Белый Андрей
Переписка с Ивановым-Разумником

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:


   Андрей Белый и Иванов Разумник. Переписка.
   СПб., Atheneum; Феникс, 1998.
   

СОДЕРЖАНИЕ

   А. В. Лавров, Дж. Мальмстад. Андрей Белый и Иванов-Разумник:
   Предуведомление к переписке
   Список сокращений
   <Иванов-Разумник.> Письма Андрея Белого к Р. В. Иванову (1913-1932 гг.)
   Предисловие
   1. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 25 ноября 1913
   2. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику 12/25 декабря 1913
   3. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Начало января ст. ст. 1914
   4. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 19 апреля / 2 мая 1914
   5. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 19 июня / 2 июля 1914
   6. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Первая половина августа ст. ст. 1914 .
   7. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 18 января / 1 февраля 1915
   8. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 3/16 марта 1915
   9. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 13/26 августа 1915
   10. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 7/20 ноября 1915
   11. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 27 февраля / 11 марта 1916
   12. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 26 марта 1916
   13. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 13 мая 1916
   14. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 10/23 июня 1916
   15. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Около 11/24 июля 1916
   16. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 21 августа 1916
   17. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1 сентября 1916
   18. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 8 сентября 1916
   19. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 18 сентября 1916
   20. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 25 сентября 1916
   21. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 5 октября 1916
   22. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 13 октября 1916
   23. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 18 октября 1916
   24. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 октября 1916
   25. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 3 ноября 1916
   26. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 5 ноября 1916
   27. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 5 ноября 1916
   28. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 9 ноября 1916
   29. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 14 ноября 1916
   30. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 22 ноября 1916
   31. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 28 ноября 1916
   32. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 3 декабря 1916
   33. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 22 декабря 1916
   34. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 1 января 1917
   35. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 5 января 1917
   36. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 23 января 1917
   37. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 января 1917
   38. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 28 февраля 1917
   39. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 10 марта 1917
   40. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 марта 1917
   41. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 29 марта 1917
   42. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 4 апреля 1917
   43. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 25 апреля 1917
   44. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 29 апреля 1917
   45. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 2 мая 1917
   46. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 5 мая 1917
   47. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 5 мая 1917
   48. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 17 мая 1917
   49. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 мая 1917
   50. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 15 июня 1917
   51. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 16 июня 1917
   52. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 4 июля 1917
   53. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 июля 1917
   54. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 июля 1917
   55. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 27 июля 1917
   56. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 1 августа 1917
   57. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 9 августа 1917
   58. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 26 августа 1917
   59. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Третья декада августа 1917
   60. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 28 августа 1917
   61. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 5 сентября 1917
   62. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 6 сентября 1917
   63. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 16 сентября 1917
   64. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 18 сентября 1917
   65. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 25 сентября 1917
   66. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 9 ноября 1917
   67. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 9 ноября 1917
   68. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 16 ноября 1917
   69. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 28 ноября 1917
   70. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 8 декабря 1917
   71. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 13 декабря 1917
   72. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 21 декабря 1917
   73. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 декабря 1917
   74. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 4 января 1918
   75. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 11 января 1918
   76. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 17 января 1918
   77. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Около 22-24 января 1918
   78. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 31 января 1918
   79. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 3/16 -- 8/21 февраля 1918
   80. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 27 февраля /12 марта 1918
   81. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 28 февраля /13 марта 1918
   82. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 10 августа 1918
   83. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 16 августа -- 5 сентября 1918
   84. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 23 сентября 1918
   85. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 сентября 1918
   86. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 30 сентября 1918
   87. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 18 декабря 1918
   88. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 21 декабря 1918
   89. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 16 января 1919
   90. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 15 февраля 1919
   91. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 16 февраля 1919
   92. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 23 февраля 1919
   93. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 4 марта 1919
   94. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 12 марта 1919
   95. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 23 августа 1919
   96. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 августа 1919
   97. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 27 августа 1919
   98. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 17 сентября 1919
   99. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 15 октября 1919
   100. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 2 ноября -- 1 декабря 1919
   101. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1919?
   102. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 16 января 1920
   103. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 19 февраля 1920
   104. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 марта 1920
   105. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 23 марта 1920
   106. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Первая декада июля 1920
   107. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 17 июля 1920
   108. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 19 сентября 1920
   109. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 14 ноября 1920
   110. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1 декабря 1920
   111. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 17 декабря 1920
   112. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Середина января 1921
   113. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1 апреля 1921
   114. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 1 апреля 1921
   115. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 1 или 2(?) апреля 1921
   116. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 8 апреля 1921
   117. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. После 8 апреля 1921
   118. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 апреля 1921
   119. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. Первая половина мая 1921
   120. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 15(?) мая 1921
   121. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 15(?) мая 1921
   122. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 24 июня 1921
   123. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Конец июня 1921
   124. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Август -- начало сентября 1921
   125. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 15 января 1922
   126. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 11 марта 1922
   127. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 25 марта 1922
   128. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 17 сентября 1923
   129. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 3 ноября 1923
   130. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 9 ноября 1923
   131. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 12 ноября 1923
   132. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 18 ноября 1923
   133. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 26 ноября 1923
   134. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 3 декабря 1923
   135. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 7 декабря 1923
   136. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 17 декабря 1923
   137. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 14 января 1924
   138. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 21 января 1924
   139. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 января 1924
   140. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 28 января 1924
   141. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 6 февраля 1924
   142. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 9 марта 1924
   143. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 17 июля 1924
   144. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 1 ноября 1924
   145. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 29 ноября 1924
   146. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 8 декабря 1924
   147. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 10 декабря 1924
   148. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 3 марта 1925
   149. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Начало марта 1925
   150. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 11 марта 1925
   151. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 сентября 1925
   152. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 27 сентября 1925
   153. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 19 октября 1925
   154. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 25 октября 1925
   155. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 3 марта 1926
   156. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 6 марта 1926
   157. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 12 марта 1926
   158. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 18 марта 1926
   159. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 18 марта 1926
   160. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 25 марта 1926
   161. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 30 апреля 1926
   162. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 20 или 21 мая 1926
   163. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Первая декада августа 1926
   164. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 29 августа 1926
   165. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 31 августа -- 5 сентября 1926
   166. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 9 сентября 1926
   167. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 24-29 сентября 1926
   168. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 10-15 ноября 1926
   169. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 ноября 1926
   170. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 24 ноября 1926
   171. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 25-30 ноября 1926
   172. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 27 декабря 1926
   173. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 2 января 1927
   174. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 5 января 1927
   175. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 18-22 февраля 1926
   176. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 февраля 1927
   177. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1-3 марта 1927
   178. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 6 апреля 1927
   179. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 7 июня 1927
   180. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 20 июня 1927
   181. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 6 июля 1927
   182. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 июля 1927
   183. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 4 августа 1927
   184. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 22 августа 1927
   185. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 19-21 августа 1927
   186. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 30 сентября -- 3 октября 1927
   187. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 23 октября 1927
   188. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 9 ноября 1927
   189. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 13 ноября 1927
   190. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 7 декабря 1927
   191. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 21 декабря 1927
   192. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 25 декабря 1927
   193. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 13 января 1928
   194. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 января 1928
   195. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 20 января 1928
   196. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 января 1928
   197. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 7-10 февраля 1928
   198. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 16 апреля 1928
   199. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 30 апреля 1928
   200. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 3 мая 1928
   201. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 16 мая 1928
   202. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 2 июня 1928
   203. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 25 июня 1928
   204. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 4 июля 1928
   205. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 4 июля 1928
   206. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 9 июля 1928
   207. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 18 июля 1928
   208. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 14 августа 1928
   209. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 14 августа 1928
   210. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 15 августа 1928
   211. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 16 августа 1928
   212. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 23 августа 1928
   213. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 24 августа 1928
   214. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 августа 1928
   215. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Между 26 и 29 августа 1926
   216. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 29 августа 1928
   217. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 29 октября 1928
   218. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 2 ноября 1928
   219. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 31 декабря 1928
   220. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 9 января 1929
   221. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 февраля 1929
   222. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 28 февраля 1929
   223. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 4 марта 1929
   224. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 12 апреля 1929
   225. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1 июня 1929
   226. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 26 июня 1929
   227. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 19 июля 1929
   228. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 13 августа 1929
   229. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 30 августа 1929
   230. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1 октября 1929
   231. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 22 июня 1930
   232. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 25-26 августа 1930
   233. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1 ноября 1930
   234. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 2-10 января 1931
   235. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 12 марта 1931
   236. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 15 марта 1931
   237. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 22 марта 1931
   238. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 1 апреля 1931
   239. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 27 июня 1931
   240. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 3 или 4 июля 1931
   241. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 7 июля 1931
   242. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Между 5 и 10 июля 1931
   243. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 12 июля 1931
   244. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 19 июля 1931
   245. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 30 июля 1931
   246. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 7 или 8 августа 1931
   247. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 9 августа 1931
   248. В. Н. Иванова и Иванов-Разумник -- К. Н. Бугаевой и Андрею Белому. 15 августа 1931
   249. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 17 августа 1931
   250. Андрей Белый -- В. Н. Ивановой и Иванову-Разумнику. 19 августа 1931
   251. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 24 августа 1931
   252. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 31 августа 1931
   253. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 4 января 1932
   254. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 7 января 1932
   255. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 16 января 1932
   256. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 7 февраля 1932
   257. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. Между 18 и 21 февраля 1932
   258. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 4 марта 1932
   259. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 3 апреля 1932
   260. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 20 апреля 1932
   261. Иванов-Разумник -- К. Н. Бугаевой и Андрею Белому. 1 мая 1932
   262. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 24 мая 1932
   263. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 30 мая 1932
   264. Иванов-Разумник -- Андрею Белому. 30 июня 1932
   265. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 5 июля 1932
   266. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 12 августа 1932
   267. Андрей Белый -- Иванову-Разумнику. 4 сентября 1932
   Указатель имен
   

АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И ИВАНОВ-РАЗУМНИК:
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ К ПЕРЕПИСКЕ

