Проскуряков Владимир Михайлович
Парацельс

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Жизнь замечательных людей -- 56.

Биографическая библиотека "Епоха"
2026 год

[]

Владимир Михайлович Проскуряков
Парацельс

Жизнь замечательных людей -- 56

[]

   В настоящем издании представлен биографический роман о Парацельсе (настоящее. имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм -- von Hohenheim), враче и естествоиспытателе эпохи Возрождения, одном из основателей ятрохимии. Парацельс подверг критическому пересмотру идеи древней медицины и способствовал внедрению химических препаратов.

Предисловие

[]

   Есть замечательные люди, жизнь и дело которых подобны прямой линии: столь же четки, ясно обозримы и устремлены к единой цели.
   Таков был Джордано Бруно.
   Но есть другие. Путь их извилист и труден. Они переросли свое время. Они зачинают разрушение того, что долго казалось правильным и незыблемым, и гениально провидят контуры будущих перемен, но строительство этого нового будет совершено другими людьми позднее, когда развитие общественного бытия создаст все необходимые к тому условия.
   Эти люди не смогли еще окончательно стряхнуть со своих плеч груз прошлого, он замедляет их шаги и иногда сбивает с дороги. Современникам они представляются странными и загадочными. Мнения о них разноречивы. У них не мало горячих сторонников и почитателей, много врагов и почти никто не может пройти мимо них равнодушно.
   Последующие поколения углубляют эту двойственную оценку их деяний, спутывают факты с вымыслами, чтобы оправдать свое предвзятое отношение к человеку, и кажется, что нет пути к восстановлению истины.
   Таков Парацельс.
   Кем же он был, наконец, -- гениальным ли ученым, начавшим революционное преобразование медицины, или шарлатаном и полусумасшедшим аферистом?
   В течение многих столетий люди науки снова и снова возвращались к этой замечательной личности и, как в калейдоскопе, сменялись их оценки. Церковь также колебалась: причислить ли Парацельса к презренным еретикам или признать благочестивым человеком?
   Теофраст Бомбаст фон-Гогенгейм, назвавшийся Парацельсом, прожил недолго -- на 48-м году пресеклось его существование. Но краткая его жизнь была похожа на блистающий взлет ракеты, и стоило ей погаснуть, как родились легенды о чудесном ученом, враче и алхимике.
   Через 34 года после смерти Парацельса написано о нем следующее письмо:
   "И ежели бы я должен был описать то, что там в Базеле за полугодие это им (Парацельсом) с галеновскими врачами и со многими больными совершено было, то, поистине, нехватило бы мне и целого фолианта; к тому же мне описать все невозможно, ибо это произошло давно, и за давностью лет я многое позабыл. Однако то, что в памяти сохранил, утаить от вас не хочу. Когда я неделю спустя после дня св. Михаила -- а писали тогда примерно 29-й или 30-й год -- прибыл в Базель к моему земляку, который там в одном приходе кантором был и долгое время тяжкой лихорадкой болел, так что я на себя заботу о его хоре и месте взял, тогда-то к больному кантору, будучи вызван, пришел многократно упоминаемый врач и мой дорогой учитель, блаженной памяти Филипп-Теофраст Парацельс; и увидел он меня у него и спросил: "Какого ты роду?" Я ответил, что я-- мейсенский и что, штудируя в Гейдельберге, поиздержался и охотно обучал бы, поскольку время в услужение поступить уже пропустил, детей какого-либо бюргера, дабы иметь зимой пропитание. Он отвечал: "Поелику тебе итти дальше некуда, я, пожалуй, тебя бы к себе принял и содержать бы стал". Я за ним с радостью пошел, но, однако, согласно разрешению его, о хоре и о месте больного заботился, ибо тот лежал.
   Однажды, когда я пробыл у него некоторое время, пришла к нему женщина и плакалась, что ее любезный муж весьма слаб, и Ьна опасается, что он ночи не переживет. Парацельс приказал принести мочу от больного и, осмотрев ее, сказал: "Муж ваш завтра разделит с вами утреннюю трапезу и будет чувствовать себя бодрым". -- "Дал бы бог, -- сказала она. -- Я имею всего лишь один флорин и больше ничего нет у меня, но я его вам охотно бы отдала". Он же сказал: "Дайте ему только поесть -- и увидите". На следующий день около полудня она пришла снова, пала перед ним на колени, принесла флорин, подала ему и бросила, чтобы он его принял, и сказала, что у нее больше ничего в доме нет, иначе бы она дала ему больше, муж же ее совсем выздоровел от того, что он ему дал.
