# А. А. Бестужев-Марлинский: краткая справка

Александр Александрович Бестужев-Марлинский

## А. А. Бестужев-Марлинский: краткая справка


----------------------------------------------------------------------------

Оригинал находится на RULEX.RU


----------------------------------------------------------------------------


## Н. Лернер


Бестужев, Александр Александрович, - выдающийся писатель, известный

под псевдонимом Марлинского. Происходил из старинного дворянского рода;

родился 23 октября 1797 г. в высококультурной и талантливой семье, давшей

России нескольких замечательных деятелей. Недюжинный человек был его отец,

Александр Феодосьевич (1761 - 1810), весьма образованный артиллерийский

офицер, издававший в 1798 г. вместе с И.П. Пниным "С.-Петербургский

журнал", занимавшийся различными науками и вопросами педагогии и написавший

"Опыт военного воспитания" и "Правила военного воспитания"; в своих научных

и художественных интересах А.Ф. Бестужев был настоящий энциклопедист и из

своего дома создал "богатый музей в миниатюре", как выразился один из его

сыновей. Свою энергию и любовь к знанию он передал детям, из которых два

сына, декабристы Михаил и Николай, были такими же образованными,

деятельными, разносторонне способными людьми, как отец; выдающейся натурой

была их старшая сестра Елена, любящая и самоотверженная, добрый гений этой

семьи. Педагог по призванию, А. Ф. усердно заботился о воспитании своих

детей, из которых быстро выделился второй сын, "прилежный Саша", особенно

восприимчивый, впечатлительный, жадный к чтению. Десяти лет он был отдан в

горный корпус. В его дневнике, который он тогда завел, ярко определился

будущий "Марлинский", - "с его складом ума и сердца, с его оригинальностью,

саркастической речью, наблюдательным взором и пылким воображением", как

говорит его брат, Михаил, читавший этот документ, впоследствии

уничтоженный. Уже на школьной скамье Бестужев обращал на себя внимание

пылкостью и честолюбием. Учился он вообще хорошо, но не любил точных наук

и, не преодолев своего отвращения к ним, вышел из корпуса, не окончив

курса. Под влиянием старшего брата, моряка Николая, он хотел поступить во

флот, рисуя себе в заманчивых чертах жизнь моряка; но та же математика

преградила ему дорогу к гардемаринскому экзамену, и ему пришлось начать

службу юнкером в лейб-драгунском полку. "Самолюбие, желание отличия на

каком бы то ни было поприще, - рассказывает его брат, - сделали из него

славного солдата и еще более наездника". В 1818 г. он был произведен в

офицеры. Служебные дела и серьезные литературные занятия чередовались в его

жизни с легкомысленными любовными увлечениями и веселыми, подчас

бесшабашными проказами. Он увлекся дочерью главноуправляющего путями

сообщения Бетанкура, при котором он состоял одно время адъютантом, но

важный сановник не согласился выдать свою дочь за небогатого молодого

офицера; этот отказ тяжело подействовал на Бестужева. В 1823 г., состоя

адъютантом при сменившем прежнего начальника герцоге Александре

Вюртембергском, Бестужев был штабс-капитаном гвардии, и перед ним

открывалась блестящая служебная карьера, но дружеские связи и пламенный

темперамент вовлекли его в заговор, разрешившийся 14 декабря 1825 г.