   Письма Андрея Белого (Бориса Николаевича Бугаева, 1880-1934) к Иванову-Разумнику (Разумнику Васильевичу Иванову, 1878-1946) -- безусловно, самый большой по объему и богатый по содержанию эпистолярный комплекс, характеризующий вторую половину жизни и творческой деятельности крупнейшего писателя-символиста. Значительность затронутых в этих письмах проблем, яркость и выразительность интерпретаций во многом стимулированы тем, что корреспондентом Белого был один из самых видных деятелей русской литературы и общественной мысли начала века {См. составленные Я. В. Леонтьевым краткую хронологическую канву жизни и творчества Иванова-Разумника (Литературное обозрение. 1993. No 5. С. 38-40) и библиографию его произведений и литературы о нем (Библиография. 1993. No 3. С. 64-73).}. Критик, историк литературы, публицист, идеолог "неонародничества", инициатор ряда литературных начинаний, ставших заметными событиями в панораме культурной жизни и духовных исканий, Иванов-Разумник был связан тесными личными отношениями, помимо Белого, со многими выдающимися писателями эпохи -- А. Блоком, А. Ремизовым, Ф. Сологубом, Е. Замятиным, М. Пришвиным, Н. Юпоевым, С. Есениным, -- и многие из них отмечали стимулирующую роль этого общения для своего творчества и идейного самоопределения; А. З. Штейнберг даже называл их писателями "из разумниковского гнезда" {Штейнберг А. Друзья моих ранних лет (1911-1928)/ Подготовка текста, послесловие и примечания Ж. Нива. Париж, 1991. С. 162.}. "Критические выступления Иванова-Разумника, -- писал Э. Ф. Голлербах, -- заставляли о себе говорить, его считали продолжателем Михайловского, но едва ли кто догадывался о всей значительности этого молчаливого и скромного человека, сумевшего сочетать народнические симпатии с признанием символизма. <...> Белинский, Герцен, Салтыков-Щедрин и... Блок, Андрей Белый -- такова странная комбинация его симпатий, замешанных на подлинной культурности и большом душевном благородстве" {Голлербах Э. Город муз: Царское Село в поэзии. СПб., 1993. С. 144. ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 4. Ед. хр. 56.}. Показательно, что тот же Голлербах к своему стихотворению "Андрей Белый" ("Златую чашу зелий миротворных...", 1921) предпослал посвящение -- Разумнику Васильевичу Иванову4: современники ощущали спаянность этих двух имен, их взаимодополняемость, были свидетелями тесной дружбы писателей и их духовного созвучия.
   Большой объем переписки Андрея Белого и Иванова-Разумника объясняется в значительной мере тем, что взаимоотношения писателей, продолжавшиеся около двадцати лет, были по преимуществу взаимоотношениями "на расстоянии". Иванов-Разумник жил почти безвыездно в Царском (с 1918 г. -- Детском) Селе; наиболее длительным и регулярным его живое общение с Белым было во время наездов последнего в Петроград, что зачастую включало продолжительное проживание его в царскосельской квартире Иванова-Разумника. Хроника личных встреч писателей выстраивается в следующий хронологический ряд {Датировки до 1918 г. -- по старому стилю, с 1918 г. -- по новому стилю.}:
   1913 г., 11 мая, Петербург. Личное знакомство Андрея Белого и Иванова-Разумника.
   1913 г., конец мая, Петербург. Встреча на обратном пути Белого из Гельсингфорса в Боголюбы.
   1916 г., 10, 12 сентября, Царское Село. Белый посещает Иванова-Разумника.
   1917 г., 30 января -- 8 марта. Белый попеременно в Петрограде и в Царском Селе (живет у Иванова-Разумника).
   1917 г., начало октября -- 24 октября. Белый в Петрограде и в Царском Селе у Иванова-Разумника.
   1918 г., 12-24 марта, 17-25 апреля, 18-23 декабря. Иванов-Разумник в Москве; встречи с Андреем Белым {Возможно, состоялись также встречи в Москве летом 1918 г. См. прим. 5 к п. 82.}.
   1919 г., конец января. Кратковременный приезд Белого в Петроград и Детское Село к Иванову-Разумнику.
   1920 г., 17 февраля -- 9 июля. Белый живет в Петрограде; регулярные встречи с Ивановым-Разумником.
   1921 г., 31 марта -- 6 сентября. Белый в Петрограде, с конца июня до конца августа живет в Детском Селе у Иванова-Разумника.
   1921 г., конец сентября -- 11 октября. Белый в Петрограде перед отъездом за границу; встречи с Ивановым-Разумником.
   1924 г., 11-19 февраля. Белый в Ленинграде; встречи с Ивановым-Разумником.
   1926 г., апрель, Кучино (под Москвой). Иванов-Разумник гостит у Белого в течение трех недель.
   1926 г., 10 мая -- 17 июня. Белый попеременно в Ленинграде (у С. Д. и С. Г. Спасских) и в Детском Селе (у Иванова-Разумника).
   1928 г., 6-10 сентября. Встречи Белого и Иванова-Разумника в Кучине.
   1930 г., 28-31 мая. Иванов-Разумник гостит у Белого в Кучине.
   1931 г., 10 апреля -- 23 июня. Белый живет в Детском Селе по соседству с Ивановым-Разумником.
   1931 г., 7 сентября -- 30 декабря, Детское Село. Белый живет там же.
   1932 г., 23-30 марта. Белый в Детском Селе, там же.
   Остальное время в течение двадцатилетия Белый и Иванов-Разумник находились вдали друг от друга, и тогда переписка становилась заменой личных контактов (часть писем, впрочем, относится к периодам "совместной" их жизни, но это по большей части краткие деловые записки). Однако совокупность имеющихся в нашем распоряжении писем далеко не всегда выстраивается в связную и упорядоченную переписку, в цепочку "письмо -- ответ, письмо -- ответ", и не только по причине неорганизованности и необязательности корреспондентов. Значительная часть писем не уцелела. Корпус писем Белого пострадал, видимо, минимально -- благодаря исключительной аккуратности сохранявшего их Иванова-Разумника (не дошли, в частности, письма Белого, посылавшиеся по адресу издательства "Сирин" и пропавшие вместе с "сиринским" архивом), многие же письма Иванова-Разумника погибли -- либо местонахождение их неизвестно. Отсутствуют в архиве Белого, в частности, несколько писем, посланных Ивановым-Разумником в Швейцарию и не взятых Белым в 1916 г. с собой в Россию {А. А. Тургенева (первая жена Белого, жившая вместе с ним в Швейцарии) в письме от 17 марта 1960 г., адресованном в Государственный Литературный музей, сообщала, что в ее собрании, в числе прочих документов, хранятся 2 письма Р. В. Иванова к Белому (ГЛМ. Ф. 7. Оп. 1. Ед. хр. 49). Среди переданных ею в Гослитмузей материалов архива Белого этих писем нет. Наши попытки отыскать эти письма в Швейцарии не дали положительного результата.}; из писем, которые Иванов-Разумник посылал Белому в 1921-1922 гг. в Берлин, ни одно не дошло до адресата, исчезли многие письма Иванова-Разумника начала 1930-х гг.: сам Иванов-Разумник, составляя в конце 1930-х гг. комментарии к письмам Белого к нему, констатирует их пропажу. Возможно, письма погибли по случайной причине, но не исключено, что они были уничтожены Белым или его второй женой, К. Н. Бугаевой, после ареста Иванова-Разумника в феврале 1933 г. (в атмосфере сталинского террора владельцы нередко избавлялись и от менее "опасных" и "компрометирующих" документов); не исключено также, что какие-то из этих писем Иванова-Разумника уцелели в частных собраниях и еще будут обнаружены -- как п. 264, отколовшееся от основного корпуса писем Иванова-Разумника в архиве Белого и ныне поступившее в фонды Музея-квартиры Андрея Белого на Арбате.
   Нерегулярность переписки, большие временные перерывы в ней, обилие "односторонних" писем объясняются во многом внешними обстоятельствами. Исторические "минуты роковые" -- мировая война, революция, разруха первых лет большевистского владычества -- не способствовали четкому и бесперерывному функционированию почтовой службы. Многие письма посылались "с оказией" -- а после возвращения Белого из Берлина на родину в конце 1923 г. такой способ переписки стал наиболее приемлемым для обоих корреспондентов: отправлять письма "по шпекинской линии" (см. п. 199) -- через ведомство советского Шпекина, наследника гоголевского почтмейстера-перлюстратора из "Ревизора" -- Белый и Иванов-Разумник избегали и поэтому часто писали друг другу не по внутренней потребности, а лишь тогда, когда открывалась возможность передать письмо через надежные руки {О том, что осторожность, которую проявляли Иванов-Разумник и Белый в своих письменных сообщениях, была вполне обоснованной, свидетельствуют, например, данные о перлюстрации с октября 1923 по октябрь 1924 г.: было просмотрено более 5 млн писем и более 8 млн телеграмм (Измозик В. С. Первые советские инструкции по перлюстрации // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 21. М.; СПб., 1997. С. 158). См. также: Измозик В. С. Перлюстрация в первые годы советской власти // Вопросы истории. 1995. No 8. С. 26-35.}.
   Начало знакомства и переписки Белого и Иванова-Разумника имело свою небольшую предысторию. Сам Иванов-Разумник в письме к К. Н. Бугаевой от 1 июля 1934 г. вспоминает: "Первая мимолетная моя встреча с Б<орисом> Н<иколаевичем> произошла на "башне" Вяч. Иванова -- кажется, в 1910 году был я на башне этой, затащенный Л. Шестовым, всего единожды в жизни, -- и больше там не появлялся, до того отвратно там мне показалось. Встречу эту с Б. Н. не считаю: мы не обменялись ни единым словом и косились друг на друга. Годами двумя ранее я напечатал в "Русск<их> Вед<омостях>" что-то весьма неодобрительное о философских статьях Б. Н., а еще года за два до того -- в "Весах" было напечатано (кажется, Эллисом) что-то еще более неодобрительное о моей книге "Ист<ория> русск<ой> общ<ественной> мысли". Да и позднее (не в этом ли 1910 году?) Б. Н. печатно отозвался обо мне -- не то в "Арабесках", не то в "Символизме" -- весьма кисло. Так что первая встреча в этом году -- была не встреча, а случайное прохождение через одну и ту же комнату" {ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 200. Ср.: Минувшее: Исторический альманах. Вып. 23. СПб., 1998. С. 440 (публикация В. Г. Белоуса). Рец. Эллиса на "Историю русской общественной мысли" Иванова-Разумника была опубликована в No 11 "Весов" за 1907 г. (С. 54-57). В книге Белого "Символизм" (М., 1910) -- упоминание "хлесткого Иванова-Разумника" (С. 598). О том, что Иванов-Разумник избегал появлений на ивановской "башне", можно судить по его письму к А. М. Ремизову от 29 ноября 1908 г.: "У Вячеслава Иванова быть не удалось; не думаю, чтобы это особенно его огорчило. Вы думаете, что мне следует "написать ему что-нибудь"; но что же именно? О том, почему не мог быть? Так ведь не для меня же была устроена Вячеславо-Ивановская среда!" (РНБ. Ф. 634. Оп. 1. Ед. хр. 115).}.
   Иванова-Разумника немного подводит память: его обзорная статья "Русская литература в 1912 году", в которой статьи Белого, помещенные в журнале "Труды и дни", названы "философствованием на мало знакомые ему темы" {Иванов-Разумник. Заветное. О культурной традиции: Статьи 1912-1913 гг. Пб., 1922. С. 26.}, была напечатана в "Русских ведомостях" позже описанного "прохождения через одну и ту же комнату", состоявшегося, скорее всего, в феврале или марте 1910 г., -- однако ранее, в другом годовом обзоре "Русская литература в 1908 году", критик высказался о двух книгах Белого -- "Пепел" и "Кубок метелей", и столь же неодобрительно: "Этого поэта и публициста губит присущее ему гримасничанье: он словечка в простоте не скажет, все с ужимкой, и когда высказывает самую простую мысль, то старается сказать так, чтобы как можно умнее вышло. Отсюда свойственные ему гримасы и широковещательность, отсюда все эти иксы, нули, формулы, которыми он перегружает свои статьи, отсюда и самый стиль его писаний -- точно институтское манерничанье дурного пошиба. Вот отчего и претензии его всегда шире исполнения, что особенно ясно сказалось в "Кубке метелей" -- претенциозной и слабой книге" {Русские ведомости. 1909. No 1. 1 января.}. Скепсис и отчужденность, присущие этим характеристикам, наглядно отражают позицию Иванова-Разумника в начальный период его литературной деятельности, когда он, стараясь в новых историко-культурных условиях творчески развивать народнические идейно-эстетические установки "Русского богатства", еще "программно" дистанцировался от модернизма {О литературно-эстетических взглядах Иванова-Разумника этой поры см.: Петрова М. Г. Эстетика позднего народничества // Литературно-эстетические концепции в России конца XIX -- начала XX в. М., 1975. С. 156-170; Dobringer Elisabeth. Der Literaturkritiker R. V. Ivanov-Razumnik und seine Konzeption des Skythentums. München, 1991. S. 22-129; Matsubara Hiroshi. Ivanov-Razumnik and the Controversy over Intelligentsia // Japanese Slavic and East European Studies. 1991. Vol. 12. P. 81-102.}. Однако уже самые первые попытки литературного самоопределения Иванова-Разумника свидетельствуют о его пристальном интересе к символистским новациям -- и даже о готовности обсуждать проблематику "нового" искусства в кругу модернистов: еще будучи студентом Петербургского университета, он подготовил доклад на тему "О "декадентстве" в современном русском искусстве", с которым выступил 30 октября 1901 г. перед студенческой аудиторией (сохранился конспект этого доклада Иванова-Разумника в записной книжке А. Блока, тогда тоже студента) {Подробнее см.: ЛН. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 2. М., 1981. С. 367-- 369. Текст доклада сохранился в архиве Иванова-Разумника (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 86).}, а текст выступления -- в котором "декадентство" объявлялось "интересным, живым, своеобразным и сильным течением" -- предложил журналу "Мир искусства" {Д. В. Философов, ведший литературный отдел "Мира искусства", спрашивал Вл. В. Гиппиуса в письме от 4 ноября 1901 г.: "Не знаете ли Вы студента-математика Разумника Иванова? Он нам прислал статью "о декадентстве" и будет лично в эту пятницу" (ИРЛИ. Ф. 77. Ед. хр. 225).}. Если бы редакцию "Мира искусства" этот критический опыт заинтересовал, литературный дебют Иванова-Разумника мог бы состояться в модернистском печатном органе.
   В романе Марка Алданова "Бегство" (1932) мимоходом упоминаются книги Иванова-Разумника: они входят в круг чтения гимназиста 1910-х годов {Алданов М. Бегство. М., 1991. С. 294.}. Эта повествовательная деталь весьма значима -- давая осязаемое представление о популярности автора, о его реальном влиянии на умы. Широкую известность принесла Иванову-Разумнику прежде всего его двухтомная "История русской общественной мысли" (1907), выдержавшая за десять лет пять изданий; его критико-публицистические статьи и историко-литературные работы также вызвали широкий общественный резонанс, наглядно проявившийся в том, что уже в 1912 г. петербургское издательство "Прометей" приступило к изданию пятитомного собрания сочинений Иванова-Разумника; в том же году Иванов-Разумник возглавил литературный отдел петербургского журнала "Заветы" -- одного из самых ярких и значительных изданий 1910-х гг. Андрей Белый вспоминает, что с работами Иванова-Разумника он решил познакомиться по совету своего дяди, Георгия Васильевича Бугаева, высоко оценившего книгу Иванова-Разумника "О смысле жизни" (1908): "...дядя открыл только начавшего печататься Иванова-Разумника; и мне доказывал: все философии -- нуль после постановки вопроса о жизни у Иванова-Разумника; через него я и начал читать произведения человека, с которым позднее всей жизнью связался" {Андрей Белый. На рубеже двух столетий. М, 1989. С. 150.}. Не могло не заинтересовать Белого и сообщение А. М. Ремизова (в письме к нему от 3 октября 1908 г.) о том, что Иванов-Разумник работает над книгой, в которой собирается говорить о Белом. Ремизов сообщал здесь же и царскосельский адрес критика: "Если хотите узнать, что будет за книга, спросите у самого ее автора" {РГБ. Ф. 25. Карт. 22. Ед. хр. 5.} (видимо, подразумевался замысел "Критической истории современной литературы", который так и не был осуществлен) {Согласно предварительному плану этой книги (1916), 4-я глава 2-й части ее, названная "Вершины символизма и нового реализма", должна была быть посвящена творчеству "трех больших поэтов, мыслителей, художников" -- Блока, Вяч. Иванова, Андрея Белого; 4-й раздел этой главы назван: "Вершина символизма -- А Белый; его путь от декадентства к теософии" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 70).}.
   В конце 1912 г. Иванов-Разумник участвовал в основании издательства "Сирин" и вошел в его организационное ядро. М. И. Терещенко, финансировавший издательство, считал основной задачей "Сирина" публикацию произведений крупных писателей из круга символистов. Тогда и родилась идея (инициатором ее был А. Блок) напечатать в "Сирине" роман Андрея Белого "Петербург", еще не завершенный автором, но уже получивший определенную известность в литературных кругах -- в связи с отказом редакции "Русской мысли" принять рукопись к опубликованию {Подробнее см.: Долгополов Л. К. Творческая история и историко-литературное значение романа А. Белого "Петербург" // Петербург. С. 554-568.}. В "Материале к биографии" Белый фиксирует -- январь 1913 г.: "...я связуюсь в письмах с формирующимся издательством "Сирин". В январе ко мне заезжает в Берлин издатель "Сирина" М. И. Терещенко <...> и мы условливаемся о том, что мог бы я дать для издательства "Сирин""; март 1913 г.: "...начинается у меня переписка с Р. В. Ивановым о "Петербурге"" {Андрей Белый и антропософия / Публ. Дж. Мальмстада // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 6. Paris, 1988. С. 348, 351.}. Первая встреча Белого и Иванова-Разумника 11 мая 1913 г. в Петербурге, где Белый оказался проездом из Волынской губернии в Гельсингфорс, была посвящена обсуждению условий печатания романа.
   "Первая встреча, -- вспоминает Иванов-Разумник в цитированном выше письме к К. Н. Бугаевой, -- произошла весною 1913 года, когда Б. Н. с Асей приехали в СПб. перед отъездом за границу <...>. Незадолго до этого Блоку и мне (тогда -- редактору изд<ательст>ва "Сирин") с великими трудами удалось протащить "Петербург" сквозь Клавдинские теснины семьи Терещенок (издателей) и старания близкого к ним Ремизова не допустить этот роман в сборники "Сирина". Блок и я -- одолели; Б. Н. приехал заключать договор и был у меня в "Сирине" в первый же день приезда; разговор продолжался три-четыре часа. -- Эту встречу я и считаю первой, после отъезда Б. Н. началась между нами деятельная переписка -- сперва чисто деловая, потом -- все менее и менее деловая (когда весною 1915 года "Сирин" прекратил существование)" {Минувшее: Исторический альманах. Вып. 23. Указ. изд. С. 440. Ср. запись Белого о приезде в Петербург в мае 1913 г.: "...я иду в "Сирин", где встречаюсь с Разумником Васильевичем Ивановым, который рассказывает мне о своей полемике с Мережковскими" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 6. Указ, изд. С. 352). Белый "виделся с Р. В. Ивановым" и на обратном пути из Гельсингфорса (Там же. С. 353).}.
   В 1913-1916 гг. Белый находился за границей, с 1914 г. -- постоянно в Швейцарии, где участвовал под руководством Рудольфа Штейнера в строительстве антропософского центра в Дорнахе -- Гетеанума. Переписка с Ивановым-Разумником, контролировавшим печатание "Петербурга" в сборниках "Сирин", поначалу стимулировалась именно этим обстоятельством, а также другими "сиринскими" проектами относительно издания книг Белого (ни один из которых не осуществился). Налаживанию теплых дружественных отношений способствовала забота Иванова-Разумника об устройстве литературных дел Белого, отрезанного с началом мировой войны от России и оказавшегося в Швейцарии без необходимых средств, вдвоем с Блоком, фактически заменив отсутствующего автора, Иванов-Разумник организовал и осуществил в 1916 г. отдельное издание "Петербурга". "...Рад я очень и очень за Бугаева, -- писал Иванов-Разумник М. К. Лемке 15 января 1916 г. в связи с предстоявшим выходом в свет этой книги, -- и рад, что мог устроить все это дело; рад за него и -- за литературу, которая получает такой роман... Я же его и в сборники провел! Да прочтите Вы его, хоть меня ради!" {ИРЛИ. Ф. 661. Ед. хр. 473.}
   Иванов-Разумник принадлежал к числу тех, кто сразу осознал исключительное художественное значение романа Белого и отметил его появление как важнейшее событие в русской литературной жизни -- при том, что он не готов был безоговорочно принимать роман и даже настаивал на том, что с "Петербургом" необходимо полемизировать и многое в нем опровергать (прежде всего эти возражения относились к трактовке Белым "революционной" проблематики: радикальный демократ Иванов-Разумник, хранивший верность заветам Белинского, Герцена и Михайловского, решительно не мог согласиться с "нигилизмом" автора, распространявшемся и на нее). В обзорной статье "Русская литература в 1913 году" он писал о "Петербурге": "Роман этот мне совершенно враждебен -- по всему: по внутренней философии, по построению, отчасти и по выполнению; и все-таки я считаю его глубоко замечательным явлением современной художественной литературы. Одного его было бы достаточно, чтобы в истории русской литературы минувший 1913-ый год не мог считаться пустым, "дырявым". Не собираюсь "восхвалять" этот роман, -- наоборот, собираюсь восставать против него, против его сущности, против его "духа"; но и врагу надо воздавать должное. О замечательном романе этом еще много будет сказано" {Иванов-Разумник. Заветное. О культурной традиции: Статьи 1912-1913 гг. Пб., 1922. С. 46-47. Вновь Иванов-Разумник затронул ту же проблему годы спустя, вспоминая (в письме к А.Г. Горнфельду от 8 мая 1934 г.) о ситуации с печатанием романа и о своей статье о "Петербурге": "Там твердо сказано, что "Петербург" мне всемерно враждебен. И все-таки: когда я получил его рукопись в 1912 году и прочел, то был крайне огорчен, что не мог напечатать его в "Заветах" (денег не хватало); зато приложил все усилия, чтобы он вышел в "Сирине" -- и это стоило мне (и Блоку) больших трудов. В чем же дело? Роман -- враждебен, а сам стараюсь как можно лучше устроить его? Загадки, конечно, тут нет никакой, ибо "высокое искусство" повелительно. Когда "Отечественные Записки", печатая в 1875 г. "Подросток", извинялись перед читателями и заявляли, что, конечно, не напечатали бы "Бесов", -- то этим не сказали себе комплимента. И "Бесов" надо было бы именно им напечатать, -- и туг же сказать все то, что сказал Михайловский в 1872 г. в замечательной статье об этом романе" (Новое литературное обозрение. 1998. No 31. С. 233-234. Публ. В. Г. Белоуса и Ж. Шерона). Приведенные в письме параллели косвенно свидетельствуют о том, что критик Иванов-Разумник в своей текущей литературной деятельности сверялся с критериями Иванова-Разумника -- историка литературы.}.
   В последующих суждениях Иванова-Разумника о "Петербурге" акцент на "враждебности" романа идейным и эстетическим предпочтениям критика сглаживается, на первое место выступает вдумчивая интерпретация его содержания и стиля, анализ художественных новаций Белого. Не последнюю роль в этом, видимо, сыграли доверительность и взаимопонимание, установившиеся между Белым и Ивановым-Разумником в ходе эпистолярного контакта. Интерес к "Петербургу" влечет Иванова-Разумника к более глубокому осмыслению и подробному изучению творчества Белого в целом. В 1915 г. он пишет для 3-го тома "Русской литературы XX века" под редакцией С. А. Венгерова (М., 1916) обобщающую статью "Андрей Белый", в которой прослеживается эволюция писательского пути Белого и анализируются характер и направление его творческих исканий. Критик раскрывает свою тему в этой статье с объективностью и беспристрастностью историка литературы. Находя важнейший внутренний импульс Белого в борьбе с "ледяной пустыней" одиночества и безысходности, в преодолении "декадентства" и устремлении к масштабным темам и эстетическим решениям, исполненным широкого общественного звучания, Иванов-Разумник видит вершину творческого развития Белого в романе "Петербург", "равного которому давно не появлялось в русской литературе", и выражает надежду на новые художественные открытия писателя в будущем: "...мы вправе ждать от него еще многих и многих достижений; но уже и прошлое делает его навсегда достигшим ее вершин" {Вершины. С. 79, 86.}. В 1916 г. Иванов-Разумник опубликовал специальную статью о "Петербурге" -- "Восток или Запад? ("Петербург", роман Андрея Белого)" {Русские ведомости. 1916. No 102. 14 марта.}; статья вызвала восторженный благодарственный отклик Белого (п. 14).
   После того как Белый в августе 1916 г. возвращается в Россию, его отношения с Ивановым-Разумником перерастают в прочную, многолетнюю дружбу. Писателя и критика объединяют антивоенная позиция, осознание глубокого и неразрешимого кризиса всего жизненного уклада России и Европы и неизбежности революционного переворота. Крепко связывает их и новое литературное начинание -- организованный Ивановым-Разумником альманах "Скифы", для которого Белый предложил только что законченный им роман "Котик Летаев". Это произведение Иванов-Разумник воспринял восторженно (п. 34; ср. позднейшую краткую оценку: "изумительнейший "Котик Летаев"" {Из письма Иванова-Разумника к А. Н. Римскому-Корсакову от 10 августа 1937 г. (Иванов-Разумник: письмо из 1937 года / Публ. Вл. Белоуса // Час пик. 1994. No 13 (213). 6 апреля. С. 14). В статье Иванова-Разумника о Маяковском "Котик Летаев" попутно упоминается как "пример величайшего художественного достижения" / Иванов-Разумник Р. В. Владимир Маяковский ("Мистерия" или "Буфф"). Берлин, 1922. С. 21).}) -- несмотря на то, что он отнюдь не был приверженцем антропософии, оставившей в романе Белого зримый отпечаток {Свой скепсис по отношению к новейшим философско-мистическим религиозным доктринам Иванов-Разумник отразил в статье "Клопиные шкурки" (Заветы. 1913. No 2): "Время мировых религий прошло, и напрасно теперь разные господа Рудольфы Штейнеры и госпожи Анни Безант пытаются клеить теософские коробочки: они смогут собрать вокруг себя из сотен миллионов человечества только жалкую кучку сектантов" (Иванов-Разумник. Заветное. Указ. изд. С. 121).}. И в дальнейшем антропософские взгляды, трактовки и подходы, которые на различные лады развивал Белый, не становились препятствием для их взаимопонимания: Иванов-Разумник умел истолковывать и переосмысливать построения Белого в плоскости собственных философских и культурологических воззрений. С годами в этом идейном согласии немалую роль стало играть и глубокое внутреннее противостояние насаждавшемуся "марксистско-ленинскому" мировоззрению: как отмечает хорошо знавший обоих А. З. Штейнберг, Белый и Иванов-Разумник "были не материалистами, а прирожденными ненавистниками материализма. Именно это их и сближало, хотя жили они и действовали каждый по-своему" {Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. Указ. изд. С. 33-34.}.
   В годы мировой войны Иванов-Разумник пришел к обоснованию того революционно-максималистского умонастроения, которое получило определение "скифства", "скифского" мироощущения; он же сыграл решающую роль и в оформлении "скифского" идейного объединения, литературными проекциями которого стали сборники "Скифы" (первый из них был сформирован Ивановым-Разумником, С. Д. Мстиславским и А. И. Иванчиным-Писаревым еще до революции, в конце 1916 г.), а также литературные отделы левоэсеровских изданий "Знамя труда" и "Наш путь" (редактировавшиеся Ивановым-Разумником) и ряд других издательских начинаний {Подробнее о "скифстве" и его идейно-психологических контурах см.: Hofiman S. Scythian Theory and Literature. 1917-1924 // Art, Society, Revolution. Russia. 1917-1921. Stockholm, 1979. P. 138-164; Duncan P. J. S. Ivanov-Razumnik and the Russian Revolution: From Scythianism to Suffocation // Canadian Slavonic Papers. 1979. Vol. 21. No 1. P. 15-27; Dobringer E. Der Literaturkritiker R. V. Ivanov-Razumnik und seine Konzeption des Skythentums. München, 1991; Переписка <А. Блока> с Р. В. Ивановым-Разумником / Вступ. статья, публикация и комментарии А. В. Лаврова // ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 376-380, 403-404; Иванова Е. В. Блоковские "Скифы": политические и идеологические источники // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1988. Т. 47. No 5. С. 421-430; Белоус В. Г. "Скифское", или Трагедия "мировоззрительного отношения" к действительности // Звезда. 1991. No 10. С. 15 8-166; Дьякова Е. А. Христианство и революция в миросозерцании "скифов" (1917--1919 гг.) // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1991. Т. 50. No 5. С. 414-425; Белоус В. Г. Испытание духовным максимализмом: О мировоззрении и судьбе Р. В. Иванова-Разумника // Литературное обозрение. 1993. No 5. С. 25-37; Белоус В. Г. Иванов-Разумник и философские основания "скифской" идеи // Slavia Orientalis. 1995. T. XLIV. No 3. С. 363-373; Леонтьев Я. В. К истории взаимоотношений левого народничества и "скифов" // Лица: Биографический альманах. Вып. 7. М.; СПб., 1996. С. 446-469.}. В лице Андрея Белого "скифское" мировосприятие и "скифская" творческая психология нашли яркое и законченное воплощение (эта ориентация писателя получила и "внешнее" выражение: Белый обозначен как соредактор -- наряду с Ивановым-Разумником и С. Д. Мстиславским -- 2-го сборника "Скифы", как ведущий постоянного отдела "На перевале (статьи)" -- в литературном отделе "Знамени труда", где Иванов-Разумник, в свою очередь, вел постоянный отдел "Литература и революция"). Канун Февральской революции для Белого, гостившего в Царском Селе у Иванова-Разумника, -- это "перманентная беседа с Р. В. Ивановым" {РД. Л. 84 об.}; именно в ту пору Иванов-Разумник становится его ближайшим другом и единомышленником в подходе к наиболее значимым общественным проблемам и в их эмоциональном и аналитическом восприятии. Впоследствии Андрей Белый признавался (в философско-автобиографическом очерке "Почему я стал символистом...", 1928): "...не одни литературные вкусы и личная дружба соединили меня с Ивановым-Разумником; темы народа, войны и революции были темами нашего сближения; но в "кадетской" культуре Москвы сидел я с зажатым ртом; лишь среди своих антропософов да среди "скифов"-петербуржцев я высказывался откровенно" {Андрей Белый. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 474.}.
   В феврале 1917 г. в Царском Селе Белый работал над книгой, содержание которой, казалось бы, никак не было связано с общественной атмосферой тех дней, -- над стиховедческим исследованием "О ритмическом жесте". И тем не менее в предисловии к книге (датированном 21 апреля 1917 г.) Белый счел возможным обозначить параллель между тем, что рождалось у него за письменным столом, и тем, что происходило на улицах столицы Российской империи:
   "Я кончал свою книгу работою о ритмическом жесте... И -- вдруг: каков жест!
   Я внимательно изучал на бумаге мир линий. И -- вдруг: оторвавшись от линий, попал неожиданно... в линию пулеметных огней, в рад знамен, в проходившие толпы по улицам Петрограда: броневики, ощетинясь штыком, как громадные ёжики, фыркали: проносились над толпами; на "ура" отвечало "ура"; колыхались знамена. Вспоминая свой письменный стол, улыбался себе самому: "вот так жест! Вот так линия ритма!"
   Поздравляю читателя: "С новой эрой!"" {Гречишкин С. С., Лавров А. В. О стиховедческом наследии Андрея Белого // Структура и семиотика художественного текста: Труды по знаковым системам. XII (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 515). Тарту. 1981. С. 133.}
   "Ритмический жест" в интерпретации Белого -- не только локальный стиховедческий термин; это -- и предельно общее обозначение созидательного акта, творческих пульсаций в их материальном воплощении. Воспринимая революцию как грандиозный "ритмический жест", как свершающийся опыт жизнетворчества, писатель наделяет это понятие специфическим содержанием. революция для него -- не просто исторически конкретное событие, рассматриваемое и расцениваемое в социально-политическом ракурсе, а некое глобальное спонтанное явление, осмысляемое и переживаемое сквозь призму метафизических универсалий и символических соответствий. Стремление увидеть в событиях революции контуры жизнетворческого действа, за реальностью свершающегося социального переворота различить очертания грядущей и чаемой "революции духа" роднит Андрея Белого и Иванова-Разумника в дни, когда они вместе переживали крушение старого строя, оно же становится главным стимулирующим началом в их последующей переписке.
   Восприятие Белым революции как иррациональной очистительной стихии, мятежной бури под знаком Апокалипсиса вполне отвечало тем предельно общим духовно-психологическим критериям, которыми в трактовке Иванова-Разумника определялось метафизическое содержание "скифства": ""Скифское" -- глубокая непримиримость, непримиримость не по форме своей, а по сущности, по духу, эту сущность проникающему. "Скифское" -- вечная революционность, революционность -- для любого строя, для любого "внешнего порядка" <...> исканий непримиренного и непримиримого духа <...>" {Иванов-Разумник. Скифское. <Предисловие к неосуществленному сборнику статей, июнь 1917 г. > (Лавров А. В. "Скифское" -- неопубликованная книга Иванова-Разумника // Иванов-Разумник: Личность. Творчество. Роль в культуре. СПб., 1996. С. 57).}. Согласно Иванову-Разумнику, "скифское" максималистское мироощущение определяется через систему оппозиций: "скифская" "вечная революционность" противостоит "мелкому реформаторству", "духу компромисса", "святое безумие" -- "благоразумию", "мечтатели" -- "обывателям", пафос "исканий", свободного творческого созидания -- "умеренности" и успокоенности "всесветного Мещанина", безраздельная устремленность в грядущее, к духовному преображению -- усилиям, направленным к созиданию "внешнего порядка", новых социально-политических форм и норм. Анархо-утопическая окраска, присущая "скифству", вполне импонировала Белому, способному творчески воспринимать революцию и сопереживать ей только в обличье осуществляющегося мистического действа.
   Примыкая к левому, наиболее радикальному крылу партии социалистов-революционеров (формально, однако, не будучи членом этой партии), Иванов-Разумник испытывал неудовлетворенность слишком "благоразумным" ходом событий после Февраля, с позиций революционного максимализма решительно выступал против "умеренных", "обывательских" установок, убежденно отстаивал "поэзию" революции перед "правдой" конкретного политического момента. Идейные полюса, относительно которых обрисовывались очертания "скифства", получают в ходе его переписки с Андреем Белым еще один, "географический" ряд: Петроград уподобляется революционному Парижу 1871 года, Коммуне; Москва, цитадель монархизма, консерватизма, традиционного славянофильства, -- контрреволюционному Версалю. Иванов-Разумник прилагает немало стараний к тому, чтобы противостоять воздействию на Белого консервативной Москвы и поддерживать его в состоянии перманентного "скифского" воодушевления. Настроения же Белого даже в эту послефевральскую пору духовного подъема и радостных надежд были весьма переменчивы: упоение "поэзией" общественного обновления сменялось у него тягостными переживаниями "правды" революционных будней; чаемая, но лишь угадываемая гармония и звучащая со всех сторон какофония сочетались в странное и обескураживающее единство. Иванов-Разумник, упорно гася в Белом его "московские", "кадетские", негативные эмоции, последовательно выступал как вдохновенный революционный дидакт -- однако примечательно, что уже летом 1917 г., в пору наиболее интенсивного переживания надежд, связанных с революцией и ее перспективами, он вполне отчетливо и трезво осознает, что победить в завязавшейся борьбе на "внешнем" плане сумеют только политики-- "минималисты", а не "скифы"-максималисты, что лично ему в разыгрываемой, по слову Белого, "мировой мистерии" уготована в конечном счете роль жертвы: "Под этим колесом революции (такой маленькой и такой мировой) все мы -- обреченные" (26 августа 1917 г. -- п. 58).
   Духовный энтузиазм Иванова-Разумника вызывал у Белого встречный подъем "скифских" настроений. И в письмах, и в статьях писатель обосновывает свое понимание осуществляющейся "всемирно-исторической драмы", исполняемой по священному новозаветному канону, -- формулирует тезисы, которые Л. Ю. Бердяева тогда же хлестко определила как исповедание "мистического большевизма" (конечно, к собственно большевизму построения Белого не имели ни малейшего отношения; истоки его революционно-утопических и одновременно национально-мессианских постулатов восходили как к перетолкованным заветам классического славянофильства, так и, главным образом, к антропософии -- к пророчествам Р. Штейнера о грядущей эре славянства, новой эре в послеатлантическом цикле человеческой цивилизации) {См.: Майдель Р. фон. О некоторых аспектах взаимодействия антропософии и революционной мысли в России // Блоковский сборник. XI (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 917). Тарту, 1990. С. 67-- 8 Г. Штейнер Р. О России. Из лекций разных лет / Сост., перевод, комментарии Г. А. Кавтарадзе. СПб., 1997; Коренева М. Ю. Образ России у Рудольфа Штейнера // Образ России: Россия и русские в восприятии Запада и Востока. СПб., 1998. С. 305-316.}. В предчувствии "революции духа" для Белого -- смысл и оправдание всего совершающегося: задача подлинной революции -- в явлении миру "новых форм жизни", в возможности ощутить "ритм Нового Космоса" (5 мая 1917 г. -- п. 47). Мистико-апокалиптическое сознание Белого при этом вбирает в себя злободневную политическую реальность, пусть и на свой лад перетолкованную; от месяца к месяцу "левизна" его взглядов возрастает. Вспоминая о своих умонастроениях в июне 1917 г., Белый отмечает: "...месяц смятений, споров, растерянности, досады на Врем<енное> правительство <...> мне уже ясен социальный переворот; и весь жест -- "скорее бы"!" {РД. Л. 87об.}
   Неудовлетворенность деятельностью Временного правительства и жажда решительных революционных действий отнюдь не свидетельствовали о "большевизации" Белого. Если затруднительно однозначно сформулировать, с какими именно политическими силами писатель связывал свои благие надежды на "социальный переворот", то, напротив, о его отношении к большевикам и их растущему влиянию можно судить вполне определенно: победа большевиков равнозначна для него торжеству охлократии, разгулу темных, разрушительных сил, это -- надвигающаяся контрреволюция "слева" (п. 51-16 июня 1917 г.).
   Колебания между трезвым осознанием самоочевидных фактов, слагавшихся в картину глобальной социальной катастрофы, и верностью мистериально-утопическому революционаризму характерны для общественной позиции Белого и после Октябрьского переворота. При этом надежды писателя на освобождающее, насыщенное эсхатологическими импульсами движение к "революции духа" не угасают в течение ряда последующих месяцев и находят весьма выразительное художественное воплощение в поэме "Христос воскрес", написанной весной 1918 г. В статье "Россия и Инония" Иванов-Разумник назвал ее, наряду с "Двенадцатью" Блока и "Инонией" Есенина, "пророческой" поэмой, подтверждающей, что "в глубинах русской поэзии текут животворные ключи "нового Назарета"" {Наш путь. 1918. No 2 (май). С. 149, 136. В целом же Иванов-Разумник, подробно рассмотревший эту поэму в "России и Инонии", оценил ее менее высоко, чем другие произведения Белого; см. с. 162 наст. изд. (примем. 3 к п. 82).}. Показательна и статья Белого "Сирин ученого варварства", напечатанная в газете "Знамя труда" 26 марта и 3 апреля 1918 г.; в упор не видя происходящего у него на глазах, писатель по-прежнему остается завороженным чарующими фантасмагориями в своих прорицаниях о России, которая "простерла над миром огни великолепнейших мифов": "...русская современность, бунтуя против мертвой окостенелости позитивно исчисленных политических форм, черпает свои силы из прорастающих зерен народной стихии. Сорвана мертвая, Аполлонова маска с народного представительства, и образуется хор "Советов"; вся глубинная драма борений народной души, где слагаются "мифы" о новых, невиданных формах свободной, сияющей жизни -- приподымаются, бьют наружу, как лава из жерл распахнувшихся кратеров; вся Россия, к негодованию, к ужасу материалистов культуры, теперь сгруппированных для защиты ветшающих ценностей, -- вся Россия покрылась "оркестрами", потому что "Советы" -- "оркестрии", столь чаемые Вячеславом Ивановым; материалистически-абстрактные взгляды на государство, одновременно и грубо-чувственные, и черствые, -- плавятся; кристаллически-мертвые формы, заплавясь, текут живописными струями переменной действительности; и проступает сквозь них лик далекого будущего" {Андрей Белый. Сирин ученого варварства (По поводу книги В. Иванова "Родное и вселенское"). Берлин^ 1922. С. 16, 17.}.
   Позиция Иванова-Разумника (политически солидаризировавшегося и после Октября с левыми эсерами) была в те дни достаточно сложной: он готов был возлагать вину за ход событий и на Керенского, и на большевистских лидеров, но при этом продолжал какое-то время верить в возможность поступательного развития революции даже в условиях большевистской диктатуры. Недоверие к правящей большевистской верхушке компенсировалось у Иванова-Разумника убежденностью в том, что "конечная, вечная победа -- за великой, грядущей в мире, всесветной революцией" {Иванов-Разумник. Меч Бренна // Знамя труда. 1918. No 137. 20(7) февраля.}; эта убежденность побуждала его провозглашать благословения революции вопреки всем вопиющим "фактам" и резко порицать тех, кто провалился "в бездну злобствования, отчаяния, непонимания, ненависти ко всему идущему и пришедшему" (п. 79 -- 16/3 февраля 1918 г.). Оглядываясь на евангельских Марию -- избравшую заботу о духовном, "благую часть", -- и Марфу -- избравшую заботу о мирских благах, -- он стоически утверждает "марийность". "В Иванове-Разумнике, -- пишет Е. Г. Лундберг, -- над его народничеством, сильнее всего отвращение к позитивным формам общественности, и он останется здесь, в октябре, пока октябрь не перестанет быть Марией" {Лундберг Е. Записки писателя. Берлин, 1922. С. 118.}. Прошло не менее полугода после Октябрьского переворота, прежде чем Иванов-Разумник определенно осознал, что утвердившаяся под революционными лозунгами государственная система решительно враждебна тем животворящим, "марийным" преобразовательным началам, которым он верил всецело и безраздельно. Позднее он с горечью вспоминал в этой связи: "Как мог я, всю свою литературную жизнь боровшийся с русским марксизмом <...> как мог я на минуту поверить в возможность хотя бы временного "пакта" с большевизмом, с его обманной "диктатурой пролетариата", с его компромиссами и всем тем, что восхищает его сторонников <...> Зверь сей сумел, сперва прикинувшись лисой, поодиночке проглотить всех: в январе 1918 г. -- учредительное собрание и правых эсеров, в апреле -- анархистов, в июле -- левых эсеров... Да что там эсеры! Вот и четверть века прошло, а лисий хвост и волчья пасть остаются верны себе <...>" {Иванов-Разумник. Писательские судьбы // Возвращение. Вып. 1. М., 1991. С. 310.}. Уже в феврале 1919 г. Иванову-Разумнику представилась возможность непосредственно ощутить подлинную сущность новой власти, когда он был арестован Петроградской ЧК по обвинению в причастности к мифическому "заговору левых эсеров", этапирован в Москву и освобожден лишь две недели спустя (благодаря энергичным хлопотам В. Э. Мейерхольда).
   Летом 1918 г. и Андрей Белый пережил "впервые сериозный перелом от розовой романтики в отношении к революции к исканию чисто реалистического самоопределения в ней" {РД. Л. 93 об.}. Два года спустя "розовая романтика" у Белого улетучивается почти бесследно; вместо нее -- последовательное неприятие всего утвердившегося нового уклада жизни (п. 111 -- 17 декабря 1920 г.). Как и Иванов-Разумник, Белый стремился сохранить верность "буревой стихии" -- своим революционно окрашенным максималистским устремлениям, какими они определились в 1917 г.: "Революцию нашу призвали -- мы сами: пришла! И революцию в будущем мы, боясь ее и ропща на нее, подзываем: придет!" {Андрей Белый. На перевале. I. Весенние мысли // Наш путь. 1918. No 2 (май). С. 125.}, -- но теперь его духовный энтузиазм отделен от политических "материй" резкой межой; писатель ощущает себя в двойной оппозиции -- по отношению к рухнувшему старому миру и к нарождающемуся новому.
   В конце 1919 г. в Петрограде начала свою деятельность Вольная Философская Ассоциация ("Волынила"), организаторами и руководителями которой стали Иванов-Разумник и Андрей Белый {См.: Иванова Е. В. Вольная Философская Ассоциация: Труды и дни // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1992 год. СПб., 1996. С. 3-77; Белоус В. Г. Петроградская Вольная Философская Ассоциация (1919-1924) -- антитоталитарный эксперимент в коммунистической стране. М., 1997.}. Это их совместное детище -- своего рода локальное воплощение мечты о "революции духа", осуществляющейся в рамках достаточно узкого и замкнутого в себе культурного сообщества "посвященных" -- открытого, однако, любым живым и творчески перспективным, "вольным", идейным веяниям, концепциям, исканиям: "Вольфила -- это не программа, даже не мировоззрение; наоборот: предполагает она взаимное противоположение, пересечение и борьбу мировоззрений. Она -- импульс к углублению совершившейся (и все еще совершающейся) революции в измерении духа: к духовной революции, которая приведет к освобождению человека на всех путях его духовного творчества и к новому воплощению достижений этого освобожденного творчества -- к новой культуре. В этом смысле Вольфила стоит под знаком всеобъемлющего кризиса современной культуры и чаяний культуры новой: культуры свободы" {"Вольфила" // Жизнь. 1922. No 1. С. 174. Согласно убедительному предположению В. Г. Белоуса, републиковавшего эту анонимную заметку (Вопросы философии. 1996. No 10. С. 119-120), автором ее был Андрей Белый. См. также статью Белого "Вольная Философская Ассоциация" (Новая русская книга. 1922. No 1. С. 32-33).}. Глобальная революция, направленная к постижению "новых форм жизни", не свершилась, но насытила своей творческой энергией и атмосферой интеллигентскую корпорацию, метонимически оформилась в программу относительно "малых дел" -- духовных исканий и культуросозидательных усилий, основанных на незыблемом и универсальном принципе внутренней свободы. И Белый, и Иванов-Разумник считали "Вольфилу" организацией, унаследовавшей дух и основные идейные постулаты "скифства", верной той подлинной революционности, которая оказалась преданной забвению, извращению, поруганию. На 50-м заседании "Вольфилы", посвященном Платону (7 ноября 1920 г. -- в третью годовщину Октябрьского переворота), Иванов-Разумник заявлял: "Как бы нам <ни> казались трудны будни, мы из-за будней не можем забыть дней революции прекрасное начало". И в нашу эпоху "на поприще ума" нельзя нам отступать, нужен живой обмен мнений, и как раз того же характера, который был нужен в эпоху расцвета гуманизма <...> мы живем и дышим революционным воздухом времени, тем только духом, в котором есть животворящее начало" {ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 11. Л. 7. Приведено в статье В. Г. Белоуса "Испытание духовным максимализмом. О мировоззрении и судьбе Р. В. Иванова-Разумннка" (Литературное обозрение. 1993. No 5. С. 30).}.
   Андрей Белый был избран председателем Совета "Вольфилы", Иванов-Разумник стал товарищем председателя, членом Совета и основным организатором текущей деятельности Ассоциации на протяжении всех лет ее существования. Возглавил "Вольфилу" Белый по решительному настоянию Иванова-Разумника, который убедил в правильности такого выбора других членов-учредителей будущей организации. Член Совета "Вольфилы" А. З. Штейнберг свидетельствует: "Для Разумника Васильевича <...> Андрей Белый был чем-то совершенно исключительным: аксиомой, заветом и залогом <...> не будь Белого -- не нужна была бы и вся наша академия, не он для нее, а она для него. По Разумнику, в творчестве Белого сконцентрированы все заветы русской литературы, он залог того, что линия Пушкин -- Толстой не оборвется. На мелкотравчатом пути современной литературы он нечто прочное и непоколебимое, нечто в то же время стихийное. В Белом сглаживаются все противоречия, в том числе и разлад между интеллигенцией и народом. Одним словом, говоря языком Эвклида, Андрей Белый -- аксиома, предпосылка всех предпосылок" {Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. Указ. изд. С. 33.}. Белый изо дня в день участвовал в работе "Вольфилы" во время своего пребывания в Петрограде в феврале-июле 1920 г. и в апреле--сентябре 1921 г.; он прочел курсы лекций "Культура мысли" (9 лекций, 9-30 марта 1920 г.) и "Антропософия как путь познания" (9 лекций, 15 мая -- 20 июня 1920 г.) {Андрей Белый. Себе на память // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 11об. -- 12. См. также: Белоус В. Г. Андрей Белый -- председатель Вольной Философской Ассоциации (Вольфилы) // Вопросы философии. 1996. No 10. С. 113-122.}, регулярно председательствовал на заседаниях и участвовал в прениях, выступал с собственными докладами. "Вольфильские" периоды жизни Белого были и временем его интенсивного общения с Ивановым-Разумником; документальное подтверждение этого -- большое количество материалов, отражающих работу Белого в Ассоциации, которые сохранились в архиве Иванова-Разумника {См.: Лавров A.B. Рукописный архив Андрея Белого в Пушкинском Доме // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980. С. 40-46.}. Свидетельством их совместной "вольфильской" деятельности является и книга "Памяти Александра Блока. Андрей Белый. Иванов-Разумник. А. З. Штейнберг" -- стенографический текст выступлений на 83-м открытом заседании "Вольфилы" 28 августа 1921 г., посвященном памяти ушедшего поэта. Эта небольшая книга, отпечатанная в начале января 1922 г., осталась единственным увидевшим свет изданием, подготовленным "Вольфилой", материалы других заседаний опубликовать не удалось, не осуществились также идея "вольфильского" журнала {См.: Штейнберг А Друзья моих ранних лет. Указ. изд. С. 98-101.} и замыслы периодических изданий, вынашивавшиеся Ивановым-Разумником в 1922 г., -- ближайшим сотрудником которых предполагался опять же Андрей Белый (хотя и находившийся тогда за границей) {В архиве Иванова-Разумника сохранился проект содержания "неосуществленного весною 1922 журнала изд<ательст>ва "Эпоха"" (1-й номер намечено было выпустить в марте 1922 г.), редакция которого замышлялась из 5 человек (Андрей Белый, Иванов-Разумник, Конст. Эрберг, Д. Пи нес -- секретарь редакции, Е. Я. Белицкий -- представитель издательства); проект (автограф Иванова-Разумника) включал подробную роспись содержания No 1 журнала "Эпоха" (общий объем 17 1/2 печ. л.): Вступительная статья; Влад. Гиппиус -- "Лик человеческий", поэма, песни I-IV; Елена Данько -- "Простые муки"; Александр Блок -- Письма к Андрею Белому (1903-1905); Андрей Белый -- "Вячеслав Иванов" (вероятно, подразумевалась статья "Сирин ученого варварства"); Конст. Эрберг -- "По нагорьям искусства", "По нагорьям мысли"; вписано: "Из глубины", "Смена вех", "Логика" <Н. О.> Лосского; Андрей Белый -- "Глоссолалия" (первоначально было: "О смысле познания"); М. Гершензон -- "Труд"; А. Штейнберг -- "Достоевский", гл. 1-й; отделы "Хроника искусств и философии", "Библиография". Составлен был Ивановым-Разумником также развернутый перечень имен предполагаемых участников "Эпохи" ("Материал для дальнейших No No-ов"), распределенных по трем рубрикам: "Стихи", "Проза", "Статьи"; имя Белого обозначено во 2-й и 3-й рубриках (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 147). См. также: Иванова Е. В. Вольная Философская Ассоциация: Труды и дни. Указ. изд. С. 21-22. Более черновой и эскизный характер имеет проект содержания журнала "Основы" (редакторы -- Иванов-Разумник и С. Д. Мстиславский), зафиксированный в записной книжке Иванова-Разумника (видимо, в конце 1922 -- начале 1923 г.); в набросках содержания двух номеров, январского и февральского, значится: "Блок -- Белый" (возможно, подразумевается публикация писем Блока к Белому, анонсировавшихся и в проекте "Эпохи"); из своих произведений Иванов-Разумник предполагал поместить в "Основах" воспоминания, статью о В. Хлебникове и Е. Гуро, а также философскую работу "Оправдание человека": в набросках содержания No 2 "Основ" значится роман Е. Замятина "Мы" (Там же. Ед. хр. 5. Л. 3об. 6об. -- 7).}.
   Двухлетний перерыв в общении руководителей "Вольфилы" -- а фактически и в переписке (поскольку ни одного письма Иванова-Разумника за это время до Белого не дошло) -- был вызван отъездом Белого за границу осенью 1921 г. А. З. Штейнберг свидетельствует, что Иванов-Разумник, бывший принципиальным противником эмиграции из России, делал исключение для Андрея Белого; более того, был посвящен в план нелегального перехода через границу, который намеревался совершить Белый (отчаявшийся, после неоднократных попыток, добиться от советских властей зарубежной визы) вместе со Штейнбергом {См.: Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. Указ. изд. С. 110-113.}. План, впрочем, сорвался, однако разрешение на выезд из страны было, в конце концов, получено от официальных инстанций.
   Обстоятельства двухлетнего пребывания Белого в Германии хорошо известны по многочисленным мемуарным свидетельствам и документальным публикациям; отразились они и в письмах Белого Иванову-Разумнику из Берлина и более поздних. Пройдя тогда через один из наиболее тяжелых, кризисных периодов своей жизни, включавший драму окончательного расставания с женой, временное разуверение в антропософии, ощущение гибельной растраты самого себя в условиях чужого и чуждого, специфически "берлинского" быта, Белый оказался на пороге полного отчаяния, в духовном тупике, и готов был с благодарностью принять любую помощь и поддержку -- в особенности если она открывала перспективу кардинального изменения столь опостылевшего ему жизненного уклада.
   Такая помощь пришла из Москвы: в Берлин приехала близкая знакомая Белого по Московскому Антропософскому обществу К. Н. Васильева (впоследствии -- спутница жизни Белого и вторая его жена), которая склонила его принять решение о возвращении на родину, в круг друзей и единомышленников.
   Когда он еще жил в Германии, в Петрограде в 1923 г. вышла в свет книга Иванова-Разумника "Вершины", в которой были собраны статьи критика о Блоке и Белом {Впервые в неполном объеме эти статьи были объединены в книге Иванова-Разумника "Александр Блок. Андрей Белый". (Пб., 1919).}. Утверждая их ""вершинность" в горной цепи литературы XX столетия, тесно связанной с вершинами предыдущего века", Иванов-Разумник подчеркивал, что двух корифеев символизма роднят с классиками минувших эпох русской литературы неуспокоенность, неустанный поиск ответа на "проклятые вопросы" своего времени {Вершины. С. 10.}. В книгу вошли статьи "Андрей Белый" (1915) и "Весть весны" (1918) -- о поэме Белого "Христос воскрес" {Эта статья представляла собой часть ранее опубликованной статьи Иванова-Разумника "Россия и Инония", посвященную анализу поэмы Белого.}, а также две работы о романе Белого -- "К истории текста "Петербурга"" (1923) и "Петербург" (1923). Последние две статьи (впервые опубликованные в "Вершинах" после выхода в свет сокращенной авторской, так называемой "берлинской" редакции "Петербурга") заслуживают особенного внимания. Пользуясь двумя опубликованными, а также суммарно характеризуя другие, неизданные редакции текста романа, Иванов-Разумник наглядно продемонстрировал развитие авторского замысла; сопоставив в различных аспектах пространную "сиринскую" редакцию (1913) с сокращенной "берлинской" (1922), он показал связь между эволюцией "идеологии" "Петербурга" -- отмеченной ослаблением "воинственно-отрицательного отношения к революции и социализму" {Вершины. С. 150.} -- и изменениями в ритмической организации и изобразительных средствах романа. Две статьи о "Петербурге" в "Вершинах" были уже не критическими откликами, а, по сути, первыми исследовательскими интерпретациями романа Белого. Белый оценил работу Иванова-Разумника предельно высоко (п. 129, 132), сам же автор впоследствии, в письме к А. Г. Горнфельду от 8 мая 1934 г., называл статью "Петербург" "лучшей из всех своих статей" {Новое литературное обозрение. 1998. No 31. С. 233.}.
   "Вершинам" суждено было стать последней книгой Иванова-Разумника, в которой он мог дать свою трактовку явлений новейшей русской литературы и сформулировать свои критические оценки.
   После этого деятельности Иванова-Разумника как критика и публициста, активно участвовавшего в живом литературном процессе на протяжении двух десятилетий, в советской печати был поставлен прочный заслон; критик попал в негласный проскрипционный список "нежелательных" авторов, даже самое литературное имя его стало считаться крамольным: приходилось выступать под новыми псевдонимами, а то и анонимно {В очерке "Задушенные" (1942) Иванов-Разумник сообщает: "Когда в 1923 году вышла в издательстве "Колос" моя книга "Вершины" -- цензура предложила издательству впредь не предъявлять для цензурования книг этого автора, ибо они вообще, независимо от их содержания, пропускаться не будут" (Возвращение. Вып. 1. М., 1991. С. 332). О литературно-критической деятельности Иванова-Разумника после выхода "Вершин" см.: Перхин В. В. Русская литературная критика 1930-х годов: Критика и общественное сознание эпохи. СПб., 1997. C. 176-180.}. Не вышли в свет подготовленные в издательстве "Эпоха" 2-й выпуск сборника статей Иванова-Разумника под заглавием "Заветное", и его же сборник "Скифское. Статьи о духовном максимализме" (в двух выпусках); объявленные издательством "Колос" книги Иванова-Разумника "Россия и Европа" и "Оправдание человека" также не осуществились. Составленный Ивановым-Разумником сборник статей "Современная литература" увидел свет, после длительных проволочек, без обозначения имени составителя; свою обзорную статью о литературе пореволюционных лет "Взгляд и Нечто. Отрывок (К столетию "Горя от ума")" (1924) он напечатал в нем под псевдонимом Ипполит Удушьев: фамилия литератора, фигурирующего в монологе Репетилова, недвусмысленно указывала на состояние, до которого довели автора статьи.
   "Ипполит Удушьев" сумел все же в последний раз сформулировать в печати представления Иванова-Разумника о русском литературном процессе первых десятилетий XX века и о "вершинности" символизма в нем; символистскую эпоху критик определяет как подлинный "золотой век" новейшей словесности, литературная же действительность начала 20-х годов в сравнении с ней -- "серебряный век", не давший принципиально новых открытий и больших достижений, отмеченный "понижением духовного взлета при кажущемся повышении технического уровня, блеска формы" {Современная литература: Сборник статей. Л., 1925. С. 161-162.}. Новейшие произведения Андрея Белого -- "Глоссолалия", "Преступление Николая Летаева" ("вне сравнений с произведениями "молодой" литературы") -- упоминаются в статье как знамения "золотого века" символизма, который для Иванова-Разумника -- обещание и гарантия грядущей обновленной культуры: "...для меня подлинная литературная современность -- не Пастернак, а Блок, не Эренбург, а Белый. С этими спутниками я не боюсь за будущее, за литературный путь; с ними я твердо знаю: пойду сегодня, приду завтра. И пусть даже не приду, не дойду, -- а ведь я знаю, что не дойду, -- что за беда! вместо меня дойдут другие" {Современная литература. Указ. изд. С. 174, 168, 181.}.
   Ноты обреченности, звучащие в заключительных строках "Взгляда и Нечто", позволяют судить о внутреннем состоянии литератора, отрешенного от литературной и общественной жизни, лишенного возможности не только печатного, но и "устного" самовыражения: продолжавшаяся более четырех лет чрезвычайно интенсивная деятельность "Вольфилы" прекратилась, в 1924 г. Ассоциация была закрыта властями {См.: Иванова Е. В. Вольная Философская Ассоциация. Труды и дни. Указ. изд. С. 22.}. По горькой иронии судьбы, "Вольфила" в самый момент ее зарождения предстала для большевистской власти в криминальном свете: при аресте Иванова-Разумника в феврале 1919 г. основанием для последующих арестов послужила изъятая чекистами его записная книжка, в которую был занесен список фамилий предполагаемых участников замышляемой "Скифской Академии" -- будущей "Вольфилы" {Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. Н.-Й., 1953. С. 39-40.}. В последующие годы репрессивные инстанции руководствовались уже не записями Иванова-Разумника, а собственными реестрами: в большинстве своем "вольфильцы", оставшиеся в России, пройдут через тюрьмы и лагеря либо будут истреблены как "антисоветчики" и "контрреволюционеры". Для самого Иванова-Разумника открывающиеся перспективы были предельно ясными; в письме к Ф. И. Седенко (П. Витязеву), руководителю издательства "Колос", от 25 марта 1926 г. он делился неутешительными прогнозами на будущее: "Всех нас лопает Левиафан "советской общественности"; думаю, что слопает когда-нибудь и индивидуально. Я уже очень близок к этому состоянию: впереди работы -- никакой <...> вообще -- крышка. Еще немного побарахтаюсь в пасти Левиафана, а потом, знаю: ам! -- и нет меня" {РГАЛИ. Ф. 106. Оп. 1. Ед. хр. 64.}.
   "Бывший литератор" (как называл себя Иванов-Разумник в письме к тому же корреспонденту от 26 февраля 1928 г.) {Там же.} вынужден был искать новые возможности заработка. Он занимается переводами современных западноевропейских романов для петроградских издательств -- становится, по его словам, "горе-переводчиком" {На экземпляре переведенного им романа Франсиса Карко "Банда" (Л., 1926) Иванов-Разумник сделал дарственную надпись: "Дорогому Федору Кузьмичу Сологубу, мастеру перевода от горе-переводчика. Р. Иванов. 14 мая 1926. СПб. " (Библиотека ИРЛИ. Шифр 84 9/72).}, редактирует статьи для энциклопедического словаря и получает, наконец, возможность выступить на историко-литературном поприще -- в амплуа интерпретатора явлений и имен давно прошедших десятилетий Иванов-Разумник еще был, до поры до времени, приемлем. Чрезвычайно интенсивная работа над подготовкой собраний сочинений М. Е. Салтыкова-Щедрина и А. Блока и монографии о Салтыкове, над изданиями воспоминаний И. И. Панаева, А. А. Григорьева, Н. И. Греча и других книг отнимает у него все силы, но не приносит необходимого материального достатка: беспросветная нужда становится единственно стабильным атрибутом быта.
   В сходном положении отчужденности от литературной жизни и бытовых лишений оказался и Андрей Белый, вернувшийся в Москву в конце октября 1923 г. М. О. Гершензон писал о повсеместном равнодушии к Белому после его возвращения из Берлина {См. письмо М. О. Гершензона к Л. И. Шестову от 3 мая 1924 г. (М. О. Гершензон. Письма к Льву Шестову (1920-1925) / Публикация А.Д. Амелиа и В. Аллоя // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 6. Paris, 1988. С. 299-300).}. В отличие от Иванова-Разумника, занимавшего последовательно жесткую, бескомпромиссную позицию по отношению к утвердившемуся режиму, Белый стремился всячески подчеркивать свою политическую лояльность и готовность влиться в строй писателей-попутчиков" {См.: Богомолов Н. А. Андрей Белый и советские писатели: К истории творческих связей // Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 325-327.}, но восстановлению прежнего "внешнего" литературного статуса эти усилия мало способствовали. Невостребованность Белого советской литературной общественностью середины 1920-х годов во многом определялась тем, что его творчество получило однозначно негативную оценку в книге Л. Д. Троцкого "Литература и революция" (1923) -- оценку, которая по тем временам воспринималась законопослушными литераторами как верховный и окончательный вердикт. Связи, наладившиеся у Белого со "сменовеховским" журналом "Россия" И. Лежнева и с артелью писателей "Круг", были непрочными и достаточно формальными; они не стали компенсацией тому ощущению собственного изгойства, которое испытывал Белый по отношению к столичной писательской среде. В автобиографическом очерке "Почему я стал символистом..." (1928) он так охарактеризовал эту пору своей жизни: "Я был "живой труп", "В<ольная> ф<илософская> а<ссоциация>" -- закрыта; "А<нтропософское> о<бщество>" -- закрыто; журналы -- закрыты для меня; издательства закрыты для меня; был момент, когда мелькнула странная картина меня, стоящего на Арбате... с протянутой рукою: "Подайте бывшему писателю"" {Андрей Белый. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 483. Весьма выразительно Белый обрисовал ситуацию, в которой он оказался по возвращении на родину, и собственную позицию в этих условиях в письме к В. Э. Мейерхольду от 5 марта 1927 г.: "...если бы несколько лет назад меня грубо не вытолкали б из всех обителей русской культуры, если бы не закопали бы заживо человека, который (это я знаю хорошо) может быть полезным, имеет что сказать, чего другие не имеют, я бы с головой ушел в ритм социального выявления и жил бы той атмосферой, которой некогда жил в "Вольфиле" <...> Так, как поступили со мной, хуже расстрела: живого, полного энергии человека заживо закопали. Но он, из своего гроба, создал себе новое воскресение; он вышел из социального гроба в отшельничество, уселся за книги, за мысли. И стал еще живей, чем прежде. <...> Некогда я, бросив монументальные творческие планы, весь ушел в деятельность общественную; и был там, как рыба в воде; но рыбу заставили жить в воздухе, лишили "живой воды ". Я стал жить воздухом; не зовите меня обратно в "воду". Москва, поездки туда, все предложения, какие мне делают, отдаются мне болью. Ведь работать во весь голос с людьми мне нельзя (сами знаете!). И стало быть: надо работать без людей, но для людей: для будущего" (РГАЛИ. Ф. 998. On. 1. Ед. хр. 1160).}. В письмах Белого к Иванову-Разумнику, относящихся к последнему десятилетию жизни писателя, вырисовывается впечатляющая картина его "трудов и дней": сложная издательская судьба книг, наталкивающихся на непонимание и неприятие, аресты близких людей, бытовые неурядицы и неустроенность, из ряда вон выходящая даже на фоне общей "коммунальной" неустроенности тех лет.
   В этих обстоятельствах Белый воспринимает Иванова-Разумника как своего самого близкого друга и духовного "сочувственника". Ощущение себя вне литературы, вне привычной журнальной, литературно-организационной, лекционной работы, вне широкого круга слушателей и собеседников, за невозможностью регулярных выступлений в печати, побуждает Белого к активизации переписки, которая на свой лад заменяет эту, внутренне необходимую ему "общественность". Многие его письма к Иванову-Разумнику превращаются в развернутые импровизации на самые разнообразные темы, часто весьма далекие и от повседневной жизни Белого, и от собственно литературной проблематики. Поселившись в 1925 г. в подмосковном Кучине и тем самым внешне отгородившись на своем "таинственном острове" от чуждой и враждебной Москвы {Белый снял "две комнатки на зиму" в Кучине в августе 1925 г.: "...так начинается мне мой "таинственный остров" Кучино, откуда я изредка, с опаской ныряю в столь опостылевшую мне Москву" (РД. Л. 122).}, Белый ревностно оберегал суверенитет и самодостаточность своего малого мира, открытого лишь немногим, и среди них -- Иванову-Разумнику. В письмах к нему он постоянно отмечает пугающие приметы нового времени -- эпохи вырождения, перемены в окружающем мире, где спонтанно нарастает одичание, оскотинивание людей ("чтобы жить, надо заносорожиться и забегемотиться" -- п. 154) и планомерно ведется ломка человеческого естества, разрушение духовных основ жизни и выворачивание наизнанку моральных критериев. Характерен пристальный интерес Белого к фиксации происходящих природных катаклизмов и аномалий: для него, еще в юношескую пору "зоревых" медитаций видевшего в естественных феноменах знаки и "тайные" указания, наблюдаемые "катастрофы" и странные явления в природе, безусловно, осознавались в плане символических соответствий с катастрофами социальными -- как зримые отражения гибельных и "непонятных" начал, все отчетливее ощущаемых в живой повседневности. Неприятие установившегося политического режима, вкупе с ясным осознанием собственной незавидной участи в условиях его существования, подспудно пронизывает всю переписку, безусловно, в личном общении писателей эти настроения проявлялись в более резкой и обнаженной форме {Ср. приводимый в воспоминаниях И. Д. Авдиевой эпизод (по всей вероятности, записанный со слов Иванова-Разумника):
   "Андрей Белый спросил однажды Разумника Иванова: "Принимая во внимание, что Россию угнетали Романовы в течение 300 лет, сколько лет может продлиться большевистский террор?"
   Разумник Васильевич ответил: "Конца мы не увидим, ибо нас уже не будет"" (Новое о Сергее Гедройц / Предисловие, публикация и комментарии А. Г. Меца // Лица: Биографический альманах. Вып. 1. М.; СПб., 1992. С. 302).}.
   Прежние революционно-экстатические мотивы уходят из переписки Белого и Иванова-Разумника, сквозной же становится тема насильственного, вынужденного молчания. "Деятельность нам закрыта. Книги наши конфискуют. Рот забит тряпкой", -- пишет Иванов-Разумник Белому 7 декабря 1923 г., размышляя об участи представителей "России No 3", России будущего (п. 135). Участь этой "России No 3", принадлежность к которой ощущали в себе в 1920-е гг. оба корреспондента, символически отображена в романе Андрея Белого "Москва" (задуманном тогда же, когда было получено цитированное письмо) -- в кульминационной сцене истязания профессора Коробкина, у которого в непереносном смысле "рот забит тряпкой", буквально по слову Иванова-Разумника {Возможно, в этой сцене романа отразились также впечатления Белого от очерка Е. И. Замягина "Роберт Майер" (Берлин; Пб., 1921), в котором, в частности, рассказывается о том, как гениального ученого заключили в сумасшедший дом, где его привязывали к стулу (С. 48-49). К. Н. Бугаева свидетельствует, что этот фрагмент очерка произвел на Белого исключительно сильное впечатление (Бугаева. С. 149).}.
   Роман "Москва" (1925), со всеми невероятностями своего сюжета и гротескными чудовищностями образной ткани, только десятилетия спустя начинает прочитываться в своем провиденциальном смысле, под знаком того исторического опыта, которого Белый еще не мог иметь, но который, благодаря его "уникальной чуткости к широчайшим, всемирно-историческим движениям и сдвигам мировой истории", имплицитно организует и проясняет весь текст: "Бесовство перестает быть мороком и наваждением, оно становится частью жизни, влезает, въедается в нее, растет и ветвится вместе с нею. И это, может быть, самое глубокое прозрение Белого-визионера <...> он чует то, что бывает сокрыто от высоких умов: перистальтику эпохи" {Аннинский Л. На кровях. Андрей Белый: путешествие из "Петербурга" в "Москву" полтора века спустя после Радищева и полтора десятилетия спустя после Ленина // Вопросы литературы. 1990. No 11/12. С . 16, 15.}. Современный культуролог видит в "Москве" Белого книгу-пророчество, подобную "Бесам" Достоевского: "... это упреждающее описание московских (!) процессов конца тридцатых, со всеми если не деталями, то элементами: мировой заговор против России, германский (а не какой другой) шпион, борьба вокруг научного открытия "оборонного" значения, следственные пытки. <...> "Москву" нужно назвать проникновением в метапсихологию советской власти, а еще лучше сказать, в терминах Юнга, в ее архетипы" {Парамонов Б. Маркиз де Кюстин: интродукция к сексуальной истории коммунизма // Парамонов Б. Конец стиля. СПб.; М., 1997. С. 397.}. Иванов-Разумник встретил новый роман Белого с воодушевлением {8 мая 1934 г. Иванов-Разумник писал А.Г. Горнфельду о "Москве" и ее продолжении -- романе "Маски": "Это -- потрясающие вещи, особенно "Москва" ("Маски" -- слабее, но еще изумительнее по технике)" (Новое литературное обозрение. 1998. No 31. С. 234).}, и приходится сожалеть, что он так и не довел до окончательного воплощения начатую им большую работу, посвященную анализу содержания и поэтики "Москвы" {В архиве Иванова-Разумника сохранились подготовительные материалы к работе о "Москве" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 78, 79).} -- наподобие его статьи "Петербург", опубликованной в "Вершинах"; понимая, что напечатать эту работу ему в существующих условиях не удастся, критик откладывал реализацию замысла до лучших времен, уделяя основное время историко-литературным трудам и вынужденной поденщине, писать же "в стол" не оставалось сил.
   В 1927 г. Белый совершил первую свою поездку в Закавказье. Пребывание там оказалось для него первой попыткой выхода из кучинского "затворничества" и вхождения в современную социальную и литературную действительность. Эго вхождение проходило достаточно "мягко": в Грузии идеологический пресс ощущался слабее, чем в Москве, Белого окружали грузинские поэты, воспитанные на символистской культуре и ценившие его как живого классика, ему открылась возможность вновь выступать перед широкой аудиторией. Последующие годы характеризуются нарастающей вовлеченностью писателя в орбиту советской литературной жизни. Творчество Белого сознательно разделяется на два потока -- "цензурное", осуществляемое по издательским договорам и применительно к условиям цензурной проходимости, и "нецензурное" -- то, что писалось без надежды на опубликование в обозримом будущем, адресованное "России No 3" и для чтения в узком кругу друзей и единомышленников-антропософов. В "нецензурной" ипостаси Белый продолжает безоглядно утверждать верность себе и дорогим ему идеалам, даже в заглавии его автобиографического очерка (1928) -- гордое провозглашение: "Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и художественного развития", "цензурная" же артикуляция писателя зачастую включает казуистические пассажи с использованием современной "марксистской" фразеологии, изощренные попытки интерпретировать то или иное явление в приемлемом для советской идеологической системы ракурсе. Белый остро ощущает усиление тоталитаризма в стране, стоически переживает сужение вокруг себя кольца репрессий (П. Н. Зайцев приводит его слова, произнесенные в начале января 1930 г.: "Надо заковать себя в сталь <...>, надо держаться, как держатся солдаты в окопах, несмотря на то, что каждая минута угрожает гибелью" {Зайцев П. Н. Воспоминания об Андрее Белом / Публикация, вступительная статья и примечания В. П. Абрамова // Литературное обозрение. 1995. No 4/5. С. 98.}) -- и в то же время старается увидеть позитивные сдвиги в окружающей жизни, обрести живую связь с новой действительностью, поддерживать контакты с писателями, вошедшими в литературу в пореволюционные годы. Едва ли эти усилия были сплошным самообманом, еще в меньшей мере -- циничным приспособленчеством. Как известно, попытки "меряться пятилеткой", войти в согласие с новыми жизненными ритмами предпринимали в те годы и другие писатели, сформировавшиеся в "досоветскую" эпоху; Белый в этом отношении лишь отражал на свой собственный лад общую тенденцию.
   Иванов-Разумник, реагировавший на все специфически "советское" даже не с ненавистью, а с презрением {Ср. дневниковую запись М. М. Пришвина о разговоре с Ивановым-Разумником 14 января 1937 г.: "Еще было: я сказал: "Злость у меня в душе". -- "Нет, -- ответил он, -- это не злость, а презрение"" (Пришвин М. Дневник 1937 года / Публикация Л. А. Рязановой // Октябрь. 1994. No 11. С. 147).}, относился к "конформистским" уклонам Белого без сочувствия и всячески пытался им противодействовать. В воспоминаниях он так охарактеризовал атмосферу их взаимоотношений на рубеже 1920-1930-х гг.: "Давняя дружба соединяла нас, но за последнее время стали омрачать ее непримиримые политические разногласия; не то, чтобы черная кошка пробежала между нами, но черный котенок не один раз уже пробовал просунуться, -- с тех пор, как в книге "Ветер с Кавказа" Андрей Белый сделал попытку провозгласить "осанну" строительству новой жизни, умалчивая о методах ее" {Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. Указ. изд. С. 178.}. Этот "черный котенок" почти не заметен в переписке (в которой, однако, с годами все реже затрагиваются острые общественные проблемы), но, безусловно, он неоднократно "просовывался" в ходе личного общения. Споры и разногласия стали особенно напряженными в 1931 г., когда Белый прожил в течение нескольких месяцев рядом с Ивановым-Разумником в Детском Селе. В этом же году Белый испытал тяжелейшее потрясение -- арест К. Н. Васильевой и других ближайших ему людей из круга московских антропософов, изъятие органами ГПУ его архива. Хотя энергичные хлопоты Белого дали свой результат: К. Н. Васильеву сравнительно быстро выпустили на свободу, часть рукописей вернули, -- для психологического состояния Белого происшедшее, видимо, имело необратимые последствия: писатель готов теперь внутренне капитулировать перед "Левиафаном советской общественности".
   Д. Е. Максимов в своих записях по следам беседы с К. Н. Бугаевой (январь 1944 г.) отмечает, что отношения Белого и Иванова-Разумника в 1932 "испортились": "С тех пор близости между ними не было" {Максимов Д. Е. Мои интервью. (Частное собрание).}. Сохранился черновик письма Белого -- видимо, неотправленного -- к Д. М. Пинесу, другу и литературному соратнику Иванова-Разумника, относящийся к началу 1932 г.; он написан после возвращения Белого и его жены (брак с К. Н. Васильевой был зарегистрирован сразу после ее освобождения) из Детского Села в Москву и в перспективе новой поездки в Детское Село, чтобы собрать оставшееся там имущество и переправить в Москву. "...Не до Детского! -- восклицает Белый. -- Скажу больше: н-е х-о-ч-у в Д-е-т-с-к-о-е, из которого уехали морально разбитые; и при всех внешних сложностях внутренне отдохнули, пришли в себя: в Москве; и теперь -- (Вы удивитесь?) -- смотрю со страхом даже на те немногие дни, которые придется провести в Д<етском> при укладке и отправке вещей <...> все эти недоразумения в понимании слов, обещаний, шуток, идеологий, интересов между мной и Р. В. <...>, едва сдерживаемые (с октября до отъезда) усилиями К. Н., силившейся от меня заволакивать то, что в иные минуты <...> казалось "бездной", которой не было, которая стала подозреваться и до переезда в Детское <...>, -- "бездной", развернувшейся между мною и Р. В.; вероятно, это просто разные ритмы жизни; "конкретное" мне -- ему абстрактно, враждебно, ненавистно до... чертиков <...> Недаром нас разделяет Клюев и Сологуб, которых ценю, но которых... не л-ю-б-л-ю, так точно, как Р. В. не любит "героев моего романа"; наши перманентные при о Гоголе; он "грыз" меня с сентября, устраивая каждый день "маленькие неприятности" моей работе, как умея только до -- "ненавижу Гоголя", "ненавижу все, что ни коренится в Г<оголе>" с подчерком: "#е думайте, что люблю вас, как писателя: ц-е-н-ю, ненавидя собственно"... То, что он кидался на меня, когда я читал по просьбе других отрывки-черновики, -- лишь следствие каждодневных разговоров, в которых "приятная соль" была всегда солью присыпаемою с какой-то странной веселостью: причинить боль для боли. Вот почему рефератные дебаты так нервили меня: нервила подоплека; не по-доброму, не по-вольфильски он прел со мной: л-и-ч-н-о! И я, допуская право как угодно ругать меня, не прощаю ноты личной озлобленности; тут я очень чуток; и -- увы -- не "зло-памятлив", а просто: "памятлив"". Весь этот выплеск аффектированных эмоций, впрочем, завершается более спокойно и примирительно: "Знаю, что неравновесия меж мною и Разумниками, как столкновения двух ритмов жизни, изгладятся скоро и останется к Р. В. дружба, любовь и огромное уважение; но, видя его сейчас одержимым мне чуждыми настроениями, лучше временно отдалиться друг от друга" {РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 126.}.
   Как видно из этого письма, в кругу основных причин -- или поводов -- для напряженности в отношениях оказалась работа над исследованием "Мастерство Гоголя"; Белый писал эту книгу в Детском Селе с сентября 1931 г. (пользуясь, вероятно, богатейшей библиотекой Иванова-Разумника). В дискуссиях, возникавших по ходу работы над этой книгой, сказывались более общие причины разногласий, обусловленные тем, что Белый и Иванов-Разумник придерживались во многом различных правил общественного поведения и литературного самовыражения: ригористическая бескомпромиссность Иванова-Разумника противостояла компромиссной гибкости и "соглашательству" Андрея Белого (за которыми часто скрывалось стремление совладать с противником, пользуясь его же собственным оружием). Связанный договором с Государственным издательством художественной литературы, Белый стремился к тому, чтобы предпринятый им скрупулезнейший анализ писательской техники Гоголя не противоречил подходам социологического литературоведения, занимавшего тогда господствующие позиции и пользовавшегося официальным признанием (отсылки к суждениям о Гоголе В. Ф. Переверзева, патриарха социологического метода, неоднократно встречаются в книге).
   Именно эти попытки сочетать фронтальное микроскопическое рассмотрение изобразительных средств, приемов сюжетосложения, стилевой фактуры произведений Гоголя (во многом предвосхитившее позднейшие методы структуральной поэтики) с толкованиями "классового" характера, инородными по отношению к исследовательским принципам Белого и чаще всего натянутыми, вызывали у Иванова-Разумника неприятие; не соглашался он -- всегда отрицательно оценивавший творчество Д. С. Мережковского -- и с теми интерпретациями Белого, которые были как бы подсказаны Мережковским и его методом субъективных аналогий (книга Мережковского о Гоголе в свое время оказала на Белого исключительно сильное воздействие, и генетические нити, восходящие к Мережковскому, в "Мастерстве Гоголя", безусловно, прослеживаются). О том, что именно эти две тенденции в исследовании Белого становились предметом споров и разногласий, свидетельствует сам Иванов-Разумник в письме к К. Н. Бугаевой от 1 июля 1934 г., написанном по прочтении "Мастерства Гоголя" (вышедшего в свет уже после смерти Белого, в апреле 1934 г.) {Ср. замечание в письме Иванова-Разумника к жене от 21 мая 1934 г.: "...читал "Мастерство Гоголя". Мы с тобой знаем по чтениям Б. Н. эту изумительную книгу (с радом частностей которой я совсем не согласен), написанную у нас в Д<етском> Селе" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 200). В письме от 1 сентября 1935 г. Иванов-Разумник спрашивал АН. Римского-Корсакова, своего друга с юношеских лет (сын композитора, музыковед): "...читали ли то, выше чего давно уже не было в русской литературе: "Маски" Андрея Белого <...>. его же удивительное "Мастерство Гоголя" <...>"; в письме к нему же от 10 августа 1937 г. Иванов-Разумник подчеркивал: "И хотя, например, я признаю подлинно гениальным Андрея Белого, но это не мешает мне видеть глубокие провалы его и в "Масках" и в книге о Гоголе. Дружба -- дружбой, а правда -- правдой" (РИИС. Ф. 8. Разд. VII. Ед. хр. 216).}.
   "...я эту книгу читаю (параллельно с самим Гоголем) уже в третий раз с карандашом в руке. Книга изумительная, -- но кто же из нас не знал, что Б. Н. -- гениальный человек, оживотворявший все, к чему бы ни прикоснулся? Но Вы помните: и в Д<етском> Селе, когда Б. Н. писал (и читал нам) эту свою книгу -- у нас вспыхивали "дискуссии"; как часто отражение их, полемическое, нахожу в тексте! И до сих пор для меня совершенно неприемлемы две стороны этой книги: "переверзевская" и "Мережковская". Для меня это -- темные пятна. Везде, где я встречаю: "не оттого ли", "не потому ли" (излюбленные обороты Мережковского) -- хочется ответить: да вовсе не оттого! Но очень часто и без этих риторических вопросов конструкция мысли остается "Мережковской". Таких мест (к моему горю) -- сотни, ограничиваюсь лишь одним примером {См.: Андрей Белый. Мастерство Гоголя: Исследование. М.; Л., 1934. С. 163.}. Хлестаков в трактире: насвистывает сперва бодро, из "Роберта", потом, начиная унывать, переходит на меланхолическое "Не шей ты мне, матушка", и наконец (надоело же ждать!) "ни то, ни се". Очень тонко и остроумно схвачено. А вот "Мережковские" комментарии: героика "Роберта" (откуда мы знаем, что "героика"? а может быть, вальс?) есть переступление через узы родства: проклятый Петро (почему же, допустим, вальс из "Роберта" есть переступление через род?); потом сентиментальный романсик "Не шей ты мне, матушка" оказывается лицом Поприщина с его "Матушка, пожалей о дитятке" (до чего же это ужасно "мережковское"!); наконец "ни то, ни се" есть перерождение дворянского рода в мещанство (а это уже -- "переверзевщина", под которой я понимаю давно уже огорчавшую и огорчающую меня до сих пор попытку Б. Н. натянуть на себя марксизм). Все это -- глубоко неприемлемо для меня, и об этом у нас с Б. Н. -- помните? -- в Д<етском> Селе происходили частые споры; все такие места в книге -- точно уколы иглы. Я понимаю и знаю, что Б. Н. считал, будто нельзя провести книгу через цензурно-издательские Фермопилы, не омарксистив ее, -- и в этом он очень ошибался. Только что прочел замечательную книгу М. М. Пришвина "Золотой рог" (достаньте и прочтите) -- совершенно не омарксиченную и вполне цензурную. А к чему привели попытки Б. Н. говорить о "классах", о "динамике капиталистического процесса" и т. п. ? К предисловию в "Начале века" {Имеется в виду официозное предисловие Л. Б. Каменева к воспоминаниям Андрея Белого "Начало века" (М.; Л., 1933), в котором давалась исключительно резкая оценка символизма и его места в истории русской литературы и общественной мысли -- в опровержение усилий, затраченных Белым на защиту символизма в этой книге. Ознакомившись с предисловием Каменева во второй половине ноября 1933 г., Белый пришел в негодование, у него резко ухудшилось состояние здоровья; от болезни он уже не смог оправиться. 11 мая 1934 г. Иванов-Разумник, отсылая жене экземпляр "Начала века", писал: "Я думаю, что Б. Н. в значительной мере сам виноват в предисловии; как оно ни плоско, но вызвано позицией "тихони". Tu Tas voulu, George Dandin! Об этом, как помнишь, много было копий поломано с Б. Н. за чайным столом" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 200. Французская фраза -- цитата из комедии Мольера "Жорж Данден, или Одураченный муж": "Ты этого хотел, Жорж Данден!").}. Так и хочется спросить, в стиле этих же мест из книги Б. Н.: "что, сынку? Помогли тебе твои ляхи?" {Цитата из "Тараса Бульбы": слова Тараса сыну перед его убийством (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Т. 2. [Л.] 1937. С. 143).} Все это мне очень больно, и Вы простите меня, если я огорчил Вас этой последней страничкой; но думаю, что еще более огорчил бы Вас безусловным и неискренним восхищением перед посмертной книгой Б. Н.: разве Вам это нужно? Тем более, что всем остальным в книге (т. е. 3/4 ее) -- я восхищаюсь, радуюсь читая; кстати -- чудесные рисунки! как жаль, что их так мало! Все они -- сам Б. Н." {ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 200. Ср.: Минувшее: Исторический альманах. Вып. 23. Указ. изд. С. 441-- 442 (публикация В. Г. Белоуса).}
   После того как Белый уехал в конце марта 1932 г. из Детского Села, он с Ивановым-Разумником более не встречался, в сентябре того же года заглохла и их переписка. 2 февраля 1933 г. Иванов-Разумник был арестован и препровожден в ленинградский Дом предварительного заключения. Инкриминировалось ему руководство "Идейно-организационным центром народнического движения" (изобретенным в недрах ОПТУ). С размахом замышленное и сфабрикованное дело, по которому было привлечено всего 764 человека, закончилось для "теоретика" "контрреволюционной областной эс-эровско-народнической организации" сравнительно мягким приговором: постановлением Особого Совещания при Коллегии ОГПУ от 28 июня 1933 г. он был выслан в Новосибирск на 3 года {Архив РНБ. Ф. 16. Следственное дело Иванова-Разумника (ксерокопия). Л. 402.}. В сентябре Иванова-Разумника этапировали в Новосибирск, но пробыл он там недолго, полтора месяца, после чего место ссылки было заменено на Саратов.
   В Саратове Иванов-Разумник узнал о кончине Андрея Белого, последовавшей 8 января 1934 г. Подробно написали ему об этом, как сообщал Иванов-Разумник жене, М. М. Пришвин (а Л. М. Алпатов-Пришвин, сын писателя, прислал три фотографии Белого в гробу) и бывшая "вольфилка" Н. И. Гаген-Торн. Письмо Гаген-Торн сохранилось в архиве Иванова-Разумника:
   