   На это ответил он: "Любезная женщина, возьми свой флорин и купи себе и своему мужу еды и питья и благодарите господа"... Но что это было, что он ей дал, я не знаю; был это белый порошок, который она должна была дать ему в теплом вине и потом заставить его пропотеть.
   Подобно этому, известно мне, что он, не взимая никакой платы, лечил бесчисленное множество больных проказой, водянкой, падучей, подагрой, французской болезнью и других и что галеновские врачи не в силах были ему подражать без того, чтобы не навлечь на себя заметного позора, за что они стали всеми презираемы, а он, Теофраст, напротив, всеми почитаем был.
   Еще одно -- и на том конец: однажды сказал он мне: "Франц, денег у нас нет", дал мне один рейнский гульден и сказал: "Пусть тебе отвесят за это в аптеке один фунт меркурия (ртути) и принеси мне его сюда". Я так и сделал и принес его с оставшимися деньгами -- Меркурий в ту пору не был дорог. Тогда он поставил четыре кирпича на очаг так, что снизу могло проходить лишь немного воздуха и высыпал меркурий в тигель; поставил его между четырьмя кирпичами, велел мне насыпать вокруг него угольев, раздуть огонь и снова положить уголья, и так оставить его медленно разгораться. Сами же мы пошли в комнату, ибо пора была холодная. Прошло изрядно времени и сказал он: "Наш летучий слуга может от нас улететь, мы должны посмотреть, что он делает". Когда же мы пришли, он уже начал дымиться и испаряться. Он (Парацельс) сказал: "Погляди, возьми этот комочек щипцами и подержи его малое время внутри, он вскорости растворится". Так и случилось. Тогда сказал он: "Вынь щипцы, закрои тигель, подбавь огня, и пусть тигель стоит". Мы же снова в комнату ушли; и о том, что в тигле, позабыли. Однако через полчаса сказал он: "Давай, посмотрим-ка, что даровал нам господь, подними крышку тигля". Я исполнил это. Огонь уже погас, и в тигле все застыло. Он спросил: "Как оно выглядит?" Я же сказал: "Оно желтое, как золото". "Да, золото, так и быть должно", -- сказал он. Я взял и разбил тигель, когда он остыл, и вынул то, что в нем было. И было это золото. Он сказал: "Возьми его, отнеси к золотых дел мастеру, что над аптекой, пусть он даст тебе за это денег". Я так и сделал. Золотых дел мастер взвесил его, оно весило на лот менее фунта, ушел к себе и вынес деньги; принес плоский кошель, полный рейнских гульденов, и сказал: "Отнеси это твоему господину и скажи, что это еще не все, а остальное я пришлю, когда сам иметь буду". Я принес деньги. "Хорошо, -- сказал он (Парацельс), -- он мне, конечно, и остальное пришлет".
   Это был комочек, величиною с лесной орех, в красный воск закатанный, а, что было внутри, я не знаю и, по молодости моей, спросить его стыдился и не осмелился, но, думается мне, что для того он все это сделал, дабы я его спросил. Он меня всегда любил и, думаю я, он бы мне нечто сообщил, буде я с просьбой к нему обратился".
   Парацельс-алхимик, превращающий неблагородные металлы в золото, -- творение легенды.
   Сам Гогенгейм в своих писаниях отрицал правомерность этого пути химии или, как ее тогда называли, алхимии. Он говорил: "Задача алхимии не в изготовлении золота и серебра, не в этом есть суть а в создании того, что является силой и добродетелью медицины".
   Если молва все-таки упорно приписывала Парацельсу уменье делать золото, то виной тому могло быть обычное в то время представление о всяком человеке, занимающемся химией, как об искателе философского камня.
   Могло быть и другое. Известно много случаев, когда алхимики с помощью ловкого фокуса вводили в плавильный тигель настоящее золото или создавали сплавы, внешне сходные с золотом, убеждая этим доверчивых зрителей алхимического опыта, что на их глазах действительно произошло превращение неблагородного металла в драгоценный. Парацельс мог проделать такой фокус перед человеком, в котором нуждался, или перед учеником, зная, что тот немедленно разгласит этот
   
