Бешенцов Александр Николаевич
Сказано, что Азия

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

Сказано, что Азія.*)

Романъ въ 2-хъ частяхъ.

А. Бѣшенцова.

*) Солдатская поговорка.

ЧАСТЬ I.

Когда Кавказъ увидишь ты,
Остановись съ благоговѣньемъ,
И сердца съ тайнымъ восхищеньемъ
Привѣтствуй чудо красоты.

ГЛАВА I.
Буря.

   Въ 830-хъ годахъ, въ южномъ Дагестанѣ, у подошвы Кавказскихъ горъ расположенъ былъ отрядъ русскихъ войскъ. Поручикъ Искринъ, находившійся въ должности адъютанта при областномъ начальникѣ, былъ посланъ съ порученіемъ по дѣламъ службы. Отношеніе туземцевъ къ русскимъ тогда были далеко не дружелюбны -- и безъ конвоя путешествіе было невозможно. Конвой Искрина состоялъ изъ шести человѣкъ лезгинъ, вооруженныхъ, какъ говорится, до зубовъ, на красивыхъ лошадяхъ -- особая порода, помѣсь съ карабахскими. Такой конвой не покажется страннымъ для тѣхъ, кто служилъ на Кавказѣ и ознакомился съ обычаями горцовъ. Дружба есть чувство священное для горца -- и такъ-называемый кунакъ если взялся сопровождать васъ, то лелѣетъ какъ добрая нянька. Онъ не только что станетъ защищать друга до послѣдней крайности, но будетъ мстить тому, кто причинилъ бы вамъ вредъ. Честь его именно связана съ безопасностью, съ охраненіемъ друга. Такой конвой надежнѣе всякаго другаго и потому уже, что ему извѣстнѣе мѣстность и обычаи своихъ земляковъ; онъ привыкъ съ малыхъ лѣтъ ко всегдашней осторожности; а при этомъ добрый конь и мѣткость выстрѣла предупреждаютъ опасность. Молодой человѣкъ лѣтъ 24-хъ, средняго роста, красивой наружности, крѣпкаго тѣлосложенія, въ черкесскихъ шароварахъ изъ верблюжьяго сукна, въ кабардинской бараньей шапкѣ, Искринъ ѣхалъ на своемъ карабахскомъ жеребцѣ, который былъ извѣстенъ въ отрядѣ подъ названіемъ "Жучокъ", потому что былъ вороной безъ отмѣтинъ; на тонкомъ ременномъ поясѣ, стягивавшемъ стройный станъ Искрина, висѣлъ кинжалъ, а сзади заткнутъ былъ турецкій пистолетъ, черезъ плечо шашка. Съ лѣвой стороны у него ѣхалъ кунакъ его, Маматъ-Али, человѣкъ лѣтъ сорока, росту вершковъ двѣнадцати съ черной окладистой бородой, оттѣнявшей смуглое продолговатое лицо его, оживленное умными глазами. На немъ была надѣта черкеска изъ синяго тонкаго сукна, обложенная серебрянной широкой тесьмой, и шаровары верблюжьяго сукна. Онъ былъ увѣшанъ блестящимъ оружіемъ. Кожанные наговицы и чивеки, съ загнутыми къ верху носками, кинжалъ, пистолетъ, шашка и ружье. Онъ былъ старшиною селенія Джары Мдивонъ -- бекомъ, въ областномъ правленіи получалъ огромное жалованье и большіе подарки отъ русскаго правительства,-- а по частымъ сношеніямъ съ Искринымъ, онъ съ нимъ сдружился и назвался кунакомъ его, что всегда не нравилось старому слугѣ Искрина -- Семену, который смотрѣлъ на лезгина искоса и называлъ его змѣей. Маматъ-Али былъ однимъ изъ тѣхъ лезгинъ, которые имѣютъ вліяніе на своихъ соотечественниковъ, основанное на уваженіи ихъ къ удальству. Чѣмъ болѣе отчаяннымъ прослылъ кто разбойникомъ, чѣмъ значительнѣе добыча грабежа его, тѣмъ болѣе имѣетъ тотъ права на уваженіе своихъ сосѣдей; они его боятся -- и ближайшій къ нему сосѣдъ съ удвоенною осторожностію запираетъ на ночь двери своей сакли и ложится спать не иначе какъ съ заряженнымъ пистолетомъ и кинжаломъ подъ изголовьемъ.