   Дорогой Разумник Васильевич! Давно хотела написать Вам, но потеряла и только сейчас нашла Ваш адрес, данный мне Р. Я. {Роза (Рахиль) Яковлевна Мительман (Пинес; 1893-1938) -- жена ДМ. Пинеса, врач Института охраны материнства и младенчества.} при отъезде. Хотелось написать, чтобы рассказать Вам о Борисе Николаевиче, в тот последний заезд к нему, когда я еще видела его живым, и о Клавдии Николаевне, которую видела, приехав на похороны. О смерти Вы знаете из газет и, по-видимому, пожалуй, только из газет, милый Разумник Васильевич, т<ак> к<ак> Спасские и Кл<авдия> Ник<олаевна> Вашего адреса не знают, а Р. Я. еще не вернулась. Заболел Борис Николаевич еще в Коктебеле, летом -- было кровоизлияние в мозг, на почве склероза, но как-то никто этого не сумел определить и приписали солнечному удару {В Коктебеле Белый и К. Н. Бугаева жили со второй половины мая 1933 г., 15 июля у Белого случился обморок с последовавшими сильными головными болями (врачебный диагноз: солнечное перегревание, сильный склероз); 29 июля Белый и К. Н. Бугаева выехали в Москву.}. Всю осень были мучительные головные боли, а лечили от невроза. Очень сильно повлияло на него предисловие Каменева ко II т<ому> воспоминаний ("Начало века"). Б. Н. был взбешен и выведен из себя. Случилось вторичное кровоизлияние 3/XII. 8-ого декабря его отправили в больницу, а 8-ого января -- он умер. Все время -- мучительные головные боли. И у меня впечатление -- он, быть может, не до конца сознательно, но чувствовал -- близость завершения итогов. Это было страшно ясно в последней прогулке с ним. Шли в Новодевичий монастырь, рассказывал он о могиле Соловьевых, о воспоминаниях, связанных с Новодевичьим. Был очень грустный. Начались головные боли опять. Но работал много -- всю осень. Закончил III т<ом> воспоминаний и 2 главы IV т<ома>. Сер<гей> Дми<триевич> отдал III т<ом> в Издат<ельство> Писателей {С. Д. Мстиславский; свое отрицательное мнение о рукописи 3-го тома воспоминаний Белого "Между двух революций" он изложил в беседе с автором 10 мая 1933 г. В "Объяснительной записке к письмам Андрея Белого и тезисам разговора с ним" (14 июля 1940 г.) Мстиславский сообщает: "Я пригласил Бориса Николаевича для того, чтобы, по поручению издательства "Советский писатель", в возможно мягкой форме сообщить ему мотивы, по которым Редсовет отклонил представленную им рукопись "Между двух революций" <...> От какой-либо переработки рукописи Белый, конечно, отказался наотрез: он все время возвращался к теме о праве мастера на свободный голос и выражал уверенность, что ему удастся настоять на напечатании рукописи в этом виде" (РГАЛИ. Ф. 3об. Оп. 1. Ед. хр. 118. Л. 2, 5). Дополнительные пояснения имеются в записях Г. А. Санникова: "Мстиславский по роди рецензента или редактора изд<ательства> "Федерация" вызвал Белого к себе <...> и устроил ему "пытку", как сам Белый характеризовал этот разговор. Сделал разнос 1-й части книги "Между двух революций" (сданной для печати в "Федерацию") и намекнул, что он -- Мстиславский -- вместе с Корнелием Зелинским книгу забракует, если А Белый не сгладит ряд характеристик, по их мнению, неправильных" (Цит. по комментариям В. Нехотина к письмам Андрея Белого Г. А Санникову // Наше наследие. 1990. No 5 (17). С. 94). Рукопись воспоминаний "Между двух революций" Белый передал в "Издательство Писателей в Ленинграде" по предложению С. Д. Спасского незадолго до смерти (см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л., 1981. С. 79).}. Если у Вас нет "Начало века", дорогой Разумник Васильевич, я Вам пришлю на время свой экземпляр и постараюсь достать для Вас. Хорошо? Буду очень рада письму от Вас и известиям, как Вы живете. Часто вспоминаю Вас и Дм<итрия> Мих<айловича> {Д. М. Пинес был арестован 26 января 1933 г. по тому же делу, что и Иванов-Разумник, приговорен к двум годам лишения свободы.}. Борис Ник<олаевич> в последнее свидание с ним много говорил о Вас. Кл<авдия> Ник<олаевна> -- молодец. Привет сердечный.