   [здесь в скане лакуна, отсутствуют стр. 12-13]
   
   Позднее выяснилось:
   
   был тот крестьянин
   высокоученый Вильгельм-Бомбаст,
   называвшийся Теофрастом Парацельсом,
   великий знаток этого искусства.
   
   Были ли так блестящи практические успехи Парацельса в области врачевания, как описывает их автор письма? Конечно, нет. Легенде принадлежит и Парацельс -- чудодейственный исцелитель всех болезней.
   Он был только смелым новатором, зачинателем переворота в медицинской науке. В молодости он был склонен к преувеличению практических результатов своих новшеств, но позднее ясно осознал, что начатому им делу предстоят долгие годы и века развития и борьбы. Его слова были: "Быть может, со временем зазеленеет то, что сейчас только зарождается".
   Но легенда, как жизнь, раз возникнув, имеет свою судьбу и свое неизбежное цветение и созревание. Завершение легенды о Парацельсе -- фантастическая версия о его смерти, которую записал Элиас-Иоганн Гесслинг через 121 год после кончины ученого. В Зальцбурге Парацельс пировал однажды в обществе своих коллег, составивших против него заговор. В разгаре пира он был схвачен их слугами и наемными убийцами, которые сбросили его в пропасть. При падении он сломал себе шею. Такой род убийства они избрали потому, что никаким другим способом невозможно было его умертвить.
   Легендарный Парацельс стал бессмертным подобно Агасферу, ибо он мог исцелить от всякой болезни и умел залечить любую рану. Тогда завистники нашли последнее средство, и он лежит у подножья скалы со сломанной шеей.
   Легенды о Парацельсе возникли, прежде всего, в результате широкой известности, которой пользовался этот врач как чудесный исцелитель многих болезней. Его разнообразная и кипучая деятельность, как врача, химика, социального и религиозного писателя; его жизнь, исполненная борьбы; его бесконечные странствования по Германии и многим другим странам Европы, -- все это давало обильный материал для рассказов о нем.
   Но, одновременно, и враги Парацельса приложили усилия к тому, чтобы очернить его память. Это они говорили, что ученый знался с "нечистой силой", они пытались ославить его аферистом и шарлатаном.
   Уже при жизни Парацельса враги распускали о нем темные слухи, порочили его как ученого и как человека, возводили на него обвинения, которые должны были повлечь за собой преследования со стороны светской и церковной власти.
   Когда Опоринус -- ученик Парацельса -- говорил, что его патрон находился в связи с дьяволом, то это было доносом, угрожавшим ученому сожжением на костре.
   И все же легенды, вобравшие в себя и истинные происшествия, и фантастические вымыслы сторонников, и клеветнические -- его врагов, создавали фигуру замечательную и запоминающуюся.
   Но отбросим вымыслы и чудеса, этот "предназначенный для ослов мостик из царства идеи в царство практики" [Маркс. Собрание сочинений, т. IV. стр. 533. Партиздат. М. 1933] -- фигура Парацельса не потеряет от этого своего обаяния. Наоборот, она приобретает особую силу и яркость в свете реальных фактов и на фоне исторических событий своего времени.
   Жизнь Парацельса (1493-1541 гг.) протекла в замечательную эпоху, от которой "датирует" вся новейшая история, как и "новейшее естествознание".
   Это был "величайший прогрессивный переворот, пережитый до того человечеством" [Настоящая цитата, как и все дальнейшее в этой главе, взята из старого введения к "Диалектике природы" Ф. Энгельса ("Диалектика природы". Партиздат. М. 1934)].
   Тогда -- на рубеже XV и XVI столетий -- шла беспощадная ломка всех старых устоев, смена всех установленных вех в жизни государственной, экономической и культурной.
