Березин Илья Николаевич
Путешествие по Дагестану и Закавказью

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

БЕРЕЗИН И. Н.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ДАГЕСТАНУ И ЗАКАВКАЗЬЮ

с картами, планами и видами замечательных мест

Издание 2-е пополненное.

ПРЕДИСЛОВИЕ

   В настоящем издании сделаны следующие изменения противу первого:
   1. Введены в текст существенные примечания первого издания, а затем остальные выпущены, и исправлены некоторые места текста.
   2. Сделано обширное прибавление в 4 главе о дагестанских горожанах.
   3. Прибавлены новые примечания в конце.
   4. Приложено довольно новых рисунков, вырезанных на дереве художником Гогенфельденом.

И. Березин.

   Казань. 4-го Апреля 1850.

ПУТЕШЕСТВИЕ

ПО

ДАГЕСТАНУ И ЗАКАВКАЗЬЮ

ЧАСТЬ I-я.

I.

ОТ АСТРАХАНИ ДО ТАРХУ.

   
   Das periodische, wenn gleich unregelmaessig wechselnde Steigen und Fallen der Wasser des caspischen Meeres, wovon ich selbat in dem noerdlichen Theile dieses Beckens deutliche Spuren gesehen, scheint zu beweisen, wie die Beobachtungen von Darwin in den Corallen-Meeren, dass, ohne eigentliches Erdbeben, der Erdboden noch jetzt derselben sanften und fortschreitenden Oscillationen fahig ist, welche in der Urzeit, als die Dicke der schon erharteten Erdrinde geringer war, sehr allgemein gewesen sind.

Humboldt, Kosmos, I, 314.

   Жребий брошен: пароход "Астрабад" поднимает якорь, и я отправляюсь в далекий и трудный путь на Восток, в отчизну Единой и Вечной истины и нелепых религиозных заблуждений, практических нравоучений Саади и восторженной мечтательности Хафиза, в страну усладительного шербета и умственного усыпления, вечно благоухающих роз и быстро увядающей красоты, самых замысловатых комплиментов и самой затейливой брани, неведомых наслаждений и нежданных кинжальных ударов, в страну, где, может быть, судьба кинет мне в руки всесильную печать Соломона, которой беспрекословно повинуются все духи, и я возвращусь в родную землю на крыльях баснословного Симурга, облеченный таинственною властью над невидимыми силами природы!
   Однако, не смотря на неутолимую ничем жажду любопытства и на великолепные затеи воображения, я с грустью смотрю вдаль: не потому, чтобы меня привязывало к родному краю что-нибудь трудно разрываемое, не потому, чтобы мне было здесь хорошо и отрадно, а впереди представлялись труды и лишения, без печали не могу расстаться я с знакомыми местами; но потому, что человека томит всякая неизвестность, что бедняк задумывается над каждым переходом от настоящего к будущему. Жалкое существование! И между тем это правда, и не верьте никому, кто отправляется в странствование веселый и счастливый: это обман чувств, насильное раздражение нервов, а не задушевная теплая радость. Сам великий скиталец, нигде не находивший себе если не отрады, то покоя, Байрон, вот что поет перед дальнею дорогой:
   
   Fare thee well! -- thus disunited
   Torn from every nearer tie,
   Sear'd in heart, and lone, and blighted,
   More than this J scarce can die.
   