   Съ правой стороны Искрина ѣхалъ вѣрный слуга его, Семенъ, человѣкъ лѣтъ пятидесяти, небольшаго роста, широкоплечій; свѣтлорусые съ просѣдью усы и бакенбарды въ безпорядкѣ сплетались съ морщинами загорѣлаго лица его. Онъ сопровождалъ своего господина во всѣхъ экспедиціяхъ и былъ всей душой ему преданъ; онъ пѣстовалъ его ребенкомъ и, не смотря на старость своихъ лѣтъ, не хотѣлъ разстаться съ нимъ, когда тотъ былъ посланъ въ Грузію. Типъ тѣхъ старинныхъ дядекъ, которыхъ къ сожалѣнію въ наше время уже не встрѣчаемъ. Ни просьбой, ни приказомъ, ни хитростію не могъ Искринъ добиться, чтобы этотъ, упрямый старикъ оставался на мѣстѣ и не слѣдовалъ всюду за нимъ, какъ тѣнь, какъ вѣрная собака. Онъ ѣхалъ на черноморскомъ сѣромъ конѣ, съ вьючными сумами въ торокахъ гусарскаго сѣдла, съ заряженными пистолетами въ кабурахъ; на поясѣ у него висѣлъ кинжалъ, который онъ чаще употреблялъ для приготовленія битковъ въ походѣ; огромная фляжка съ ромомъ болталась у него на ремнѣ черезъ плечо, къ которой, надо сознаться, дядька любилъ прикладываться, чаще чѣмъ его питомецъ; черезъ другое плечо тоже на ремнѣ висѣла длинная кожанная киса съ табакомъ и короткій черешневый чубукъ -- къ этому снадобью Семенъ не имѣлъ никакого влеченія и называлъ мерзостью.
   Впереди ихъ ѣхало двое лезгинъ и трое сзади. Сверхъ того, Саркизъ армянинъ духанщикъ {Содержатель духана или балагана, въ которомъ торгуютъ, виномъ и съѣстными припасами.}, отправлявшійся по своимъ торговымъ дѣламъ, просилъ Искрина позволить присоединиться къ его каравану. Искринъ, зная какъ ловки и полезны эти люди на Кавказѣ, былъ очень радъ такому пріобрѣтенію, тѣмъ болѣе что онъ могъ служить ему переводчикомъ {На Кавказѣ армяне всѣ знаютъ татарскій языкъ.}. Дорога шла, извиваясь у подошвы горъ, между кустовъ дикаго жасмина, покрытыхъ бѣлыми цвѣтами, издававшихъ сильнѣйшій ароматъ. Только-что подъѣхали къ лѣсу, вдругъ лезгины, имѣвшіе свои ружья за спиной на ремняхъ, перекинули ихъ очень ловко на правыя плеча въ висячее горизонтальное положеніе, придерживая правою рукой. "Али что запримѣтили?" увидавъ это, сказалъ Семенъ. "Нѣтъ", отвѣчалъ Манатъ-Али, который уже научился нѣсколько говорить и понимать по русски, и черезъ Саркиза объяснилъ, что это они дѣлаютъ изъ предосторожности, имѣя такимъ образомъ ружье на готовѣ, -- такъ что врагъ, мелькнувшій впереди, успѣетъ только развѣ вздохнуть, прежде чѣмъ пронижетъ его пуля. "Эка злоба-то, подумаешь!", бормоталъ Семенъ: "а мы съ этими антихристами дружимся. Кунакъ, другъ-де, говоритъ. Чортъ! Господи прости. Вотъ другъ, такъ ужъ другъ!" продолжалъ онъ, присвиснувъ и кликнулъ: "Мерлушка!" Онъ такъ называлъ бѣлаго пуделя, по свойству его курчавой шерсти,-- и собака съ визгомъ бросилась на морду его сѣраго коня. "Ужъ онъ, братъ Саркизъ, къ Сѣрку ни кого не подпуститъ, а походомъ у артельныхъ лошадей сѣно таскаетъ, да ему носитъ".
   -- Ну это, Власычъ, замѣтилъ Саркизъ, -- онъ вѣрно у тебя перенялъ.
   Всѣ засмѣялись.
   -- Прямая ты армяшка, сказалъ раздосадованный старикъ.-- По русской пословицѣ: "голодной кумѣ все хлѣбъ на умѣ". Вотъ и ты наровишь, какъ-бы тебѣ что счепаулить {Украсть.}, такъ и объ другихъ думаешь. Я, вотъ видишь ты, ломтя хлѣба не съѣмъ, не оставивъ по кусочку Сѣрку да Мерлушкѣ,-- ни за что не растанусь съ ними, если баринъ захочетъ продать ихъ. Свои кровныя денежки внесу, А ты, чихирная душа, чай жену отдашь, какъ увидишь деньги... Между тѣмъ вдругъ стало пасмурно, солнце мгновенно скрылось за горы, не давъ даже полюбоваться на великолѣпную картину своего заката, какъ бываетъ въ долинахъ, гдѣ оно оставляетъ какъ бы воспоминаніе о себѣ -- слѣдъ -- розовый сумракъ. Вѣтеръ вдругъ, какъ бѣшеный звѣрь, вырвался изъ ущелья и нанесъ громаду черныхъ тучъ на темно-голубое небо....