   Погибало феодальное хозяйство, воплощавшееся в дворянине-землевладельце, эксплоатирующем лично зависимых крепостных. Оно гибло под натиском развивавшихся денежных отношений, развития торговли, роста городов. Великие открытия Колумба, да-Гаммы, Магеллана и других известных путешественников неизмеримо раздвинули горизонты земель, втягиваемых в товарный обмен, и положили основу "для позднейшей мировой торговли и для перехода ремесла в мануфактуру, явившуюся, в свою очередь, исходным пунктом современной крупной промышленности".
   Погибало феодальное дворянство, главная политическая сила средневековья. Опираясь на горожан, королевская власть сломила его силу и положила начало крупным национальным государствам, в рамках которых развилось буржуазное общество. Классовые бои развертывались с небывалым ожесточением, и тогда, когда буржуазия одерживала победы над дворянством, уже резко обозначались основные линии других, грядущих, еще более непримиримых противоречий. "Немецкая крестьянская война практически указала на грядущие классовые битвы, ибо в ней на арену выступили не только восставшие крестьяне, в этом не было ничего нового, -- но за ними показались начатки современного пролетариата с красным знаменем в руках и с требованием общности имущества на устах".
   Погибала средневековая духовная диктатура церкви -- порождение и опора феодальных взаимоотношений.
   Передовые слои буржуазии вновь открыли жизнерадостную греческую философию, заимствовали философию арабов и подготовляли будущие успехи материализма. Протестантизм разбил мощь и единство католической церкви, крупнейшего землевладельца средних веков, сначала в Германии, а потом в Швейцарии и Англии и поставил религию на службу интересам отдельных государств.
   Разбиты были оковы, в течение веков державшие в плену науку и искусство. Италия первая воскресила великолепные литературные и скульптурные памятники древности и основала новое высокое искусство, воплощенное в картинах, изваяниях, поэмах и новеллах Возрождения. Наука, потрясая церковные авторитеты, делалась все более и более смелой и вслед за разрушением старых представлений об ограниченном плоском земном пространстве, посягнула на отжившие понятия о мироздании и законах, управляющих физическим миром и обществом.
   Во всех областях творчества эта эпоха породила плеяды замечательных людей: Леонардо да Винчи, Микель-Анджело, Макиавелли, Дюрер, Лютер, Коперник, Гольбейн, простое перечисление их имен займет многие страницы. Эти люди были исключительно многосторонни.
   "Тогда не было почти ни одного крупного человека, который не совершил бы далеких путешествий, не говорил бы на четырех или пяти языках, не блистал бы в нескольких областях творчества (прекрасно -- и именно не только в теоретической, но и в практической жизни...); Леонардо да Винчи был не только великим художником, но и великим математиком, механиком и инженером, которому обязаны важными открытиями самые разнообразные отрасли физики; Альбрехт Дюрер был художником, гравером, скульптором, архитектором и, кроме того, изобрел систему фортификации, содержащую в себе многие идеи, развитые значительно позже Монталамбером и новейшими немецкими учеными о крепостях".
   "Но что особенно характерно для них, так это то, что они почти все живут всеми интересами своего времени, принимают участие в практической борьбе, становятся на сторону той или иной партии и борются -- кто словом и пером, кто мечом, а кто и тем и другим. Отсюда та полнота и сила характера, которая делает из них цельных людей".
   Эта была эпоха, "которая нуждалась в титанах и которая породила титанов по силе мысли, страстности и характеру, по многосторонности и учености".
   К сонму этих титанов принадлежит и Парацельс.