Н. Гаген-Торн. <...>1

   21/I <19>34 г.
   1 ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 250.
   
   Отклики Иванова-Разумника на смерть Белого, помимо естественных чувств скорби и горького осознания утраты близкого человека, включали и память об охлаждении отношений и фактическом прекращении контактов, и уязвленность тем, что, оказавшись в ссылке, он принужден был отнести Белого к числу "старых друзей", "спрятавшихся в кусты" {Письмо Иванова-Разумника к жене от 4 февраля 1934 г. // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 23. Указ. изд. С. 426.}: ни в Новосибирске, ни в Саратове письма от Белого он не получил. 28 января 1934 г. Иванов-Разумник писал жене, незадолго до того возвратившейся в Детское Село из Саратова: "Смерть Б. Н. поразила нас в первую минуту своей неожиданностью; после твоего отъезда, в полном одиночестве, я как-то острее почувствовал эту утрату. Совсем неважно, что за последний год все сношения наши с ним прекратились, что он и К. Н. неожиданно для нас оказались среди тех многих лиц, которых я характеризую именем их патрона -- иже во святых отец наших св. мученика Труса. Мы целый год прожили с Бугаевыми и знаем человеческие, слишком человеческие слабости их (ведь и у нас есть свои), знаем детский эгоизм, недостаток мужества, приспособляемость. Мало ли что мы знаем! Но ведь не этим будет помянут Б. Н. даже как человек, а не как писатель. О писателе -- что и говорить. Но когда человек уходит от нас -- все мелкое невольно отпадает перед лицом смерти, и вовсе не фарисейской является народная латинская мудрость -- de moitius nil nisi bene, о мертвых -- только хорошее. И я вполне искренно забыл, без всякого усилия, все то теневое, иго еще так недавно, еще месяц тому назад готов был ставить Б<орису> Н<иколаеви>чу в мелкую человеческую вину. Все это мелкое -- было, но ведь не этим мелким связаны мы были целые двадцать лет. А потом в моем одиночестве очень остро чувствуется вот иго еще: он ушел, и кроме Пришвина из старых литературных друзей никого больше не осталось. Я вчера написал об этом Михалмихалычу, говоря ему, что ведь и у него остался из литературных сверстников и друзей только я один. Убедительно просил его жить подольше и сам обещался приложил" со своей стороны всякое старание.
   С теплым чувством вспомнил я и Сологуба, с которым мы так уютно прожили стена в стену целых два года {В середине 1920-х гг. Ф. Сологуб подолгу жил в том же доме No 20 по Колпинской ул. в Детском Селе, где была квартира Иванова-Разумника.}. Как крепко забыт он теперь! Через немного времени та же судьба постигнет и Белого. Все это поколение, по слову Герцена, должно еще быть засыпано слоем навоза (об этом уж постараются!), занесено снегом, чтобы пустить зеленые ростки и воскреснуть вместе с весной. Кстати о навозе: не сохранился ли у Р<имского->К<орсакова> посвященный Белому номер "Литературной Газеты"? -- Когда-нибудь о Белом будут написаны тома, а пока -- не следует ждать от упражнений ("у" -- это только для вежливости) "Литературной Газеты" ничего другого, кроме того, что она может дать. <...> Написал письмо Кл<авдии> Ник<олаевне> -- и между прочим не скрыл, что был огорчен их годовым молчанием и что сам поэтому не писал им первый, не зная -- не напугает ли их появление письма. Но все это -- в форме мягкой, чтобы не задеть ее больно в такие тяжелые дни" {ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 200. Ср.: Минувшее: Исторический альманах. Вып. 23. Указ. изд. С. 422--423. Отклики на смерть Белого содержатся в двух номерах "Литературной газеты" -- от 11 января (некролог) и 16 января 1934 г. (статья А. Болотникова "Андрей Белый").}.
   Указанное письмо к К. Н. Бугаевой нам не известно, ответ же ее Иванов-Разумник приводит в письме к жене от 4 февраля 1934 г., одновременно передавая частично содержание своего послания к вдове Белого: "Кл<авдия> Ник<олаевна> не обиделась на то, что я вполне откровенно сообщил ей, как грустно мне было, что Б. Н. и она были за последний год в числе тех друзей, которые оказались "в нетях"; что Б. Н., присылая свои "Маски" летом Вячшишу {В. Я. Шишков, проживавший тогда в Детском Селе. Роман Белого "Маски" (М.; Л., 1932) вышел в свет в январе 1933 г.} (нашел кому!), не прислал их тебе для меня. Она пишет: "Так тронуло и взволновало Ваше письмо. Простите, что отвечаю открыткой. На письмо еще нет сил. Но напишу непременно. Теперь хочу только спросить: как лучше переправить Вам книги? Было бы жаль, если бы они пропали. Буду ждать Ваших указаний. -- Едва ли сумею и в письме написать Вам как следует. Скажу еще только, что Б. Н. постоянно следил за Вами, помнил. В Коктебеле он не пропускал ни одного вновь приехавшего, чтобы о Вас не спросить. -- И еще скажу: он отошел совершенно тихо, точно заснул. Ни агонии, ни мук. Легкий выдох -- и все... Простите уж, что так бессвязно пишу. Хочу поскорее ответить. А сознание жизни сейчас такое странное. Милый, простите. Будем помнить и любить его вместе. Я знаю, что Вы его очень любили, как и он Вас любил и ценил всегда. Ваша К. Б." -- Ну вот, почти всю открытку переписал" {ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 200. Ср.: Минувшее: Исторический альманах. Вып. 23. Указ. изд. С. 426.}.
   
   История взаимоотношений Андрея Белого и Иванова-Разумника имеет и свое послесловие.
   Живя после окончания саратовской ссылки в 1936-1937 гг. в Кашире (под Москвой), Иванов-Разумник -- как сообщал он в одном из писем -- "работал в Госуд<арственном> Литерат<урном> Музее над Андреем Белым, величайшим из писателей ХХ-го века" {Письмо к И. Д. Авдиевой от 15 февраля 1940 г. (Частное собрание).}. Лишенный средств к существованию, Иванов-Разумник предложил тогда директору Государственного Литературного музея В. Д. Бонч-Бруевичу приобрести автографы писем Андрея Белого; в январе 1937 г. был заключен договор, согласно которому Иванов-Разумник передавал в Музей не только автографы, но и подготовленный к печати машинописный текст писем Белого со своими комментариями к ним (в договоре были закреплены 40 печ. листов текста писем и 5 печ. листов комментариев к ним) {См. письмо Иванова-Разумника к жене от 9 июля 1937 г., в подробностях излагающее условия договора (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 197). Машинописная копия писем Белого к Иванову-Разумнику (в неполном объеме и частично в дефектном состоянии) сохранилась в архиве Иванова-Разумника (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. З. Ед. хр. 81).}. 5 июля 1937 г. Иванов-Разумник сообщал А. Н. Римскому-Корсакову: "1-го июля -- день в день по сроку договора -- я сдал Бончу свою работу. Как мне удалось в полгода поднять такой груз -- сам удивляюсь: около 40 п. л. текста, который надо было в двух копиях сверить с оригиналом с точностью до запятой, да 10 печ. л. (вместо 5-ти договорных) комментариев и примечаний, в которых разработан архивный материал в много десятков печатных листов. Успел все это сделать в такой короткий срок лишь потому, что все полгода работал, не разгибая спины, с утра и до ночи, забыв о том, что на свете существуют книги, прогулки, отдых и прочие приятные вещи" {РИИС. Ф. 8. Разд. VII. Ед. хр. 216.}.
   Все три машинописных экземпляра комментариев к письмам Белого, представленные Ивановым-Разумником в Литературный музей {См. письмо Иванова-Разумника к жене от 3 июля 1937 г. (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 197).}, однако, бесследно исчезли {Сообщено в докладе С. В. Шумихина "Переписка Р. В. Иванова-Разумника как факт отечественной и мировой культуры" (De Visu. 1993. No 9 (10). С. 93-94). Возможно, что материалы, относящиеся к этой работе, были конфискованы, наряду с другими рукописями, при аресте Иванова-Разумника в 1937 г. и затем погибли (согласно акту от 14 мая 1938 г., изъятая в ходе обыска переписка была "уничтожена, как не имеющая никакого значения для следствия"; исполнители -- оперуполномоченные 4 отделения 4 отдела УГБ Управления НКВД по Московской области Евстафьев и Багон. ИГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Дело П-7165. Л. 4).}. В архиве Иванова-Разумника сохранилась лишь тетрадь, озаглавленная "Письма Андрея Белого к Р. В. Иванову (1913-1932 гг.)", которая содержит рукописный текст предисловия (датированного 1 мая 1937 г.) и рукописные комментарии, объем которых значительно меньше сданных в Музей 10 печатных листов {ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 110. В этой тетради имеется и заметка Иванова-Разумника, содержащая сведения о структуре подготовленного им издания. Помимо полного корпуса писем Белого в хронологическом порядке, машинопись заключала:
   "1) 29 писем К. Н. Бугаевой (Васильевой), написанных или по поручению Андрея Белого, или дополняющих содержание его писем.
   2) "Надписи на книгах", сделанные Андреем Белым на его книгах, подаренных Р. В. Иванову.
   Комментарии и Указатели к письмам состоят из следующих пяти отделов:
   I. Хронологический указатель жизни и творчества Андрея Белого с 1911 по 1934 год.
   II. Комментарии к письмам Андрея Белого (NoNo 1-174).
   III. Указатель произведений Андрея Белого, о которых говорится в этих письмах.
   IV. Указатель имен.
   V. Описание подлинников писем (заменяющее в то же время и оглавление)" (Л. 35).}. Комментарии в тетради представляют собою аккуратно переписанный беловой текст, однако ясно, что это -- лишь самая предварительная редакция той большой работы, которую проделал Иванов-Разумник.
   После окончания этой работы, которая должна была стать достойным завершением и увенчанием двадцатилетней дружбы, Иванов-Разумник прожил еще девять лет -- вероятно, самых тяжелых и драматических в его жизни. Два года он провел -- как сообщал в письме к И. Д. Авдиевой от 20 сентября 1939 г. -- "в Москве (но не выходя из дома)" (в письме к ней же от 15 февраля 1940 г.: "почти два года <...> провел в самой Москве, на довольно узкой жилплощади") {Частное собрание.}. Слова эти подразумевали очередной арест: Иванов-Разумник вновь попал в машину уничтожения в самый разгар "ежовщины", 29 сентября 1937 г. был арестован в Кашире и доставлен в Москву, где пробыл в Бутырской и Таганской тюрьмах до 17 июня 1939 г.; проведя 21 месяц под следствием и не дав никаких очерняющих показаний, он был освобожден "за прекращением дела" -- ощутив на себе плоды кратковременной и эфемерной следственной "оттепели" (в период между ликвидацией Ежова и началом новой активизации "обновленных" органов под руководством Берии). Сыграло свою роль в освобождении, вероятно, и заступничество В. Д. Бонч-Бруевича, давшего следователю подробную и благожелательную справку об Иванове-Разумнике как литературном работнике {См.: Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. Указ. изд. С. 393-394. В этом документе, направленном 23 апреля 1939 г. в следственную часть УНКВД г. Москвы следователю Чмелеву (в ответ на его запрос), Бонч-Бруевич, отмечая формальный характер своих отношений с арестованным ("...лично мне Иванов-Разумник очень мало известен. Я его в своей жизни видел по делам Музея несколько раз, и ранее с ним никогда не был знаком") и чуждость взглядов Иванова-Разумника большевистской идеологии ("Конечно, он не нашего поля ягода. Конечно, его мировоззрение эклектическое, он часто думает художественными эмоциями и образами, вводя их в свои критические статьи, и довольно жестко бичует писателей правых направлений, октябристов и пр. и т. п. представителей буржуазных партийных групп. Вместе с тем он никогда не возвышается до правильной классовой точки зрения <...>"), тем не менее, давал вполне объективную и благожелательную характеристику работе Иванова-Разумника, осуществлявшейся по договорам с Литературным музеем, и даже сообщал сведения, которые можно было расценить как косвенное ходатайство за арестованного: "В работах над материалами, а также в личных кратких разговорах со мной, я не нашел и не усмотрел ничего сколько-нибудь предосудительного в общем смысле. Наоборот, Иванов-Разумник высказывал большую радость о том, что вот именно только теперь при советской власти удается создать такие огромные архивохранилища, каким является Гослитмузей, и что он считает, что такие учреждения сыграют огромную роль в деле культурности и образования нашей страны. <...> В его комментариях к письмам АБелого также нет никаких намеков на возврат к старому и желания толковать какие-либо события несогласованно с общепринятым направлением в литературоведении, которое уже установилось во всех наших работах" (ГАРФ. Ф. 10035. Оп. 1. Дело П-7165. Л. 78-79об.).}. Тот же Бонч-Бруевич помог ему и после освобождения: по заданиям Литературного музея в 1939-1941 гг. Иванов-Разумник разыскивал, описывал и передавал на государственное хранение писательские архивы (немало рукописей, находящихся ныне в РГАЛИ, попало туда его стараниями).
   Война застала Иванова-Разумника дома -- в Пушкине (бывшем Детском Селе). Он и его семья подлежали аресту и высылке, намеченным на 19 сентября 1941 г. {Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. Указ. изд. С. 411.}, однако за день до обозначенного срока, 18 сентября, Пушкин был занят немцами. Вместо сталинского "казенного дома" Иванова-Разумника ожидал гитлеровский: 25 февраля 1942 г. он попал в "эвакуацию фольксдойчей" (жена его Варвара Николаевна, урожденная Оттенберг, имела немецких предков) и был отправлен вместе с женой в лагерь для перемещенных лиц (Barackenlager) в Конице (под Данцигом), а затем в лагерь в прусском городе Старгард {См.: Два документа о жизни Р. В. Иванова-Разумника (к выходу в свет полного текста его книги "Тюрьмы и ссылки") / Публикация и примеч. А. К. Клементьева // Вестник Русского Христианского Движения. 1995. No 171. С. 183-188; Беляева С. А. Возвращаясь к прошлому // Иванов-Разумник: Личность: Творчество: Роль в культуре. Указ. изд. С. 39-43; Шерон Ж. Военные годы Иванова-Разумника: реконструкция по письмам и воспоминаниям // Там же. С. 44-54; Мор Евг. (Сидорова Е.) Воспоминания об Иванове-Разумнике / Публикация В. Белоуса и Ж. Шерона // Русская мысль. 1996. No 4146. 24-30 октября. С. 11-12; Раевская-Хьюз О. Иванов-Разумник в 1942 году // Блоковский сборник. XIII. Русская культура XX века: метрополия и диаспора. Тарту, 1996. С. 214-232; Белоус В. Г. Изгнание Скифа // Вестник Русского Христианского Движения. 1997. No i75. С. 151-172.}. Дом, в котором до войны жил Иванов-Разумник, оказался в зоне боевых действий, и еще до депортации из Пушкина писатель мог наблюдать начало гибели своей библиотеки и архива. Царскосельская знакомая Иванова-Разумника Л. Осипова (О. Г. Полякова) записала в дневнике 6 февраля 1942 г.: "...погибла библиотека Разумника Васильевича. Она находилась в его квартире, на территории нашего санатория. Сейчас этот район совершенно недоступен для гражданского населения. А там было собрано несколько тысяч томов, и всё уникумы. Солдаты рвут и топчут и топят печки ими. А там была его переписка с такими поэтами, как Вячеслав Иванов, Белый, Блок, и прочими символистами и всеми акмеистами. Несколько раз умоляли немцев из этого дурацкого СД вывезти все эти сокровища. Всякий раз обещали и ничего не сделали. <...> И сколько ни вдалбливали в их телячьи головы, что эта библиотека, кроме своего культурного значения, имеет также и огромную материальную ценность и что хозяин отступается от своих прав на нее, только бы она не погибла, а была бы где-то в сохранности, -- ничего не помогло!" {Осипова Л. Дневник коллаборантки // Грани. 1954. No 21. С. 122.}
   Лишь после снятия ленинградской блокады, в августе 1944 г., остатки архива Иванова-Разумника были обнаружены Д. Е. Максимовым и затем поступили в Пушкинский Дом {См.: Максимов Д. Спасенный архив // Огонек. 1982. No 49. С. 19.}; многие рукописи Андрея Белого, находившиеся там, сохранились не полностью и в дефектном состоянии, а от некоторых его материалов, бывших в архиве, вообще не осталось никаких следов {См.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. С. 29-30.}.
   Летом 1943 г. Иванову-Разумнику удалось освободиться из лагеря. Еще до того он публиковал в берлинской газете "Новое слово" литературно-исторические очерки, составившие цикл "Писательские судьбы" {См.: Иванов-Разумник. Писательские судьбы. Н-Й, 1951; Возвращение. Вып. 1. М., 1991. С. 303-348.}; живя затем в Литве и в различных городах Германии (дольше всего -- в Рендсбурге на Кильском канале), работал над воспоминаниями о своих тюремных злоключениях, начатыми еще во время саратовской ссылки; наладил контакты с прежними знакомыми -- русскими писателями-эмигрантами {См. публикации писем Иванова-Разумника к А. М. Ремизову (1942) (Russian Literature Triquarterly. 1974. No 8. Р. 495-499), Ф. А. Степуну (1944-1946) (Новый журнал. Н.-Й., 1984. No 174. С. 311-315. Публ. Ж. Шерона), Н. Н. Берберовой (1942-1946) (Cheron G. The Wartime Years of Ivanov-Razumnik: Correspondence with N. Berberova // Literature, Culture, and Society in the Modem Age. In Honor of Joseph Frank. Paît II (Stanford Slavic Studies. Vol. 4:2). Stanford, 1992. P. 394-407), Б. К. Зайцеву (1942, 1946) (Звезда. 1996. No 3. C. l 14-116. Публ. В. Г. Белоуса, Я. В. Леонтьева, Ж. Шерона).}. После оккупации Германии Иванов-Разумник с женой оказались на территории, занятой западными союзниками. Варвара Николаевна умерла в Рендсбурге 18 марта 1946 г.; после этого Иванов-Разумник, с уже сильно подорванным здоровьем, перебрался к родственникам в Мюнхен, где и скончался 9 июня 1946 г.: в ночь с 3 на 4 июня с ним произошел удар, после которого он прожил еще пять дней.
   17 сентября 1946 г. Н. Н. Берберова сообщала Б. И. Николаевскому: "Постараюсь написать Вам сейчас кое-что о Разумнике Васильевиче, который, как Вы знаете -- умер.
   Умер он, если верна информация П. А. Берлина, от радости, увидя в руках пришедшего к нему члена ОРТа американскую визу. От меня первой он, видимо, получил мысль о возможном выезде в Америку. <...> ОРТ видимо ему помог. Но он, бедный, потеряв в марте жену, был уже обессилен борьбой за жизнь, и сердце его не выдержало радости, как выдержало горе" {Cheron G. The Wartime Years of Ivanov-Razumnik... Op. ciL P. 396-397.}.
   Переписка Андрея Белого и Иванова-Разумника печатается по автографам, основная часть которых хранится в их архивах в РГАЛИ и РГБ.
   Основной корпус писем Андрея Белого к Иванову-Разумнику хранился в фонде Иванова-Разумника в Российском гос. архиве литературы и искусства (РГАЛИ. Ф. 1782. Оп. 1. Ед. хр. 4--23), письма распределены по годам написания: 1913 -- ед. хр. 4, 1914 -- ед. хр. 5, 1915 -- ед. хр. 6, 1916 -- ед. хр. 7, 1917 -- ед. хр. 8, 1918 -- ед. хр. 9, 1919 -- ед. хр. 10, 1920 -- ед. хр. 11, 1921 -- ед. хр. 12, 1922 -- ед. хр. 13, 1923 -- ед. хр. 14, 1924 -- ед. хр. 15, 1925 -- ед. хр. 16, 1926 -- ед. хр. 17, 1927 -- ед. хр. 18, 1928 -- ед. хр. 19, 1929 -- ед. хр. 20, 1930 -- ед. хр. 21, 1931 -- ед. хр. 22, 1932 -- ед. хр. 23. Одно письмо Белого к Иванову-Разумнику (п. 112) хранится в архиве Константина Эрберга (К. А. Сюннерберга) (ИРЛИ. Ф. 474. Ед. хр. 491), еще одно письмо (п. 170; машинописная копия) поступило в архив Белого (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 6. Ед. хр. 56).
   Основной корпус писем Иванова-Разумника к Андрею Белому хранится в фонде Андрея Белого в Отделе рукописей Российской государственной библиотеки (РГБ. Ф. 25. Карт. 16. Ед. хр. 6; Ед. хр. 6а -- письма 1913-1917; Ед. хр. бб -- письма 1918-1929). Кроме того, 17 писем Иванова-Разумника к Андрею Белому (1919, 1921, 1931-1932) хранятся в фонде Андрея Белого в РГАЛИ (Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 193): п. 90-93, 114, 117-122, 237, 241, 248, 251, 254, 261. Два письма Иванова-Разумника к Белому хранятся в архиве Иванова-Разумника: п. 108 -- ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 110. Л. 20 (машинописная копия, приведенная в комментариях Иванова-Разумника к письмам Белого), п. 115 -- ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 32 (текст на обороте повестки Вольной Философской Ассоциации). Одно письмо Иванова-Разумника к Белому (п. 264) хранится в Мемориальном музее-квартире Андрея Белого на Арбате (Москва).
   Тексты телеграмм не включаются в основной корпус переписки, но приводятся в комментариях.
   Тексты писем печатаются в соответствии с правилами современной орфографии и пунктуации, но с сохранением индивидуальных и специфических особенностей написания; в частности, сохраняются разнобой, неточности и отклонения от принятой ныне нормы в воспроизведении иноязычных имен собственных и названий, однако без оговорок исправляются ошибочные и неточные написания в иноязычных фрагментах текста и приводятся к норме неверные написания имен собственных и названий, имеющих невариативную форму воспроизведения (Гершензон -- у Белого: Гершенсон; Блаватская -- у Белого: Блавадская, и т. п.). Описки и иные внешние погрешности текста исправляются без оговорок; синтаксические и прочие несогласованности исправляются без оговорок в тех случаях, когда правильное написание может бьпъ восстановлено однозначно, в иных случаях приводится текст оригинала без исправления -- либо в подстрочном примечании (если в основном корпусе дается предположительное исправленное написание), либо в основном корпусе с подстрочным примечанием: Так в тексте.
   Публикации переписки предпослан текст рукописного Предисловия Иванова-Разумника к подготовленной им публикации "Письма Андрея Белого к Р. В. Иванову", а в комментариях приводятся цитаты из рукописного комментария Иванова-Разумника к этой публикации. Эти тексты печатаются по автографу (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 110), с сохранением используемых Ивановым-Разумником сокращений (АБ -- Андрей Белый, ИР -- Иванов-Разумник) и других специфических особенностей, но с изменением нумерации упоминаемых писем на ту, которая дается в настоящем издании, и снятием отсылок к тем разделам подготовленной Ивановым-Разумником публикации, которые не сохранились или в настоящем издании не воспроизводятся.
   Часть публикуемых писем -- в полном объеме или во фрагментах -- была напечатана ранее в различных изданиях. Письма Андрея Белого к Иванову-Разумнику воспроизводились в следующих публикациях: Григорьян К. Андрей Белый в Грузии // Дружба народов. 1966. No 2. С. 230-237 (фрагменты из писем 1927-1929 гг. без обозначения адресата); Григорьян К. Андрей Белый об Армении // Литературная Армения. 1967. Msl. С. 76-81 (фрагменты из писем 1928-1929 гг.); Nivat G. Andrej Belyj: Lettre autobiographique a Ivanov-Razumnik // Cahiers du Monde russe et soviétique. 1974. Vol. XV. No 1-2. P. 45-82 (письмо от 1-3 марта 1927 г.; опубликовано по копии, сделанной С. С. Гречишкиным и А. В. Лавровым, с пропусками и неточностями); Долгополов Л. К. А. Белый о постановке "исторической драмы" "Петербург" на сцене МХАТ-2 (по материалам ЦГАЛИ) // Русская литература. 1977. No 2. С. 173-176 (фрагменты из письма от 27 сентября 1925 г.); Keys R. The Bely -- Ivanov-Razumnik Correspondence // Andrey Bely. A Critical Review. Ed. by Gerald Janecek. Lexington, Kentucky, 1978. P. 193-204; Григорьян K. H. Из неизданной переписки Андрея Белого // Русская литература. 1979. No 3. С. 205-210 (фрагменты из писем 1927 и 1929 гг.); Keys R. On the Death of Fyodor Sologub (Unpublished Letters of Andrey Bely and Ivanov-Razumnik) // Andrey Bely. Centenary Papers. By Boris Christa. Amsterdam, 1980. P. 24-38 (письмо Иванова-Разумника к Белому от 21 декабря 1927 г., письма Белого к Иванову-Разумнику от 25 декабря 1927 -- полностью, от 7-10 февраля 1928 г. -- фрагменты); Петербург. С. 516-522 (фрагменты из писем 1913-1915, 1925 гг.); Из писем Андрея Белого к Иванову-Разумнику / Предисловие и публикация А. В. Лаврова и Д. Е. Максимова. Примечания А. В. Лаврова // Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 707-749 (письма 1930-- 1932 гг.), "И с временем что-то неладное..." Письмо Андрея Белого Р. В. Иванову-Разумнику. 8 марта 1925 г. / Публикация С. Шумихина // Неизвестная Россия. XX век. Кн. П. <М.>, 1992. С. 144-175, Из архивов ОГПУ (письмо Андрея Белого Иванову-Разумнику и завещание Андрея Белого) / Публикация А. В. Лаврова и С. В. Шумихина // Новое литературное обозрение. 1995. No 14. С. 157-164 (письмо от 24 ноября 1926 г.); Обатнина Е. Р., Белоус В. Г. Берлинская Вольфила (1921-1922): хроника // Вопросы философии. 1997. No 7. С. 144, 146-147, 151 (фрагменты из писем от 15 января и 12 марта 1922 г. и от 18 ноября 1923 г.).
   Письма Иванова-Разумника к Андрею Белому воспроизводились в следующих публикациях: RabiNo vitz S. J. On the Death of a Poet: The Final Days of Fyodor Sologub // Russian Literature Triquarterly. 1978. No 15. P. 361-368 (письмо от 7 декабря 1927 г.; также: Глагол. No 1. Ann Arbor, 1977. С. 195-198; Сологуб Ф. Творимая легенда. Кн. 2. М., 1991. С. 256-259); ЛН. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. З. М., 1982. С. 468, 473 (фрагменты из писем от 21 августа 1916 и 29 апреля 1917 г.); Dobringer Е. Der Literaturkritiker R. V. Ivanov-Razumnik und seine Konzeption des Skythentums. München, 1991. S. 230-240 (фрагменты из переписки 1916-1918 гг.); Р. В. Иванов-Разумник о Петроградской Вольфиле 1921-1923 гг. / Публикация и комментарии Я. В. Леонтьева // Вопросы философии. 1993. No 12. С. 69-- 77 (письмо от 7 декабря 1923 г.).
   Выражаем глубокую признательность за помощь в подготовке настоящего издания и за предоставление использованных в нем материалов К. М. Азадовскому, В. С. Бахтину, В. Г. Белоусу, Б. А. Кацу, Н. В. Котрелеву, К. А. Кумпан, В. П. Купченко, А. Г. Мецу, О. Раевской-Хьюз, Омри Ронену, М. Л. Спивак, Джону Элсворту, М. Д. Эльзону.
   Особую благодарность за финансовую поддержку издания выражаем Дэвисовскому центру русских исследований Гарвардского университета, США (Davis Center for Russian Studies, Harvard University).
   

