. Но Биркенбаум вырвал руку и, как железными клещами, сжал выше кисти руки мальчика. Карл желтоватыми зубами закусил бледную нижнюю губу и пытался ударить Биркенбаума ногой, но тот притянул мальчика так близко, что это не удалось. Вдруг парень заметил, что мальчик слабеет. Он отпустил его, и мальчик упал бы, если бы он опять не схватил его за руку. С минуту голова мальчика, как безжизненная, лежала на груди Биркенбаума.

-- Карл, Карл, что с тобой! -- будил его парень.

-- Пить, -- прошептал мальчик. -- Дайте пить, -- Биркенбаум подвел мальчика к дровням, затем подошел к Грюнталю и спросил, нельзя ли пустить одной лошади кровь, так как мальчик совсем ослабел.

-- Об этом надо поговорить с другими, -- ответил Грюнталь. -- Ради этого мальчика мы еще не можем зарезать лошадь.

Он созвал рыбаков и те решили еще подождать. Грюнталь с сожалением махнул Биркенбауму рукой, и кучка разошлась. Биркенбаум, рядом с которым почти всегда находился Карл, остался один. Он подошел к Гурлуму, сказал что-то, но рыбак только посмотрел на него и ничего не ответил. Он обратился к Скрастину, тот посмотрел на него ввалившимися, страдальческими глазами и сказал: "Ну Биркенбаум?" покачал головой и отвернулся. Он подошел к Далдам, те говорили о матери, о ее одиночестве, о спасении. Он с минуту постоял возле них, они не обращали на парня внимания, он пошел дальше. Гульбе и Силис смотрели, как Зальга разрывал рогожу и кормил ею свою лошадь. Биркенбаум не хотел приблизиться ним. Ему противны были Зальгины глаза. Он повернулся к Грюнталю, который в это время стоял у шеста и один держал его. Но парень не останавливаясь прошел мимо него. В этом стройном рыбаке было что-то, чего Биркенбауму недоставало, что как будто невидимой рукой придавливало его и толкало на тайное сопротивление. Он опять подошел к дровням, на которых сидел обессилевший Карл и широкими неподвижными глазами смотрел в даль. Биркенбаум медленно прошел мимо него один раз, другой раз -- мальчик с застывшими глазами и раскрытыми губами сидел не шевелясь и не замечал парня. Наконец Биркенбаум сел с ним рядом. Мальчик и этого не заметил. Долгое время просидев так, парень опять поднялся. Подошла как раз и его очередь стоять у шеста, Угрюмый простоял он назначенное время, никто к нему не подошел, никто его не замечал. Передав шест Скрастину и Гульбе, он ушел на самый край льдины. Что ж, если под ним какая-нибудь льдина и отколется, не велика беда! Все равно, придется умереть этой смертью, рано или поздно -- он утонет. Вот, насколько уже огромная площадь стала меньше. И с какой беспрерывной поспешностью отколовшиеся куски бились друг о друга и об рыбацкий плот! И там дальше -- с какой жадностью волны стремились перелиться через все эти тарелкобразные льдины, чтобы бросить свои пенистые венки к ногам рыбаков... Биркенбаум почти прошел льдину кругом и затем опять вернулся к дровням. Мальчик все еще не сдвинулся с места. Его толстоватые губы посинели и узкий лоб, с которого шапка сползла на затылок, блестел бледновато-желтым блеском. Биркенбаум опять опустился рядом с ним.

-- Карл. -- Мальчик не слышал его. -- Пить нечего, -- продолжал парень. -- Лед только и есть. Но если хочешь, я подержу в руках кусочек, пока он не растает и вода не согреется. Но если ты больше не можешь выдержать... слушай же... если ты больше не можешь вытерпеть... я... порежу себе руку.