Молодость

   Прошлое поражало воображение, но было невозвратно утеряно. Неприступный рыцарский замок; безбедное существование за счет трудолюбивых и запуганных крепостных; рыцарские и просто разбойничьи подвиги, с захватом добычи у врагов или товаров у проезжего купца; славное служение королю; может быть, фантастический путь крестового похода и, главное, власть -- в своем замке, на своей земле, над своими слугами и крепостными. Таким рисовался счастливый удел предков.
   Что же осталось от этого?
   Где-то в окрестностях Штутгарта замок рыцарского рода Гогенгеймов, давно уже перешедший в чужие руки, да никчемная для Парацельса принадлежность к дворянскому сословию.
   Обо всем этом надо забыть.
   Старинные сказания, записи и рисунки не сохранили нам облика и деяний предков Гогенгеймов. Надо думать, что в действительности все было гораздо прозаичнее. История этого рода, видимо, обычная история средней рыцарской семьи, по мере сил эксплоатировавшей своих немногочисленных крестьян, поставлявшей вооруженную силу сеньору и неизбежно близившейся к разорению.
   Пo крайней мере, когда один из фон-Гогенгеймов -- рыцарь ордена иоаннитов Георг Бомбаст -- в 1468 году сопровождал предпринявшего путешествие в святую землю графа Эбергарда фон-Вюртемберга, то известно, что старый замок Бомбастов уже в течение ряда лет находился во владении госпиталя ближайшего города Эслингена. Перед этим замок был отдай в залог этому городу под полученные взаймы деньги.
   Наступивший распад феодального строя похоронил под своими обломками и помещичье существование Гогенгеймов.
   В девяностых годах XV столетия представитель этой семьи Вильгельм Бомбаст фон-Гогенгейм поселился в Эйнзидельне (Швейцария, кантон Швиц). Он -- лиценциат медицины и практикующий врач. Какое жалкое занятие для потомка владетельных рыцарей!
   Вильгельм в 1491 году вступил в брак; его жена-отпрыск старой эйнзидельнской фамилии Оксенер.
   Через два года -- в ноябре месяце -- у них родился ребенок, которого назвали Теофрастом.
   Простой крестьянский дом, в котором жил Вильгельм, стоял у моста через речку Зиль. Мост этот носил название Чертова моста. В суровой горной стране, среди трудолюбивых и мужественных швейцарцев прошло раннее детство Теофраста. Здесь он привык видеть упорный и тяжелый труд земледельцев.
   Вокруг постоянно шли разговоры об опасностях, угрожающих маленькой стране от беспокойных соседей, и передавались увлекательные рассказы о подвигах швейцарских горожан и мужиков, сумевших разгромить при Земпахе австрийских рыцарей и у часовни св. Иакова -- арманьяков, французские банды, призванные Габсбургами для подавления непокорных швейцарцев.
   И другой замечательный рассказ должен был слышать ребенок: повествование о том человеке, чьим именем назвал его отец, бывший учеником итальянского ученого Леоничено, знатока теофрастовых писаний.
   Сочинения греческого философа и натуралиста Теофраста тогда только что были извлечены из пыли забвения и приковали к себе внимание ученого мира. Воскрешение ботаники Теофраста и повышенный интерес к лекарственным растениям -- крупное завоевание врачебной мысли этих дней.
   Средневековая наука боготворила Аристотеля -- он был почти безраздельным властителем дум философов и естествоведов. И отблески этого обожания упали на Теофраста, любимого ученика и многолетнего друга великого стагирита (Аристотель родился в греческой колонии Стагире).
   В Афинах после смерти Аристотеля во главе им основанной философской школы стал Теофраст, и он привел школу своего учителя к высшему расцвету, снискав себе величайший почет.
   Пусть заслуга основания философской системы принадлежала другому, -- Теофраст сам был выдающимся ученым, трудолюбивым естествоиспытателем, замечательным оратором. Он даже превосходил своего наставника обширностью естественно-научных знаний.
   Огромное количество сочинений оставлено им потомству--227 заглавий его трудов приводит Диоген Лаэрций. Они объемлют математику, астрономию, ботанику, минералогию и все части созданной Аристотелем философской системы.