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

   Андрей Белый. Проблемы творчества. -- Андрей Белый. Проблемы творчества: Статьи. Воспоминания. Публикации / Составители Ст. Лесневский, Ал. Михайлов. М., 1988.
   Блок -- Белый. -- Александр Блок и Андрей Белый: Переписка / Редакция, вступительная статья и комментарии В. Н. Орлова. М., 1940 (Летописи Государственного Литературного музея. Кн. 7).
   Бугаева. -- Бугаева К. Н. Воспоминания о Белом / Edited, annotated, and with an Introduction by John E. Malmstad. Berkeley, Berkeley Slavic Specialties, 1981 (Modem Russian Literature and Culture. Studies and Texts. Vol. 2).
   Вершины. -- Иванов-Разумник. Вершины: Александр Блок. Андрей Белый. Пг., 1923.
   Ветер с Кавказа. -- Андрей Белый. Ветер с Кавказа: Впечатления. М., 1928.
   ГАРФ -- Государственный архив Российской Федерации (Москва).
   ГЛМ -- Отдел рукописей Государственного Литературного музея (Москва).
   ИМЛИ -- Отдел рукописей Института мировой литературы им. М. Горького Российской Академии наук (Москва).
   ИРЛИ -- Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинский Дом) Российской Академии наук (С.-Петербург).
   Лица. -- Бугаева (Васильева) К. Н. Дневник: 1927-1928 / Предисловие, публикация и примечания Н. С. Малинина // Лица: Биографический альманах. Вып. 7. М.; СПб., 1996. С. 191-316.
   ЛН -- Литературное наследство.
   МБ -- Андрей Белый. Материал к биографии (Автограф. 1923 г. 163 лл.) // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 2. Ед. хр. 3.
   МДР -- Андрей Белый. Между двух революций / Подготовка текста и комментарии А. В. Лаврова. М., 1990.
   Минувшее 13, 14, 15. -- А. Белый и П. Н. Зайцев: Переписка / Публикация Дж. Мальмстада // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 13. М.; СПб., 1993. С. 215-292; Вып. 14. М.; СПб., 1993. С. 439-498; Вып. 15. М.; СПб., 1994. С. 283-368.
   НВ -- Андрей Белый. Начало века / Подготовка текста и комментарии А. В. Лаврова. М., 1990.
   Петербург. -- Андрей Белый. Петербург: Роман в восьми главах с прологом и эпилогом / Издание подготовил Л. К. Долгополов. Л., 1981 (Серия "Литературные памятники").
   РГАЛИ -- Российский государственный архив литературы и искусства (Москва).
   РГБ -- Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (Москва).
   РД -- Андрей Белый. Ракурс к дневнику (январь 1899 г. -- 3 июня 1930 г.). (Автограф. 165 лл.) // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 100.
   РНБ -- Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (С.-Петербург).
   РИИС -- Отдел рукописей Российского Института истории искусств (С.-Петербург).
   Стихотворения I, II, III. -- Андрей Белый. Стихотворения T. I-Ш. Herausgegeben, eingeleitet und kommentiert von John E. Malmstad. München, 1982-1984 ("Centrifuga. Russian Reprintings and Printings". Vol. 49).
   ЦГАЛИ СПб. -- Центральный государственный архив литературы и искусства в С.-Петербурге.
   Чехов 1,2. -- Чехов Михаил: Литературное наследие / Составители И. И. Аброскина, М. С. Иванова, Н. А. Крымова. Комментарии И. И. Аброскиной, М. С. Ивановой. Общая научная редакция М. О. Кнебель. Редактор Н. А. Крымова. Т. 1-2. М., 1995.
   

<ИВАНОВ-РАЗУМНИК>
ПИСЬМА АНДРЕЯ БЕЛОГО К Р. В. ИВАНОВУ (1913-1932 гг.)

ПРЕДИСЛОВИЕ

   В декабре 1933 года предсмертная болезнь прервала воспоминания Андрея Белого на четвертой главе четвертого тома; глава эта была посвящена истории романа "Петербург" и его издательским злоключениям. Воспоминания дошли до рассказа об устройстве этого романа в 1913 году в издательстве "Сирин", редактором которого был Р. В. Иванов.
   Как раз с этого года и как раз с обмена письмами об этом романе и началась переписка Б. Н. Бугаева (Андрея Белого) и Р. В. Иванова (Иванова-Разумника), продолжавшаяся двадцать лет. Письма Андрея Белого по существу заканчивают прерванные смертью последние тома воспоминаний, рассказывая об его жизни и творчестве в течение двух последних десятилетий жизни.
   Этот эпистолярный материал, обширный по объему (40 печ. листов), является в то же самое время в жизни Андрея Белого единственным, охватывающим период 1913-1933 годов. Переписка Андрея Белого с А. А. Блоком сошла почти на нет к годам революции. Переписка с коренным москвичом, А. С. Петровским ("моим вечным спутником по жизни", как в одном из писем к ИР [No 177] характеризует его Андрей Белый), деятельно велась лишь во время пребывания Андрея Белого вне Москвы, где оба они жили (а значит -- и не переписывались) в периоды 1916-1921 и 1923-1933 годов. Переписка с Э. К. Метнером, былым "старым другою), закончилась в 1915 году. Письма к А. А. Тургеневой (Бугаевой) за 1916-1922 годы обнимают лишь шестилетие, да к тому же и судьба их пока неизвестна. Письма к К. Н. Васильевой (Бугаевой) за 1920-1921 годы, т. е. за интереснейший "вольфильский" период деятельности Андрея Белого (о чем -- ниже) -- к сожалению, не сохранились. И вообще не было ни одного цикла писем, захватывающего двадцатилетие 1913-1933 годов. В письмах к Р. В. Иванову мы имеем летопись жизни и творчества Андрея Белого за двадцать последних лет его жизни, и притом летопись, начинающуюся как раз там, где обрываются тома его воспоминаний.
   В 1913-1914 г. это лишь деловая переписка о романе "Петербург" в частности, об издательстве "Сирин" вообще. Однако уже в самом первом письме (No 2; предыдущие письма Андрея Белого за 1913 год остались в архиве "Сирина" у его издателя, М. И. Терещенко, и не сохранились; см. Комм., п. 1) мы находим замечательную авторскую характеристику романа "Петербург"; в письмах 1914-1915 г. -- рассказ о жизни в Дорнахе (No 4), о постройке "Johannesbau" (см. Комментарии, письмо No 4); рассказ, перемежающийся в дальнейших письмах постоянными литературными экскурсами (о "Золоте в Лазури", о "Симфониях", позднее -- о "Котике Летаеве"), рассказ, прерванный началом мировой войны (письмо No 6 -- со схемами боев в Эльзасе), продолжающийся в марте и ноябре 1915 года (замечательное письмо No 10) и заканчивающийся в июне 1916 года (No 14). Как известно, Андрей Белый был последователем "антропософии", -- но в четвертом -- не написанном -- томе своих воспоминаний он не имел бы возможности коснуться этой темы с такой непредвзятостью, с какой она выражена в его письмах 1913-1916 годов.
   Осенью 1916 года Андрей Белый вернулся в Россию, поселился в Москве -- и письма 1916-1921 годов обрисовывают его жизнь и творчество за эти революционные годы.
   Творчество: "Котик Летаев" (как первая часть сперва семитомной "Моей жизни", -- о чем единственное доселе известное указание см. в No 15, -- а потом десятитомной "Эпопеи", неосуществленных); "Преступление Николая Летаева"; "Записки Чудака"; три "Кризиса"; "Глоссолалия"; статьи по ритмике; поэма "Первое Свидание", -- обо всем этом in statu nascendi идет речь в письмах московского периода 1916-1921 годов.
   Жизнь за эти годы: тяжелые бытовые условия; отношение к февральской, а потом октябрьской революции; послереволюционные впечатления и настроения, -- обо всем этом в письмах говорится с искренностью и прямотой, недоступною для позднейших "воспоминаний". К тому же -- в конце жизни Андрея Белого перспективы для него сместились -- и он мог совершенно искренне вспоминать и заявлять (и в "Ракурсе к Дневнику" 1928 года, и в томах воспоминаний) о своем восторженном приятии Октября в 1917 году. Письма 1917-1918 г. вносят поправку в эти позднейшие заявления: Октябрь был принят Андреем Белым не в октябре 1917 года ("радоваться... тому, что свершилось, я не могу" -- п. No 67), а лишь в январе 1918 года ("в сказочной действительности мы живем!" -- п. No 77). Это -- лишь один пример из многих. В самых искренних "воспоминаниях" -- перспектива всегда смещена; письма -- всегда беспристрастно выпрямляют ее. Из этого цикла писем особенно интересны: No 96 (26 августа 1919 г.) -- художественная картинка из детской жизни; No 100 (ноябрь-декабрь 1919 г.) -- характерная философская концепция, иллюстрируемая схемами; No 107 (17 июля 1920 г.) -- прелестная юмористическая картинка, живописующая московские впечатления того времени.
   За весь этот период времени (1916-1921 гг.) письма прерываются лишь наездами Андрея Белого в Царское (потом Детское) Село к Р. В. Иванову (весь февраль и весь октябрь 1917 года), а потом -- временными полугодовыми переездами в Петроград (февраль-июль 1920 г., апрель-сентябрь 1921 г.) и работою его в это время в Вольной Философской Ассоциации. Этот "вольфильский" этап в жизни Андрея Белого -- несомненный тематический пробел всей обширной переписки (см. также No 116, характерное письмо на тему о "Вольфиле").
   В конце 1921 года Андрей Белый уезжает за границу; пребывание его там продолжалось два года. Хотя за этот период времени (1922-1923 г.) сохранилось лишь три письма (NoNo 125-127), а остальные систематически пропадали на почте, однако в этих трех письмах подводится общий итог всей тяжелой берлинской жизни Андрея Белого. Отзвуками берлинских впечатлений полны и первые по возвращении московские письма 1923 года (NoNo 129, 132, 136), так что "берлинский" период жизни Андрея Белого в этих письмах освещен вполне. -- Этим рубежом заканчивается первое десятилетие переписки, делящееся на три ярко выраженных "главы": Дорнах (1913-1916), Москва (1916-1921), Берлин (1922-1923).
   Второе десятилетие переписки, начинающееся с возвращения Андрея Белого в Москву в 1923 году, делится, подобно первому, на несколько "глав". Вступительную главу составляют письма периода московской жизни первых полутора лет после возвращения; это -- Москва (1924-1925), это -- "беспрокая жизнь", "безотрадная жизнь". Андрей Белый ощупью ищет линию творческой работы, переделывает роман "Петербург" в драму (десятки страниц об этом -- в NoNo 143, 146, 149, 153 и др.). Понемногу определяются новые темы творчества; начинает слагаться роман "Москва" (о нем позднее -- тоже десятки страниц в письмах NoNo 167, 171 и др.). Переписка за этот "московский период" (1924-1925 г.) не слишком интенсивна, но почти каждое письмо подводит итоги пережитому и передуманному (особенно характерны письма NoNo 142 и 149). Так продолжается до второй половины 1925 года, когда заканчивается "московский период" жизни и начинается период "кучинский" (в дачном поселке Кучино, под Москвой).
   Кучино (1925-1930) -- новая глава в жизни и творчестве Андрея Белого, новая глава и в переписке. Здесь, после "беспрокой" московской жизни -- творческий расцвет, и художественный и философский. В начале "кучинского периода" написана и закончена "Москва"; в начале 1926 года написана обширная (30 печ. листов) работа по философии культуры (осталась в рукописи; автор обрабатывал ее до 1931 года). В середине этого периода написана книга "Ритм, как диалектика"; в самом конце (1929-1930 г.) -- "На рубеже двух столетий", "Начало века" и "Маски". Переписка этих годов не только отражает, но и расширяет все эти творческие планы; начинается ряд писем, образующих целые исследования на разнообразные культурно-исторические, литературные и философские темы. Эти письма пишутся в течение ряда дней (вернее -- ночей); они заполняют многие десятки листов писчего формата, достигают размера 3-4 печ. листов и посылаются "с оказией" (NoNo 167, 171, 175, 177, 187, 197 и др.). Здесь и атомная теория, и ритмический жест, и театр, и миопатология, и литературные планы, и история науки, -- всего вкратце не перечислить. "Кучино" (1925-- 1930 гг.) -- период последнего расцвета творческих сил Андрея Белого (от "Москвы" до "Масок" включительно) -- и письма этой эпохи наглядное тому подтверждение.
   Но даже среди этих писем -- совершенно исключительное значение для будущих биографов и исследователей творчества Андрея Белого имеет обширное его письмо от 1-3 марта 1927 года (No 177). В этом письме он рисует (в буквальном смысле -- с десятками чертежей, схем, набросков) этапы своего художественного творчества от первых "Симфоний" и до недавно законченной "Москвы". Письмо это -- история творчества Андрея Белого за четверть века его литературной деятельности; этапы творчества рассматриваются на фоне этапов жизни; приводится ряд неизвестных фактов, особенно из "пред-симфонийного" периода, подробнейше вскрываются корни и самих "Симфоний". -- Эта художественная автобиография (в 2 1/2 печ. листа!) -- совершенно исключительный историко-литературный и биографический материал, значения которого нельзя преувеличить. Письмо это -- цельное и законченное -- несомненно заслуживает издания отдельною брошюрой.
   Последняя глава переписки -- и жизни -- Андрея Белого, после окончания "кучинского периода" (1925-1930 гг.), могла бы быть названа -- "Скитания" (1931-1933 гг.). "Кучино стало нам Скучиным", -- шутит в одном из писем (No 226) Андрей Белый; из-за бытовых условий пришлось с ним расстаться. Андрей Белый переезжает в начале 1931 года к Р. В. Иванову в Детское Село, где и живет почти год, с длительными наездами в Москву. Этот "детскосельский период" 1931-1932 года -- второй пробел в переписке. За это время на Андрея Белого падают тяжелые житейские удары; в начале 1932 года ему по семейным условиям приходится переехать в Москву и доживать там жизнь в сыром подвале. Он завален работой ("Мастерство Гоголя", третий том воспоминаний), он тяжело болен; письма за эти годы становятся почти исключительно "бытовыми". И из содержания их видно, что "быт" за эти годы заполонил собою почти всю жизнь Андрея Белого.
   В 1933 году переписки между Андреем Белым и Р. В. Ивановым не было по независящим, от них обстоятельствам.
   Вот краткий обзор этой обширной переписки, показывающий, что действительно вся жизнь Андрея Белого за два последние ее десятилетия нашла в этих письмах свое почти "дневниковое" отражение. Именно поэтому собранные в одно целое письма эти и восполняют собою те тома воспоминаний (по замыслу Андрея Белого -- четвертый и пятый), дописать которые помешала ему так рано пришедшая смерть (8 января 1934 года).

И. Р.

   1 мая 1937 г.
   Страстная Суббота.
   

1. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

25 ноября 1913 г. Петербург1.

25-XI / 8-XII 1913 г.

   Простите, многоуважаемый Борис Николаевич, за долгое молчание: я не имел возможности ответить на Ваше октябрьское письмо. Сегодня получил последнее Ваше письмо и рукопись 8-ой главы "Петербурга"2; Вы нисколько не задержали печатания романа, -- т<ак> к<ак> в "Сирине II-ом" напечатаны уже главы III-V (этот второй сборник выйдет через недели две)3, а главы VI-VIII появятся только в III-ем сборнике, который выйдет лишь в начале февраля4. Само собою разумеется, что Ваше желание -- прокорректировать конец VI-ой главы будет исполнено и контора "Сирина" вышлет Вам корректурные листы (вероятно, к концу декабря) -- с просьбой вернуть их возможно скорее. -- О романе Вашем напишу Вам как-нибудь подробно; несмотря на многие "но" (особенно -- незнание революционеров) он очень радует меня, и я собираюсь о нем подробно писать5.
   Ждем Вашего делового письма о стихах и "Серебр<яном> Голубе"6. Кстати -- от изд<ательст>ва "Мусагет" поступила просьба к изд<ательст>ву "Сирин" -- часть гонорара за стихи и "Голубь" передать "Мусагету", в уплату Вашего долга ему7. Изд<ательст>во затрудняется исполнить это желание и предпочитает вести гонорарный расчет исключительно с Вами, предоставляя Вам самому ликвидировать дела с "Мусагетом".
   В заключение -- просьба: не нашлось бы у Вас несколько стихотворений -- серия, цикл? Если да -- я был бы очень благодарен, если бы Вы прислали их для журнала8. Быть может, есть неизданные из старых? Кажется, некоторые есть у А. А. Блока9. Не разрешите ли взять у него и переслать Вам на просмотр?
   Всего лучшего. Искренне уважающий Вас

Р. Иванов.

   1 Написано на бланке издательства "Сирин".
   Комментарий Иванова-Разумника:
   "Переписка АБ и ИР началась по делам изд-ва "Сирин" (редактором которого был ИР) в начале 1913 года. Первые письма АБ, около десятка, остались в издательской части архива "Сирина", пропавшего в годы революции (вместе с десятками писем в издательство В. Брюсова, Ф. Сологуба, К. Бальмонта, А. Ремизова и др., а также и вместе с копировальной книгой ответных писем издательства). Письма же ИР к АБ за 1913-1916 гг. либо не сохранились, либо находятся у А. А. Тургеневой в Дорнахе, так как при отъезде АБ в Россию в 1916 году большая часть его бумаг "оставлена в груде вещей -- в Дорнахе" <...> Переписка начинается с обмена мнениями о "Петербурге", тогда печатавшемся в сборниках "Сирина" (I-III; П., 1913-- 1914 г.). Подробный рассказ о том, с какими трудностями А. А. Блоку и ИР удалось провести "Петербург" в изд-во "Сирин" (ввиду противодействия А. М. Ремизова, влиявшего на издателя, М. И. Терещенко) -- находится в большом письме ИР к КНБ <К. Н. Бугаевой> (от 1934 года)". (Л. 5). Ср. с. 8 наст. изд.
   Публикуемое письмо -- единственное из числа отправленных Ивановым-Разумником Белому в 1913--1914 гг., сохранившееся в московском архиве Белого.
   2 Работу над 8-й, заключительной, главой "Петербурга" и эпилогом Белый завершил в ноябре 1913 г. в Берлине (РД. Л. 65).
   3 2-й сборник "Сирин" вышел в свет в конце декабря 1913 г.
   4 3-й сборник "Сирин", в котором было завершено печатание "Петербурга", вышел в свет позднее -- в конце марта 1914 г.
   5 Первый печатный отзыв Иванова-Разумника о "Петербурге" -- в его обзорной статье "Литература и общественность. Русская литература в 1913 году": "К этому роману мне придется вернуться очень скоро, лишь только он будет закончен; теперь только два слова о нем. Роман этот мне совершенно враждебен -- по всему: по внутренней философии, по построению, отчасти и по выполнению; и все-таки я считаю его глубоко замечательным явлением современной художественной литературы. Одного его было бы достаточно, чтобы в истории русской литературы минувший 1913-ый год не смог считаться пустым, "дырявым". Не собираюсь "восхвалять" этот роман -- наоборот, собираюсь восставать против него, против его сущности, против его "духа"; но и врагу надо воздавать должное. О замечательном романе этом еще много будет сказано; подождем его окончания. Быть может, роман этот явится во многом "определяющим" произведением Андрея Белого?" (Заветы. 1914. No 1. Отд. П. С. 93).
   6 Речь идет о предполагавшихся в издательстве "Сирию) издании "Собрания стихотворений" Белого и переизданиях его романа "Серебряный голубь" (М, 1910).
   7 Издательством "Мусагет" Белому перечислялись денежные авансы в счет гонорара за предполагавшиеся там к изданию его новые книги и тома задуманного собрания сочинений. Сведения, сообщаемые Ивановым-Разумником, восходят к письму Э. К. Метнера, руководителя "Мусагета", к владельцу "Сирина" М. И. Терещенко от 21 октября 1913 г.: "От Бориса Николаевича я получил известие о том, что Сирин согласен переиздать его стихи и Голубя. <...> Ввиду того, что Б. Н. по сию пору не отдал нам своего долга, и опираясь на наш разговор с Вами в Москве, я очень прошу Вас часть гонорара, причитающегося за стихи и Голубя, передать Мусагету, уведомив о сем Бугаева от себя. Я надеюсь, что это не помешает Бугаеву продолжать получать по-прежнему каждый месяц 300 р., Как> к<ак> его новый роман, по-видимому, -- очень велик и даже словно распался на два романа. Обращаюсь к Вам с такою просьбою, потому что финансовое положение Мусагета и отчет, коим я обязан перед издателями, не позволяют мне бесконечно откладывать уплату Бугаевым его крупного долга, и потому, что ясно, что Бугаев вследствие разногласия своего с Мусагетом из-за антропософии писать для нашего издательства едва ли захочет или сможет, крупные же вещи (художественные) ему выгоднее отдавать Сирину; конечно, я не хочу лишать Бугаева этой выгоды -- (наши чисто личные отношения, несмотря на все споры, непоколебимы), -- но не могу допустить, чтобы от этих изменившихся отношений его к Мусагету последний пострадал" (РГБ. Ф. 167. Карт. 24. Ед. хр. 32).
   8 Подразумевается журнал "Заветы", в котором Иванов-Разумник заведовал литературно-критическим отделом.
   9 К письмам, отправленным А. Блоку в 1912-1913 гг. Из-за границы, Белый не прилагал текстов своих новых стихотворений.
   

2. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

12/25 декабря 1913 г. Берлин1.

Глубокоуважаемый Разумник Васильевич!

   Мне очень ценно и дорого Ваше мнение о моем романе, потому что в замысле моем виделись мне черты, абсолютно несоизмеримые с бытом, революцией и т. д. И потому-то я соглашаюсь охотно с Вами: вероятно, в романе есть крупнейшие погрешности против быта, знания среды и т. д. Революция, быт, 1905 год и т. д. вступили в фабулу случайно, невольно, вернее -- не революция (ее не касаюсь я), а провокация; и опять-таки провокация эта -- лишь теневая проекция иной какой-то провокации, провокации душевной, зародыши которой многие из нас долгие годы носят в себе незаметно, до внезапного развития какой-нибудь душевной болезни (не клинической), приводящей к банкротству; весь роман мой изображает в символах места и времени подсознательную жизнь искаженных мысленных форм; если бы мы могли осветить прожектором, внезапно, непосредственно под обычным сознанием лежащий пласт душевной жизни, многое обнаружилось бы там для нас неожиданного, прекрасного; еще более обнаружилось бы безобразного; обнаружилось бы кипение, так сказать, несваренных переживаний; и оно предстало бы нам в картинах "гротеск". Мой "Петербург" есть, в сущности, зафиксированная мгновенно жизнь подсознательная людей, сознанием оторванных от своей стихийности; кто сознательно не вживется в мир стихийности, того сознание разорвется в стихийном, почему-либо выступившем из берегов сознательности; подлинное местодействие романа -- душа некоего не данного в романе лица, переутомленного мозговою работой, а действующие лица -- мысленные формы, так сказать, недоплывшие до порога сознания. А быт, "Петербург", провокация с происходящей где-то на фоне романа революцией -- только условное одеяние этих мысленных форм. Можно было бы роман назвать "Мозговая игра"2. В "Серебр<яном> Голубе" сознание героев, так сказать, без смысла и толку бросается в стихийность; здесь сознание отрывается от стихийности. Вывод -- печальный: в том и другом случае. В третьей части трилогии3 формула будет такова: сознание, органически соединившееся со стихиями и не утратившее в стихиях себя, есть жизнь подлинная. Такова формула моего романа; но, право, я не знал, что получилось из формулы, когда я ее облек в "Петербург". Ваше одобрение, как критика и мыслителя, меня чрезвычайно радует: спасибо за хорошие слова о романе.
   Страшно было бы мне важно и интересно Ваше печатное мнение для меня; и главное: поучительно. Я всегда стремился учиться у критики; но, увы: до сих пор учился малому: меня или немотивированно одобряли, или немотивированно ругали (чаще всего последними словами)4; а из брани или похвалы, право, мало что вынесешь.

-----

   Многоуважаемый Разумник Васильевич, перехожу к деловой части моего письма. Она обещает, кажется, быть длинной. Прежде всего мне было бы важным {Так в автографе. (Далее курсивом даются редакторские примечания, прямым шрифтом -- примечания корреспондентов).} знать количество печатных листов, хотя бы приблизительно, которые составят мой роман, по соображениям материальным. В конце мая, начале апреля я получил от К<нигоиздательст>ва "Сирин" расчетный лист следующего содержания (переписываю его сюда):

Б. Н. Бугаеву

   Причитается:
   Гонорар за "Путевые Заметки"5 --
   666 р.
   " " за роман "Петербург", по 200 р. за лист (40 т<ысяч> печ<атных> букв) "приблизительно" за 24 листа -- 4800 р.
   Уплочено:
   Возвращен "Мусагету" аванс, выданный за "Путевые Заметки" -- 333,33 Возвращены К. Ф. Некрасову расходы по изданию романа "Петербург" -- 1630,706
   
   Всего около руб. 5466.
   Всего 1964 р. 03 к.
   Переведено Б. Н. Бугаеву в Луцк7 -- 333
   
   Всего уплочено 2297,03.
   Остается уплатить около {Точная сумма зависит от действительного количества печатных листов в романе "Петербург".} 3170 рубл<ей>, каковая сумма будет выплачена ежемесячными высылками в размере 333 р.

-----

   Таково содержание "расчетного листа" к апрелю месяцу 1913 года. При 24 печ<атных> листах романа "Петербург" оставалось мне получить 3170 рублей ежемесячными присылками по 333 рубля. Эти порции денег (333 рубля) я получал, включая последнюю, декабрьскую получку, теперь от апреля до декабря, т. е. 9 месяцев, т. е.: я получил из суммы 3170 рублей следующую сумму 333 х 9 = 2997 рублей, следовательно: в счет расчетного листа мне остается дополучить около 173 рублей гонорару при условии, что роман "Петербург" заключает 24 печатных листов. Вот почему мне крайне важно знать теперь, когда у К<нигоиздательст>ва "Сирин" имеется весь роман, точную сумму печатных листов (по моим приблизительным подсчетам, около 27 печатных: от 26 до 28); это мне важно вот в каком отношении; так как я материально пока не обеспечен вовсе, то скорейшее знание количества печатных листов связано для меня с вопросом материального существования: до какого месяца "Сирин" мне высылает гонорар. Далее: при нашем свидании в Петербурге8 Вы, помнится, говорили, что количество печатных листов за "Путевые Заметки" значительно превышают предполагавшегося {Так в автографе.} и что я могу рассчитывать на несколько больший гонорар за всю книгу. Теперь: при подсчете следуемых мне за обе книги гонорара мне хотелось бы, чтобы в случае, если я получу несколько больше за "Пут<евые> Заметки", то это приняли бы во внимание. Живя вне России и завися в денежном отношении от присылок, мне очень важно по крайней мере за месяц знать, когда приканчивается срок гонорара за упомянутые книги, чтобы заранее приискать себе источник средств.
   И тут возникает для меня важный вопрос, который хотелось бы уже теперь привести к отчетливости (большей или меньшей). "Сирия" высказал готовность переиздать моего "Голубя" и собрание стихотворений. Мне было бы очень существенно знать: 1) когда предполагает "Сирин" приступить к печатанию этих произведений; в таком случае я или {Так в автографе.} сейчас же приготовлю материал, т. е. кое-что в стихах и "Голубя" {и "Голубя" -- вписано.} просмотрю вновь: кое-что включу, кое-что исключу. 2) Мне было бы интересно знать, на какой гонорар я мог бы рассчитывать в общей сумме {Мне это важно заранее знать, чтобы сообразить сумму, которую в зависимости от гонорара я мог бы уделить "Мусагету".} (если не точно, то приблизительно). "Голубь" заключает около 15-16 печатных листов; три книги стихов "Пепел", "Урна", "Золото в Лазури" включаемы (с выпусками и добавлениями) в две книги с некоторого рода перегруппировкой материала. 3) Кроме общей суммы гонорара, мне да простите за неделикатность вопроса! -- для меня крайне важно знать опять-таки заранее (за месяц, за два) в связи с печатанием книг, когда может быть мне выплачиваем гонорар, с какого срока и т. д.: со времени ли напечатания, со времени ли начала печатания и т. д., ибо, не имея определенной текущей литературной работы в журналах, ни личных средств, вопрос о гонораре есть просто вопрос о материальной жизни; с хлопотами я мог бы пока кое-как устроиться месяца через два, но для этого должны быть устроены и доведены до конца сложные хлопоты с залогом участка моей земли9. Поэтому материально меня весьма выручал бы тот факт, если бы гонорар могло бы мне выплачивать К<нигоиздательст>во "Сирин" приблизительно на том же основании, как с романом: месячными присылками; когда книгоиздательство могло бы начать мне эту выплату, разумеется, судить не мне, а Вам, сообразно с Вашими планами и возможностью. Если Вам неудобно будет высылать мне авансом месячно вслед за окончанием высылки гонорара за "Пут<евые> Заметки" и "Петербург", разумеется, я согласен на Ваши издательские планы; если Вам не составит труда мое предложение (и я бы сказал, просьба), это меня бы очень-очень выручило и я был бы очень за это благодарен И<здатель>ству. В противном случае я был бы очень благодарен о своевременном уведомлении планов "Сирина" (издательских и гонорарном), ибо мне своевременно (и теперь уже) следует озаботиться, увы, о материальном существовании.
   Видите, Разумник Васильевич, какие длинные и сложные деловые соображения; и верьте, я не приставал бы к Вам с ними, если бы они не были для меня существенно важны.