открытым восстанием на Сенатской площади. Не играя особенно видной роли в

заговоре, далеко не крайний в своих политических убеждениях, не шедших, в

сущности, далее умеренного конституционализма и вполне согласовавшихся с

тогдашним общим настроением, Бестужев, популярная фигура которого всем

бросалась в глаза, погубил себя несколькими бестактными остротами и резкими

выходками, за которые товарищи не раз называли его фанфароном. На суде он

пал духом и "первый сделал важное открытие о тайном обществе", как указала

в своем приговоре разбиравшая дело комиссия, признававшая, что он "умышлял

на цареубийство и истребление императорской фамилии, возбуждал к тому

других, соглашался также и на лишение свободы императорской фамилии,

участвовал в умысле бунта привлечением товарищей и сочинением

возмутительных стихов и песен, лично действовал в мятеже и возбуждал к

оному нижних чинов". Откровенность, о которой он впоследствии жалел,

смягчила его участь, и после полуторагодового сиденья в Петропавловской

крепости и в одной из финляндских крепостей он был отправлен на поселение в

Якутск, где прожил до июля 1829 г. Там, как видно из его писем к братьям

Николаю и Михаилу, находившимся в Читинском остроге, и к Петру и Павлу,

которых общий жребий, постигший семью, загнал на Кавказ, Бестужев

по-прежнему был бодр и деятелен, много читал и работал, интересовался новым

для него краем и всячески старался не опускаться. Он мечтал о возвращении в

Россию, но понимал, что до забвения правительством прошлого еще очень

далеко, и стал хлопотать о переводе на Кавказ. С радостью принял он весть о

назначении его рядовым в кавказскую действующую армию. Паскевич определил

его в 14-й егерский полк, и он сразу окунулся в ту обстановку войны и

приключений, которой жаждал не только в Сибири, но везде и всегда. Хотя

кавказскому начальству было предписано его "и за отличие не представлять к

повышению, но доносить только, какое именно отличие им сделано", надежда на

дальнейшее улучшение судьбы у него была не совсем отнята; к тому же, вдали

от подозрительного центрального правительства, местное начальство большей

частью относилось к опальным мягко и не стесняло их надоедливым надзором и

служебными придирками. Окружающих располагала к Бестужеву его литературная

известность, в руках у него всегда были изрядные денежные средства,

доставляемые пером, и, если не считать нескольких обычных и не для

ссыльного служебных неприятностей, Бестужеву жилось лучше, чем многим его

товарищам. Походная жизнь вполне удовлетворяла его жажду внешней

деятельности, которой не могли утолить даже усердные занятия литературой;

она дала ему возможность хорошо изучить Кавказ. В 1835 г. за ряд боевых

отличий он был произведен в унтер-офицеры, а новые отличия через год

доставили ему офицерский чин, который он "выстрадал и выбил штыком". Он уже

подумывал об отставке, о переводе хотя бы в гражданскую службу, но эта

надежда не сбылась. 7 июня 1837 г. Бестужев был убит в бою с черкесами на

мысе Адлере. - В литературе и вообще в жизни Бестужев - один из немногих

людей, не знавших разлада между течением внешних событий и внутренними

переживаниями. Вот почему его личная история, богатая страданиями и

переменами, не производит тяжелого впечатления. Его нельзя назвать жертвой;

если судьба швыряла им по своему произволу, он не был в ее руках пассивной

игрушкой и сам шел навстречу ее ударам, спокойно храня свою обычную

жизнерадостность, отразившуюся с той же ясностью в его литературной

деятельности. Она после нескольких слабых опытов началась (1819) весьма

удачно. Бестужев быстро стал заметным участником целого ряда периодических

изданий, близко сошелся с Пушкиным, Грибоедовым, Рылеевым, Булгариным,

Гречем, братьями Полевыми. В 1821 г. он издал книжку "Поездка в Ревель",

помещал в журналах (преимущественно в "Соревнователе просвещения и

благотворительности" и в "Сыне Отечества") стихи, критические статьи и

рассказы, а в 1823 и 1824 годах вместе с Рылеевым издал знаменитый альманах

"Полярная Звезда", открывший этого рода сборником двадцатилетний ход.