   Поднялась страшная буря, дождь полилъ какъ изъ ведра, въ горахъ сдѣлалась ужасная темнота. Потоки съ ревомъ бросились съ горъ и такъ наводнили узенькую дорожку, что путешественники ѣхали, какъ будто вдоль рѣчки. Положеніе Искрина становилось весьма непріятнымъ. Застигнутый въ горахъ ночью и бурей, въ странѣ еще мало извѣстной и наполненной непріятелемъ, онъ не зналъ что дѣлать; ни гдѣ не видно было надежнаго пристанища.
   Почтенный нашъ Семенъ, промоченный до костей, не смотря на то, что не разъ прикладывался къ благодѣтельной фляжкѣ, дрожалъ какъ въ лихорадкѣ и пробуждалъ въ себѣ энергію, думая вслухъ. "Умереть не диковинка, не страшно и не стыдно, говорилъ онъ,-- за православную церковь, за батюшку русскаго царя, за мать родную землю, такъ и подобаетъ воину въ битвѣ съ врагами не щадить живота своего; но умереть, подъ кинжаломъ этихъ, оборванныхъ разбойниковъ -- срамъ, а еще хуже попасть къ нимъ въ полонъ. Говорятъ -- окаянные разрѣжутъ кожу на подошвѣ ногъ, да насуютъ туда конскаго волоса, такъ что и ступить нельзя, водятъ нагишомъ да издѣваются надъ тобой. Господи, помилуй насъ отъ эдакой напасти! Лучше сверзиться въ пропасть, пусть съѣдятъ лютые звѣри. Батюшка, Александръ Андреевичъ! вскричалъ онъ, обращаясь къ Искрину,-- пристрѣли ты меня ради Христа, если въ полонъ попадемся. Пусть не достается басурманамъ на поруганіе моя христіанская душа на старости лѣтъ!
   -- Полно врать, старый! отвѣчалъ ему Искринъ съ досадой.-- Развѣ я отдамся въ плѣнъ живой? а покудова я живъ и ты будешь цѣлъ. Богъ милостивъ!-- Буря становилась все сильнѣе и сильнѣе. Удары грома съ ужаснымъ гуломъ раздавались въ ущельѣ -- и раскаты долго и протяжно грохотали по хребтамъ горъ. Вѣковыя деревья вырывало съ корнемъ и съ трескомъ свергало въ пропасти. Все это повторялось страшнымъ эхомъ. Молнія безпрерывно освѣщала глубину темныхъ ущелій. Въ эти моменты видны были кучки хищныхъ шакаловъ, испуганныхъ бурей, прижавшихся другъ къ другу и присоединявшихъ свои завыванія къ воплямъ стихій.
   -- А что, Маматъ-Али, спросилъ Искринъ,-- случалось-ли тебѣ видѣть такую бурю въ твоихъ путешествіяхъ?.. ты, говорятъ, постранствовалъ таки довольно по Кавказу...
   -- Бывало! отвѣчалъ тотъ.
   -- Я думаю, ужъ тебѣ надоѣло шататься, продолжалъ Искринъ, -- не взманить снова охота покинуть семейство и домъ. Ты богатъ, въ почетѣ, чего-же еще надо.
   -- Не знаю, отвѣчалъ кунакъ:-- бываетъ такое время: одолѣетъ скука. Такъ что бросишь все, да и уѣдешь куда глаза глядятъ. Вотъ, видишь ты, у насъ такой обычай: каждый лезгинъ обязанъ сдѣлать путешествіе, хоть разъ въ жизни. Какъ начинаетъ пробиваться усъ у молодца, онъ сѣдлаетъ коня, снимаетъ со стѣны завѣтное оружіе предковъ и отправляется искать славы и добычи и выростить себѣ бороду. До той поры онъ не найдетъ себѣ жены въ околодкѣ. У насъ дѣвушка не выйдетъ замужъ за человѣка, какой-бы красавецъ онъ ни былъ, покудова онъ не отличится въ ратныхъ подвигахъ; а какъ молодецъ возвратится съ добычей, такъ есть изъ чего и калымъ {Калымъ -- выкупъ.} внести за невѣсту. Тогда ужъ выбираетъ себѣ въ жены любую дѣвушку -- и даже не одну; тогда только онъ и въ джаматѣ {Сходка мірская.} имѣетъ голосъ. А кому посчастливится и понравится ходить за добычей, того ужъ дома не удержишь, покудова старость лѣтъ не усадитъ у домашняго огонька, гдѣ будешь разсказывать молодежи объ сцоей удали, или покудова не уложитъ охотника навсегда въ неоправленную постель -- вражеская пуля. У насъ во всемъ изобиліе, денегъ только нѣтъ; большихъ трудовъ да заботъ прилагать не къ чему, дѣлать нечего, скучно,-- и поѣдешь по неволѣ помолодцовать, да поискать добычи.