   Теофраст был ярым поборником опытных знаний, придавая исключительное значение тщательному изучению и описанию многочисленных конкретных явлений. В его ботанике описания жизни мангровых растений, индийской смоковницы и других растений сделаны с такой тщательностью и полнотой, что даже современной нам науке не осталось ничего иного, как подтвердить его сообщения.
   Родился Теофраст в 371 году и умер в 286 году до нашей эры -- 85 лет от роду.
   И, может быть, так рассказывал о нем Вильгельм своему сыну:
   "Теофраста высоко чтили в Афинах. Когда он величественной поступью, окруженный учениками, проходил по улицам города, вокруг народ повторял его имя, многие склонялись в поклонах. Далеко за пределы Афин и даже Греции разнеслась его слава. Египетский царь Птоломей Логид потратил немало труда, чтобы привлечь ученого в Александрию, но все это было безрезультатно -- Теофраст ответил гордым отказом.
   Но и слава, мой сын, отбрасывает свою черную тень, в которой рождаются зависть и злоба.
   Сначала чьи-то уста тихо произнесли клевету, настороженные уши недругов и готовых ко всяческому злословию людей восприняли ее. Потом заговорили открыто о недостаточной религиозности Теофраста. Враги подняли головы, и обвинители выступили вперед, требуя наказания.
   Ты еще не знаешь, сын мой, силы церкви в наши дни, но думаю, что греческие жрецы были не менее могущественны. Обвинение грозило тягчайшими бедами философу.
   И вот уже Среди друзей оказались колеблющиеся.
   Может быть, его не спасла бы и безупречная репутация и ученые заслуги.
   Но он недаром носил это имя, которое является и твоим, мой сын; по-гречески оно означает: богоречивый. Сила его красноречия, соединенная с великим искусством мимики и жеста, была неотразима. Кто слышал и видел Теофраста, тот не мог устоять перед ним. Он вызвал обвинителей на суд перед гражданами, разбил их обвинения и заклеймил их, и сами они едва не стали жертвой народного гнева.
   Моя жизнь проходит и окончится незаметно, но от тебя, сын мой, я ожидаю великих дел, потому я и дал тебе его имя".
   Молодой Теофраст Гогенгейм унаследовал от своего великого тезки неисчерпаемое трудолюбие, энциклопедичность и веру в величайшую ценность опытного знания. Выдающимся оратором он не сделался. Иные общественные отношения превратили для него гладкий жизненный путь афинского философа] в тяжелое, полное борьбы, препятствий и преследований существование.
   Скудные средства и неверный врачебный заработок отца не могли обеспечить ребенку радостное и сытое детство. Теофраст рано узнал, что такое бедность и борьба за существование.
   Парацельс говорил о себе:
   "Я был воспитан и вырос в бедности, так что не в моих возможностях было делать то, что мне нравилось. Меня сильно мучила забота) о своем пропитании".
   В 1502 году умерла его мать. Ее имя не встречается в произведениях Парацельса -- видимо, она не оказала никакого влияния на духовное формирование ребенка, образ матери изгладился из его памяти.
   И только однажды, было ли то воспоминание о неясном женском образе, склонявшемся к нему с материнским поцелуем, или тоска по рано утерянной материнской ласке, -- он написал, критикуя нелепости астрологической науки, утверждавшей, что жизнь человека от его рождения предопределяется сочетанием созвездий и планет: "Ребенку не нужны созвездия и планеты, мать является для него планетой и звездою".
   Овдовев, Вильгельм фон-Гогенгейм переселился в Виллах (Каринтия) и занимался там врачебной практикой до конца своих дней.
   Существуют сведения о том, что там же он преподавал в горной школе. Может быть, это и неверно, но во всяком случае в Виллахе Гогенгейм увидел новую породу людей, для него необычайных и непонятных. Платье их было грязно, лица черны, спины согнуты от постоянной работы киркой. Они проводили большую часть жизни под землей, были молчаливы и держались особняком. Иногда можно было слышать их заунывные песни с неожиданными выкриками, как будто железо вонзалось в породу. Это были рудокопы.
   Ребенок видел темные отверстия шахт, слышал рассказы о погибших от обвалов под землей людях, о подземных духах -- гномах, подстерегающих обреченного рудокопа и, может быть, здесь родилось его суеверие, от которого он потом не мог отрешиться всю жизнь.