"Полярная Звезда", в которой, кроме издателей, участвовали Пушкин,

Баратынский, Воейков, Вяземский, Греч, Давыдов, Дельвиг, А. Измайлов,

Крылов, Дмитриев, Жуковский, Сенковский, Глинка, имела небывалый успех и

упрочила положение Бестужева в литературе и в литературных кругах. Суд и

ссылка на время прервали его литературную деятельность, но, быстро

оправившись, он продолжал ее и в течение десяти лет написал большую и

лучшую часть своих произведений, сделавших его одним из самых популярных и

любимых писателей того времени. Биограф Бестужева, Н.А. Котляревский, делит

его главное, беллетристическое наследие на четыре группы: "Повести

сентиментально-романтические по стилю и замыслу, в большинстве случаев

исторические, сюжет которых взят либо из далекого прошлого, либо из более

близких времен; повести или очерки с сильным преобладанием этнографического

элемента, - рассказы из сибирской или кавказской жизни, частью вымышленные,

частью написанные с натуры; повести бытовые из современной жизни или очень

близкой к современности; автобиографические рассказы с очень интимными

страницами, своего рода дневники или листки из записной книги автора". В

первых своих рассказах, с историческим, quasi-историческим и фантастическим

содержанием, Бестужев выказал себя сентименталистом и романтиком. Они

отличаются богатством фабулы, разнообразием старательно выписанных

подробностей, патриотическим одушевлением и благомыслящим морализмом. Здесь

он был еще далек от действительности ("Гедеон", "Изменник", "Наезды",

"Роман и Ольга", "Ревельский турнир", "Замок Нейгаузен", "Замок Эйзен"), но

значительно приблизился к ней, когда настали для него годы творческой

зрелости, ускоренные обрушившейся на него катастрофой. Бестужев один из

первых в русской литературе стал описывать русскую природу, русское

общество, жизнь обыкновенных русских людей. Он не растерял впечатлений,

которые дали ему Сибирь и Кавказ, и на фоне роскошной, угрюмой или

величавой природы рисовал человека с бурной, энергичной душой, который на

долгие годы, до торжества натурализма, царил в русской прозе. С конца

двадцатых до конца тридцатых годов в журналах появились "Военный

антикварий", "Испытание", "Вечер на кавказских водах", "Лейтенант Белозор",

"Аммалат-бек", "Красное покрывало", "Рассказ офицера, бывшего в плену у

горцев", "Мулла-Нур"; последние четыре посвящены кавказской жизни. Его

особенно привлекал военный и гражданский героизм, который он рисовал в

повестях "Мулла-Нур" и "Аммалат-бек". В них много неестественности и

аффектации, объясняемых отчасти экзотизмом героев, но много верности

местному бытовому колориту и много несомненной психологической правды,

делающей их в сравнении с произведениями предыдущего периода значительным

шагом вперед, к реализму. Еще большей творческой победой Бестужева были его

наблюдения над окружавшими его русскими военными типами (в "Письмах из

Дагестана", "Испытании", набросках к задуманному роману "Вадимов"),

реальными картинами и фигурами военного быта. Бестужев первый открыл тот

мир, где Лермонтов нашел впоследствии своего Максима Максимовича, Лев

Толстой - Платона Каратаева и серых героев Севастополя и того же Кавказа;