   Вдругъ, утѣшительный, какъ голосъ друга, раздался лай собакъ въ отдаленіи.
   -- Эй, Саркизко! вскричалъ Семенъ,-- никакъ чекалки проклятыя взвыли? плохо, брать, не сдобровать намъ!
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Саркизъ,-- это собаки лаютъ, видно не подалеку селеніе.
   И дѣйствительно въ сторонѣ замелькали огни.
   -- Посмотри-ка, Маматъ-Али, сказалъ Искринъ:-- это должны быть Мацехи. Судя по времени, намъ бы давно ужъ надо быть тамъ; по не мудрено, что мы сбившись съ дороги, объѣхали кругомъ. Маматъ-Али, осмотрѣвшись вокругъ, отвѣчалъ положительно: "Нѣтъ! мы дѣйствительно сбились съ дороги, но какое тутъ селеніе, я рѣшительно не помню.
   -- Досадно! продолжалъ Искринъ,-- а я надѣялся славно поужинать у Цоторъ-Оглы. У него ханымъ {Жена.} мастерски дѣлаетъ пловъ и шашлыкъ, да я думаю, что для кунака и русской бузы {Буза -- напитокъ.} бутылочка найдется. Надо сказать правду, онъ молодецъ. Какъ ты думаешь, Маматъ-Али?
   -- Правда, конечно, правда, отвѣчалъ Маматъ-Али.-- Поискать такого у насъ въ Джамарахъ {Джамары -- Бѣлоканская область.}, да пожалуй не найдешь. Когда въ джаматѣ что скажетъ, такъ вѣрно; ломай пожалуй себѣ голову на досугѣ, а лучше не придумаешь. Да ему можно пить русскую бузу -- у него отецъ-то былъ русскій.
   -- Какимъ это манеромъ? спросилъ Искринъ: -- разскажи пожалуста это любопытно.
   -- Вотъ видишь, отца его звали Цоторъ, {Сидоръ.} продолжалъ Маматъ-Али.-- Онъ былъ солдатомъ взятъ въ плѣнъ, давно, въ большой Чечнѣ, а проданъ къ намъ въ горы. Его купилъ Гамзатъ-Бекъ за нѣсколько барановъ; днемъ онъ работалъ въ цѣпяхъ, а ночью опускали его въ ровъ, изъ котораго, скованный, онъ выдти не могъ. Онъ сдѣлался боленъ. Дочь Гамзатъ-Бека сжалилась надъ нимъ и стала его лечить. Каждый вечерь носила ему лекарство и пищу въ ровъ -- и онъ выздоровѣлъ. Зюльма въ него влюбилась и продолжала навѣщать его. Гамзатъ-Бекъ, узнавъ объ этомъ, разсердился и велѣлъ казнить дочь свою и его. Присуждено было закидать ихъ каменьями. Когда Цотора привели на площадь -- и онъ увидѣлъ Зюльму зарытую стоя по грудь въ землю, онъ поблѣднѣлъ -- и какъ онъ былъ силы необыкновенной, то вырвался изъ рукъ стражи, взмахнулъ скованными руками, ударилъ объ камень цѣпью и она разбилась, все это было дѣломъ момента. Стражи хотѣли снова схватить его, но онъ одного убилъ кулакомъ, на которомъ еще остался обрывокъ цѣпи, другаго сбилъ съ ногъ, бросился на колѣни предъ Гамзатъ-Бекомъ и сказалъ: "Ты можешь насъ убить обоихъ -- меня и Зюльму,-- но за что? Что мы сдѣлали? полюбили другъ друга? Да вѣдь солнце свѣтитъ, рѣка течетъ, человѣкъ любитъ... Я не гяуръ, я правовѣрный {Онъ былъ татаринъ.}; великъ Аллахъ и Магометъ пророкъ его! Пожалѣй дочь свою -- она будетъ, можетъ быть, скоро матерью, матерью моего ребенка. Я не уйду отъ нихъ никуда, у меня нѣтъ ни роду, ни племени; я сирота, моя родина далеко отъ сюда -- въ Сибири. Тамъ солнце такъ не грѣетъ и луга не покрыты такими цвѣтами, деревья не ломятся отъ такихъ плодовъ. Теперь я твой плѣнникъ,-- буду твоимъ сыномъ, заработаю тебѣ вдесятеро. Для меня краше всѣхъ цвѣтовъ -- красота Зюльмы, а цвѣтъ глазъ ея ярче солнца краснаго. Прости насъ!". Эти слова такъ растрогали весь джаматъ, что всѣ присутствовавшіе единогласно стали упрашивать Гамзатъ-Бека -- и онъ простилъ виновныхъ. Мулла ихъ благословилъ -- и вотъ сынъ ихъ, котораго ты знаешь, этотъ самый Цоторъ-Оглы.