Карл вздрогнул, его передернуло и он бросил жадный взгляд на руки Биркенбаума. Секунду спустя парень поднес свою левую руку к его губам. Мальчик схватил руку Биркенбаума, пробовал оттолкнуть ее, но успокоился и начал сосать... Затем парень сорвал у себя с шеи платочек, разорвал его и перевязал им руку ниже большего пальца. Когда Грюнталь вечером разделил рыбу, появилось маленькое облачко и посыпал мелкий снег. Затем ветер утих, и погода прояснилась. На небе ласково мерцали толпы звезд и бледно сверкал млечный путь. Но никто из несчастных не поднял глаз к верху. В тяжелом равнодушии провели они ночь. На следующее утро у всех проснулась новая надежда, так как погода прояснилась и утихла. Теперь, может быть какой-нибудь корабль скорее заметит их красный флаг гибели. Но день прошел и надежды не сбылись. Вечером Грюн- таль заявил, что рыбы хватит еще только на два дня, и предложил разделить теперь только по одной, чтобы хватило на более долгое время. Но большинство решило оставить по-старому и Грюнталь разделил обычное число. Вечером все опять уселись на дровнях, молчаливые, слабые, с ввалившимися глазами и щеками. Вода шумела ближе, и льдина качалась заметно сильнее. Карл прижался к Биркенбауму.

-- Теперь все пропало, Биркенбаум? Да?

-- Наверно, -- ответил парень.

-- Ты вытерпишь дольше, чем я.

-- Наверно.

-- Ах, если бы все не шло так медленно... Тех, которые умрут, тех ведь спустят в море?

-- Наверно.

-- Тогда ты спусти меня... Ах, если бы все не шло так медленно... Ах милый Биркенбаум, ах Биркенбаум! -- Мальчик обхватил локать парня, прижал голову к его плечу и всхлипывал. Биркенбаум молчал. На пятый день утром, перед завтраком, Грюнталь далеко на севере как будто увидел дым. С напряженным вниманием все смотрели в указанном направлении. Продолговатое облачко росло и наконец больше не было сомнения, что дым поднимается от какого-нибудь мимо идущего парохода. -- Поднимайте флаг выше! Махайте им! -- почти в один голос закричали все и устремились к шесту.

Облачко продолжало расти и бледные лица рыбаков оживились, глаза засверкали. Даже у Гурлума с языка готовилось сорваться несколько радостных слов. Старый Далде отошел в сторону, плакал и молил Бога. Некоторое время продолговатый столбик дыма не увеличивался и не уменьшался. Не шевелясь, не отрываясь смотрели на него рыбаки. Но затем их взоры стали принимать все более безнадежное и страшное выражение. Облачко стало рассеиваться. Пароход не приближался к ним, он их не заметил или не хотел заметить. Он проехал мимо них! Словно ночная тень спустилась на все лица. Рыбаки, державшие флаг, выпустили шест, он упал и Зальга топтал ногами красную рубаху и кусал полу своего тулупа. Бедный Скрастин упал на дровни, бормотал непонятные слова и смеялся. Карл крепко обнял Биркенбаума, а Грюнталь все еще смотрел туда, где исчезло облачко. Вдруг Ян вскрикнул.

-- Лодка, лодка! -- кричал он.

Все повернулись к Яну, который махал руками на юг. Там плыла небольшая лодка и была уже так близко, что можно было разобрать, сколько человек сидело в ней. Их всего было семеро. Двое гребли, один правил, а четверо сидели без дела. Старый Далде сложил руки и в немой благодарности поднял их кверху.

-- Биркенбаум, Биркенбаум! -- всхлипывал мальчик.

Когда лодка подошла так близко, что можно было различить лица, рыбаки увидели, что в ней сидели трое чужих и Стуре, Скапан и оба Цубука, все четверо больше похожие на мертвецов, чем на живых людей.

Рыбаки поспешили навстречу лодке. Не без некоторого труда, один из гребцов ступил на льдину. Он поздоровался и сказал что-то, но никто не понял его слов, так как он говорил не по-латышски. Наконец Грюнталь с помощью знаков понял, что лодка может взять не более семи человек. Только семь! А их было десятеро. Кому спастись, кому остаться? С минуту все стояли, как в оцепенении, затем Зальга направился к лодке.

-- Надо садиться, кто останется, останется!