здесь наглядная действительность как бы сама удерживала необузданную

фантазию Бестужева и оказала его творчеству самую дорогую услугу. Уже

настоящим бытовиком-жанристом выказал себя Бестужев в тех повестях ("Фрегат

Надежда", "Поволжские разбойники"), где он сатирически изображал большой

свет и жизнь дворянства, а также в тех, где он рисовал простой народ

("Будочник-оратор", "Мореход Никитин"); в них он вывел ряд удачных типов и,

хотя они впоследствии были лучше выяснены и осложнены крупными

художниками-реалистами, за Бестужевым остается великая заслуга пролагателя

пути. Новатор в русском искусстве, справедливо жаловавшийся, что "не может

жить ни со стариной, ни с новизной и должен угадывать все-на-все", Бестужев

с инстинктивной верностью угадал потребности эпохи и подготовил возможность

блистательного расцвета в русской прозе и романтизма (Гоголь), и реализма

(Пушкин, Гоголь, Лермонтов). Ясно сознавая ребяческий характер литературы

своего времени, отсутствие в ней прочно установленных принципов, он

говорил, что если "для Руси еще невозможны гении, то вот и разгадка моего

успеха. Сознаюсь, что я считаю себя выше Загоскина и Булгарина, но и эта

высь по плечу ребенку... Сегодня в моде Подолинский, завтра Марлинский,

послезавтра какой-нибудь Небылинский, и вот почему меня мало радует

ходячесть моя". А "ходячесть" Бестужева была выдающаяся. Каждая новая

повесть "Пушкина в прозе", как называли Марлинского, вызывала сенсацию; он

был самым читаемым автором своей эпохи, и соперничать с ним в популярности

мог только Пушкин, который называл его русским Вальтер Скоттом и думал, что

он в России будет "первый во всех значениях слова" (влияние Бестужева на

Пушкина запечатлено в "Выстреле", "Дубровском"). Нравился он Грибоедову,

Кюхельбекеру, Сенковскому; высокого мнения был о нем Н. Полевой . На

общество Бестужев сильно влиял созданными им характерами, страстными,

пылкими, не знающими меры ни в добре, ни в зле, эффектными ситуациями, в

которые ставил он своих героев, игрою контрастов, резкой отчетливостью

красок, среди которых преобладали белая и черная. Недаром его любимым

автором был эффектно-причудливый Гюго, глава молодого французского

романтизма; Бестужев писал о нем: "Перед Гюго я ниц, это уже не дар, а

гений во весь рост". В героях Гюго он нашел прототипы своих бурнопламенных

героев с их демонически-бешеными страстями, порывистыми движениями,

театральными позами, вечной патетической приподнятостью, напыщенным языком.

Они говорят, например: "все, о чем так любят болтать поэты, чем так

легкомысленно играют женщины, в чем так стараются притворяться любовники, -

как растопленная медь, над которой и самые пары, не находя истока,

зажигаются пламенем... Пылкая и могучая страсть катится как лава; она

увлекает и жжет все встречное; разрушаясь сама, разрушает в пепел препоны;

и хоть на миг, но превращает в кипучий котел даже холодное море". "Огненная

кровь текла в моих жилах", - говорит один; другой "готов источить кровь по

капле и истерзать сердце в лоскутки"... Как ни ходульны эти страсти, как ни

трескучи выражения, - в них сказалась душа писателя, который в чувства и

речи своих героев вложил всю силу собственного патетизма. Он не только

оправдывал свои психологические крайности и стилистические излишества, но

дорожил их буйством и гордился своей писательской манерой: "Перо мое смычок

самовольный, помело ведьмы, конь наездника... Бросаю повода и не

оглядываюсь назад, не рассчитывая, что впереди. Знать не хочу, заметает ли

ветер след мой, прям или узорен след мой. Перепрыгнул через ограду,

переплыл за реку, хорошо; не удалось - тоже хорошо... Надоели мне битые

указы ваших литературных теорий chaussees, ваши вековечные дороги из

сосновых обрубков, ваши чугунные ленты и повешенные мосты, ваше катанье на

деревянной лошадке или на разбитом коне... Бешеного, брыкливого коня сюда!

