Биографическая_библиотека Епоха
Георг Четвертый (король английский)

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


Биографическая библиотека "Епоха"

2026 год

 []

Георг Четвертый

Очерк Уильяма Теккерея

 []

   В занимательной Биографии Эльдона {Лорд-канцлер в царствование Георга III и IV. Пр. перевод.}, написанной Твиссом, мы читаем как по смерти герцога Йоркского, старый канцлер получил локон волос покойного принца; и так заботился он о сохранении этой драгоценности, что Бесси Эльдон, жена его, сама надзирала за учеником от Гамлета {Знаменитый ювелир и золотых дел мастер около начала XIX столетия. Пр. перввод.}, призванным за тем, чтобы разделить эти. волосы в отдельные медальоны, которые каждый член эльдонской фамилии носил в последствии. Вы знаете, что, когда Георг IV приехал в Эдинбург, человек, который был получше его {Вальтер Скотт. Пр. перевод.}, явился на королевскую яхту приветствовать короля в его шотландском королевстве, и схватив стакан, из которого его величество только что выпил, дал обет, что этот стакан пребудет навсегда достоянием его фамилии, спрятал стакан в карман, и, приехав домой, сел на него и разбил. Положим, что приз доброго шерифа сохранялся бы теперь в целости в Абботсфорде, не улыбнулись ли бы мы с чем-то похожим на жалость, если бы увидели его там? Положим, что один из этих медальонов с волосами принца противника папистов {Герцог Йоркский был постоянным противником эмансипации католиков. Пр. перевод.}, продавался бы у Кристи {Известный аукционер разных редкостей теперь. Пр. перевод.} -- quot libras е duce summo invenies? -- сколько фунтов стерлингов нашлось бы у вас для знаменитого герцога? Мадам Тюссо {Содержательница восковых фигур. В ее коллекции есть фигура Георга IV в том самом костюме, который был на нем во время его коронации. Пр. перевод.} достала одежду, которая была на короле Георге во время его коронации. Есть ли хоть один человек из живущих теперь, кому бы понадобилась эта драгоценность? Он заснул вечным сном тридцать лет, тому назад: не удивляются ли теперь те из вас, кто его помнит, что когда-то вы чтили его, кричали ему ура и восхищались им?
   Набросать его портрет с первого раза кажется вовсе не трудно. Вот его кафтан, его звезда, его парик, его глупо улыбающаяся физиономия; куском мела на аспидной доске я мог бы начертить очень похожий портрет. А между тем, перечитывая об нем множество томов, следя за ним во множестве старых журналов и газет, видя его здесь на бале, там на публичном обеде, тут на скачке, и так далее, вы найдете, что у вас нет ничего, ничего, кроме кафтана, парика и маски, улыбающейся под ним; ничего, кроме призрака. Его дед и прадед были люди. Все знали, каковы были они; что они сделали бы в известных обстоятельствах; знали, что при случае они дрались и вели себя как стойкие, хорошие солдаты. Они имели друзей, которых любили сообразно своей натуре: врагов, которых ненавидели; у них были свои страсти, была своя индивидуальность. Король-моряк, царствовавший после Георга, был человек: герцог Йоркский был человек, толстый, грубый, тяжелый, кутила, бранчивый, мужественный. Но что такое был этот Георг? Я всматриваюсь во всю его жизнь и вижу только поклон и оскаленные смехом зубы. Я стараюсь разобрать его по частям, и нахожу шелковые чулки, вату, корсет, кафтан с бахромой и меховой воротник, звезду, голубую ленту, носовой платок, непомерно напрысканный духами, превосходный каштанового цвета парик Труфитта, намазанный маслом, вставные зубы и огромный черный галстук, фуфайки, опять фуфайки и больше ничего. Я не знаю никакого чувства, которое он выразил бы ясно. Документы издавались под его именем, но их писали другие, -- частные письма, но другие орфографировали их. Он ставил огромное George Р или George R {Георг Принц и Георг Король (Rex).} в конце страницы и воображал, что написал бумагу: какой-нибудь писарь из книжной лавки, какой-нибудь бедный автор, какой-нибудь человек исполнял труд, пересматривал правописание, сглаживал шероховатые фразы и придавал силу вялой пошлости. Он должен был непременно иметь индивидуальность: танцевальный учитель, которому он соревновал, которого даже превзошел, парикмахер, который завивал ему тупей, портной, который шил на него платье, имели индивидуальность. Но о Георге ничего нельзя добиться настоящего. Эта внешность, я уверен есть дело портного; под нею может-быть есть что-то, но что именно? Мы не можем добраться характера, и наверно никогда не доберемся. Неужели у наших потомков не будет дела лучше, как распеленывать и объяснять эту старую мумию? Признаюсь, я когда-то думал, что было бы интересною охотой погнаться за ним, и затравить его. Но теперь мне стыдно сесть на лошадь, спустить свору хороших собак и пригласить толпу товарищей-охотников для такой охоты...