   -- Гдѣ-же отецъ его? спросилъ Искринъ.
   -- А ужь этого не могу сказать, не знаю навѣрно, отвѣчалъ Маматъ-Али.-- Когда русскіе пришли въ Дажры, сдѣлалось всеобщее возстаніе; онъ, говорятъ, былъ взятъ въ плѣнъ. Его судили, какъ бѣглаго, прогнали сквозь строй, но онъ не вынесъ наказанія.
   А буря все свирѣпѣла. Хотя эти мѣста во время кампаніи и сдѣлались Искрину довольно знакомыми, но въ такую бурю самая твердая память съ толку собьется. Онъ ни какъ не могъ припомнить, какое селеніе тутъ находилось. "Да поѣдемъ, сказалъ Маматъ-Али:-- пристанище путнику, по нашимъ обычаямъ, каждый дать долженъ: вѣдь -- путешественникъ, переступившій порогъ дома, есть для хозяина лицо священное". Вдругъ всторонѣ вспыхнуло сильное пламя, зарево освѣтило долину, покрытую лѣсомъ. Огонь сквозилъ въ чащѣ деревьевъ.
   -- Эй! Семенъ! сказалъ Искринъ:-- посмотри-на, ужъ это не нашъ-ли отрядъ какой-нибудь?.. огонь что-то очень великъ.
   -- А что, отвѣчалъ слуга,-- и впрямь пожалуй такъ.
   -- А можетъ загорѣлось селеніе, замѣтилъ Саркизъ.
   -- Во всякомъ случаѣ, сказалъ Маматъ-Али -- это не могутъ быть глуходары, имъ время еще не пришло. Они больше осенью пускаются на добычу.
   -- Поѣдемъ, отвѣчалъ Искринъ.
   -- Если даже и они, то не ждутъ гостей въ такую бурю; мы съ ними подѣлимся добычей, замѣтилъ Маматъ-Али.
   -- Чортъ побери! вскричалъ Семенъ,-- только и слышишь, что глуходары да глуходары -- да что они на деревьяхъ что-ли живутъ, Саркизко спроси-ка у кунака-то.
   -- Маматъ-Али разсмѣялся и отвѣчалъ: -- "глуходарами" называютъ племя живущее въ горахъ, у нихъ земля безплодная, они хлѣба почти не сѣютъ и чрезвычайно бѣдны. Все ихъ достояніе заключается въ небольшомъ количествѣ скота и овецъ. Во время лѣтняго жара мы отгоняемъ свой скотъ къ нимъ и платимъ за сбереженіе. Весь промыселъ ихъ состоитъ въ буркахъ, они добываютъ каменную соль, которую и промѣниваютъ на хлѣбъ жителямъ долинъ. На лѣто остаются у насъ обработывать землю, получаютъ часть собраннаго хлѣба, а по окончаніи полевыхъ работъ остаются въ лѣсахъ и занимаются разбоемъ, покудова не наступитъ зима и не обнажитъ лѣса {Подошва Кавказскихъ горъ въ южномъ Дагестанѣ покрыта большею частью фруктовымъ лѣсомъ.}. Винтовка за спиной, кинжалъ на поясѣ, мѣшокъ кукурузной муки за плечами, десятка два патроновъ за пазухой -- и онъ готовъ въ походъ {Изъ этого-то народа по большей части составлялись полчища Шихъ-ІНабана, Гамзатъ-Бека, Казимуллы и Шамиля.}.
   

ГЛАВА II.
Пожаръ.