Степи мне - бури! Легок я мечтами, - лечу в поднебесье; тяжел думами, -

ныряю в глубь моря"... Для Бестужева в этих словах не только образный канон

романтизма, но и прямой язык души (таков он и в своих письмах, вплоть до

самых интимных), искренний и естественный по-своему, лишь у подражателей

его обратившийся в тот смешной "марлинизм" (образец его в стихах дал

Бенедиктов), на который напал, сам одно время бывший под влиянием

Марлинского, Белинский, сокрушивший литературную славу Бестужева. Белинский

восстал на "внешний" романтизм, "псевдо-романтизм" Бестужева; но при всей

своей антипатии к Бестужеву великий критик не мог не признать, что он был

"первый наш повествователь", "зачинщик русской повести". В самой

приподнятости его авторской психологии и стиля С.А. Венгеров справедливо

видит "протест против пошлости окружающей среды, подготовивший ту выработку

презирающей житейскую действительность свободной личности, которая легла в

основу новой русской общественной мысли". Не меньшее значение имел Бестужев

как критик. "Ты достоин создать критику", писал ему (1825) Пушкин, всю

жизнь мечтавший, когда-то явится в России "истинная критика". Сам Белинский

говорил о Бестужеве: "Многие светлые мысли, часто обнаруживающие верное

чувство изящного, и все это, высказанное живо, пламенно, увлекательно,

оригинально и остроумно, - составляют неотъемлемую и важную его заслугу. Он

был первый, сказавший в нашей литературе много нового... Марлинский не

много действовал как критик, но много сделал, - его заслуги в этом

отношении незабвенны"... В критике он, при всей природной нелюбви к

абстракции, при романтической ненависти к предвзятой теории,

руководствовался непосредственным эстетическим чутьем. На критику Бестужев

смотрел как на "краеугольный камень литературы". Понимая, что молодое

общество, в котором "литературное имя можно подчас купить и завтраками",

надо "водить под ручку", Бестужев, стоя с начала двадцатых годов на

критической страже, "кричал как гусь капитолийский", не брезгая, как

впоследствии и Белинский, и самыми ничтожными поводами: "кого бы и как бы

ни разбирали, все-таки рано, поздно ли, это принесет пользу; в спорах

критических образуется вкус, и правила языка принимают твердость".

Элементарные воззрения его на критику быстро развились и усложнились, и уже

в "Полярной Звезде" на 1823 г. появилась его большая и серьезная статья:

"Взгляд на старую и новую словесность России". После множества отрывочных,

по большей части, комплиментных отзывов о современных писателях, Бестужев

пришел к заключению, что русская литература находится, несмотря на

множество писателей, еще в младенческом состоянии, что доказывается

бедностью прозы и преобладанием стиха - этой "детской гремушки"; причины

этого явления он усматривал в территориальной огромности России, мешающей

"сосредоточиванию мнений", т. е. возникновению центров образованности, а

также в пренебрежении общества к родному языку, в писательской кружковщине.

В следующем обзоре: "Взгляд на русскую словесность в течение 1823 г."

("Полярная Звезда" за 1824 г.), Бестужев констатировал общий застой в

литературе, наступивший, по его мнению, после периода войн (1812 - 1814), и

недостаток творческих мыслей. Гораздо ценнее была его третья статья "Взгляд

на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 годов" ("Полярная

Звезда" за 1825 г.); в ней он прямо заявил, что "у нас нет литературы" (за

ним это повторили Надеждин , Н. Полевой, Белинский), потому что нет

воспитания, нет общественной жизни, где было бы поприще уму и характеру.

Средства для борьбы с таким положением вещей Бестужев указал в напечатанной

им в 1825 г. переводной статье о поэзии XIX в., где удостоверял, что в

литературе уже проявилась наклонность к реализму, удовлетворить которую

может народность: "...нам нужно народное содержание. У нас народ остается

вне литературы... Будем же ровесники нашему времени, будем оригинальны и

самобытны и совокупим воедино все точки зрения, вместим в себе все

системы". В этой формуле видна попытка создать эклектическую связь между

реализмом и романтизмом. Развивая несколько лет спустя ("Московский

Телеграф", 1833) свои мысли о последнем, Бестужев снова отнес к нему все

самобытное, органически-народное, оригинальное; в этом определении, по

которому, как заметил Белинский, все талантливые писатели - романтики, а

романизм - ключ ко всякой мудрости, выразилась теоретическая слабость

Бестужева, но сказалось и верное практическое чутье, влекшее его к

художественной свободе и независимости от цепей предустановленного канона.