   12-го августа, 1762, в сорок седьмую годовщину воцарение Брауншвейгского дома на английском престоле, все лондонские колокола дружно и радостно возвещали, что у Георга III родился наследник. Пять дней спустя, королю было угодно особым патентом пожаловать его королевское высочество великобританским принцем, курфирстским принцем Брауншвейг-Люнебургским, герцогом Корнвалльским и Ротсейским, графом Каррикским, бароном Ренфру лордом Островов, великим интендантом Шотландии, принцем Валлийским и граном Честерским.
   Весь народ стекался толпами взглянуть на это милое дитя; и за позолоченными китайскими ширмами в Сент-Джеймском дворце, в колыбели, над которою красовались три княжеские страусовые пера, царственный. младенец восхищал взор верноподданных. В описании первых подарков, поднесенных ему, я прочел, что "редкий индейский лук с стрелами был прислан принцу от верных подданных его отца из Нью-Йорка". Он любил играть этими игрушками: старый государственный муж, оратор и остряк при его деде и прадеде, никогда не оставлявший своего дела, еще и в старости горячо желавший быть в милости при дворе, часто играл с маленьким принцем и притворялся будто падает мертв, когда принц стрелял в него из своего игрушечного лука, вставал и опять падал, к чрезвычайному восторгу ребенка. Таким образом ему льстили с самой колыбели; и прежде, чем его маленькие ножки выучились ходить, государственные люди и придворные наперерыв целовали их.
   Есть хорошенький портрет этого королевского принца. Прелестное, полненькое дитя спит на коленах матери, которая обернулась и приложила палец к губам, как будто приглашая окружающих придворных почтить сон ребенка. С этого дня до его кончины, шестьдесят восемь лет спустя, чуть ли с этого человека не было снято более портретов нежели с какого бы то ни было, родившегося и умершего существа, во всяких мундирах и во всевозможных придворных платьях, с длинными, белокурыми напудренными волосами, с косой и без нее, во всевозможных трех угольных шляпах, в драгунском мундире, в виндзорском мундире, в фельдмаршальской одежде, в шотландском кильте и тартане, с кортиком и клеймором (преглупейшая фигура), в кафтане с бахромой и с меховым воротником, в узких панталонах и шелковых чулках, в париках всех цветов, белокурых, темно-русых, черных, и наконец в своей знаменитой коронационной одежде. Ему так нравился этот портрет, что он роздал копии с него всем дворам и британским посольствам в Европе, в клубы, ратуши и частным друзьям. В молодости моей, помню, почти в каждой столовой был его портрет.
   Мы имеем много биографической болтовни о детстве принца. Рассказывают, с какою изумительною быстротой учился он всем языкам, древним и новейшим; как превосходно ездил верхом, как очаровательно пел, как чудесно играл на виолончели. Что он был красавец, это видели все. Дух у него был молодецкий, и однажды поссорившись с отцом, он вбежал в кабинет отца и закричал: "Уилькс {Политическая личность того времени, член нижней палаты, преследуемый королем и придворною партией. Прим. пер.} и вечная свобода!" Он был так даровит, что своею учёностью приводил в тупик даже своих гувернеров; один из них, лорд Брюс, неверно проскандовал стих в одной греческой цитате; удивительный юный принц тотчас поправил его. Лорд Брюс не мог остаться гувернером после этого унижения, он отказался от своей должности, и для успокоения его чувств, был сделан графом! Вот так удивительная причина для производства! Лорд Брюс был сделан графом за ошибку в просодии; а Нельсон был сделан бароном за победу при Ниле.
   Любители длинных итогов сочли миллионы, истраченные этик Георгом, в продолжение его блистательного существование. Кроме его ежегодного дохода в 50.000, 70.000, 100.000, 120.000 фунт. стерл., мы читаем три отношение в парламент об уплате долгов, доходящих до 160.000 и 650.000 фун. стер., кроме таинственных заграничных займов, деньги от которых он клал в свой карман. Что он сделал со всеми этими деньгами? Зачем он получал их?..