   Усталые, измученные путешественники, все спускаясь въ долину, пробирались шагъ за шагомъ сквозь чащу лѣса, по узенькой тропинкѣ, направляя свой путь на огонь,-- наконецъ услышали шумъ рѣчки и подъѣхали къ берегу. Хотя рѣчки на Кавказѣ вообще мелки и дно имѣютъ каменистое, но во время дождя вдругъ наполняются водой, такъ что переправа чрезъ нихъ дѣлается чрезвычайно трудной и опасной. Быстро, съ шумомъ неслась рѣка, увлекая по теченію обломки деревъ, разбивая ихъ въ щепы о прибрежныя скалы. Освѣщенная заревомъ, она текла какъ густая лава темно-фіолетоваго цвѣта. Всадники смѣло бросились въ кипучія волны рѣки. Тамошнія лошади привычны къ этимъ переправамъ и сильно борятся съ быстротой потока, то увлекаемыя имъ внизъ по теченію, то выбираясь снова изъ пучины. Вода обмывала ихъ шеи. "Что, братъ, Сѣрко" вздыхая говорилъ Семенъ: "не думали мы съ тобой ныньче плавать, да вотъ привелъ Богъ покупаться, нечего дѣлать: отдувайся, голубчикъ мой, усталъ сердечный. Прикажите сударь, продолжалъ онъ, обращаясь къ Искрину, -- этимъ нехристямъ хоть сумы-то наши взять на плеча; здоровы, небось, не околѣютъ! а то подмочимъ пожалуй, да и Сѣрку-то вѣдь больно тяжко, вишь какъ запыхался! Я бы на себя набросилъ -- на мнѣ и такъ много кое чего навѣшано; эта прорва-табачище тутъ, какъ бы не подмочить его!". Послѣ довольно долгаго плаванія выбрались наконецъ на берегъ и очутились на хуторахъ. Передъ ними открылось страшное зрѣлище и вмѣстѣ съ тѣмъ великолѣпная картина. Отъ грозы загорѣлось нѣсколько шалашей, устроенныхъ изъ плетня и окутанныхъ камышомъ. Это былъ не пожаръ, а фейерверкъ: каждый шалашъ загорался вдругъ кругомъ и, какъ огненная пирамида, исчезалъ въ нѣсколько минутъ... Но ужасенъ былъ плачъ дѣтей, испуганныхъ пожаромъ, крикъ матерей, спасающихъ ихъ отъ огня; страшны были блѣдныя, испуганныя лица, озабоченныя чувствами самосохраненія, мелькавшія какъ тѣни среди этого пламени. Вся картина рѣзко оттѣнялась глубокимъ мракомъ земли и неба. Шалаши были построены не въ порядкѣ и довольно отдаленно одинъ отъ другаго, а промежутки между ними покрыты густымъ лѣсомъ. Деревья, обмокшія отъ дождя, остановили дѣйствіе огня -- и пожаръ прекращался. Стволы деревьевъ были оплетены вьющимися растеніями, на вершинѣ ихъ милліоны птичекъ, укрывшихся отъ бури въ чащѣ листьевъ, стаями кружились въ воздухѣ...
   Первымъ движеніемъ Искрина было скакать на помощь погибавшимъ, но конь его вдругъ захрапѣлъ и бросился всторону. Искришь услышалъ слабые стоны, слѣзъ съ коня, наклонился -- и увидѣлъ женщину, лежавшую въ густой травѣ; верхняя одежда на ней обгорѣла и еще тлѣлась мѣстами. Волосы въ безпорядкѣ были разметаны по плечамъ ея, на поясѣ висѣлъ маленькій кинжалъ. Она была безъ чувствъ, ребенокъ плакалъ около нея. Маматъ-Али поскакалъ съ товарищами въ селеніе. Саркизъ тоже направилъ свой путь стороной къ мѣсту пожара -- въ духѣ промышленности: провѣдать, не будетъ ли какого выгоднаго пріобрѣтенія. Искринъ остался съ своимъ вѣрнымъ Семеномъ возлѣ погибавшей. Онъ почерпнулъ шапкой воды, началъ плескать ей на лицо, потомъ взялъ у старика фляжку съ ромомъ и сталъ растирать ей виски...
   -- Ну, батюшка, вотъ ужъ это не дѣло такъ не дѣло, ворчалъ Семенъ,-- тратить по пустому! Ожить -- такъ и безъ того оживетъ.
   Чрезъ нѣсколько минутъ женщина вздохнула.
   -- Спасена! вскричалъ Искринъ съ радостію.
   -- Что и говорить, слава Богу, ожила душа некрещеная... Умирала-бы! туда ей и дорога, ворчалъ Семенъ сквозь зубы, держа лошадей въ поводу. Женщина открыла глаза, которые какъ будто чего-то искали. Искринъ догадался и подалъ ей ребенка. Она съ чувствомъ благодарности взглянула на него -- и схвативъ поспѣшно ребенка, прижала его къ груди. Малютка сейчасъ обнялъ рученками ея шею и крѣпко прижался къ ней.