-----

   Теперь: перехожу к корректурам; к сожалению, мне прислали не то место: а как раз следующие сцены за присланными мне нужны; чтобы не обременять К<нигоиздательст>во посылкою корректур, я просто перескажу содержание сцены, которая по сложным соображениям недопустима в моем романе: это -- сцена, где какие-то 7 человек, с ними и Незнакомец, встреченный на улице Алек<сандром> Ивановичем, сидят за столом и рассуждают о сердце, мозге, солнце, органах чувств и т. д. и т. д. Сцена эта, помнится, начинается после многоточия и кончается многоточием: сцену эту всю убедительно прошу вычеркнуть10.
   Если Вы узнаете эту сцену после ее характеристики, то просто сами ее вычеркните из корректур; если не узнаете, то -- следующие два листа (до "Медного Всадника")11 я попросил бы: а в присланных корректурах мне исключать нечего; с корр<ектурами> опоздал, потому что пришли они в день кануна Рождества (сегодня 1-ый день праздника): высылаю завтра утром.

-----

   Большое спасибо за просьбу дать стихи; сейчас стихов нет; есть наброски; очень скоро пришлю Вам стихи (это время я не писал: записывал строки, строчки, строфы и бросал в портфель: но теперь, после романа, хочется писать, и Ваше предложение прозвучало мне приглашением писать: скоро пришлю Вам стихов). Если А. А. Блок говорит, что у него есть мои ненапечатанные стихи (а я что-то не помню), то, разумеется, если Вам стихи подходят, возьмите их на просмотр.
   Вот, кажется, все...

-----

   Желаю Вам хорошей встречи праздников и праздничного отдыха. Еще раз извиняюсь, что обременил Вас таким длинным посланием.
   Примите уверения в совершенном почтении и преданности.

Борис Бугаев.

   P. S. "Мусагету" небольшими частями я буду выплачивать сам. Скоро ли выйдут "Путевые Заметки"?
   
   1 Ответ на п. 1. Написано (как указано в тексте) в первый день Рождества (н. ст.). Почтовый штемпель получения: Петербург. 15. 12. 13.
   2 "Мозговая игра" -- один из концептуальных образов в романе: "Мозговая игра носителя бриллиантовых знаков отличалась странными, весьма странными, чрезвычайно странными свойствами: черепная коробка его становилася чревом мысленных образов, воплощавшихся тотчас же в этот призрачный мир" (Петербург. С. 34). Это же понятие Белый истолковывает в книге "Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности" (М., 1917): "...пишучи свой роман "Петербург", я старался главным образом описать события, протекающие у нас в голове, и картину мира в "понятийном" взятии: получился ужас и бред; эти же ужас и бред -- в нашем "мировоззрительном" круге; только, в нем находясь, мы его не видим, не слышим: и на всякое указание постороннего наблюдателя мы обижаемся" (С. 30).
   3 Белый предполагал завершить трилогию "Восток или Запад", начатую "Серебряным голубем" и "Петербургом", романом под заглавием "Невидимый Град". Позже этот неосуществленный замысел модифицировался в идею самостоятельного цикла автобиографических произведений под общим заглавием "Моя жизнь". См.: Долгополов Л. Андрей Белый и его роман "Петербург". Л., 1988. С. 343-345.
   4 Подобное представление о характере критических откликов на его произведения оказалось у Белого весьма устойчивым; в 1927 г. он, составляя перечень запомнившихся ему статей о его произведениях, распределил их по трем рубрикам: "Дружественная критика", "Враждебная" и "Неопределенная", -- а в заключительной части перечня привел имена критиков, соответственно по тем же трем рубрикам (РГБ. Ф. 198. Карт. 6. Ед. хр. 5. Л. 19-26об.).
   5 "Путевые заметки" Белого, готовившиеся в 1912 г. к изданию в "Мусагете", были переданы "Сирину", но не были напечатаны и этим издательством (см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980. С. 224). Позднее 1-й том этой книги (в переработанной редакции) был издан дважды: Офейра. Путевые заметки. 4. 1. М.: Книгоизд-во писателей в Москве, 1921; Путевые заметки. Т. 1. Сицилия и Тунис. М.; Берлин: "Геликон", 1922 (более полная редакция текста). Из 2-го тома "Путевых заметок" при жизни Белого были опубликованы лишь отдельные главы; полностью текст его ("Африканский дневник") напечатан в кн.: Российский архив. I. М., 1991. С. 327-454 (публикация С. Воронина) -- с предисловием Н. Котрелева "Злосчастная судьба счастливой книги. К истории путевых записок Андрея Белого".
   6 Константин Федорович Некрасов (1873-1940) -- книгоиздатель, племянник Н. А. Некрасова. См. о нем во вступительной статье И В. Вагановой к публикации "Из истории сотрудничества П. П. Муратова с издательством К. Ф. Некрасова" (Лица: Биографический альманах. 3. М.; СПб., 1993. С. 159-166). После того, как "Русская мысль" отказалась печатать "Петербург", Некрасов предложил Белому опубликовать роман отдельной книгой в его ярославском издательстве. 10 марта 1912 г. он отправил Белому телеграмму: "По письму Грифа прошу оставить новый роман за мной отвечайте Ярославль голос Некрасову когда приехать Москву оформить условие Некрасов" (РГБ. Ф. 25. Карт. 21. Ед. хр. 37. Гриф -- С. А. Соколов (Кречетов), глава издательства "Гриф") -- и в тот же день получил ответную телеграмму: "Роман задержал оформим условие приезжайте в Москву я до 17 известите о приезде Бугаев" (Гос. архив Ярославской области. Ф. 952. Оп. 1. Ед. хр. 33. Л. 1). Условия печатания романа Белый оговаривал уже после состоявшейся встречи в письме к Некрасову из Брюсселя от 22 марта (ст. ст.) 1912 г.: "Я согласен отдать Вам мой роман "Петербург", заключающий около 22 печатных листа по 40 000 букв (немного более или менее) за 2 200 рублей, предоставляя Вам выработать норму количества печатных экземпляров. Согласно нашему разговору Вы даете мне за полученную рукопись в счет авторского гонорара 1 100 рублей. Я же в течение 3-х месяцев, т. е. к концу июня, представляю Вам окончание романа. Из 1 100 рублей я получил 300. Остальные 800 рублей Вы обещали выслать в течение 2-х недель мне за границу" (Там же. Л. 3-4. Тексты писем Белого к Некрасову любезно предоставлены нам И. В. Вагановой). О своих намерениях относительно издания "Петербурга" Некрасов извещал Белого 16/29 мая 1912 г.: "Книгу я хотел бы выпустить не позже 1 сентября. Печатанье -- с отсылкой вам корректур -- займет месяца 2" (РГБ. Ф. 25. Карт. 21. Ед. хр. 37), -- однако писатель не мог закончить работу над романом (занимаясь одновременно и переработкой ранее написанных глав) ни применительно к этим издательским планам, ни в последующие месяцы 1912 г. (см.: Долгополов Л. К. Творческая история и историко-литературное значение романа А. Белого "Петербург" // Петербург. С. 557-560). Когда возникло предложение печатать роман в "Сирине", Белый писал Блоку (декабрь 1912 г.), что пошел бы на это, "если бы Некрасов добровольно согласился бы уступить без претензии (не формально, а по-хорошему)", и пояснял: "Я продал Некрасову роман (до XX печатных листов) за 2 200 рублей. Первую половину давно получил и прожил; Некрасову же представил до 14 печатных листов, обязуясь до июля представить следующие 6-8. Но: случился Доктор. Все полетело к черту. Я мог работать с редкими промежутками" (Блок -- Белый. С. 305. "Доктор" -- Р. Штейнер).
   7 В Боголюбах (Волынская губ.) под Луцком Белый жил с марта до конца июля 1913 г. (с перерывом на три недели в мае).
   8 Имеется в виду встреча с Ивановым-Разумником во время пребывания Белого в Петербурге 11-14 мая 1913 г., когда состоялось их личное знакомство. См. об этом во вступительной статье (С. 8).
   9 Речь идет об устройстве дел, связанных с кавказским участком земли (вблизи Адлера), отцовским наследством Белого. В июне 1912 г. Белый писал матери, А. Д. Бугаевой, из Мюнхена: "Теперь окончательно решена постройка черноморской дороги (я об этом читал в Речи). Совет министров утвердил скорейшую ее постройку. С постройкой дороги (года через два) цена на нашу землю удвоится и более. Продавать имение жаль. <...> 3) "Мусагет" же, нуждаясь в деньгах, настаивает на том, чтобы я уплатил 3 000 долг. И вот самое рациональное и простое сейчас -- вот что: не продавать, а заложить землю. Это я решил. Заложив за несколько тысяч (я буду платить %, то есть несколько сот рублей в год -- 300-400), через 2-3 года мы продаем уже: пока же землю надо разбить на участки и сдать в аренду с условием, чтобы на ней разводили культуру плодовых деревьев" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 134-135). Устройством этого дела занялся "практический" человек -- В. К. Кампиони, отчим А. Тургеневой. В недатированном письме (1913 г.) к А. С. Петровскому Белый сообщал: "6 месяцев тому назад в итоге поездки В. К. Кампиони выяснилось состояние моего имения (оно лет через 5 будет стоить 30 000), невозможность его продажи теперь, невозможность его залога в банки и сложный план залога его у Вл<адимира> Константиновича, причем нам освобождалось тысяч 8; из них часть шла на уплату долгов (Мусагету и Блоку), часть на спокойное прожитие, хотя бы год. <...> В декабре все это рухнуло (ибо война испортила дела Вл<адимиру> Константиновичу, а он не мог взять в залог имение): мы остались в перспективе ужасной; за плечами долги, неоткуда достать ничего <...>" (РГАЛИ. Ф. 2833. Оп. 1. Ед. хр. 527. Подразумевается 1-я Балканская война между Балканским союзом и Турцией, октябрь 1912 -- май 1913 г.). Однако в письме к Э. К. Метнеру от 3 сентября (н. ст.) 1913 г., отправленном из Мюнхена, Петровский оповещал: "...у Б. Н. дела с имением подвигаются, оно разбито на участки, А<лександра> Дм<итриевна> отказалась от своей части, и он почти наверное вернет зимой часть долга" (РГБ. Ф. 167. Карт. 14. Ед. хр. 35). Тем не менее хлопоты, предпринятые с целью продажи земельного участка, успехом не увенчались. В завещании, оформленном в Дорнахе 14 августа (н. ст.) 1916 г., Белый указывал: "...завещаю я Анне Алексеевне Тургеневой а) принадлежащий мне участок земли, находящейся в Сочинском уезде Черноморского округа, управление каковым участком по нотариальной доверенности передано мною в настоящее время Владимиру Константиновичу Кампиони <...>" (Andrej Belyj. Symbolismus. Anthroposophie. Ein Weg. Texte-Bilder-Daten. Herausgegeben, eingeleitet, mit Anmerkungen und einer Bibliografie versehen von Taja Gut. Dornach/Schweiz, 1997. S. 78. Текст -- факсимиле).
   10 Комментарий Иванова-Разумника:
   "Сцена эта из сирийского текста изъята, согласно желанию автора; в рукописном оригинале "Петербурга" (у ИР) она занимает 1 1/2 стр. писч. формата (рукопись, гл. У1, стр. 92-93). Она следует после многоточия на стр. 97-ой III-ей части издания "Сирина". Вот ее текст:
   В двух шагах от него (через пять всего зданий) собрание состоялось в квартирке, где завесы предусмотрительно укрывали самый вид из окна; и печальный, и длинный, присоединяясь к товарищам, вошел в помещение это; все они потом удалились в отдельную комнату, заперли двери на ключ, помолчали и сели; было их -- семь человек; шестеро преклонили почтительно головы, чтобы слушать.
   Говорил же седьмой:
   -- "Мы -- мировые пространства; мы глядим в запространственность; оттого нам и кажется, что пространства нас давят; мы глядим вне себя; некогда внутрь себя мы глядели; оттого-- то все, что мы видели, было лишь созерцанием тела; если бы и теперь мы умели себя созерцать, как себя созерцали мы прежде, то извне поражающие нас картины, были б картинами наших органов, вкруг обставших горными кручами, отраженными зеркалами озер. Так мы себя созерцали".
   И все шесть отвечали:
   -- "Так будем себя созерцать".
   -- "Времена и пространства -- созерцания нас внутри нас, потому что пространство есть тело, а время -- пульсация крови от органа к органу: от планеты к планете, потому что самая здесь планета впоследствии сжалась в орган; мы -- система планет; солнце -- сердце; наше `я', созерцавшее свое тело, в сущности созерцало не тело, а систему планет из засолнечной дали, где -- высокое собрание зодиаков образует блистающий круг; зодиак окружает наш мозг; зодиак -- это череп; совершаясь в мозгу, мысль касается черепа: пролетает пространства и внедряется в зодиаки; мысль не знает пространств, потому что в ней обитают пространства; а сатурнова орбита, начинаясь под мозгом, имея центр в солнце, -- имеет центр в сердце; солнце -- сердце; вы к сердцу прислушайтесь, вы пролейте в биения сердца свою звездную мысль: вам откроется жизнь бегущих планет -- в жизни органов чувств. Так учит мудрость".
   И все шесть отвечали:
   -- "Перенесем же мы темные ощущения чувств к глуби сердца: мы не только будем, как солнце -- мы будем солнцем; вознесясь сердцем в мысль, мы в себя перебросим пространства; мы потушим пространства".
   А седьмой продолжал:
   -- "Наши органы чувств -- отверстия небосвода, став на границе себя, мы пробили те бездны; и пробивши те бездны, вывалились из себя; так встал видимый мир: небосвод нам кажется бездной; темные ж отверстия чувств, в которые мы из себя пролетели, порассыпались роями звезд; так мы вывернули себя наизнанку; наше тело, став видимым миром, этот видимый мир нам явило, как тело; став душою, пространство обернуло душу в пространство; оттого-то в груди -- пустота; и за небосводом -- душа; оттого и `я' есть `не-я'; и `не-я' -- только `я'; нет окончания вокруг нас, потому что мы -- конец и начало; в бесконечностях бесконечного -- нет; и концу нет конца".
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . ." (Л. 5-5об.)
   Приведенный текст изъят из 6-й главы "Петербурга"; в главке "Почему это было..." он следовал после абзаца "Мировое пространство пустынно! со показалось бы нищенским..." (см.: Петербург. С. 303). В беловой наборной рукописи, сохранившейся не в полном объеме (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. З. Ед. хр. 23-а) соответствующие листы автографа отсутствуют. Список Иванова-Разумника -- единственный источник текста этого фрагмента.
   11 Подразумевается главка "Гость" в 6-й главе романа (Петербург. С. 305-307).
   

3. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

Начало января ст. ст. 1914 г. Берлин1.

Глубокоуважаемый Разумник Васильевич!

   Из присылки корректур мне и из телеграммы явствует, что Вы не получили очень длинного и делового письма моего2; это меня крайне удручает и конфузит: письмо послано было около месяца тому назад. Там, в письме, я писал о том, что уезжаю в Лейпциг, что корректуры мне можно не посылать, что место, подлежащее вычеркиванию, указать мне легко; и со спокойною совестью уехал я в Лейпциг, полагая, что корректура мне послана не будет; и вот все-таки корректура меня ждала, а в Лейпциге я был около 2-х недель. Теперь же, по возвращению из Лейпцига, где был длинный ряд лекций д<окто>ра Штейнера, был ряд лекций в Берлине, подготовление к Ген<еральному> Собранию и т. д.3 В итоге: страшная усталость: едва рука водит пером. Поэтому заранее извиняюсь за, быть может, мало внятный тон моего письма, как и за те qui pro quo, которые могли возникнуть из неполучения Вами моего обстоятельного письма, написанного месяц тому назад.
   Постараюсь вкратце и возможно яснее изложить те деловые пункты, которые мне хотелось бы разрешить. Во-первых: мы с женой4 очень скоро покидаем Берлин, и поэтому мне очень важно знать мои отношения финансовые к "Сирину".
   В апреле 1913 {В автографе описка: 1912; на полях -- помета Иванова-Разумника: 1913-го!} года я получил от Книгоиздательства "Сирин" следующий лист: переписываю его содержание.

Б. Н. Бугаеву.

   Причитается:
   Гонорар за "Пут<евые> Заметки" -- 666 р.
   Уплачено:
   Возвращен "Мусагету" аванс, выданный за "Пут<евые> Заметки" -- 333,33.
   <Гонорар за> роман "Петербург", по 200 р. за лист (в 40 т<ысяч> букв) приблизительно за 24 листа -- 4800 р.
   Возвращены К.Ф.Некрасову расхо-ды по изданию романа "Петербург" -- 1630,70.
   Всего около5 руб. 5466.
   Всего 1964,03.
   Переведено Б.Н.Бугаеву в Луцк 333.
   Всего уплочено 2297,03.
   Я получал ежемесячно от К<нигоиздательст>ва "Сирин" по 333 рубля: за апрель, май, июнь, июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь: то е<сть> 10 месяцев получал по 333 рубля: 333 х 10 = 3,330 рубля я уже получил. Между тем по расчетному листу я должен был получить 3170 рублей при условии, что роман "Петербург" = 24 печатных листам; он -- более; и вот отсюда возникает крайне важный для меня вопрос: на сколько роман превышает 24 печатных листа? Т. е.: получу ли я еще за февраль, исчерпана ли сумма моего гонорара настоящей, январьской присылкой; мне это важно знать заранее, потому что мы переезжаем в Швейцарию, средств у нас нет, предстоят расходы и потому я должен minimum за месяц знать мои отношения финансовые к "Сирину", чтобы в случае исчерпанности гонорара суметь достать вовремя денег; я об этом писал в письме уже около месяца назад, но оно, вероятно, пропало.
   Во-вторых: в Норвегии осенью (в сентябре)6 я получил уведомление Книгоиздательства "Сирин", что оно согласно переиздать мои стихи и роман "Сер<ебряный> Голубь". И вот у меня возникает ряд вопросов к К<нигоиздательст>ву: когда, к какому времени мне приготовить к изданию мои стихи и роман. Сюда присоединяется еще один деликатный для меня вопрос: если бы "Книгоиздательство" захотело печатать в скором времени мои эти произведения, то не было ли возможно как-нибудь разложить сумму гонорара за них на месячные посылки; мне было бы, сознаюсь, крайне удобно, если бы в скором времени "К<нигоиздательст>во" приступило к печатанию этих произведений, потому что тогда я решился бы обратиться к Книгоиздательству с просьбой, весьма выручающей меня в данное время: в скором времени по исчерпанию моего гонорара за "Петербург" и "Путевые Заметки" высылать мне ежемесячные суммы в счет гонорара за стихи и за <<Голубь", разумеется, если И<здатель>ству это будет удобно: меня бы это крайне выручило. А в противном случае я хотел бы заранее знать, что это невозможно, чтобы иметь время найти себе заработок или средства; но на это нужно время; из заграницы это трудно; это и заставляет меня обратиться в "К<нигоиздательст>во Сирин" вторично с тою же просьбой: 1) ответить на второй мой вопрос (когда "Сирин" предполагает приступить к изданию стихов и Голубя, на какой я могу рассчитывать гонорар, возможно ли мне высылать этот гонорар порциями), 2) ответить на первый вопрос (исчерпана ли сумма гонорара за "Пут<евые> Заметки" и "Петербург"). Извиняюсь, что пишу так сухо и кратко; но чувствую страшную физическую усталость; ужасно досадно, что пропало первое мое, более обстоятельное письмо.
   Наконец: если нетрудно будет ответить, то было бы мне интересно знать: когда выйдут мои "Путевые Заметки".
   Глубокоуважаемый Разумник Васильевич! Меня крайне порадовало Ваше мнение о моем романе: обрадовали Ваши слова, что нечто в моем романе Вас удовлетворило (что в романе ряд промахов, это я сознаю и сам); было бы мне крайне лестно и интересно видеть Ваше печатное мнение о нем (Вы писали, что собираетесь о нем писать): надеюсь, что Вы мне пришлете тогда Ваше печатное мнение (я отсюда вовсе не слежу за журналами, и ничего не знаю: писалось ли о "Петербурге" и что писалось: вообще вовсе не знаю, как выглядит он в печати). Мне самому то роман нравится, то вызывает почти отвращение; и тогда кажется, что нет позорного слова, которым бы можно было его заклеймить; и вдруг опять себе говорю: "А ведь это место недурно!.." и т. д. Словом, у меня самого нет никакого мнения о романе; поэтому-то Ваше мнение мне было бы крайне и полезно, и интересно.
   Теперь последний пункт: о "Заветах"7: с радостью бы прислал свои стихи, если бы было время их превратить из невнятных строчек и строф в стихи: но весь этот месяц живу в курсе и лекциях доктора; поэтому с глубоким сожалением не могу ничего прислать. Но Вы позволите, как только будут настоящие стихи, прислать их в "Заветы" Вам. И если окажутся годными для напечатания, то напечатайте их, когда в журнале освободится место8. Ваше приглашение дать стихи в "Заветы" окрыляет меня. С "Заветами" я познакомился летом и очень их полюбил: живой, нужный журнал. Если что будет (стихи, рассказик), я пришлю Вам, а Вы поступайте, как сочтете нужным. В "Заветах" мне было бы очень радостно участвовать стихами. А за промедление со стихами не взыщите.
   Остаюсь глубоко уважающий Вас и преданный Борис Бугаев.
   P. S. Наш адрес тот же до 30 января, до 18-19 января старого {В автографе описка: нового.} стиля, о дальнейшем адресе скоро уведомлю9.
   P. P. S. Мне важно теперь приблизительно знать общую сумму возможного гонорара за "Стихи" и "Голубь" ввиду моего долга К<нигоиздательст>ву "Мусагет", который я буду выплачивать сам.
   
   1 Согласно почтовым штемпелям, письмо было отправлено из Берлина 4/17 января 1914 г., получено в Петербурге 6 января 1914 г.; в тот же день Белый отправил Иванову-Разумнику телеграмму: "Стихов нет. Письмо следует".
   2 Имеется в виду п. 2. Комментарий Иванова-Разумника: "Письмо было получено <...>, но письма АБ и ИР разошлись. Поэтому АБ повторяет содержание предыдущего письма" (Л. 6).
   3 Белый уехал в Лейпциг 27 декабря 1913 г. (н. ст.) на курс лекций Штейнера "Христос и духовные миры" ("Christus und die geistige Welt"), вернулся в Берлин 4 или 5 января (н. ст.) 1914 г. В Берлине он прослушал несколько открытых и закрытых ("для эсотериков") лекций Штейнера. Второе генеральное собрание Антропософского общества проходило в Берлине с 18 по 23 января. В "Материале к биографии" Белый пишет в этой связи: "...если события лейпцигского курса развернулись для меня как мистерия посвящения меня в тайны духа, то весь период от 6-го января до генерального собрания стоит в памяти, как опять-таки sui generis мистерия моего посвящения в судьбы нашего духовного движения" ("Андрей Белый и антропософия" / Публикация Дж. Мальмстада // Минувшее: Исторический альманах. 6. Paris, 1988. С. 370. Текст исправлен по автографу: МБ. Л. 73об.). Свод документальных материалов, отражающих роль антропософии в жизненной и духовной биографии Белого, представлен в кн.: Andrej Belyj. Symbolismus. Anthroposophie. Ein Weg. Texte-Bilder-Daten. Herausgegeben, eingeleitet, mit Anmerkungen und einer Bibliografie versehen von Taja Gut. Dörnach, Rudolf Steiner Verlag, 1977, 364 S.
   4 Анна Алексеевна (Ася) Тургенева (1890-1966) в это время еще не была официальной женой Белого. В письме, отправленном из Базеля 4 февраля 1914 г., Белый сообщал матери: "...мы женимся (гражданским браком), чтобы нас не теснили швейцарские власти, и теперь хлопочем с бумагами, ездием в Берн к поверенному и т. д."; 25 февраля (н. ст.) он писал ей же: "Пока идет дело о нашем венчании, мы не можем снять в Дорнахе общее помещение и живем в отеле (в Базеле). Повенчаемся мы марта 15-го нов<ого> стиля" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 167, 169). Гражданский брак был заключен в Берне 23 марта (н. ст.) 1914 г. (Kanton Bern. Eheregister des Zivilstandskreises Bern, Bd. 1914, S. 78, No 157).
   5 Внизу рукой Белого приписка: "Точная сумма зависит от действительного количества печатных листов в романе "Петербург"".
   6 Белый пробыл в Норвегии (Христиания, Льян, Берген) месяц -- с 12 сентября по 11 октября (н. ст.) 1913 г.
   7 Первый номер ежемесячного журнала "Заветы" (левонароднического и эсеровского по политической ориентации) вышел в свет в апреле 1912 г. (под редакцией В. М. Чернова и В. С. Миролюбова). Иванов-Разумник вошел в руководящее ядро журнала в сентябре того же года; взяв на себя фактическое руководство литературно-критическим отделом "Заветов", он стремился привлечь к сотрудничеству как писателей реалистической школы, так и символистов и "новых реалистов". См.: Петрова М. Г. Эстетика позднего народничества // Литературно-эстетические концепции в России конца XIX -- начала XX в. М., 1975. С. 161-169.
   8 В марте 1914 г. Белый послал Иванову-Разумнику стихотворение "Мне снились -- и море, / И горы..." (автограф -- на бланке Grand Hôtel Grünwald, München; в верхнем правом углу -- карандашная помета Иванова-Разумника: "Пол<учено> 20/III 1914"; автограф хранится вместе с письмами Белого к Иванову-Разумнику за 1914 г.). 5-й, майский номер "Заветов" за 1914 г. открывался этим стихотворением (с. 1-2); в переработанном виде и под заглавием "Самосознание" оно вошло в кн. Белого "Звезда. Новые стихи" (Пб., 1922. С. 8-9). Первоначальная редакция стихотворения перепечатана в кн.: Стихотворения 111. С. 260-261.
   9 Белый и А. Тургенева выехали из Берлина в Базель 31 января (н. ст.) 1914 г.; 4 февраля Белый писал матери: "Теперь мы уже не в Берлине, а пока в Базеле... Под Базелем у деревушки Дорнах строют спешно будущий наш Театр-Храм для мистерий; здесь воздвигнется ряд построек; вырастет целый поселок, -- здание для курсов, художеств<енная> мастерская и т. д. Идет грандиозная спешная постройка, и кто чем может помочь, помогает. Вот мы и приехали, чтобы поселиться в Дорнахе на ряд месяцев (до самой мистерии) и одновременно предложить свои услуги по работе <...> и радостно хоть чем-нибудь реальным (работою) прикоснуться к делу Доктора" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 167).
   

4. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

19 апреля / 2 мая 1914 г. Арлесгейм1.

Адрес. Schweiz. Bei Basel. Arlesheim. Mattweg No 3182. Herrn Boris Bugaieff.

Глубокоуважаемый Разумник Васильевич!

   Спасибо за экземпляры "Сирина" и за прекрасное издание моего романа в "Сирине". В первый раз вижу свое произведение, не искаженное опечатками. И поскольку Вы имели касание к печатанию романа, сердечное спасибо Вам. До сих пор роковые опечатки искажали все мои произведения. А в "Петербурге" я почти не встречал опечаток; и главное, расстановка знаков препинания вполне авторская3. До сих пор автору не удавалось часто провести свою расстановку; и от этого терпело произведение. Передайте "Сиринам" мою благодарность за щедрый гонорар, полученный мною за "Петербург": благодаря нему я мог 2 года прожить на свое произведение и поэтому смог его написать; большинство моих произведений недописано, или писано кое-как; над "Петербургом" удалось более поработать. Уж не знаю, что вышло из этого; хотелось бы знать Ваше мнение о "Петербурге", если бы Вы когда-нибудь удосужились мне о нем его высказать в письме; впрочем, ради Бога, не пишите ничего, если Вы в делах и Вам не до писем. Более, чем кто-либо, я понимаю, какая иногда бывает мука писать письма; и теперь, как раз, 3 месяца я в такой полосе, что перо валится из рук; три месяца, если мы не в переездах, мы в работе: строим "Johannesbau"; и почти буквально: с утра до вечера со стамесками в руках работаем над капителями и архитравом (Johannesbau -- деревянный); здание еще только вырисовывается, но -- что за форма! Это действительно небывалый воистину новый, воистину оригинальный стиль (не стиль-модерн); если можно с чем сравнить, так это с Софией (Константинополя)4. Я никогда в жизни физически не работал, а теперь, оказывается, вполне могу резать по дереву; и что это за великолепие работать самому, участвовать физически в коллективной работе над тем, что потом останется, как памятник5. Мы работаем над семью породами деревьев (архитрав и колонны из семи пород: дуба, ясени, бука, вишни, березы, явора...). Вы не можете себе представить, как прекрасно колотить по дереву: когда вработаешься, то каждый штрих стамески -- слово; а все -- произведение, поэма, но произведение коллективное, ибо мы, работающие, -- оркестр, а наш дирижер -- ну, конечно, Доктор6. Уходишь с утра на работу, возвращаешься к ночи: тело ноет, руки окоченевают, но кровь пульсирует какими-то небывалыми ритмами, и эта новая пульсация крови отдается в Тебе новою какою-то песнью: песнью утверждения жизни, надеждою, радостью; у меня под ритмом работы уже отчетливо определилась третья часть трилогии, которая должна быть сплошным "да"1; вот и собираюсь: месяца три поколотить еще дерево, сбросить с души последние остатки мерзостного "Голубя" и сплинного "Петербурга", чтобы потом сразу окунуться в 3-ью часть трилогии. А то у меня теперь чувство вины: написал 2 романа и подал критикам совершенно справедливое право укорять меня в нигилизме и отсутствии положительного credo. Верьте: оно у меня есть, только оно всегда было столь интимно и -- как бы сказать -- стыдливо, что пряталось в более глубокие пласты души, чем те, из которых я черпал во время написания "Голубя" и "Петербурга". Теперь хочется сказать публично, "во имя него" у меня такое отрицание современности в "Петербурге" и "Голубе". Но -- сперва доколочу архитрав нашего Bau.

-----

   Кстати: если бы Вы вздумали мне написать, то не скажете ли, какое впечатление производит "Петербург" на читателей. Я ничего не знаю, как действует "Петербург". Знаю только 2 критики Игнатова в "Русск<их> Ведом<остях>"8. И очень удивлен ими и в общем благодарен Игнатову; ибо при его "Standpunkt'е" {"установке" (нем.)} он имел полное право меня пробрать без оговорок, а у него -- оговорки, и весьма лестные для меня... Спасибо ему...

-----

   Перехожу к деловой части письма: я получил рассчетный лист "Сирина". Пишу отдельно в Контору, что совершенно согласен с рассчетом. Высылаю рукописи стихов10 и экземпляр "Голубя" с небольшими пометками в течение мая. Предоставляю "Сирину" право печатать, когда издательство сочтет нужным, но, если можно, просил бы в случае прекращения мне высылки денег после мая предупредить за месяц, ибо денег у меня нет, уехать от постройки Bau мне невозможно сейчас, и я попал бы в очень затруднительное положение, если бы "Сирин" не уведомил меня заранее о том, что срок высылки гонорара или аванса истек. Примите уверения в совершенной преданности и уважении.

Борис Бугаев.