   Не знаю, каким образом очутился я со всем своим багажом на пароходе "Астрабад", и может быть это умственное усыпление продолжалось бы еще долго, если бы оглушающий шум и разнообразные картины не выгнали из головы мрачных мыслей. В самом деле нельзя было грустить, глядя на живописную панораму Астрахани, небрежно раскинувшейся по левому берегу Волги, на широкую голубую ленту реки, сливающуюся с ясным горизонтом, на стройный и густой лес мачт и на безоблачное небо с ярким, полным огня и силы солнцем! Множество лодок, как стая ласточек, кружились около парохода: кто провожал родных, кто знакомых, а иные и никого не провожали, хотя зауряд утирали слезы от чистого сердца. "Астрабад" буксировал два судна с десантом, назначавшимся в одно из вновь устроенных около Тарху укреплений, и вокруг этих судов носились многочисленные лодки, нагруженные нежными родственницами отплывающих воинов, а может быть и не родственницами, и раздавались жалобные прощанья на все тоны от ut до si включительно. Родственная привязанность иногда доходила до того, что лодки подъезжали к судам и с большою опасностью прицеплялись где-нибудь за бок, вдали от командирского глаза: тут начиналось новое и последнее прощание, при котором отчаяние не обращало внимания на равновесие лодки, и поэтому нередко трагическое расставанье Гектора с Андромахой заключалось комическою сценою -- холодным купаньем. Оно и лучше: опасности в этом никакой не было, а истомленные чувства освежались.
   В мире всему есть конец: и прощанья имели ту же жалкую участь! "Астрабад" выкинул огромный столб дыма, колеса забороздили по гладкой поверхности Волги, испуганные лодки бесчисленными радиусами кинулись в разные стороны, и вот около полудня 23 июля 1842 года я отплыл в Тарху.
   Это было уже давно, но до сих пор я помню тоскливый взор, брошенный мною назад: меня никто не провожал, обо мне никто не жалел !... Печален такой отъезд!
   Мне представлялось два способа пробраться из Астрахани в Тарху: или сухопутьем через Кизляр, или водой прямо в Тарху. Я предпочел последний путь по множеству причин, а более потому, что до самого Тарху я мог плыть на пароходе скоро, спокойно, безопасно и без расходов, благодаря благосклонности астраханского начальства, а спокойствие, безопасность и экономия в путешествии чрезвычайно важные вещи. Притом же сухопутная дорога через Кизляр не представляет ничего занимательного, кроме исследований о кизлярской водке и об армянских нравах, которые, для блага человечества, должны бы оставаться в глубокой неизвестности.
   Пароход "Астрабад", а вместе с ним и ваш покорный путешественник, в настоящую минуту находится под командою Никонова; машина на пароходе только в 40 сил, и, благодаря противному ветру и буксируемым судам, мы подвигаемся вперед довольно медленно. Впрочем, ни один пассажир не жалуется на эту медленность: на пароходе собралось многочисленное общество, и время летит приятно. Буфет "Астрабада" снабжен роскошно, и щедрое гостеприимство офицеров парохода, не допускающих ни одного пассажира до существенных издержек, неусыпно смотрит за удовлетворением прихотей всех и каждого. В кают-компании кипит живая беседа и самовар, льется портер и каламбуры, возникают споры и хлопают пробки: жизнь моряка представлялась мне на первый раз светлой стороной своей; после ознакомился я, к крайнему моему сожалению, и с оборотною стороной медали. Лучше бы незнаться и довольствоваться одной поэзией мореходства!
   Разумеется, в качестве путешественника, я не упустил случая потолковать с моряками о Волге, вниз по которой спускался теперь "Астрабад" к Каспию, и все были согласны, что эта славная река, величаемая "матерью русских рек", в настоящее время начинает терять свою долголетнюю знаменитость: с каждым годом фарватер ее мельчает от причин, доселе мало известных, так что старожилы, на глазах которых совершается превращение, предсказывают ей печальную будущность. Этот неприятный факт неподвержен сомнению, и воды Волги уменьшаются даже в верхних пределах ее течения; из наносного песку во многих местах образуются острова. Может быть это изменение подлежит какому-нибудь закону, и по истечении известного термина Волга, главная артерия нашей промышленности, опять явится в былом раздолье, а может быть этот закон и таков, что судоходство в больших размерах по матушке-Волге прекратится. Как бы то ни было, исполнение зловещего предсказания подвержено сильному сомнению: довольно вспомнить жалобы Олеария на мелководье Волги. Знаменитый путешественник показывает около многих островов не более 5 футов глубины; в настоящее же время фарватер. Волги от Астрахани до взморья, на расстоянии слишком 80 верст, имеет в пяти местах обширные отмели, из которых самая мелкая глубиной до 4 1/2 футов. Из этого сравнения видно, что фарватер Воли и, со времен Олеария, если не прибавился в глубину, то по крайней мере не уменьшился. Таким образом дело об оскудении Волги мы сдаем в архив сомнений.