   В 1784, когда он был двадцати одного года, ему отдали Карльтонский дворец, и нация убрала его с таким великолепием, какое только можно было придумать. Карманы его были наполнены деньгами; он говорил, что этого недовольно, он выбросил эти деньги из окна: он истратил 10.000 ф. с. в год на свои кафтаны. Нация дала ему еще денег, и еще, и еще, и не пересчитаешь. Он был принц прелестной наружности, и назван принцем Флоризелем {Лицо в Шекспировой драме Winter's Tale. Прим. перевод.} при первом появлении своем в свет. Что он был красивейшим принцем в целом свете, в этом соглашались мужчины и увы! многие женщины.
   Я полагаю, что он был очень привлекателен. Столько свидетельств о прелести его обращение, что мы должны призвать за ним великое изящество и могущество обаявия. Он и брат французского короля, граф д'Артуа, очаровательный молодой принц, танцевавший восхитительно на натянутой веревке и потом, бледный, старый, дряхлый, изгнанный король {Карл X, который жил в Голирудском дворце в Эдинбурге. Прим. перев.}, просивший в Англии гостеприимства и живший некоторое время во дворце Марии-Стюарт, разделяли в своей молодости название первого джентльмена в Европе. Мы в Англии, разумеется, отдали первенство нашему джентльмену.
   До смерти Георга справедливость этого приговора вовсе не оспаривалась, и сомневающихся честили мятежниками и изменниками. Недавно я читал новое издание восхитительных Nodes Христооора Норта. Тост за здоровье короля верные Шотландцы провозглашали в прописных буквах. Вы вообразили бы себе его героем, мудрецом, государственным мужем, образцом королей и людей. Ведь это с Вальтер-Скоттом был тот случай, что разбился стакан, случай, о котором я говорил выше. Он был шотландский витязь короля, он привлек к нему всю Шотландию и сильно поражал своим клеймором всех врагов его. У Браунгшвейгцев не было других таких защитников как эти два якобинские коммонеры, старый Сам-Джонсон, сын лихоильдского купца, и Вальтер-Скотт, сын эдинбургского юриста.
   Природа и обстоятельства -- все подготовили к тому, чтоб испортить этого принца: страшная скука при отцовском дворе, глупые удовольствия, скучные занятия, которые хоть кого могли свести с ума, удушающая воздержность рутины, сделали бы негодяем и менее веселого принца. Все взрослые принцы убежали из этого замка скуки, где сидел король Георг, занимаясь своими счетными книгами и мурлыкая своего Генделя, а старая королева Шарлотта над своим табаком и пяльцами. Почти все удалые сынки, покутив порядком, остепенились и сделались добропорядочными подданными отца и брата: народ смотрел на них не косо, народ охотно извиняет беспорядочность молодости, ради отваги, непритворности и добродушие.
   Мальчик -- отец мужчины. Наш принц ознаменовал свое вступление в свет подвигом, достойным, его будущей жизни. Он придумал новую пряжку к башмакам, в один дюйм длины и в пять дюймов ширины. "Она покрывала почти весь подъем и доходила до земли с каждой стороны ноги". Чудесное изобретение, милое и полезное, как принц, на ноге которого оно блистало! При первом его появлении на придворном бале мы читаем, что "его кафтан был розовый шелковый, с белыми отворотами, жилет белый шелковый, вышитый фольгой и украшенный великим множеством Французских страз. А шляпа его была убрана двумя рядами стального бисера, до пяти тысяч числом, с пуговицей и петлей из того же металла, приподнятой в новом военном вкусе". Какой Флоризель! Не покажутся ли эти подробности тривиальными? Они были важными событиями в его жизни. Его. биографы, говорят, что когда принц Валлийский поселился хозяином в своем новом великолепном дворце, у него были какие-то пустые планы поощрять литературу, науки и искусства; заводить литературные собрание, и общества для поощрение географии, астрономии и ботаники. Астрономия, география и ботаника! Пустяки! Французские танцовщицы, Французские повара, жокеи, шуты, портные, боксеры, фехмейстеры, торговцы китайским фарфором, бриллиантами и редкостями -- вот его компания. Сначала он хотел, чтобы Борк, Питт и Шеридан были его друзьями. Но как могли подобные люди сохранять свою серьезность перед такою пустенькою личностию, каков был этот юноша? Фокс мог говорить с ним об игре в кости, Шеридан о вине; но в чем другом эти гениальные люди могли иметь что-нибудь общего с молодым хозяином Карльтонского дворца? И он вдруг руководитель таких людей, как Фокс и Борк!