   1 Заказное письмо. На конверте штемпели отправления (Arlesheim. 2. V. 14) и получения (Петербург. 22. 4. 14).
   2 После возвращения из Праги, где Штейнер прочел две лекции 16 и 17 апреля, Белый и А. Тургенева поселились в небольшом селении Арлесгейм, рядом с Дорнахом, под Базелем: "Вернулись мы в нашу новую квартирку в две комнаты; комнаты сдавала нам Е. А. Ильина; поселились мы в Арлесгейме на Mattweg, отстоящей от "Bau" довольно далеко (<в> 20 минутах ходьбы); все в Дорнахе и Арлесгейме цвело; цвели яблони; и купол "Bau" возвышался среди белеющего цвета" (МБ, апрель 1914; Минувшее: Исторический альманах. 6. С. 378).
   3 См. примеч. 3-4 к п. 1. Первый сб. "Сирин", включающий главы 1-3 "Петербурга", вышел в свет в середине октября (ст. ст.) 1913 г.; все три сборника отпечатаны тиражом 8100 экз. Белый получил три сборника одновременно и в своем восхищении не заметил многочисленных опечаток в тексте. См.: Долгополов Л. К. Текстологические принципы издания // Петербург. С. 627-635.
   4 Храм св. Софии в Константинополе, построенный в 532-537 гг. Исидором из Милета и Анфимием из Тралл; главная святыня христианского Востока. После завоевания Константинополя турками в 1453 г. превращен в мечеть.
   5 Ср. позднейшие свидетельства Белого: "Начинается ежедневная работа по дереву, мы с Асей работаем над капителью "Сатурна" <...> переходим с Асей на капители "Марса"" (март 1914 г.); "Конец месяца ознаменовывается началом работ на архитравах, в Schreinerei; мы с Асей одни из первых, начавших работу в архитравной; огромные помещения были еще пусты; получаем архитрав "Марса" для большого купола" (апрель 1914 г.; РД. Л. 67об., 68, 68об.). Белый подробно описывает свою работу резчиком по дереву на постройке Гетеанума ("Johannesbau"), которая продолжалась до декабря 1914 г., в "Материале к биографии" (Минувшее. 6. С. 378-379, 388-396).
   6 Та же параллель -- в позднейших воспоминаниях Белого: "Дирижировал постройкою доктор -- так именно: каждую отрасль работы -- резьбу, стекло, живопись, купол, низ, круг из колонн и т. д. -- брал инструментами он; и старался явить из оркестра работы симфонию" (Андрей Белый. Воспоминания о Штейнере / Подготовка текста, предисловие и примечания Фредерика Козлика. Paris, 1982. С. 277).
   7 Комментарий Иванова-Разумника: "Это -- первое упоминание о будущем "Котике Летаеве"" (Л. 6об.). Наиболее вероятно, однако, что в данном случае Белый подразумевал тот свой замысел заключительной части трилогии, который в 1913 г. он предполагал воплотить под заглавием "Невидимый Град" (см.: Петербург. С. 515).
   8 Илья Николаевич Игнатов (1856-1921) -- литературный и театральный критик, публицист. Имеются в виду его статьи, помещенные под рубрикой "Литературные отголоски". В первой из них, включающей отзыв о 1-м сборнике "Сирин", при характеристике "Петербурга" отмечается параллель между Аполлоном Аполлоновичем Аблеуховым и Алексеем Александровичем Карениным из "Анны Карениной" Л. Толстого (впоследствии неоднократно прослеженная исследователями) -- с оговоркой о том, что "Каренин -- фигура жизненная, а герой г. А. Белого -- схема"; схематизм, по мысли критика, -- отличительная особенность первых трех глав романа: "Оторванный от жизни Петербург, где единственной реальной фигурой, а не тенью, кажется провокатор, где всё только схемы и построения, а не жизнь, не плоть и кровь, во всяком случае не удовлетворение и не радость, рассматривается автором как нечто фиктивное, нелепое, ненастоящее. Движутся тени, и тени кажутся людьми; носятся какие-то отрывочные слова, начинаются действия, -- и кажется, что ни в словах, ни в действиях не заложены те мысли и чувства, которые можно предполагать, и люди -- не люди, а схемы" (Русские ведомости. 1913. No 256. 6 ноября). Во второй статье, целиком посвященной разбору глав "Петербурга", опубликованных во 2-м "сиринском" сборнике, Игнатов утверждает: "Вторая часть -- жизненнее и сильнее. И она, как первая, страшно манерна. Автор все время дарит читателя ужимками и изломами; все время жеманничает, но, -- странное дело, -- как быстро ко всей этой развязности привыкаешь: сначала возмущаешься, потом миришься, потом даже начинаешь находить в ней некоторые достоинства, -- главным образом соответствие формы с содержанием: болезненно-вымученная форма отвечает кошмарности содержания. <...> В кошмаре мелькающих образов, теней и туманов представится фигура самого автора, смотрящего откуда-то сверху, но не с прочного основания, а с какой-то колеблющейся безвоздушности, на Петербург, на Россию, на борьбу людских существ, идей, символов, чувств". Игнатов отмечает сознательное использование автором "заготовленного материала" -- образов и мотивов из классических литературных произведений: "Он как будто говорит: смотрите, вот тип, всем вам известный; я ставлю его в другие условия, я заставляю его пережить не те чувства, которые до сих пор его заставляли переживать другие авторы, -- смотрите, как от этого меняется все дело и выясняется иной взгляд на жизнь". Приводя большой фрагмент из романа с рефреном "лак, лоск и блеск", Игнатов заключает: "Это великолепное описание великолепия достойно быть занесено на страницы хрестоматий как образец точности, внешней почтительности и злой насмешки" (Русские ведомости. 1914. No 36. 13 февраля). Ср. характеристику отзывов Игнатова о "Петербурге" в энциклопедической статье о нем А. В. Чанцева (Русские писатели. 1800-1917: Биографический словарь. Т. 2. М., 1992. С. 398).
   9 Ср. записи Белого о "Петербурге" в составленном им указателе критической литературы о его произведениях: "1) Игнатов ("Русские Ведомости" за 1913 год). Писал враждебно. 2) Игнатов ("Русские Вед<омости>"). Позднее: писал с оттенком сочувствия. 3) Игнатов же ("Русские Ведомости" за 1916 год). Писал в защиту "Петербурга tempora mutantur!" (РГБ. Ф. 198. Карт. 6. Ед. хр. 5. Л. 23. Подразумевается статья И. Игнатова "Об Андрее Белом", напечатанная в "Русских ведомостях" 22 декабря 1916 г.).
   10 Ср. запись Белого о мае 1914 г.: "...усаживаюсь дома подготовлять собрание стихов у "Сирина"" (РД. Л. 69; см. также: МБ; Минувшее. 6. С. 388).
   

5. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

19 июня / 2 июля 1914 г. Арлесгейм.

Арлесгейм 14 года. 2 июля н. ст.

Глубокоуважаемый Разумник Васильевич!

   Извиняюсь за столь значительное опоздание высылки рукописей: верьте, это не от лени. Но я хотел подготовить 2-ое издание своих стихотворений, распределив их по новым отделам и переработав ряд стихотворений заново; этой работой я и занялся1. Но, занявшись переработкой, я понял, что мое намерение -- не оставить камня на камне в "Золоте в Лазури", т. е. попросту заново написать "Золото в Лазури"2. Это во-первых; во-вторых: наступила горячка в строительных работах в "Johannesbau", и представьте: мы теперь все (я, моя жена, некоторые из москвичей)3 завзятые скульпторы по дереву; на нас смотрят, как на рабочую единицу, мы распределены по группам, вырезываем архитравы, окна и т. д. И вот: надо было все архитравы к определенному числу поднять на верх, т е. черновым образом закончить работу; и, -- состоя в группе, было почти невозможно оторваться; так что переработка стихов за последние три недели остановилась; да и я стал раздумывать, надо ли изменять явно юношеские стихи; не показательнее ли они во всех их недостатках. Некоторые из характернейших для меня стихотворений -- технически детские; наоборот: многие из технически зрелых -- непоказательны вовсе. Ввиду моего изменившегося взгляда на стихотворную технику (техника для меня перестала играть роль; техника, форма -- далеко не первое и не последнее в стихе), я перестал стыдиться своих технических несовершенств эпохи "Золота в Лазури" и решил издать стихи в хронологическом порядке: пусть издание моих стихов выглядит рассказом о моей эволюции, как поэта4. Во время этих раздумий о том, следует ли предпринимать издание, имея в виду связность отделов и зрелость формы, или же следует отдать себя на суд публики, не прикрашиваясь внешними штрихами, пришло письмо из "Сирина". Ввиду того, что я считаю предлагаемые Вам стихи завершенным этапом моей поэзии, к которому я уже не вернусь, и ввиду того, что я теперь намерен писать стихи по-другому, я решил не слишком исправлять форму; так: я оставил стихи эпохи 1900-1902 года, несмотря <на> их наивность (в формальном смысле), потому что они мне кажутся детскими и милыми именно в их беспомощности и т. д. Те стихотворения, которые я переработал (их не слишком много), я оставил в переработанном виде.

-----

   Теперь позвольте высказать несколько деловых соображений.
   При моей работе в Bau я не мог переписать все три сборника. Поэтому я переписал лишь некоторые стихи (главным образом те, которые переработал); те же, которые остаются без изменения, я распределил так, что на соответственном месте я пишу: название стихотворения, сборник, в котором оно напечатано, страницу; а если в перепечатываемом стихотворении есть сокращение, то я приписываю просьбу вычеркнуть такую-то строфу5. Если Вам неудобна такая система, напишите: я могу прислать Вам три сборника, хотя "Пепел" у меня имеется в единственном экземпляре (издание давно исчерпано); "Золото в Лазури" -- тоже в единственном экземпляре (издание тоже, кажется, исчерпано), и я с трудом достал экземпляр через друзей у букиниста: мне было бы жаль лишиться последних книг своих ("Урна" у меня имеется в двух экземплярах; издание не исчерпано). Ремингтонировать было не у кого. Повторяю: я могу прислать Вам все три сборника, если Вам они нужны для переиздания.
   Далее: я хотел бы, чтобы все посвящения (их много), которые я не воспроизвел в рукописи сызнова, не перепечатывались бы. Посвящение имеет цену, если оно есть действительно посвящение, а не просто визитная карточка: посвящения "визитные карточки" я уничтожил6.
   "Серебряного Голубя" высылаю Вам вскоре, как только окончу разметку сокращений "Петербурга" для немецкого издания: издатель, Георг Мюллер (в Мюнхене) выдвинул моей переводчице условие, чтобы "Петербург" был одним томом, а для этого надо было сократить его страниц на 100. Сокращая, я так увлекся этой работой, что думаю: для будущего русского издания я сокращу его тоже страниц на 150. При сокращении он выигрывает сильно7.

-----

   Мне бы очень хотелось знать, когда выйдут "Путевые Заметки". Кстати: если "Сирин" предполагает еще выпускать сборники в 1914 году и если иные из сборников выйдут ранее II-го тома собрания моих стихотворений, то я предложил бы "Сирину" в сборники серию моих последних стихов; их -- пять, и помещены они в отделе "1913-1914 годы"; они -- последние стихи 2-го тома и следуют за стихотворением, присланным для "Заветов"8. Впрочем, если бы "Заветы" захотели их напечатать, то я отдал бы с удовольствием эти стихи в "Заветы". Мне отсюда не видно, где им удобнее быть, а потому я и предоставляю их на Ваше усмотрение9.

-----

   Позвольте уведомить К<нигоиздательств>во "Сирин", что 333 рубля в счет гонорара за напечатание "Голубя" и стихов (за июнь) я получил.
   Примите уверение в совершенном почтении и преданности.

Борис Бугаев.

   Мой постоянный адрес до декабря теперь следующий: Schweiz. Arlesheim bei Basel. Buchdruckerei bei Schmiedt (Haus Schmiedt).
   
   1 Комментарий Иванова-Разумника: ""Собрание Стихотворений" АБ в двух томах, приготовленное им для изд-ва "Сирин", осталось ненапечатанным ввиду возникшей мировой войны и последовавшего вскоре закрытия изд-ва "Сирин" <...>. Оба тома (частью -- рукопись, частью -- машинопись) хранились у ИР до 1932 г., когда были взяты АБ для передачи в ГЛМ, где ныне и находятся" (Л. боб.). Макет "Собрания стихотворений" хранится в архиве Андрея Белого в РГАЛИ: Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 1 (Т. 1); Ед. хр. 3 (Т. 2); Ед. хр. 4 (Т. 3 -- "Зовы"). См. характеристику этого несостоявшегося издания в статье (Introduction) Джона Мал мета да (Стихотворения /. С. 28-31). В настоящее время издание осуществлено в серии "Литературные памятники" (Андрей Белый. Собрание стихотворений. 1914 / Издание подготовил А. В. Лавров. М., 1997).
   2 Об этой и последующих многочисленных попытках переработки Белым его книги стихов и лирической прозы "Золото в лазури" (М., 1904) см.: Бугаева К., Петровский А., <Пинес Д.>. Литературное наследство Андрея Белого // ЛН. Т. 27/28. М., 1937. С. 583-584.
   3 Подразумеваются прежде всего Наталья Алексеевна Тургенева (1886-1942), сестра А. Тургеневой, и ее муж, юрист Александр Михайлович Поццо (1882-1941). Об июне 1914 г. Белый писал: "Усиленнейшая работа нашей группы на архитраве "Марса" (я, Наташа, Ася, Поццо), который с величайшим подъемом и напряжением сдаем. Переходим работать на "Юпитер", архитрав Малого Купола, который отделываем под руководством указаний самого доктора" (РД. Л. 69об.).
   4 В предисловии к "сирийскому" "Собранию стихотворений" (датированному: "Арлесгейм, 21 июля н. ст. 1914 г.") Белый писал в этой связи: "Предпринимая издание своих стихотворений, автор мог руководствоваться двумя мотивами напечатания или распределения. Во-первых: он мог руководствоваться принципом распределения по отделам, объединенным той или иной руководящей темой. Такое распределение имеет смысл в пределах одного сборника. Подбирать же стихотворения по темам и вытягивать тему на протяжении 14 лет в "Собрании стихотворений" не имеет смысла. Автор поэтому расположил свои стихотворения в хронологическом порядке <...> Хронологический порядок предполагает не столько эстетический критерий, сколько историко-литературный. Видна эволюция тем, интересующих автора" (Андрей Белый. Собрание стихотворений. 1914. С. 3).
   5 Макет "Собрания стихотворений" подготовлен в соответствии с этими условиями: во многих случаях вверху листа рукой Белого (или А. Тургеневой) написано название произведения и дано указание на его местонахождение в книгах автора "Золото в лазури", "Пепел" (СПб., 1909) или "Урна" (М., 1909), а на свободном пространстве листа либо вклеен указанный лист печатного текста, либо этот текст перепечатан на машинке.
   6 Ср. зачеркнутую фразу в предисловии Белого к "Собранию стихотворений": "...автор уничтожил ряд случайных посвящений, оставив лишь те из них, которые и доселе остались в силе" (Андрей Белый. Собрание стихотворений. 1914. С. 349).
   7 Комментарий Иванова-Разумника: "Немецкий перевод "Петербурга", сокращенного автором, вышел в свет лишь в 1919 году (München, bei Georg Müller). План АБ приготовить для второго русского издания "Петербург" тоже в сокращенном виде был им осуществлен лишь в 1922 году" (Л. 6об.). Георг Мюллер (1877-1917) -- глава книгоиздательской фирмы; переводчица "Петербурга" -- Надя Штрассер (Strasser). Белый вспоминает о мае 1914 г.: "В это время я переписывался с некоей "Надей Штрассер", живущей в Мюнхене; "Надя Штрассер" предлагала мне перевести "Петербург" на немецкий язык; впоследствии я узнал, что на мысль о переводе ее натолкнула фрау Моргенштерн (вдова поэта)" (МБ; Минувшее. Вып. 6. С. 390; ср.: Андрей Белый. Воспоминания о Штейнере. Указ. изд. С. 174). Иванов-Разумник охарактеризовал пять редакций романа Белого в статье "К истории текста "Петербурга"" (Вершины. С. 87-- 101 ). См. также: Долгополов Л. К. Основные редакции романа // Петербург. С. 576-583.
   8 См. примеч. 7 к п. З. Имеются в виду стихотворения, написанные в мае-июне 1914 г.: "В русских полях", "Упал на землю солнца красный круг...", "Мы -- ослепленные, пока в душе не вскроем...", "Открылось!.. Весть весенняя!.. Удар молниеносный!..", "Мысль"; в макете "Собрания стихотворений" они представлены в виде беловых автографов. Все пять стихотворений позднее вошли в книгу Белого "Звезда" под другими заглавиями -- соответственно, "Инспирация", "Звезда", "Воспоминание", "Чаша времен", "Дух" (С. 60-61, 7, 43, 67, 41).
   9 Эти планы предварительных публикаций не осуществились, поскольку 4-й сборник "Сирин" не был скомплектован, а "Заветы" -- закрыты правительственным распоряжением в августе 1914 г., после вступления России в войну (последний номер журнала вышел в июле 1914 г.). Стихотворение "Открылось!.. Весть весенняя!.. Удар молниеносный!.." Иванов-Разумник привел полностью в своей статье "Андрей Белый" (Русская литература XX века. 1890-1910 / Под ред. проф. С. А. Венгерова. Т. 3. Кн. 7. М., 1916. С. 63).
   

6. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

Первая половина августа (ст. ст.) 1914 г. Арлесгейм1.

Глубокоуважаемый Разумник Васильевич!

   Получили ли Вы "Голубя"? Я его выслал в дни, когда прерывалось уже нормальное почтовое сношение, и не знаю, получили ли Вы книгу и телеграмму7.
   Мы отрезаны от России. Письма идут через Францию. Вокруг нас война; всю предыдущую неделю мы жили в районе пушечных выстрелов: бой у Бельфора, Альт-- кирхена, Мюльгаузена мы слышали; у нас дребезжали стекла от пушечных выстрелов; долина, где мы живем, в случае, если бы повернули на нас пушки в Германии или во Франции, оказалась бы под огнем; все эти дни ходили тревожные слухи, что французы, собираясь обойти немцев, должны бы были пройти через долину, где расположен Арлесгейм; немцы преградили бы дорогу, и таким образом сражение произошло бы в нашей долине; два дня мы все жили так, что у всех были наготове дорожные сумки, чтобы по сигналу очистить местность, уйти в горы. Но теперь мобилизация в Швейцарии закончена; наш район наполнен войсками; ходят патрули, гремят барабаны, летают военные автомобили, в полях и в горах артиллерия: вряд ли французы и немцы нарушат нейтралитет; и мы продолжаем спокойно работать3, прислушиваясь к отдаленной канонаде, то возникающей, то умолкающей4; вот наша местность:

0x01 graphic

   Теперь положение изменилось, но ничего точного мы не знаем; пока в Обер-Эльзасе будут бои, мы в неуверенном положении.
   Глубокоуважаемый Разумник Васильевич, ввиду невозможности сейчас нормально сноситься с Россией у меня возникает тревога; сможет ли "Сирин" переслать мне часть гонорара. Если бы это было возможно, то я был бы особенно доволен, ибо действительно здесь, на западе, будет очень жарко, и мы подвержены всяким случайностям. Говорят, что чеки не принимают, не принимают и русских денег, а возможен перевод по телеграфу; почта идет через Францию (через Калэ).
   Пишу это письмо на всякий случай, посылаю с оказией (одна знакомая дама возвращается через Константинополь в Россию)5. Письмо придет к Вам недели через 2 (не ранее).
   Остаюсь искренне преданный и готовый к услугам Б. Бугаев.
   P. S. Адрес. Suisse. Arlesheim (près Bâle). Haus Schmiedt (Buckdruckerei). Bei Schmiedt. Мне.
   
   1 В правом верхнем углу первого листа -- карандашная помета Иванова-Разумника: "Пол<учено> 26/VIII 14". На конверте -- почтовый штемпель: Петербург 26.8.14.
   Комментарий Иванова-Разумника: "Это недатированное письмо было получено ИР 26 августа (стар<ого> стиля, -- 8 сент<ября> нового стиля). Так как в нем рассказывается о боях в Эльзасе, происходивших между 1 и 15 августа <...>, то с приблизительной до нескольких дней точностью, письмо это может быть датировано серединой августа 1914 года (нового стиля)" (Л. 6об.).
   2 В своем комментарии Иванов-Разумник сообщает (Л. 6об.; текст дефектный), что экземпляр "Серебряного голубя" с авторскими поправками по тексту был получен и хранится у него.
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "...фраза: "...Мы продолжаем спокойно работать" -- в оригинале письма резко подчеркнута карандашом, с чертой на полях: несомненная пометка военного цензора" (Л. 6об.).
   4 В недатированном письме к матери, написанном (судя по содержанию) на второй неделе, между 9-м и 15-м августа н. ст. 1914 г. (видимо, как и письмо к Иванову-Разумнику) Белый рисовал менее тревожную картину: "Родная моя, милая, не беспокойся: в Дорнахе и Арлесгейме все тихо, спокойно, хотя мы и на французско-немецкой границе, но Швейцария нейтральная страна; на границе около 200 000 швейцарского войска охраняют нейтралитет. И мы мирно работаем над Bau. Чем страшнее война, тем мирнее и дружественней настроены те из антропософов, кто по воле судьбы оказался в Швейцарии, около Bau. Здесь немцы, русские, австрийцы, поляки, голландцы, англичане, норвежцы, шведы и т. д. сгруппированы около Доктора, а с Доктором хорошо и спокойно. На прошлой неделе слышалась канонада в Эльзасе; это шел бой французов и немцев под Мюльгаузеном; и всем нам было горестно и стыдно, что так близко от нас льется кровь и гибнут люди, а мы спокойно себе слушаем канонаду из мирной, невоюющей страны. <...> Теперь, как только выяснилось, что письма идут через Францию обходным путем, мы послали телеграмму, что здоровы" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 180--181).
   5 Имеется в виду Татьяна Алексеевна Полиевктова (урожд. Орешникова), ближайшая в Москве подруга Е. А. Бальмонт, жены К. Д. Бальмонта. В цитированном письме к матери Белый сообща!: "...вот наконец представилась оказия Тебе переслать письмо. Ведь мы были более 2 1/2 недель совершенно отрезаны от России. Через Германию и Австрию письма не шли. Т. А. Полиевктова, уезжая в Россию через Турцию, везет это письмо к Тебе" (Там же. Л. 180).
   

7. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

18 января /1 февраля 1915 г. Дорнах.

Дорнах. 1-го февраля 1915 года1.

Многоуважаемый Разумник Васильевич!

   Извиняюсь за беспокойство; но я, чувствуя себя очень обеспокоенным, вынужден обратиться к Вам с просьбой выяснить один деликатный пункт. Вот скоро уж 2 месяца, как я не получал ничего из К<нигоиздательст>ва "Сирин", пока высылавшего мне за время войны приблизительно по 300 франков в месяц (я получил пять порций: 300 фр., 400 фр., 300 фр. через русское посольство и далее: 300 фр. и 300 фр. через цюрихский банк), начиная с августа по декабрь 1914 года. Ввиду того, что книгоиздательство "Сирин" высылает мне авансы в счет имеющихся выйти произведений моих ("Сер<ебряного> Голубя" и "Стихотворений"), а также имея в виду, что печатание этих книг временно приостановлено, -- ввиду всего этого я могу думать, что К<нигоиздательст>во "Сирин" могло мне приостановить дальнейшую высылку, не предупредив меня; мне было бы это теперь в том смысле рискованно, что 1) я должен по крайней мере месяца за полтора до приостановки высылок узнать об этом, ибо источников дохода у меня теперь никаких нет, 2) уехать из Швейцарии мы с женой не можем за отсутствием средств (и ряда других причин), 3) что моя жена нездорова сейчас2, и я должен ей доставить некоторый больший комфорт, чем прежде (между прочим, мы вынуждены были переехать и теперь платим более за помещение)3. Ввиду всего этого неполучение ожидаемой мною в январе месяце суммы в 300 франков обеспокоило меня в том смысле, что заставило подумать меня: "Сирин мог не выслать мне денег вследствие прекращения аванса". Но тогда, думаю, "Сирин" меня бы уведомил заранее, принимая во внимание сложность и трудность положения русских за границей -- теперь. Поэтому, полагаю, что неполучение мной за январь 1915 года -- случайная задержка. Если я ошибаюсь, то прошу очень мне телеграфировать о том, чем скорее, тем лучше. Повторяю, чтобы мочь обернуться как-нибудь на будущее время, мне важно, очень важно месяца за полтора узнать до прекращения мне высылок частей аванса.
   Если Вас, многоуважаемый Разумник Васильевич, сейчас нет в "Петербурге", то я уполномачиваю Контору К<нигоиздательст>ва "Сирин" прочесть это письмо, ввиду очень большой важности для меня иметь телеграмму от "Сирина" в случае прекращения мне высылок.
   Уведомляю, что в декабре 1914 года я получил 300 франков через цюрихский банк и уже уведомил об этом К<нигоиздательст>во ещ<е> в конце декабря.
   Мой новый адрес следующий.
   Schweiz. Kanton Solothurn. Domach (bei Basel).
   Haus Emil Thomann (Baumalerei) an Herrn B. Bugaïeff.
   Примите уверение в искреннем расположении и преданности.

Борис Бугаев.

   Дорнах. 1 февраля н. ст. 1915 года.
   
   1 На конверте -- почтовые штемпели: 2.11.15; Петроград. 14.2.15.
   Иванов-Разумник в своем комментарии указывает, что между письмом от августа 1914 г. (п. 6) и письмом от 1 февраля 1915 г. "несколько писем АБ к ИР по-видимому пропало на почте или было задержано военной цензурой" (Л. 6об.).
   2 Ср. свидетельства Белого: "...заболеваем бронхитом: Ася с первого дня праздника <Рождества. -- Ред.>, я -- с второго; Наташа и Поццо -- так же заболевают. Новый год встречаем в постелях" (декабрь 1914 г.; РД. Л. 73); "Я уже к Новому году справился с болезнью; но болезнь Аси затянулась надолго; еще в феврале она едва ходила; а приподнятая температура длилась у нее до самого лета" (МБ, Минувшее. Вып. 8. Paris, 1989. С. 423).
   3 Белый вспоминает о январе 1915 г.: "...мне приходится приискивать другое помещение; в Арлесгейме и в Д<орна>хе обнаруживается мало комнат, наконец мне указывают помещение, которое должно освободиться к первому февралю; это -- домик, стоящий на перекрестке дорог, ведущих из Арлесгейма в Обер-Дорнах и из Нижнего Дорнаха к "Лам" <...> Первого февраля мы перебираемся с Асей в новое помещение, к Frau Thomann и чувствуем себя здесь внешне недурно" (Там же. С. 424-425).
   

8. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

3/16 марта 1915 г. Арлесгейм1.

Глубокоуважаемый Разумник Васильевич,

   спасибо Вам за любезное письмо2. Так приятно теперь получать известия из России, и так мало и редко я от кого-либо их получаю. Очень грустно, что "Сирин" приканчивает часть своей деятельности3; мне очень грустно и стыдно не то, что мои книги не изданы, а то, что я как бы должник "Сирина", причем в долге своем неповинный, и тем не менее -- должник. И несмотря на это, я охотно соглашаюсь ликвидировать свои дела с "Сирином" так, как предлагает он (а предлагает он ликвидировать наши дела по очень благородному способу), т. е. я соглашаюсь взять 930 рублей остающегося мне гонорара (если бы стихи и "Голубь" увидели свет); но, конечно, я беру их, потому что сейчас у меня не блестящи денежные дела и пока эти 930 рублей -- единственное, на что я могу рассчитывать. Поэтому, если бы я мог уплатить "Сирину" хотя бы тем, что предоставить ему право напечатать мой роман отдельным изданием, -- так, как Вы советуете, я бы мог гонорара не брать и тем уменьшить расходы "Сирина". Впрочем, напишите мне, если Вам это не трудно, -- смотрите ли Вы, что я должник по отношению к "Сирину" (в моральном смысле), или нет? Мне было бы интересно знать Ваше мнение.
   Если бы Вы были так любезны, то мне было бы приятнее всего, чтобы рукописи остались у Вас, потому что я решительно не знаю, кому их передать: вернувшись в Россию, я их возьму. "Путевые Заметки" сейчас все равно никуда не устроишь4.
   Еще раз хочется вернуться к роману. М. В. Терещенко5 я напишу, но если бы Вы увидели его, случайно, лично, -- может быть, Вы спросили бы его, согласится ли он выпустить роман так, как Вы советуете6. Мне было бы очень приятно, если бы Вы черкнули мне, считаете ли Вы, что морально я должник "Сирина". А кстати: ведь имя и отчество Терещенки -- Михаил Васильевич? Видясь с ним только раз (полчаса) 2 года тому назад и потеряв его адрес7, я теперь поймал себя на том, что сомневаюсь, таково ли его имя и отчество. Ведь -- "Михаил Васильевич"?
   Глубокоуважаемый Разумник Васильевич, очень-очень хотел бы я быть сейчас в России: если бы не ряд обстоятельств, меня здесь держащих, я, конечно, был бы в России и постарался пристроиться, чтобы быть полезным хоть чем-нибудь.
   Отрезанность от России меня давит, и я уже начинаю хотеть, чтобы нас, ратников 2-го ополчения, поскорей призывали: но сам, своею волей не могу бросить дела, за которое мы с женою взялись: более чем когда-либо чувствую необходимость, прямо долг, отсиживаться при Johannesbau именно сейчас, когда все живое и огромное отхлынуло либо на западный, либо на восточный фронт, -- именно теперь в качестве русского жить с немцами и англичанами и не отдаваться своим естественным чувствам и стремлениям, а строить Bau -- этот знак "мира всего мира" -- мне и кажется важным8. Конечно, я не стал бы сидеть здесь, если бы чувствовалось, что час -- наступил, что пришла пора всем -- без исключения -- послужить России. Под службою я разумею реальное дело, а не "лекцию". Но читая газеты, видишь, что пока такой нужды нет, читать же хлесткие рефераты в роде "от Канта к Круппу"9 или вопиять, как Л. Андреев, против немцев (попалась книжка какого-то журнала)10 -- кажется мне теперь, в эти сериозные дни, "пустопорожним занятием". Люди умирают в траншеях за Россию, а тут, нате, лекция -- "Душа России"11. И хочется воскликнуть: "Как смеете вы, такие-сякие, теперь, когда молчанием и делом доказывают, что есть Россия, разливаться словами о России". Вот мне и кажется: в Россию мне надо ехать разве что -- в лазарет, во фронт; и совсем не кажется мне важным возвращаться в Россию "an und für sich" {самому по себе; безотносительно (нем.)}. Кажется, так и будет: либо вернусь в Россию, когда будет окончен Bau, а дела -- бездна, либо -- прямо вернусь на службу (военную ли, лазаретную ли), если призовут или если придет "крайняя пора".

-----

   Вам совершенно естественно удивляться, что может заставлять русских именно сейчас жить при Bau. Мы же, здешние русские, именно видим свою роль в том, чтобы Россия в лице нас, случайных, ничтожных, вложила свой труд в строение, должное быть "an und für sich" бескорыстным приношением Духу. Если бы Вы знали: миллионная постройка (уже 4 000 000 марок затрачено) собрана главным образом грошами и добровольным подаянием; чудовищный труд по отделке и резьбе (еще работы года на 2) производится добровольно самими членами О<бщест>ва. Сколько людей, никогда не бравших в руки молотка, уже год ежедневно с утра до вечера стучат огромными молотками в над- и под-- Bau, вися снаружи не лесах -- в дождь, снег, в жару -- и ведут жизнь чернорабочих; если бы Вы узнали, сколько любви и жертвы выказали люди, чтобы Bau был, Вы бы поняли, что Bau весь соткан из сплошной любви и добровольной жертвы. Эти люди воистину имеют право сказать: "Bau" -- наше детище в самом реальном смысле.
   А теперь, когда уже 7 1/2 месяцев неустанно гремят пушки недалеко от нас, когда многие бросили Bau и разъехались, должна быть кучка людей, кто сейчас, переборовши себя, остался бы на месте. Психология наша, русских при Bau, вовсе не психология равнодушия, а психология добровольно отсиживающихся в осаде и выносящих всю тяжесть осады, чтобы именно в дни и часы всеобщей брани "храм мира и любви" созидался.
   Bau (не говоря о внутреннем его смысле) в чисто внешнем архитектоническом смысле будет единственным и первым в мире (если смогут его довести до конца), и задача нас, русских при Bau, в том, чтобы Bau был и русским тоже. Говорю, если смогут его довести до конца, т. е. если соберут денег для постройки, и если -- не разбежимся мы, добровольцы: а соблазн разбежаться есть; в самом деле: сонная, спящая Швейцария, сонный, спящий Базель, нездоровая местность, туман, грязь, убогие деревушки, чисто физические трудности и физическая усталость от работы здесь, а пушки напоминают: всего за несколько километров -- все иное: напряженная жизнь, шум и дело; мировая война за несколько километров, и сон -- здесь. Соблазн великий!.. Но я сказал себе, что уеду отсюда -- либо во фронт, либо на прямое дело, а пока буду выносить страду -- "здесь". Простите, что пишу это все, но я чувствую и знаю тот укор, который бросают нам теперь из России. И право: психологически хотелось бы ответить на него лишь тем, что от работы здесь, минуя города, поехать и умереть на полях сражения, если придет час умирать за Россию. Но часа нет еще!..