   Древние народы и их ученые имели очень неясные понятия и самые узкие сведения о Волге, которую они называли Ра (Rha), одинаково с лекарственным корнем, получаемым с ее берегов, ревенем. Птоломей первый из древних географов сообщает более определенные, хотя и не во всем справедливые, сведения о волжском бассейне под именем Ра: по его описанию Волгу составляют две реки, вытекающие из северных или гиперборейских гор, т. е. восточная или Кама, и западная или собственно Волга. По другому толкованию Птоломей смешивает Волгу с Доном, ошибка, в которую впал, к удивлению, и арабский географ Масуди. Спустя почти сто лет после Птоломея, Волга является у Агафемера (Agathemerus) под именем Роса (Rhos): на берегах ее живет народ Росолане (Rhosolanae).
   Так кончается древняя история Волги присвоением названия ее народу, обитающему на ее берегах.
   У мусульманских писателей, передавших нам много интересных известий, Волга является под именем Итель, Атель, Этель, Идель. Арабские географы описывают Волгу с большою подробностью и даже верностью. Вот как например рассказывает о нашей Волге Закария Казвини: "на севере Хазарского моря течет Атель: это большая река Хазарии, не уступающая величиною Тигру. Исток ее находится в стране Руссов и Булгаров, а впадает она в море Хазарское (Каспийское). Люди сведущие утверждают, что эта река делится на 75 рукавов, из которых каждый образует большую реку. По причине длинного ее течения и множества впадающих в нее рек, никогда не заметно ни перемены, ни уменьшения ее вод. При впадении в море, воды ее отличаются от морских на пространстве двух дней, после чего они уже смешиваются с морскими. Вода этой реки свежа и зимой замерзает." Как видите, еще Казвини, назад тому шесть веков, верил в неиссякаемость Волги; отчего не верить и нам, для которых полноводье этой реки составляет важное условие процветания торговли и промышленности? ..
   У некоторых мусульманских географов Волга смешивается с Доном и Уралом: так Хамдулла Казвини, весьма уважаемый писатель, придает Волге обширные размеры в своем "Наслаждении сердец":
   "Река Атель. Выходит из гор Ас, Урус и Булгар и мест Камар, Селенган и Катмаль, и, протекши по этой стране, соединяется вместе, большой рекой течет, так что говорят, будто больше этой реки нет. Потом семьдесят с чем-то рукавов отделяются от нее и через каждый из них легко не переправится лошадь. Страна и поля очень процветают от этой реки. Устья воды тех рукавов некоторые текут в море Калатигун (в другом месте у него же 'Алатикун: Черное?), называемое также морем Варенгским (Варяжским), некоторые в море Восточное (Аральское), а главный рукав идет в море Хазарское. По причине чрезмерного изобилия и стремления вод, цвет и течение реки заметны в море далее десяти миль. Длина этой реки будет шестьсот миль." (В описании Волги у Хамдуллы Казвини море *** в другом месте называется *** (*** Ман. С, fol. 261 vo))
   Название Атель не прошло Волге даром, как и Рос: по этому имени названа была столица Хазаров Атель или Итель, находившаяся около Астрахани, а географ З. Казвини имя Атели распространил и на страну, и на народ. Русское название "Волга" принадлежит -- я это говорю с большим прискорбием -- не нам, а Финнам, которые простерли свое уважение к этой реке до того, что называли ее "святой" (волга). Татарские писатели, безукоризненные мусульмане, следуют этому же названию, не зная его значения, и пишут "Волга-идуль" (святая река), на что, конечно, ни один из них не решился бы, если б проведал настоящий смысл этих слов. Чтоб не унизить названия "Волга" перед двумя прежними Ра и Атель, скажем, что и в его честь может быть, назван город и народ "Булгар," когда-то славившийся на волжских берегах. (Волга в описании посольства Менандера названа Attila (Hammer, Gesch. der gold. Horde, 10))