   И мнение этого человека о конституции, об индийском билле, о справедливости относительно католиков -- обо всяком вопросе, сколько-нибудь важнее жилетных пуговиц или соуса к куропаткам -- могло чего-нибудь стоить! Дружба между принцем и вождями вигов была невозможна. Они лицемерили, показывая вид будто уважают его, и если он разорвал пустой договор свой с ними, кто будет порицать его? Его естественные компаньоны были денди и паразиты. Он мог вести беседу с портным или поваром; но ровнею великим государственным людям считать существо ленивое, слабое, беспечное, надутое чудовищным тщеславием и неизлечимым легкомыслием -- нелепо. Они имели в виду попользоваться им и попользовались сколько было можно; но им было известно, как он был робок, как бездушен и вероломен; они должны были ожидать, что он бросит их. Друзья, заступившие их место, были просто застольные собутыльники, которые также надоели ему; потом мы видим его, окруженного просто школьниками и гвардейцами, живость и бойкость которых подстрекала воображение пресыщенного сластолюбца. Впрочем, что спрашивать о его друзьях? Он никогда не мог иметь истинных друзей.
   Я полагаю, что женщины фальшивы и корыстны в своих отношениях к подобному лицу, как и мужчины. Не взять ли нам на себя роль Лепорелло, прочесть каталог побед этого царственного Дон-Жуана и назвать фавориток, которым принц Георг бросал платок, одной за другою? К чему рассказывать как он преследовал Пердиту, как одержал над ней победу, как бросил ее и кто был его преемником? Какая польза знать, что он действительно женился на мистрис Фиц-Герберт по всем обрядам римско-католической церкви; что ее брачный контракт видели в Лондоне, что известны имена свидетелей ее брака. Этот род распутства, к которому мы теперь приступили, не представляет никакой особой черты нравов. Люди развратные, бездушные, вероломные, трусы, были от начала мира. Этот подвергался большим искушениям нежели многие другие, -- вот что, по крайней мере, можно сказать в извинение ему.
   К несчастию для этого подсудимого, он -- и это именно увлекало его далее по дьявольскому пути -- кроме того что был хорош собой, так что очаровывал женщин, кроме того что был наследником престола, так что все ему льстили, обладал еще прелестным голосом, который прямо, повел его к попойкам: таким образом все детали соблазна льстили бедному Флоризелю; вожделение, леность, тщеславие, пьянство, все бренчало своими веселыми кимвалами и манило его далее.
   Мы в первый раз слышим его сентиментальное чириканье под стенами дворца Кью, на освещенных луною берегах Темзы, а лорд виконт Лепорелло караулит, чтобы музыке не помешали.
   Петь после обеда и после ужина было всеобщею модой того времени. Представьте себе, что во всей Англии раздаются хоры, некоторые вольные, некоторые невинные, но все подававшие повод к громадному потреблению спиртуозные, напитков.
   
   "The jolly muse her wings to try'no frolic flights need take,
   But round the bowl would dip and fly, like swallows round а lake".
   
   (Чтоб испытать свои крылья, нашей резвой музе не нужно пускаться в фантастический полет. Она будет порхать вокруг нашей чаши как ласточки вокруг озера), поет Моррис в одной из своих Анакреонтин, к которым принц часто присоединялся в хоре, и в которых припев,
   
   "And that I think's a reason fair to drink and fil again".
   (И это, мне кажется, основательный повод выпить и опять наполнить кубки!)
   
   Впрочем, этот восхитительный, веселый собутыльник принца нашел "основательный повод" бросить кубок; он увидел свое заблуждение, удалился и умер в уединении и молитве.