   Современник его, Лютер, с отвращением вспоминает начальную школу, "где мы ничему, ешительно ничему не научились, несмотря на все эти бесчисленные побои, угрозы, на этот страх и слезы".
   А Эразм из Роттердама рассказывает следующий случай, рисующий бессмысленные и жестокие "педагогические" приемы того времени.
   Один учитель во время обеда, который он ел вместе с учениками, имел обыкновение вытаскивать одного из них из-за стола и передавать для наказания грубому экзекутору; последний, исполняя однажды свои обязанности, только тогда отпустил слабого мальчика, когда сам стал обливаться потом, а мальчик, полумертвый, лежал у его ног. Учитель спокойно сказал, обращаясь к ученикам: "Он, положим, ничего не сделал, но его следовало осадить".
   Парацельс обучался у монахов в школе лавантальского монастыря св. Андрея, горькая чаша школьного воспитания не миновала его. О школе он предпочитал не вспоминать. Первым настоящим учителем Теофраста, как говорил он, был его отец:
   "С детства я овладел наукой и учился у хороших учителей, которые были наиболее пытливыми среди адептов философии. Первым моим преподавателем был Вильгельм фон-Гогенгейм -- мой отец, который никогда меня не оставлял".
   В доме отца к услугам Теофраста была библиотека с большим числом рукописей и книг старых и новых мастеров. Парацельс позднее перечислял произведения многих алхимиков, с которыми он познакомился в отцовской библиотеке.
   Этим не ограничивалось его учение. Гораздо больше расширяли его кругозор и пробуждали природную любознательность посещения вместе с отцом горных промыслов и прогулки в леса, поля и горы, где он учился находить и распознавать минералы и растения.
   Молодой Гогенгейм горячо полюбил Каринтию, которую звал он своей второй родиной, -- столь богатую подземными сокровищами.
   В "Хронике Каринтийской земли" Парацельс писал: "В Влейберге есть удивительная свинцовая руда, которая снабжает свинцом не только одну Германию, но также Паннонию, Турцию и Италию; в Гутенберге залегают железные руды... также квасцы, мышьяковые руды с высоким содержанием мышьяка; в Санкт-Петершюне чудесно найдено золото, там же цинковая руда, больше нигде в Европе не встречающаяся, и многие другие вещества, которые все нельзя и перечислить. Так горы Каринтии подобны ящику: отомкнув его ключом, можно найти в нем величайшие богатства".
   Бывая с отцом на рудниках, Теофраст видел, как изобретательный и настойчивый человек извлекает из тайников земли подземные богатства, и постигал тайну превращения руд в металлы и изготовления из них полезных предметов. Перед его глазами проходили, несложные еще в то время, но все же удивительные металлургические процессы, и Вильгельм объяснял их ему.
   С тем большим правом Парацельс говорил, что тем, чему он научился и чем стал, "он обязан не школе, в которой был, не каким-либо людям, кроме только одного, породившего его и в молодости его воспитавшего". И в Виллахе так же, как в Швейцарии, рассказы об окружающем мире и его событиях были наполнены ужасами войн, пожаров и убийств. В 1478 году под стенами города появились турецкие полчища и после их ухода город лежал грудой дымящихся развалин. Через четырнадцать лет после этого снова турки пришли в цветущую долину Дравы. На этот раз турки были разбиты в окрестностях Виллаха, и город был спасен от вторичного разграбления.
   Страшен был мир, наполнен насилием, произволом и страданием, но вместе с тем потрясающе заманчив и интересен для молодого и энергичного человека.
   Наконец, наступили юношеские годы, и Теофрасту предстоял выбор профессии -- решительный шаг, искалечивший многие жизни.
   Вильгельм сам обучался в Феррарском университете и вышел из него лиценциатом в 1480 году, сына он также послал в Феррару. Кем же быть молодому Гогенгейму: богословом, философом, юристом, врачом? Предпочтение он отдал медицине. И этот выбор нельзя объяснять только влиянием отца -- несомненно здесь играла роль склонность и самого Теофраста к практическим знаниям.
   Философские и религиозные вопросы всю жизнь привлекали внимание Парацельса, им посвящено не менее половины его литературных трудов, но истинно гениален он был только в естественно-научной области. Избрание профессии было сделано верно.
   Медицинский факультет Феррарского университета не может