   Покончив с этимологическими разысканиями, я снова обращаюсь к настоящему, и снова первый ворвавшийся в мои исследования факт говорит об уменьшении волжских вод: в 1801 г. глубина реки около Астрахани была от 4 до 9 сажен при 773 сажен. ширины; ныне же Волга в этих местах гораздо мелководнее. На самой средине ее под Астраханью образовался довольно большой остров, а левый берег, прежде скрывавшийся под водою, теперь усеян строениями. В астраханских пределах Волга покрывается льдом в конце Декабря, а очищается в половине Марта и в начале Апреля. Весенняя вода начинает разливаться в Мае месяце, и прибывает до половины Июня, а иногда и долее; обыкновенная высота ее доходит от 6 до 8 футов.
   Обремененный буксированием двух судов и стесняемый мелким фарватером, "Астрабад" подвигался вперед медленно, и только вечером вошел в чрезвычайно узкий проток Волги, называемый Маракуша: без всякого преувеличения два судна расходятся здесь не без труда. В этом я убедился собственными глазами: на мое счастье какое-то купеческое судно шло вверх по Маракуше, и едва нашло себе место, чтоб дать дорогу гордому пароходу.
   Берега Волги ниже Астрахани убийственно скучны: необозримые камыши непрерывною цепью тянутся по островам, вдоль протоков Волги, до самого моря; даже рыбные ватаги г-на Сапожникова, встречающиеся очень часто, только увеличивают однообразие и скуку панорамы. В камышах водятся во множестве комары и кабаны: первые едва ли не страшнее последних, потому что против них нет оружия, тогда как за кабанами охотятся без большой опасности обыкновенно зимой.
   Впрочем, мы плывем собственно не по Волге, а по одному из ее рукавов, которыми она очень богата: на пространстве 120 верст вдоль морского берега текут в море 72 рукава Волги, и всех их Каспий признает законными детьми "матери русских рек", всех их равно приемлет в свои объятия! Старшего из этих рукавов называют Ахтубой; он отделяется с левой стороны Волги, течет на пространстве более 300 верст, и вместе с другим протоком Бузанью вливается в море. Величественную картину представляет весной Ахтуба с собственной Волгой, когда все пространство между двумя соперницами покрыто водой! Бузань вытекает в 50 верстах над Астраханью, и у Красного Яра соединяется с Ахтубою. Болда отделяется в 4 верстах выше Астрахани, и над Красным Яром сливается с другими протоками. Царева, Башмаковка, Камызяк, Каныча, Иванчуг, Новостанная, Караколь, Бирюль, Чулпан, Бахтемир и другие мудреные устья несут более или менее обильную дань ненасытному Каспию. Число и величина этих протоков нередко изменяется, но во всякое время они многочисленны: еще Казвини насчитывает у Волги до семидесяти пяти рукавов. (Описание Каспийского моря из сочинения Хамдуллы Казвини перешло в *** Украшение бесед (ман. Библиот. Каз. Унив. fol. 329 vо -- 330 rо) с сокращениями и изменениями, а именно: вм. *** (первое издание этой книги, Прим. стран. 17 строк. 3) сказано ***; при *** (строк. 7) сделана прибавка: *** где находится могила Сультана Мухаммед Харезм Шаха, и ныне... Вместо *** (строк. 10) сказано *** во время появления Чингиз Хана. Вместо *** (строк. 12] сказано: ***. Вместо *** и т. д. (стран. 19 строк. 1) сказано: ***. В описании Каспийского моря у Ибн-эль-Варди (первое издание, Примеч. стран. 21) вм. *** должно читать *** эль-гузийэ, страна Гузов, наших Узов)
   Опасаясь посадить на мель буксируемые суда, "Астрабад" ночью остановился; к счастию, благодетельный ветер разносил мириады комаров, извергаемых прибрежными камышами, и пассажиры могли спать покойно. Не смейтесь над этим, по-видимому, ничтожным благополучием: кто хоть раз испытал, что такое волжские комары, тот никогда не будет отзываться о них с презрением.
   Утром 24 Июля пароход достиг до центрального карантина и в виду его стал на якорь; я выбежал на палубу, с надеждою увидеть море, но увы! Каспий прятался за Бирючьей косой. Это несносно: я никогда не видал моря, и вот день за днем должен откладывать свидание с ним! За то перед глазами моими находилась прославленная отмель Ракуша (С.Ш. 45о 9' 30'', B. Д. от Петербурга 18о 29' 5"), так названная от ракушек, составляющих здесь дно Волги, гроза судов, входящих из моря или выступающих в море. Перед ней-то остановился с почтением наш пароход: не смотря на то, что "Астрабад" сидит в воде только 5 футов, он не отважился идти через ракушинскую медь, где в штиль меньше 5 футов глубины, но при с. и ю. ветрах, нагоняющих воду сверху и снизу, глубина оказывается удовлетворительная.