   Стол принца, без сомнения, был очень искусителен. Остряки употребляли все усилия, чтобы развлечь хозяина. Удивительно, как возвышается дух, как блещет остроумие, как ароматно вино, когда на главном конце стола сидит великий Человек. Скотт, преданный рыцарь, верный вассал королевский, самый лучший рассказчик своего времени, высыпал, с неистощимою щедростью, запас своей археологии, своего добродушие и своего юмора. Граттан приносил свое изумительное красноречие, воображение, чувство. Том Мор, певчая птица, сиживал некоторое время за этим же столом, и распевал свои прелестные любовные мотивы, но он улетел в последствии с негодованием, и потом терзал принца и клювом, и когтями. В подобном обществе, не удивительно, что сиделось долго, и что буфетчик уставал откупоривать бутылки. Вспомните, каковы были обычаи тогдашнего времени, вспомните, что Уильям Питт приезжал в нижнюю палату, выпивши бутылку портвейна у себя дома, и отправлялся к Беллеми {Кофейная в здании нижней палаты только для чиновников. Прим. перев.} с Дондасом {Государственный человек и министр того времени. Прим. перев.} выпить еще бутылки две.
   Вы перечитываете тома за томами о нашем принце, и находите полдюжины всем известных анекдотов -- право не более -- общих всем этим историям. Он был добродушен; он был беспечный, сластолюбивый принц, но не без чувства. Один рассказ, самый благоприятный для него может-статься, есть тот, что когда он был принцем-регентом, он с участием выслушивал все, что могло быть сказано в пользу приговоренных к смертной казни, и спешил, как только казалось возможным, отменять смертный приговор. Он был добр к своим слугам. Есть рассказ, который можно встретить во всех его биографиях, о Молли-служанке, которая, когда он распустил свою прислугу, ради каких-то преобразований, которые нелепым образом занимали его, плакала, сметая пыль со стульев, потому что должна была оставить господина, находившего всегда сказать доброе слово всем своим слугам. Другой рассказ о конюхе, который был пойман в краже сена и овса, и выгнан смотрителем над конюшнями; принц узнал о несчастии Джона, очень ласково сделал ему выговор, великодушно возвратил ему место и взял с него обещание не грешить более -- это обещание Джон сдержал. Еще весьма нежно размазывается о принце, как он, будучи еще молодым человеком, услыхал о семействе одного бедного офицера, как он тотчас же занял шесть или восемь фунтов, запрятал свои длинные, белокурые волосы под шляпу, чтобы не быть узнанным, и отнес деньги умиравшему с голода семейству. Он также послал деньги Шеридану, когда тот лежал на смертном одре, и послал бы еще более, если бы смерть не положила конец поприщу этого гениального человека. Кроме этого, сохранилось несколько милых фраз, добрых и любезных, к людям, с которыми он находился в сношениях. Но он изменил двадцати друзьям. Один день он был с ними ласков и короток, а другой день проходил мимо, не узнавая их. Он пользовался ими, может-статься любил их по-своему, а поток бросал. В понедельник он целовал и ласкал модную Пердиту, а во вторник, встретившись с нею, не узнал ее. В среду он был очень дружелюбен с несчастным Бруммелем, а в четверг забыл об его существовании; не отдал ему даже табакерки, которую он был должен бедному денди; увидав его, несколько лет спустя, в падении и бедности, когда обанкротившийся франт прислал ему другую табакерку с его любимым табаком, как жалостный знак воспоминание и покорности,-- король понюхал табаку, приказал подавать экипаж и куда-то поехал, не удостоив заняться своим прежним собутыльником, фаворитом, соперником, врагом, победителем. У Ракзалла {Автор записок о тогдашнем обществе. Прим. Перев.} есть об нем несколько сплетен. Когда пленительная, прелестная, благородная герцогиня девонширская умерла, -- очаровательная дама, которую он когда-то называл дражайшею герцогиней и восхищался ею, потому что все английское общество восхищалось ею, он сказал: "Мы лишились самой благовоспитанной женщины в Англии". "Мы лишились самого нежного сердца в Англии," сказал благородный Чарльз Фокс. В другой раз, когда трое вельмож принимали орден Подвязки, говорит Ракзалл: "одна высокая особа заметила, что никогда три человека не принимали ордена таким характеристическим образом. Герцог А. подошел к королю с флегматическим, холодным, неуклюжим видом, как мужик; лорд Б. приблизился льстиво и с улыбкой, как придворный; лорд С. явился свободно, непринужденно, как джентльмен". Вот рассказы, которые приходят на память о принце и короле, доброта к служанке, великодушие к конюху, критика на поклон. О нем нет других рассказов: они низки и тривиальны, и характеризируют его. Великая битва гигантов продолжается. Ежедневно выигрываются и проигрываются битвы храбрыми. Истерзанные, закопченные знамена, побитые орлы отнимаются у геройского неприятеля, и кладутся к его стопам; а он сидит себе на троне и улыбается, и дает победителю награду за храбрость. Эллистон актер, когда давали Коронацию, в которой он занимал главную роль, воображал себя не в шутку королем, заливался слезами и икая благословлял народ. Я полагаю, что Георг IV так много слышал о войне, так много раздавал орденов, и носил такое чрезмерное количество маршальских мундиров, трех угольных шляп, петушьих перьев, что действительно воображал, будто он участвовал в некоторых компаниях, и под именем генерала Брока предводительствовал немецким легионом, в отчаянной атаке на Ватерлоо.