Этого чутья, впрочем, было бы мало для более или менее правильного

руководства шагами Бестужева как критика; но им придавали относительную

твердость его общественные взгляды. Систематическое выражение их находим в

письме к Николаю I , писанном в крепости. Царю Бестужев указал на то же

явление, на которое указывал в критических статьях читающей публике, - что

в России нет общественной жизни. В стране мало денег; крестьянство

угнетено; буржуазии не дают развиваться: "Мещане, класс почтенный и

значительный во всех других государствах, у нас ничтожен, беден, обременен

повинностями, лишен средств к пропитанию". Войско эксплуатируют и просто

грабят. Сельское духовенство, нищее и лишенное нравственного авторитета, не

оказывает никакого доброго влияния на народ. Дворянство разоряется в

праздности и сутяжничестве. В государственной службе неслыханно развиты

протекция и капральство; в судах царит лихоимство. Эта мрачная картина,

сама по себе не новая и в общих чертах сходящаяся с показаниями многих

других членов тайного общества, показывает, как внимательно изучал

окружающую жизнь блестящий гвардеец-писатель, как сильно было в нем

гражданское чувство. Оно насквозь пропитало его критические опыты; им дышат

его отзывы о Пушкине, которые мы должны принять с рядом оговорок, для

Бестужева и тридцатых годов необязательных; но они ясно показывают, какие

общественные требования предъявлялись Бестужевым писателю. Он был "готов

схватить Пушкина за ворот, поднять его над толпой и сказать ему: "Стыдись!

Тебе ли, как болонке, спать на солнышке перед окном, на пуховой подушке

детского успеха? Тебе ли поклоняться золотому тельцу, которого зовут немцы

"маммон", а мы, простаки, "свет"?"... "Скажите ему от меня, - писал он

однажды Н. Полевому, - ты надежда Руси, не измени ей, не измени своему

веку, не топи в луже таланта своего, не спи на лаврах"... Во всех его

произведениях, особенно в критических статьях, чувствуется публицистическая

жилка, и некоторые рецензии Бестужева дали министру С.С. Уварову

благодарный материал для обвинительного акта против "Московского

Телеграфа". Не только философской и исторической стороной своей критики, но

и публицистической Бестужев уготовал путь критике Белинского. То повышенное

чувство, которое вложил Бестужев в своих героев и в свой стиль, роднилось в

нем с беззаветным оптимизмом; рядом с восторженностью и страстностью у него

нет места пессимизму или пассивному квиетизму. Бестужев был убежден, "что

если один народ коснеет в варварстве, если другой отброшен в невежество,

зато десять других идут вперед по пути просвещения, и масса благоденствия

растет с каждым днем; это льет бальзам в растерзанную душу честного

человека, утешает гражданина, обиженного обществом". Поколение тридцатых и

сороковых годов черпало в произведениях Бестужева нравственную бодрость и

волю к жизни, с которыми ему легче было терпеть и бороться с жестокими

общественными условиями. - Сочинения Бестужева были изданы несколькими

собраниями: "Русские повести и рассказы", 8 частей, 1832 - 1834 годы; 2-е

издание, 8 частей, 1835 - 1839 годы; 3-е издание, 9 частей, 1838 - 1839

годы; "Полное собрание сочинений", IX - XII частей (продолжение 2-го

издания повестей), 1838 - 1839 годы; полное издание 2-е (вообще 4-е), 12

частей, 1843 г. Биографические и библиографические сведения собраны у С.А.

Венгерова ("Критико-биографический словарь русских писателей и ученых", III

т., 147 - 177, и "Источники словесности русских писателей", т. I). Лучший

биографический очерк и полная оценка литературной деятельности Бестужева

принадлежат Н.А. Котляревскому ("Декабристы кн. А.И. Одоевский и А.А.

Бестужев-Марлинский", СПб., 1907).