   Раздался свисток -- и с корпуса "Астрабада" отделилась шлюпка, или, по выражению Персиян, "огненное судно родило другое попроще и поменьше". Вместе с гостеприимным хозяином "Астрабада" я отправился на другой пароход "Каму", стоявший за Бирючьей косой. Хотя шлюпка идет очень неглубоко в воде, однако мы должны были постоянно находиться в почтительном отдалении от Бирючьей косы, потому что сажен на 300 от берега глубина не более фута. Ио необходимости надобно держаться фарватера, имеющего от 5 до 7 1/2 футов глубины и означенного для всеобщего сведения вехами.
   Прыгая по высоким волнам, бежавшими с моря в Волгу, шлюпка наша обогнула Бирючью косу, на которой расположен центральный астраханский карантин, и вышла в море. Я жадно озирал раскинувшееся передо мной широкое ложе Каспия, но что я думал в это время, какие впечатления пронеслись по моим нервам, право не помню. Всего вероятнее, что мной овладело неопределенное чувство робости, уныния, пожалуй даже страха, в виду такой необъятной массы вод, разбегавшейся в нескончаемых волнах. Впрочем, некогда было восторгаться морем: шлюпка пристала к пароходу "Каме", и я очутился опять в незнакомом морском мире, с которым, однако, гораздо легче и скорее знакомишься, чем с церемонным сухопутьем. "Камой" командовал капитан 1-го ранга, ныне контр-адмирал, Путятин, совершивший с этим судном плавание почти по всему Каспию.
   С первого же шага на "Каму" я почувствовал разницу между морскими и речными пароходами: на "Каме" все кипело деятельностию, весь экипаж беспрерывно был в движении, хотя пароход стоял неподвижно, всем находилась работа. Другая разница известна подробно гастрономам, имевшим случай совершать морские и речные походы: для меня она осталась незамеченной. Но самое чувствительное различие, существующее между морем и рекой, вскоре оказалось на всем моем бренном естестве: голова у меня закружилась, сильный запах каменного угля неприятно щекотал мой нос, что-то неведомое рвалось из меня наружу.....
   Всякий догадается, что это действовала на меня морская качка. Я возненавидел море и бежал с палубы в кают-компанию!.. Напутствуемый благодетельными советами опытных моряков, я улегся здесь на спине неподвижно, закрыл глаза, и принялся думать.... о чем, это бесполезно вам знать, а я лучше буду говорить вам о персидско-каспийской торговле.
   Прежде эта торговля, как говорят, была очень значительна; ныне она ограничивается 3-4 миллионами рублей. Этому падению содействовали многие причины: чтоб не приписали мне великого дара отделываться в важных вопросах неопределенными выражениями, я перечислю эти причины, сколько они мне известны.
   Во-первых, Каспийское море очень бурно, может быть не более Черного, но все же очень бурно, и на западном берегу удобных гаваней, за немногими исключениями, не имеет, и притом подробной и основательной карты для плавания по Каспийскому морю еще не издано.
   Во-вторых, на Каспийском море плавают, притом в небольшом числе, очень плохие суда, под управлением самых невежественных шкиперов: от этого рейсы бывают продолжительны, суда нередко при сильных штормах разбиваются, и купцы со страхом вручают свои товары неугомонному Каспию. Эта важная причина может быть устранена заведением на Каспийском море пароходов, для взаимных сообщений наших каспийских портов и для торговых сношений с Персиею, что уже и сделано попечительным Правительством: остается только пустить в оборот капиталы и русскую сметливость.
   В-третьих, устья Волги не представляют удовлетворительной глубины для нагруженных судов, которые, по необходимости, должны ограничиваться для выхода в море и входа в реку весенним полноводьем; при таком важном неудобстве, суда нагружаются или разгружаются в открытом море с большими издержками и опасностями. Медленность в выходе и приходе товаров производит в торговле застой. Помочь этому горю не так-то легко: нужно перенести астраханскую гавань на взморье, но города переезжают с места на место без труда только в плохих географических учебниках. Не смотря на то, что местность Астрахани не имеет, по моему сужденью, ничего привлекательного, напротив даже: представляет большую вероятность гибельного наводнения, как и случилось в Октябре 1790 года, когда ю. в. ветер нагнал воду с моря и потопил большую часть улиц в окрестности Астрахани на 120 верст, не смотря на это, коренные Астраханцы не согласятся покинуть родное гнездо.