   Он умер только тридцать лет тому назад, и невольно спрашиваешь, каким образом великое общество могло выносить его? Могли ли бы мы выносить его теперь? В эту четверть столетия какой переворот совершился безмолвно! Как отделил он нас от прежних времен и обычаев! Как он изменил самих людей! Я теперь встречаю старых джентльменов, между нами, превосходно воспитанных, тихой жизни, с почтенными сединами, с внучками, которых они ласкают; смотрю на них и удивляюсь, вспоминая, чем были они прежде. Вот этот джентльмен из великой старой школы, когда он служил в гусарском полку и обедал за столом принца каждую ночь валялся под этим столом. Ночь за ночью этот джентльмен просиживал у Брука или Рагета за костями. Если в пылу игры или пьянства, этот джентльмен, бывало, скажет резкое слово своему соседу, они непременно старались застрелить один другого на следующее утро. Этот джентльмен повез бы своего друга Ричмонда, черного боксера в Мользей {Знаменитое место, где часто дралась боксеры. Прим. Перев.} и караулил бы его сюртук, кричал бы и рвался бы и ревел бы от восторга, между тем как черный боксер бил бы голландского жида Сэма. Этот джентльмен находил благородное удовольствие сбрасывать свой собственный кафтан и подраться с матросом в какой-нибудь уличной свалке. Этот джентльмен сиживал в караульне. Если б этот джентльмен, так изящно вежливый с дамами в гостиной, так высоко учтивый, заговорил теперь, как бывало говаривал он посреди молодежи в годы своей юности, такими стал бы сыпать клятвами, что ваши волосы стали бы дыбом. Я встретил недавно одного очень старого немецкого дворянина, который служил в нашей армии в начале этого столетия. После того он жил в своем имении, редко встречаясь с Англичанами, которых языком, то есть, тем языком, каким говорили пятьдесят лет тому назад, он владел в совершенстве. Когда этот благовоспитанный старик начинал говорить со мною по-английски, то почти каждое слово, которое он произносил, было проклятие,-- точь в точь как бывало в разговоре (во Фландрии страшно ругались), с герцогом Йоркским перед Валансиенном, или в Карльтонском дворце за ужином и за картами. Прочтите письма Байрона. Молодой человек так привык клясться, что он употребляет клятвы даже в письмах к друзьям, и клянется по почте. Прочтите его рассказ о поведении молодых людей в Кембридже, о разгульных профессорах, из которых один "умел браниться погречески, как пьяный илот" {Знаменитый эллинист Порсон. Прим. Перев.}, и который невоздержностью превосходил даже молодых людей. Прочтите описание Метьюса о хозяйстве мальчишки-лорда в Ньюстеде {Наследственный замок Байрона. Прим. Перев.}, о том, как череп вместо кубка ходил кругом, как молодые шалуны, в монашеской одежде, взятой напрокат из маскарадного магазина, сидели до рассвеи, распевая за вином приличные делу песни. "Мы сбирались завтракать в два или три часа, говорит Метьюс. Вот перчатки и рапиры для тех, кто хочет позабавиться, не то вот пистолеты, и мы стреляем в цель в зале или дразним волка {Байрон держал у себя разных животных. Прим. Перев.}". Превеселая жизнь! Благородный, юный владелец замка, сам пишет о таких предметах в письмах к своему другу, мистеру Джону Джексону, кулачному бойцу в Лондоне.