   -- Ну-ка, Семенъ, сказалъ Искринъ:-- теперь привяжи лошадей къ дереву, наруби дровъ и разведи огня.
   -- Сейчасъ! отвѣчалъ слуга; онъ былъ мастеръ этого дѣла, но мокрыя дрова горѣть не хотѣли, долго возился онъ съ ними, пока наконецъ костеръ дровъ запылалъ. Искринъ разостлалъ бурку и усадилъ на нее бѣдную женщину, которая дрожала какъ въ лихорадкѣ, далъ ей выпить глотокъ рому, и она согрѣлась. Дождь пересталъ, дрова разгорѣлись и огонь освѣтилъ всю картину. Когда Искринъ разглядѣлъ лицо этой женщины, оно поразило его красотой, не смотря на блѣдность, страшную худобу и явные слѣды изнеможенія отъ продолжительныхъ болѣзней; но въ черныхъ глазахъ опушенныхъ длинными рѣсницами, еще не обсохшими отъ слезъ, видѣнъ былъ пламень жизни, исполненный притягательной силы.
   Искрину стало жарко, не смотря на то, что на немъ тяготѣло обмокшее платье. Ему казалось, что это лицо ему было знакомо. Ему было совѣстно смотрѣть на нее пристально, а не хотѣлось отвести глазъ въ сторону; такъ она была привлекательна.
   -- Лучше-бы вы, батюшка, объ себѣ позаботились! сказалъ Семенъ, подавая барину сюртукъ, который вынулъ изъ переметной сумы и обогрѣлъ у огня.-- На васъ черкеска-то хоть выжми, такъ и льетъ изъ нея!.. Искринъ не отвѣчалъ ему и стоялъ какъ вкопанный, не спуская глазъ съ прекрасной женщины; онъ старался припомнить, гдѣ видѣлъ ее. Она какъ будто осердилась или испугалась: отворотившись отъ молодаго человѣка, она сѣла спиною къ огню и стала распущенными волосами прикрывать грудь свою, ей было стыдно, румянецъ какъ молнія вспыхнулъ на блѣдныхъ щекахъ ея. Это движеніе заставило Искрина отойдти. Но взглянувъ на нее издали, онъ увидѣлъ, что изъ глазъ ея, обращенныхъ на ребенка, катились слезы, а улыбка какъ утренняя заря сквозила на розовыхъ губахъ.
   -- Полно вамъ, сударь, зариться-то на нее, бормоталъ Семенъ,-- вѣдь это грѣхъ! Можетъ въ ней сатана сидитъ, Господи прости! Ишь какъ у нее глаза-то свѣтятся, словно у кошки!..
   Освѣщенная сзади, эта картина была превосходна. Лицо женщины было въ тѣни, но абрисъ его и обнаженныхъ плечъ, какъ бы обведенный огненной чертой, отдѣлялся отъ темной массы и лѣса и ночи. Искринъ подошелъ къ ней ближе, она опустила длинныя рѣсницы. Какъ хотѣлось ему заглянуть подъ нихъ, прочесть въ глазахъ повѣсть сердца! Долго онъ на нее глядѣлъ -- и чѣмъ больше, тѣмъ сильнѣй было желаніе поговорить съ ней. Но какъ? Онъ не зналъ мѣстнаго нарѣчія. Но привычкѣ русскихъ къ скорѣйшему способу знакомства, онъ вынулъ изъ кармана нѣсколько червонцевъ и хотѣлъ дать ихъ красавицѣ, едва, прикрытой лохмотьями.
   Но можно представить себѣ удивленіе Искрина, когда бѣдная женщина оттолкнула слегка его руку, сказавъ ломанымъ русскимъ языкомъ, которому грузинки умѣютъ придать особенную прелесть: "не обижай меня!", и крупныя слезы градомъ брызнули изъ черныхъ глазъ ея и падали одна за другой на обнаженную грудь. Искринъ быстро опустилъ деньги въ карманъ. Ему было совѣстно, неловко. Семенъ, услыхавъ это, началъ креститься, приговаривая: "Съ нами крестная сила! ну такъ и есть, вѣдь я не ошибся".
   -- Да кто-же ты? спросилъ женщину изумленный и сконфуженный Искринъ.
   -- Я грузинка! сквозь слезъ едва могла выговорить бѣдная женщина.
   -- Прости меня! сказалъ Искринъ,-- я не хотѣлъ оскорбить тебя, но, не зная языка, не умѣлъ иначе выразить моего участія къ тебѣ. Еще разъ прошу тебя, прости меня...