   В-четвертых, понижение торговли зависит от расстройства персидского управления, от упадка кредита в Персии, от недостатка капиталов и труда. Этому бедствию может помочь, сколько мне известно, персидское правительство.
   В-пятых, недостаток русских капиталов для персидской торговли отдает ее всю в руки Персиян и Армян, думающих больше об огромных и скорых барышах, чем об утверждении солидной торговли. Кто имеет возможность отстранить эту причину, да отстранит!
   В-шестых, торговлю нашу с Персией подрывают огромные массы английских товаров, идущие с севера через Константинополь и Трапизонт в Тебриз и всю Персию, а с юга через Шираз в Тегеран и опять всю Персию. Кто может облегчить, если не совсем уничтожить, такое зло -- я имею особенные причины называть это злом -- мне не известно, однако я достоверно знаю, что единственная торговля, существовавшая в Тебризе, шуйских купцов Посылиных, давным-давно прекратилась.
   В-седьмых .... но мне не хотелось бы высказывать эту причину! В-седьмых, русские купцы и фабриканты считают всех "последователей" (Шиитов) простаками, и поэтому посылают им всевозможную дрянь, сбор самых дурных товаров, в предположении, что "сойдет с рук". На деле выходит на оборот. Не так действуют на севере Персии псевдо -- Англичане: они заказывают персидским мастерам рисунки для материй в персидском вкусе, отсылают эти рисунки в Англию и получают оттуда хорошей доброты материи с оригинальным персидским дессеном, при виде которого "последователи", поглаживая бороду, восклицают в недоумении: "вах, вах! что это такое"?
   Кажется, довольно набралось причин, по которым персидско-каспийская торговля находится в жалком положении; для полноты трактата можно прибавить еще открытие порта в Редут-Кале, обратившее всю жизненную силу Кавказа и даже Закавказья в эту гавань. Впрочем, такое учреждение составляет только перевод, а не ослабление торговли.
   Однако я нисколько не разделяю искусительной мысли о громадных выгодах для России от развития каспийской торговли и о золотоносной будущности, ожидающей нас у восточных и южных берегов Каспия. Правда, что к этому морю прилегают наши богатые закавказские области, для сообщения с которыми Каспий имеет удобную гавань Баку; правда что на севере моря находится Астрахань, сообщающаяся очень свободно и с Азовским и с Черным морями; правда, что с восточного берега Каспийского моря Россия может протянуть руку и в Хиву и в Бухару, а если угодно, и дальше; правда, что южные берега Каспия, обладающие двумя гаванями Ензели и Астрабадом, открывают внутренней России сообщение с целой Персией, а если угодно, и с целой Азией; правда, что Каспийское море есть самый прямой, самый натуральный, самый дешевый проводник торговли России с внутренней Азией; все это правда, тысячу раз правда. Но не будем пристрастны, не будем унижать себя, не будем и закрывать глаза на свои недостатки, выскажем и другую правду, не столь приятную, но не менее достоверную. Для того, чтоб русская торговля процвела в Азии, русской промышленности необходимо стать, если не в уровень, то близко с западной европейской: кому не известно, что русские мануфактурные изделия доныне не могут выдержать соперничества с иностранными, более всего с английскими, хотя ослепленные патриоты и кричат совсем другое ? Одними сырыми нашими произведениями в Азии не много наторгуешь: у Азиатца другие потребности, и вашего хлеба, сала и пеньки ему не нужно. Но не от одного успеха русских мануфактур зависит успех каспийской торговли: положим, что наши товары уронили Альбион в мнении Азиятцов, вещь почти несбыточная, -- все же азиатские рынки представляются русской торговле окруженные туманом. Все сухопутные торговые пути от Каспия по Азии подвержены большим затруднениям и опасностям: только энтузиастам Герат и Кабул кажутся соединенными с Каспийским морем непрерывным шоссе, а по собрании точных сведений обнаруживается, что пути сообщения, кроме физических трудностей, везде грозят опасностью от придорожных промышленников. Если нельзя ручаться за безопасность товаров, развозимых по Персии по большим трактам, то как же можно отвечать за восточные берега Каспия и за внутреннюю Азию?