   Все Георгово время сказывает нам такую странную сказку об обычаях и удовольствиях. У Ракзалла мы находим как первенствующий министр, сам страшный Уилльям Питт, проказничал с особами не менее важными, как например, лорд-Терлоу, лорд-канцлер, и мистер Дондас, казначей флота. Ракзалл рассказывает, как эти три государственные мужа, возвращаясь после ужина от Эддискомба, нашли отворенною шоссейную заставу и проскакали, не заплатив пошлины. Сторож у заставы, вообразив, что это разбойники, выстрелил по них, но не попал; и поэт пропел:
   "Когда Питт блуждал в темноте по полю с своим разумом, потопленным в шампанском Дженнисона, рука мужика, если бы справедливая судьба не подоспела на помощь, пролила бы кровь первого министра, вместо крови вора".
   Вот как шалил казначей флота, лорд великий канцлер, восседающий на шерстяном мешке, и первенствующий министр. В мемуарах Эльдона, около того же времени, я читаю, что адвокатура любила вино не менее шерстяного мешка. Не сам Джон Скотт {Так назывался лорд Эльдон до производства своего в пэры.},-- нет, он всегда был порядочный малый; и хотя любил портвейн, но свою обязанность, свое дело и плату за свои труды любил гораздо больше.
   Он рассказывает историю, случившуюся в Северном Объезде {Известно, что судьи и адвокаты два раза в год объезжают всю Англию, чтобы производить суд уголовный и гражданский. Прим. перев.}, о пирушке в доме одного легиста, по имени Фосетта, который каждый год давал обед адвокатам.
   "Один раз, рассказывал лорд Эльдон: "я слышал, как Ли сказал:-- Я не могу отказаться от вина Фосетта. Послушайте, Девонпорт, отправляйтесь домой сейчас после обеда прочесть то тяжебное дело, которое мы завтра должны защищать.
   "-- Не пойду, сказал Девонпорт:-- Оставить вино, чтобы читать тяжебное дело! Нет, нет, Ли; этого не будет.
   "-- Так что же делать? сказал Ли: -- Кому другому поручить?
   "-- Да вот молодому Скотту.
   "-- Точно, пусть он отправится. Мистер Скотт, вы должны сейчас отправиться домой, и ознакомиться с этим делим к нашей консультации, которая будет происходить сегодня вечером.
   "Это было для меня очень тяжело; но я пошел. Там был стряпчий из Камберленда, другой из Нортумберленда, и не знаю, сколько еще других людей. Довольно поздно пришел Джек Ли, упившийся донельзя.
   "-- Я не могу сегодня толковать о делах; я должен лечь в постель, воскликнул он, и ушел. Потом пришел сэр-Томас Девонпорт.
   "-- Мы не можем заняться сегодня консультацией, мистер Уэрдстверт, закричал Девенпорт.-- Разве вы не видите, как пьян мистер Скотт? Консультация невозможна!
   "Бедный я! Я едва обедал, лишился всего моего вина, и был так пьян, что не годился для консультации! Ну, дело было решено не в пользу нашего клиента, и это все по милости Фосеттова обеда. Мы требовали нового процесса; и я должен сказать к чести юристов, что эти оба джентльмена, Джек Ли и сэр-Томас Девонпорт, заплатили за все издержки первого процесса. Это единственный пример мне известный, но они это сделали. Мы требовали пересмотра дела (на том основании я полагаю, что адвокаты были не в своем уме), и наша просьба была исполнена. Когда на следующий год дело дошло до нашего процесса, судья встал и сказал:
   "-- Господа, не обедал ли кто-нибудь из вас вчера у легиста Фосетта?-- потому что в таком случае, я не буду слушать этого процесса до следующего года.
   "Поднялся громкий хохот. На этот раз мы выиграли процесс.
   В другой раз в Ланкастере, где бедный Боззи {Босвелл, автор знаменитой биографии Джонсона, адвокат и страшный питух. Прим. перевод.} непременно хотел участвовать в Северном Объезде, "мы нашли его, говорит мистер Скотт, на тротуаре мертвецки пьяным. Мы за ужином собрали по подписке гинею для него и полкроны для его писаря {Плата адвоката по закону. Прим. перевод.}. (Вероятно адвокатов было много и эта шутка немного стоила Скотту). Мы послали ему, когда он проснулся на следующее утро письмо с требованием, чтоб он просил суд выпустить рит, который мы назвали в письме: quare adhaesit pavimento (почему прилип к мостовой), и изложили притом разные соображение, рассчитанные на то, чтобы заставить его думать, что нужна великая ученость для убеждения судьи в необходимости выпустить этот рит. Босвелл посылал ко всем стряпчим в городе за книгами, которые могли бы помочь ему отличиться, но