   -- Господи! что это съ нимъ сдѣлалось? Бѣдный баринъ! Она его околдовала, говорилъ Семенъ. И съ этими словами Семенъ горько заплакалъ и повалился къ ногамъ Искрина. "Родимый ты мой! не погуби себя и меня! вѣдь уже сказано, что басурмане... Брось ты ее, да уѣдемъ скорѣй куда глаза глядятъ.
   -- Полно, Семенъ, что ты съ ума сходишь! отвѣчалъ Искринъ.-- Вѣдь она такая же христіанка, какъ и мы съ тобой. Ее вѣрно лезгины въ плѣнъ захватили, надо спасти бѣдняжку.
   -- Какъ! что ты сударь говоришь? вскричалъ Семенъ,-- не ужъ-то? Ахъ, голубка ты моя, Господи прости меня грѣшнаго, а я ругалъ ее, окаянный! Вѣрно ей сердечной варвары напихали въ подошву волосу, что она ходить-то не можетъ.
   Грузинка подняла на Искрина свои черные бархатные глаза и протянула ему свою маленькую, нѣжную руку.
   Словно пелена спала съ глазъ Искрина.-- Майко!.. вскричалъ онъ съ восторгомъ -- схватилъ ея руку и хотѣлъ прижать ее къ губамъ, но она быстро отдернула ее и, закрывъ глаза, зарыдала. Малютка испугался и тоже заплакалъ.
   

ГЛАВА III.
Обѣдъ.

   Въ поясненіе предъидущихъ главъ, надо вернуться къ прошлому, къ жизни и событіямъ, которыя могутъ показаться невѣроятными нынѣшнему поколѣнію, но тѣмъ не менѣе мы поведемъ о нихъ разсказъ такъ же просто и безъискуственно, какъ они совершались въ дѣйствительности.
   Года за два до описываемыхъ происшествій, въ счастливой Кахетіи жилъ грузинскій князь Омарджидзе; онъ былъ богатымъ землевладѣльцемъ и храбрымъ офицеромъ, служилъ въ русской службѣ въ чинѣ полковника, потомъ много лѣтъ командовалъ грузинской милиціей и былъ не одинъ разъ посылаемъ укрощать бунтовавшихся джарцовъ {Жители Джаро, Бѣлоканской области.}.
   Окончивъ поприще военной службы, разбитый параличомъ, князь мирно доживалъ остатокъ дней своихъ, въ прекрасномъ помѣстьѣ Синоцхалѣ, живописно расположенномъ на склонѣ горы, покрытой виноградными садами. Домъ князя, каменный, съ плоской крышей, былъ окруженъ крытыми террасами, защищавшими его отъ солнечнаго жара. Снаружи по стѣнамъ дома и колоннамъ террасъ, до самой крыши, вился цвѣтущій плющъ и виноградныя лозы. Съ вершины горъ, покрытыхъ мелкимъ кустарникомъ, вытекалъ источникъ чистой студеной воды, разбивался объ скалу и падалъ съ шумомъ, каскадой, потомъ у подошвы, раздѣлясь на нѣсколько рукавовъ, тихо орошалъ виноградники; но запруженный въ долинѣ, образовалъ огромное озеро, на противоположной сторонѣ котораго широко раскидывалось селеніе Князевыхъ крестьянъ. У запруда была построена водяная мельница.
   Семейство князя состояло изъ жены его, княгини Тамары, дочери княжны-Майко и сына князя-Ираклія, служившаго въ *** полку и находившагося въ отпуску для излеченія ранъ, полученныхъ имъ въ турецкую войну.
   Стоялъ безподобный сентябрскій денекъ, жаръ солнца смягчался осеннимъ вѣтеркомъ, густая зелень садовъ мѣстами уже пестрѣла отъ желтѣвшихъ листьевъ и красноватыхъ плодовъ, еще уцѣлѣвшихъ на деревьяхъ. Въ тѣни винограднаго свода, подъ которымъ висѣли огромныя янтарныя гроздья, на разосланныхъ коврахъ приготовленъ былъ обѣдъ. Вокругъ положены были шелковыя подушки.
   Въ концѣ сада находилось длинное, каменное строеніе безъ оконъ, покрытое весьма искусно камышемъ; стѣны его были не высоки и обсыпаны снаружи пескомъ до самой крыши; оно имѣло только одно отверстіе: входъ -- и то довольно низкій, и называлось маранъ или винохранилище. Внутренность его представляла обширный сарай, въ которомъ возвышалось нѣсколько десятковъ небо