   Но я знаю, что мне укажут на древнюю торговлю Каспийского моря, когда обильные капиталы переносились по его берегам. На это довольно заметить, что Тюркистан и внутренняя Азия находились тогда в мощных руках, что тогда процветал здесь труд, и один не жил на счет другого. Те времена прошли!
   Пусть же Шевалье Гамба, заклятый враг Англии, как и следует настоящему Французу, мечтает о соединении каспийской торговли с персидским заливом, Индией и Аравией: предоставим ему сладкое заблуждение! Я довольно постранствовал по Востоку, довольно насмотрелся на тамошние порядки, и знаю то, что знаю! Каспийская торговля для нас всегда будет очень выгодна и очень важна, но этих выгод слишком довольно для поощрения капиталов и труда, и нет никакой надобности бросаться в утопии.
   Из Персии привозится к нам шелк, хлопчатая бумага, марена, бумажные, шелковые и шерстяные изделия, москотильные товары, рис, фрукты; вывозятся же из России железо, медь, разные металлические изделия, кожи и проч.
   Утомленный однообразным качанием парохода, я с удовольствием принял предложение мичмана Ж.....ова прогуляться в небольшой лодке на Бирючью косу. Странная вещь: те же самые валы, от которых в такт кадрилей раскланивается с морем "Кама", кидают вверх и вниз нашу лодочку, но голова моя уже не кружится, и я чувствую себя отрадно. Из этого с достоверностию можно заключить, что плавать по морю приятно лишь в маленькой лодке: разумеется, безопасность в сторону.
   При переезде с "Камы" на Бирючью косу я имел случай лично удостовериться в мелководьи волжского устья: еще за 100 сажен от берега весла начали задевать за песчаное дно, а вскоре привелось вести лодку за нос. Тогда только я понял, отчего Мичман Ж.....ов выбрал такую маленькую посуду! К сожалению, мы добрались до суши поздно вечером, и я не имел возможности осмотреть здешний карантин.
   Прежде в Астраханской губернии было два карантина: 1) водный, со стороны Персии, при селении Бертуле, в 3 верстах от Астрахани вниз по Волге. К нему принадлежали заставы: Седластовская, в 70 верстах близ моря, и Башмаковская, в 12 верстах от Астрахани. 2) Сухопутный, называвшийся Танакским, со стороны Кавказа, в 7 верстах от Астрахани, на горной стороне; при нем состояла Зинзилинская застава в 70 верстах от города. Сверх того была еще Царицынская застава и карантинная брандвахта. Потом, по неудобству этого устройства, хотели перенести карантин на Крестовский бугор, во 100 верстах от Астрахани. С 1831 года устроен центральный карантин на взморье, на острову Бирючья коса, по правилам, Высочайше утвержденным в 1818, 1831 и 1837 годах, со штатом из 23 чиновников. Недалеко от карантина стоит брандвахта или обсервационное судно. Кроме того при карантине находится отделение опеки сальянских рыбных промыслов, заведывающее продажею присылаемой с промыслов рыбы.
   Вот все, что я могу сказать об устройстве астраханского центрального карантина: жалею, что не могу быть для него ни Уманцем, ни Рафаловичем, которые так обстоятельно описали нам черноморские карантины.
   На следующее утро в 9-м часу пароход "Кама" начал разводить пары, а в половине одиннадцатого вышел в море. Берега мало помалу понижались в наших глазах: один четырехбугорный маяк (С. Ш. 45о 35' 24", В. Д. от Петербурга 17о 22' 50"; западное уклонение компаса 2о 30' 7") долго оставался в виду. Этот маяк построен на острову того же имени, для предостережения судов от прибрежных мелей.
   Пароход "Кама" только что совершил, под личною командою нынешнего контр-адмирала Путятина, отважную экспедицию к восточным берегам Каспийского моря; многие участники этого достохвального похода не покинули еще "Камы", и кают-компания оживлялась рассказами о недавнем подвиге.
   Так как эта экспедиция произвела сильное впечатление на отчаянных корсаров Каспийского моря -- Тюркменов и принадлежит к числу замечательных походов русского моряка, то я беру на себя смелость рассказать о ней то, что мне известно.
   Начнем с начала.
   Восточные берега Каспийского моря, обиженные природою, издавна славились разбоями. Мы не знаем о поведении Дербиков, Песиков и других странных народов, помещаемых на восточном берегу Каспия Помпонием Мелою, Дионисием Перигетом, Плинием, Птоломеем и прочими знаменитостями древней географии, но что касается до нынешних обитателей этого края Тюркменов и Киргизов, так страсть их к грабежу и разбоям не подлежит никакому сомнению. На севере Каспийского моря беспечность и самонадеянность русских рыбопромышленников дают случай упражняться в разбоях