Но Грюнталь схватил его за руки и оттянул назад.

-- Останься. Нам опять надо кинуть жребий. Вы ведь все согласны?

-- Попробуем-ка сперва все сесть в лодку, -- сказал Скрастин, -- если мы тогда увидим, что она столько не может вместить, тогда кинем жребий.

Но незнакомец на это не согласился. Он показал, что тогда может возникнуть драка и лодка опрокинется.

-- Ну тогда кинем жребий, -- сказал Грюнталь. -- Станьте по старшинству. Далде, Зальга, Гурлум, Скрастин. Силис -- так ведь верно будет?.. Да... Кто из вас старше: Биркенбаум, Гульбе или Ян? Ян?.. Карл и я останемся последними.

Он опять вырвал несколько листов из своей карманной книжки, разорвал их на одинаковые кусочки и на трех листках провел карандашом кресты. "Кто вытянет эти кресты, тот останется!" Он свернул бумажки, положил их в шапку и подошел к Далде. Старик развернул свою бумажку: она была пуста. Зальга запустил в шапку дрожащую руку. Он взял одну, другую бумажку и наконец развернул третью. Она была пуста. Гурлуму также посчастливилось. Скрастин торжественно перекрестился и затем вытянул свой жребий. Пустой. Грюнталь подошел к Силису. Теперь же должен был быть полный жребий. Руки Силиса так дрожали, что он едва мог развернуть бумажку. Спасен... Ян смело запустил руку в шапку и вытянул первый крестик. В шапке остались два крестика и один пустой жребий. Закусив губы, Грюнталь протянул Биркенбауму шапку. Тот с минуту с затаенным дыханием посмотрел на бумажки, взял одну и быстро развернул ее. Он вытянул последний спасительный листок. Грюнталь опрокинул шапку и вытряхнул оставшиеся бумажки на лед.

-- Нам, Карл, нечего тянуть, -- сказал он. -- Ну, идите! -- Зальга и Гурлум быстро сели в лодку. За ними последовали Гульбе и Силис. Скрастин подошел к Грюнталю и пожал ему руку.

-- Поклонись моей жене, -- сказал Грюнталь.

Биркенбаум тоже распрощался с ним и с Яном. Затем он повернулся к Карлу. Точно замерзший стоял мальчик и смотрел в лодку. Лицо Биркенбаума болезненно сморщилось. Он взял руку мальчика и пожал его худые, холодные пальцы. Мальчик не ответил на рукопожатие парня и, когда тот опять выпустил руку, она, как безжизненная, упала вдоль тела. Пройдя несколько шагов вперед, Биркенбаум вдруг остановился, бросил на мальчика странный взгляд, словно борясь с собою, и затем медленно сел в лодку. Далде с Яном стояли в стороне, и старик очевидно не мог расстаться с сыном. "Пора, старик", торопил Грюнталь.

-- Я останусь! -- сказал Далде.

-- Я не пойду! Ни за что! -- воскликнул Ян.

-- Ты пойдешь! Иди! Ты скорее приедешь за мной, чем я за тобой. Я буду ждать. Иди!

-- Отец!

-- Иди, иди!.. Поклонись матери от старика. И приезжай за мной. Иди, садись в лодку.

-- Ни за что! Я не могу! Я не пойду!

Но старый Далде толкал Яна к лодке, в которую тот наконец в нерешительности сел.

-- Прощай, сын! Прощай, сын! -- крикнул ему вслед старик и, когда лодка медленно стала удаляться, тихо повторил: -- Прощай, сын! Прощай, сын!

Грюнталь, раза три попрощавшись, помахал шапкой, обвил затем рукою шею Карла и остался неподвижно стоять. Далде стоял немного наклонившись вперед, точно окоченелый. Так они еще долго были видны Яну и Биркенбауму, которые не сводили с них глаз. Затем их силуэты стали неясными, слились и наконец вся льдина виднелась на горизонте в виде маленькой, сероватой точки. Затем исчезла и она.


--------------------------------------------------------------------------


Текст издания: журнал "Вестник иностранной литературы", 1912, No 6.