-----

   Остаюсь искренне уважающий вас и преданный Борис Бугаев.
   P. S. Мой адрес: Schweiz. Domach bei Basel. Kanton Solothurn. Haus E. Thomann (Baumalerei). Herrn B. Bugaïeff.
   P. S. Если дело с романом устроится, я буду рад. Если же нет, то я, к прискорбию, остаюсь должником; был бы я Вам чрезвычайно обязан, если бы Вы мне указали, в какие издательства мог бы я обратиться с предложением напечатать свои произведения12.
   3-летняя жизнь за границей меня выбросила из осведомленности. Я даже не знаю, какие издательства есть. Есть ли, например, "Шиповник"?13 Если бы Вы указали, куда, по-Вашему, можно было бы мне обратиться, был бы я Вам чрезвычайно обязан.
   
   1 Датируется по почтовому штемпелю: Arlesheim. 16.III.15; Царское Село. 18. 3. 15.
   2 Текст этого письма Иванова-Разумника неизвестен.
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "Изд-во "Сирин" закончило не часть деятельности, а всю свою деятельность и закрылось в апреле 1915 года" (Л. 7. Более ранняя дата ликвидации издательства указана в записях А. М. Ремизова: "28 генваря 1915 г. Сирин уничтожен. Сегодня последний день" (ИРЛИ. Ф. 256. Оп. 2. Ед. хр. 3. Л. ЗЗ); в письме к Ф. Сологубу от 30 января 1915 г. Иванов-Разумник сообщал: "...я к "Сирину" отношения больше не имею <...>" (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 296). 10 марта 1915 г. Иванов-Разумник писал И. Н. Игнатову: "...прекращение "Заветов" было для меня скорее "литературным" кризисом, чем "финансовым"; совсем наоборот -- прекращение "Сирина", редакторство которого давало мне за последние два года возможность существования. Теперь мне надо "искать работы", и притом не случайной <...>, а постоянной" (РГАЛИ. Ф. 1701. Оп. 2. Ед. хр. 811).
   4 Комментарий Иванова-Разумника:
   "Речь идет о двух томах "Собрания Стихотворений", "Серебряном Голубе" и "Путевых Заметках" <...> что же касается "Путевых Заметок", уже сданных в набор изд-вом "Сирин" (гранки сохранились у ИР), то АБ, вернувшись в Россию в 1916 году, взял рукопись у ИР и подверг ее впоследствии значительной переработке, закончив последнюю лишь летом 1919 года <...>. Первый том этой окончательной редакции был напечатан в 1922 году (Берлин; изд-во "Геликон"; "Офейра". Книгоиздательство Писателей в Москве); т. II-ой "Путевых Заметок", который АБ считал одной из лучших своих книг, так и остался ненапечатанным; рукопись в настоящее время хранится в ГЛМ" (Л. 7. Ныне местонахождение рукописи 2-го тома "Путевых заметок" -- РГАЛИ. Ф. 53. On. 1. Ед. хр. 15. См. также примеч. 5 к п. 2).
   5 Имеется в виду Михаил Иванович Терещенко (1886-1958, Монако), фабрикант-сахарозаводчик, владелец (совместно с сестрами) издательства "Сирин"; в 1917 г. -- министр финансов, затем министр иностранных дел Временного правительства. Белый общался с ним в феврале 1913 г. ("знакомство с Терещенкой, заехавшим в Берлин ко мне". -- РД. Л. 60об).
   6 Комментарий Иванова-Разумника: "Речь идет о предложении ИР закрывавшемуся изд-ву "Сирин" выпустить отдельным изданием "Петербург", сброшюровав роман из трех сборников "Сирина", в которых он был напечатан" (Л. 7).
   7 8/21 февраля 1913 г. Белый писал А. Блоку из Берлина: "М. И. Терещенко мне очень понравился: какая у него деликатная манера говорить с людьми. Впрочем, мы беседовали менее часу" (Блок -- Белый. С. 315).
   8 Ср. письмо Белого к матери от 14/27 июля 1915 г.: "Это подлинно антропософская школа, привела нас сюда судьба; и неспроста мы здесь, русские, строим храм "Мира всего мира", в лице нас -- кусочек России; мы знаем нашу ответственность, нашу роль, нашу необходимость быть сейчас здесь" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 208).
   9 Подразумевается речь В. Ф. Эрна "От Канта к Круппу", прочитанная в Московском Религиозно-философском обществе памяти Вл. Соловьева 6 октября 1914 г. и посвященная резкой критике духовно-культурных основ современной Германии; опубликована в "Русской мысли" (1914. No 12), вошла в книгу Эрна "Меч и Крест. Статьи о современных событиях" (М., 1915). См.: Эрн В. Ф. Сочинения. М., 1991. С. 308-318.
   10 Имеется в виду журнал "Отечество" (редактор-издатель З. И. Гржебин), выходивший в свет с ноября 1914 г.; в нем печатались антигерманские публицистические статьи Л. Андреева "Письма о войне" (1914. No 1,2), "Крестоносцы" (1914. No 5) и др. Военная публицистика Андреева собрана в его кн. "В сей грозный час. Статьи" (Пг., 1915).
   11 Иванов-Разумник в комментарии ошибочно указывает: ""Душа России" -- лекция и статья Д. Мережковского (1915 г.)" (Л. 7). Подразумевается выступление Н. А. Бердяева, изданное отдельной брошюрой ("Душа России". М., 1915). См.: Бердяев Н. Судьба России. Опыты по психологии войны и национальности. М., 1918. С. 1-29. О работах русских философов 1914-- 1916 гг., объединенных идеей религиозно-мистического национализма, см.: Хеллман Б. Когда время славянофильствовало. Русские философы и первая мировая война // Studia Russica Helsingiensia et Tartuensia. Проблемы истории русской литературы начала XX века (Slavica Helsingiensia, 6). Helsinki, 1989. С. 211-239.
   12 С аналогичной просьбой Белый обратился в 1915 г. к Ф. Сологубу: "4 года уже скоро, как я ни <о кем, кроме "Сирина", не был в сношении; и я растерял: адреса, издательства, словом, все, что меня связывает с литературою; не знаю просто, куда обратиться" (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л., 1981. С. 48).
   13 Петербургское издательство "Шиповник", основанное в 1906 г. и не прекращавшее своей деятельности до 1917 г.; "Шиповником" была издана книга стихов Андрея Белого "Пепел" (1909).
   

9. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

13/26 августа 1915 г. Песочки1.

13/26 авг. 1915. Песочки2.

   Дорогой Борис Николаевич,--
   Вы писали мне в апреле3, отвечаю -- в августе; за полугодовое опоздание -- простите; причина его -- попытки "устроить" два тома Ваших стихотворений, "Путевые Заметки" и отдельное изд<ание> "Петербурга". Ничего не удалось. В "Сирине" я рассчитывал устроить издание Ваших произведений в 10 томах: тт. I-й -- собрание стихотворений, т. III -- Симфонии, TT. IV-V-VI -- три романа (включая сюда еще "ненаписанный", третий in spe {в будущем (лат.)}), тт. VII-VIII-IX-X -- статьи ("Символ<изм>", "Арабески", "Луг Зел<еный>", "Путев<ые> Зам<етки>") -- собранные в хронологическом порядке, хотя и с легким подразделением на "роды и виды"4. Но мое редакторство в "Сирине" кончилось, -- кончился "Сирин", планы повисли в воздухе. Теперь же, во время войны, никто ничего не печатает... Так и осталось лежать у меня рукописное Ваше собрание стихов, тт. I-II, и "Путевые Заметки". Напишите, куда передать их, что делать с ними.
   К слову: материалы эти очень помогли мне теперь, когда я писал для "Русской литературы XX в." большую статью: "Андрей Белый"5. Как подошел я к теме -- увидите (а подошел я "эсхатологически" -- главная тема)6; теперь же я хотел спросить о двух-трех мелочах -- не для статьи, а для сведения: о некоторых именах во "2-ой Симфонию). Кто такое был "Барс Иванович"? -- я думал было, что Федоров7, но сомневаюсь. Кто -- "пассивный и знающий Алексей Сергеевич Петковский"? -- быть может, Эртель8, дальнейшая судьба которого отражается и в I т<оме> стихов? Кто таков -- "золотобородый аскет", Сергей Мусатов, кто -- Дрожжиковский, санкт-петербургский мистик Шиповников и иные прочие? То есть, не "кто таковы", ибо это не фотографии, но кого имели Вы в виду в основе (подобно тому как "Мережкович" -- явно Мережковский, циник-мистик -- В. Розанов и т. п.)9.
   Вам, вероятно, странно возвращаться теперь к этому своему юношескому произведению; но ведь оно во многих отношениях -- характернейшее; не говорю уже о том, что оно -- удар "авансом" по самому себе ближайших же лет10. И еще одно: вот были Вы некогда не "пути безумий" (Ваши слова)11, ждали немедленного исполнения эсхатологических чаяний, встречали Христа осеннею ночью. Все это уже пережито. Но -- как же тот Христос, которого теперь (уже давно) Безант и Ледбитер воспитывают где-- то под Мадрасом?12 Если Вы в него не верите (ибо Вы со Штейнером), то почему молчите Вы об этом "космическом пергюнтстве"?13 Из Мадраса обратимся в Швейцарию. От друзей Ваших я знаю, что постройка Johannesbau связана у них тоже с чаяниями эсхатологическими. Но тогда -- "2-ая Симфония" должна быть для Вас вовсе не "юношеской книгой", и "путь безумий" -- вовсе не путем безумий. Я думаю, что за 15 последних лет Вы завершили круг, вернулись по спирали к исходной точке, стали выше, но над нею же: "все то же, все строже сознанье мое"14...
   Очень хотелось бы встретиться и поговорить обо всем. Но -- когда это будет! Война. -- А о войне -- ничего написать Вам не могу, ибо письмо это будет читать военный цензор, а я о войне -- думаю "нецензурно". И Вас не должны смущать -- Швейцария Ваша, Ваше спокойное в ней сидение; каждому из нас придет свой час. Ваш -- Вы сами почувствуете, когда; мой -- после войны...
   Пишите мне; адрес Вы знаете, -- рад буду получить ответ, по нынешним расстояниям -- хоть к Новому Году...
   Всего и всего Вам доброго; крепко жму Вашу руку.

Разумник Иванов.

   1 Текст этого письма сохранился в копии у Иванова-Разумника и полностью приведен в его "Комментариях" (Л. 7об.-8).
   2 Деревня в Псковской губ., по Московско-Виндавско-Рыбинской железной дороге. 9 июня 1915 г. Иванов-Разумник писал оттуда А. М. Ремизову: "...вот уже месяц, как мы здесь, -- и так здесь хорошо, что и в войну перестаешь верить, и в погромы московские, и в сутолоку петербургскую <...> что здесь за красоты, какая река, какой лес, какой народ новгородский" (ИРЛИ. Ф. 256. Оп. 3. Ед. хр. 84).
   3 Апрельское письмо к Иванову-Разумнику среди сохранившихся писем Белого к нему не значится; не исключено, однако, что Иванов-Разумник подразумевает здесь не апрельское, а мартовское письмо Белого (п. 8).
   4 Ср. авторский план собрания сочинений в 15 томах, приведенный в письме Белого к Э. К. Метнеру от 8 января (н. ст.) 1913 г. (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л, 1981. С. 64).
   5 См.: Иванов-Разумник. Андрей Белый // Русская литература XX века. 1890-1910 / Под ред. проф. С. А. Венгерова. Т. 3. 4. 2 [Кн. 7]. М., 1916. С. 13-64. Под заглавием "Пылающий" статья вошла в кн.: Иванов-Разумник. Александр Блок. Андрей Белый. Пб., 1919; под заглавием "Андрей Белый" -- в кн.: Вершины. С. 27-86. Иванов-Разумник работал над этой статьей в Песочках; в цитированном выше (примеч. 2) письме к Ремизову он просил: "...пусть первый приехавший привезет мне, хоть на несколько дней, 2-ую Симфонию А. Белого. Очень мне она нужна".
   6 Одна из основных тематических линий статьи Иванова-Разумника -- преодоление Андреем Белым "декадентства" через "эсхатологические чаяния", имевшие исток в проповеди Вл. Соловьева (см.: Вершины. С. 34-36).
   7 Николай Федорович Федоров (1828-1903) -- библиотекарь Румянцевского музея в Москве, религиозный мыслитель, создатель "Философии общего дела". См.: Гречишкин С. С., Лавров А. В. Андрей Белый и Н. Ф. Федоров // Творчество А. А. Блока и русская культура XX века: Блоковский сборник III (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 459). Тарту, 1979. С. 147-164.
   8 Михаил Александрович Эртель (ум. в начале 1920-х гг.) -- историк, участник кружка "аргонавтов", теософ. Белый изобразил его в очерке-памфлете "Великий лгун" (Утро России. 1910. No 247. 12 сентября) и в позднейших мемуарах (НВ. С. 76-87).
   9 В статье "Андрей Белый" Иванов-Разумник дает "расшифровки" некоторых персонажей, фигурирующих в "Симфонии (2-й, драматической)" Белого (Вершины. С. 39-40).
   10 Та же мысль -- в статье Иванова-Разумника "Андрей Белый": "..."осмеивание крайностей мистицизма" во второй симфонии было со стороны молодого автора плохо осознанным ударом по самому себе <...> "Осмеивание крайностей мистицизма" -- это лишь сведение междупартийно-мистических счетов; сущность же -- эсхатологические чаяния, которые так тесно связывают это полудетское и в целом очень слабое произведение Андрея Белого со всем его творчеством, от истоков и до самого конца" (Вершины. С. 43).
   11 Подразумевается фраза из статьи "На перевале. VI. Отцы и дети русского символизма": "...мы призываем с пути безумий к холодной ясности искусства, к гистологии науки, к серьезной, как музыка Баха, строгости теории познания" (Андрей Белый. Арабески. Книга статей. М., 1911. С. 276-277), -- цитируемая Ивановым-Разумником в статье "Андрей Белый" (Вершины. С. 54, 55). О "пути безумий" Белого Иванов-Разумник говорит и в заключительном абзаце статьи (С. 86).
   12 Анни Безант (Besant; 1847-1933) -- английская писательница и общественный деятель, одна из лидеров Международного Теософского общества (с 1907 г. -- его председатель). Чарльз Вебстер Ледбитер (Leadbeater, 1847-1934) -- английский священник, снявший сан; активный деятель Теософского общества и ближайший сотрудник Безант. В 1911 г. Безант основала внутри Теософского общества "Орден Восточной Звезды", чтобы пропагандировать свое новое "открытие" -- молодого индуса Джидду Кришнамурти (Альциона; 1895 или 1897-1986), в котором она видела воплощение ("аватара") Христа. В одном из репортажей о Всемирном теософском конгрессе в Стокгольме (1913) сообщалось: "Кришнамурти <...>, по представлениям теософов, предопределено осуществить на грешной земле второе пришествие, быть новым воплощением Бога среди людей. <...> Вера во второе пришествие и в божественность Кришнамурти вызвала раскол среди единой до того религиозной секты -- теософов. От них ушел и увел с собой многих их последователей выдающийся их представитель, ученый, доктор философии Рудольф Штейнер, не допускающий второго пришествия и не признающий Кришнамурти" (М. Х. Современные пророки. Письмо из Стокгольма // Синий журнал. 1913. No 24. С. 15). Белый писал в этой связи 20 ноября / 3 декабря 1912 г. М. К. Морозовой: "...борьба с Адиаром (штабом теос<офского> о<бще>ства) настолько обострилась (из-за самодурства Безант и лжехриста Альционы), что в Мюнхене Доктор прямо заявил: "Пусть лже-теософы выходят из (О<бще>ства, зачем нам выходить" (лже-теософами он назвал вообще теософов). Вопрос об уходе из О<бще>ства дебатируется несколько месяцев; теософия (в том смысле, как говорят в России) и Доктор -- непримиримы, ибо туг борьба: борьба за Христа против 1) Будды, 2) против духа антихриста" (РГБ. Ф. 171. Карт. 24. Ед. хр. 1в). Адиар -- теософский центр в предместье Мадраса, в Индии. В начале февраля 1913 г. А. Тургенева сообщала в письме к А. Д. Бугаевой: "Сейчас только что кончился теософский -- т. е. нет -- антропософский съезд. Так как мы уже не теософы. Доктор много лет уже боролся с ересями, кот<орые> распространяет индусская теософия, надеясь их переубедить, но кончилось тем, что у безантистов открылись какие-то некрасивые дела и Безант отставила Доктора от его должности руководителя немецкой секции, и за Доктором вышло из общества около 3 тысяч человек. Все очень довольны" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 368а). См. также: Carlson М. "No Religion Higher than Truth". A History of the Theosophical Movement in Russia, 1875-1922. Princeton, 1993. P. 97-98.
   13 Тема "пергюнтства" (Пер Гюнт -- герой одноименной драматической поэмы Г. Ибсена, 1867) в связи с новейшими теософскими построениями развивается Ивановым-Разумником в том же аспекте в статье "Андрей Белый": "...на долгое время главная ненависть обманутого ложными пророчествами поэта -- лже-пророк, Пер Гюнт, в какие бы перья он ни рядился"; "Теперь он борется с всяким "пергюнтством", иногда попадая на время под его влияние: к этой болезни Андрей Белый всегда был очень восприимчив"; "Или он еще поймет, что вечное спасение его -- в искании, что теософия -- та же ледяная пустыня, что пророки и учителя ее -- те же Пер Гюнты религиозного творчества? Восточные теософы -- Безант, Ледбитер и их компания -- воспитывают теперь ("посвященным" это давно известно) нового "бодисатву"; это некий молодой индус Кришнамурти, коему дано светлое имя "Альцион"; "посвященные" верят, что в лице его является на землю тридцатое, кажется, воплощение Христа. Этот грядущий Христос, -- а если и не Христос, то вообще великий "Учитель", -- является пока... издателем теософского журнала "The Herald of the Star": таково влияние века машин и печати на современного Мессию! Он еще юн, но скоро его выпустят в мир, если не раздумают и не испугаются своего космического шарлатанства... Будет ли ждать Андрей Белый, пока оно разоблачится <...>? Правда, Андрей Белый принадлежит к другой секте теософии, отвергнувшей Альциона -- к западной теософии, к "антропософии" Рудольфа Штейнера, купно с которым и сотнями верующих строит уже давно теософский храм, Johannesbau, в швейцарских горах, в Дорнахе,-- тоже в чаянии приближающихся эсхатологических событий. Но чем же эта затея мюнхенского Пер Гюнта лучше восточно-теософской затеи инсценировать второе пришествие Христа?" (Вершины. С. 53, 54, 84-85).
   14 Заключительные строки стихотворения Белого "Мне снились -- и море, и горы..." (см. примеч. 7 к п. З): "Все то же, все строже -- / Все строже сознанье мое". Приведя их (в редакции текста, представленной в "сиринском" "Собрании стихотворений") в статье "Андрей Белый", Иванов-Разумник заключал: "И он вправе говорить так о себе. От начала своего творчества и до последних дней его Андрей Белый совершал "все тот же" путь -- путь исхода из ледяной пустыни, "все то же" искание истины вело его. И, совершив этот путь, он вернулся к исходной своей точке, истину и спасение увидел -- в Христе-Грядущем. <...> Круг завершен и должен повториться в грядущем творчестве Андрея Белого. Если сумеет он сойти с нынешнего своего "пути безумий", снова должен будет он припасть к земле, возвратиться к народу; и хотя новое возвращение его будет "все то же", но оно будет и "все строже", все глубже, все требовательнее к себе" (Вершины. С. 85-86).
   

10. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

7/20 ноября 1915 г. Дорнах1.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,

   Простите, что я так долго не отвечал на Ваше письмо, которое меня так порадовало и как весть из России, и как весть с очень, по-моему, трезвым взглядом на события современности, и как то, что Вы верно так поняли ноту юношеской моей симфонии, к которой возврат и есть, собственно, мое вступление в Антр<опософское> О<бщест>во.
   Прежде всего позвольте Вас поблагодарить за участие ко мне, и за то, что Вы держите рукописи мои, и за то, что Вы намеревались предложить "Сирину" собрание моих сочинений. Что оно не устроилось, мне, конечно, печально (тем более, что доживаю последние деньги и просто не знаю, на что жить); но что Вы там в России подумали обо мне в очень трудный момент моей жизни (и внешний, и внутренний)2 -- вот за это спасибо, большое спасибо: ох, трудно, трудно нам бывает с женой -- от всего вместе: трудности нашего положения вообще, трудности условий жизни, трудности быть антропософами in concreto {в частном случае; в действительности; на самом деле (лат.)} и густой перенапряженности жизни. Если Вы представите себе, например, жизнь моей жены, очень хрупкой и слабой, то Вы, пожалуй, не поверите: ведь она почти без перерыва 19 месяцев колотит по дереву огромным молотком и подчас изнемогает, как многие, от чисто физической усталости, потому что с объявления войны почти все мужчины ушли и слабые женщины вырезают саженные формы (ведь наше строение все резное -- внутри и извне) из крепкого, как камень, американского дуба, что работает маленькая кучка и, можно сказать, последняя и что в работе надо совмещать художественную чуткость с физической силой, т. е. прямо резать из огромных комьев дерева огромные формы; что приходится работать зимой на морозе, в ветрах, что прислуги у нас нет, и что моей жене приходится, вернувшись домой, работать дома; что те же, работающие, очень многому учатся в эвритмии и что за этот год это новое наше искусство двинулось огромными шагами благодаря ряду эвритмических постановок и ежедневных уроков3; и на группе работающих -- вся тяжесть разработки этого нового искусства; присоедините к этому собственно антропософскую работу sui generis, присоедините к этому град лекций Д<окто>ра Штейнера (за три месяца август -- октябрь он прочел 44 лекции нам)4; присоедините ряд сложностей жизни нашей общины среди враждебного населения; и мучительнейшие ситуации внутри и вовне О<бщест>ва, которые приходится переживать; присоедините все внутренние антиномии, встающие у нас; и получится невероятная густота и сложность жизни, от которой моментами падаешь5; и всю сумму впечатлений на фоне пушечной стрельбы, т. е. на фоне западного фронта, -- просто не можешь связать.
   Труднейшую, мучительную школу приходится переживать нам здесь. А мне это все тем более трудно, что вот уже с февраля 15-го года я постоянно выхожу из общей работы, чтобы мочь работать над книгами. Месяцев 5 приходилось мне работать над "естественно-научными" взглядами Гёте (теорией света) и методологией Штейнера, пишучи ответ на фельетонно-хлесткую и насквозь неверную книгу Метнера, который разросся в большую самостоятельную книгу (около 500 страниц) и дал мне возможность в будущем написать дельно о д<окто>ре Штейнере (его философии, теории знания и методике антропософии)6. Книга моя называется "Р. Штейнер и Гёте в мировоззрении современности"; и печатается в Москве (увы! я за нее ничего не получу!); мне ужасно было бы важно и ценно Ваше мнение о ней, когда она выйдет (я попрошу тотчас же по выходе ее Вам выслать из Москвы). Теперь же сижу над 3-ьей частью "Трилогии", которая разрастается ужасно и грозит быть трех-томием. Называется она "Моя жизнь": первый том -- "Детство, отрочество и юность"7. Первая часть тома, как и две другие части, в сущности, самостоятельны; ее кончу через 2--2 1/2 месяца; она называется "Котик Летаев" (годы младенчества); и мне бы хотелось ее пристроить в какой-нибудь журнал, в какой -- не знаю; в ней 200 страниц, 5 глав8.
   Работа меня крайне интересует: мне мечтается форма, где "Жизнь Давида Копперфильда" взята по "Вильгельму Мейстеру"9, а этот последний пересажен в события жизни душевной; приходится черпать материал, разумеется, из своей жизни, но не биографически: т. е., собственно, ответить себе: "Как ты стал таким, каков ты есть", т. е. самосознанием 35-летнего дать рельеф своим младенческим безотчетным волнениям, освободить эти волнения от всего наносного и показать, как ядро человека естественно развивается из себя и само из себя в стремлении к положительным устоям жизни приходит через ряд искусов к... духовной науке, потому что духовная наука и христианство для меня ныне синонимы; и детская песня души, превращенная в оркестрованную симфонию, есть наш путь; песенка души -- восток; оркестровка и контрапункт -- запад: а человеческое стремление (не сам человек), ведущее его от песни к симфонии, и есть восток в западе или запад в востоке.
   Такова моя постановка: "Серебрян<ый> Голубь" -- это Восток без Запада; и потому тут встает Люцифер (голубь с ястребиным клювом)10. "Петроград" -- это Запад в России, т. е. Ариманическая Иллюзия, где механизм + голая абстракция логики создает мир Майи11. "Моя жизнь" -- Восток в Западе или Запад в Востоке и рождение Христова Импульса в душе.
   Тут подхожу я к вопросу, Вами поставленному: не вернулся ли я к своей эпохе "Симфоний", но не по кругу, а по спирали; да, конечно: собственно, все мои статьи, книги, стихи периода после симфоний (от 905<-го> до 912<-го> годов) есть перенесение настроений и устремлений "симфоний" в ту душевную зону, где о них я уже не мог говорить: т. е. вынесение их из литературы и слова: собственно точку своего христианского устремления я нес молчаливо: юношеская смелость и наивность высказываний заветнейшего не могла не привести к распылению самой почвы высказываний ("Пепел", "Урна", "Петербург"); я не знал Аримана, а уж, конечно, он постарался в своем царстве задушить и исказить мне мои Симфонии; и таким искажением является 4-ая симфония "Кубок Метелей", где технические задания словесного контрапункта привели к кощунству12. Собственно, я хотел глубинное одеть в слово, и законы архитектоники слова создали собственно пародию на меня самого: для меня показательно, что мои "Симфонии" есть собственно стремление к контрапункту переживаний, к науке переживаний, и, как таковые, они суть непроизвольное желание "умного пути" без знания пути; это стремление без знания исказило мои "Симфонии": "Возврат" -- искаженнее первых двух: христианская наука в нем уродливо преломляется в "санаторию" д<окто>ра Орлова13, а "Кубок Метели" -- еще искаженней "Возврата", в нем вечное Любви распыляется в снег и ветер, а самая Любовь предстает, как... радение!!!
   Мне видно: я страну смысла не знал в эти годы; но песня смысла... была та же, что и теперь; теперь песня смысла может учиться и может расти; тогда же ее звучание вслух должно было исказиться в словесном выражении.
   Но мне интересно: я хотел метаморфозу образов провести закономерно, как отображение закона метаморфозы понятий и пережигай; этот закон должен был быть не абстракцией, а музыкальным ритмом повторений, постепенно усложняющихся; и от этого -- нарастание и усложнение любого образа в "Кубке Метелей", соответствующее нарастанию смысла; т. е. я хотел в образах изобразить учение д<окто>ра Штейнера о метаморфозе понятий и о вращении абстрактного смысла в плане стихийности, где этот абстрактный смысл вдруг начинает заживать своею жизнью, превращаясь в существо. На физическом плане мы имеем ряд логико-технических смыслов, неподвижных и прикрепленных к орудию: a, b, с, d, е, f; они предопределены кругом методов

0x01 graphic

   Первое дуновение медитативной жизни сказывается в жизни понятий, как прохождение и преломление смысла "а" по смыслам и смыслами, где а -- бежит

0x01 graphic

   Как а, ab, abc, abcd, и т. д.; где "b" бежит также; и в результате "а" становится

0x01 graphic

   ; то же -- "b".
   Абстрактный, замерзший смысл становится текучим, музыкальным; смысл понятия становится существом, из-под которого выявляется медитативный смысл собственно: он -- закон метаморфозы, сказывающийся в жизни образов как ритм (д<окто>р Штейнер подчеркивает ритмы Бхагават-Гиты, Евангелий и т. д.14 и указывает на невозможность говорить об этих произведениях вне композии).
   Этот переход от понятия, как закона, к ритму, как закону, от термина к слову живому, от неподвижного образа к градации метаморфозы его, от символа к мифу многократно разобран д<окто>р<ом> Штейнером как переход от теории знания к имагинации, как переход от мышления физическим мозгом к мышлению эфирным мозгом; в "Симфониях" я не знал, что я, собственно, хотел гетевской "точной фантазии мысли"15, т. е. мышления в эфирном плане; и, перенося сферу в область слова без знания законов и опыта, запутался, потерпел поражение и отступил: в "бытовое описание" в литературе и в "теорию знания" в области мысли.

-----

   В моем 3-ьем романе сами собой встают мне "новые задачи" симфонического письма: они звучат уже потому, что я хочу коснуться положительных устремлений душевной жизни.

-----

   Кстати о "Симфониях". Вы спрашиваете, кто такой Барс Иванович; это образ Льва Ивановича Поливанова, моего директора16; мы с товарищем (Соловьевым)17 очень его любили и уже юношами, вспоминая гимназию, фантазировали на самые невероятные темы, заставляли Поливанова вставать из могилы и вмешиваться в события жизни; отражением этих полу-шутливых мифологем, под которыми жила в нас уверенность в наступлении "событий необычайных", и явилась 2-ая Симфония; и Л. И. Поливанов попал туда. (2-ая Симфония не писалась для печати, а для Соловьевых18, для чтения в интимном круге; и жаргон ее -- "специфический"; мы его тогда называли "арбатским наречием": она отражала наши интимные разговоры "под лампой", в которых принимал участие покойный Мих<аил> Сергеев<ич> Соловьев, его жена, их сын (Сергей Соловьев), я, А. С. Петровский19 и др.). А "Алексей Сергеич Петковский" -- мой товарищ по университету, верней 1/2 его; а другая 1/2 его -- Поповский; и это -- между нами. Петковский -- А.С. Петровский, ныне антропософ, некогда мой товарищ по университету и наш соучастник в "соловьевских беседах"; в то время он пережил очень мучительный кризис от материализма и скептицизма к "мистическому" сознанию, которое в нем в то время двоилось: и он то становился "подозревающим церковником", а то чистым и просветленным мистиком; так как симфония писалась для "своих", для интимного круга, то я и выразил педагогически свое отношение к двум сторонам моего товарища, изобразив одну, как Поповского, а другую, как Петковского; это разъяснение, конечно, между нами, потому что ни Поповский, ни Петковский -- не Петровские; Петровский же был в Дух<овной> Академии (по окончанию Университета), дружил с Флоренским20, не выдержал тамошней атмосферы, ударился в ницшеанство; потом ушел в мистику, перевел "Зорю" Бёме и был инспиратором всей орфейской линии "Мусагета"21, пока он не стал настолько явно выраженным антропософом, что "Мусагет" начал теснить его; ныне он служит в Рум<янцевском> Музее и если оттуда не уйдет, то лет через 15 превратится в Федорова22, чего, впрочем, не будет, ибо он очень деятельный член московского антр<опософско>го кружка...

-----

   Спешу Вам ответить и по вопросу об Альционе, т. е. по поводу истории с Безант; эта история и принудила д<окто>р<а> Штейнера увести из "Т<еософского> О<бщества>" наше О<бще>ство , Штейнер всегда был христианским антропософом; но по очень сложным и вполне понятным мотивам (мотивы эти им разъяснены в ряде интимных лекций) он предпочел внутри Теософского общества бороться с антихристианской нотой восточной теософии, чтобы собрать воедину подлинно христианские элементы Теос<офского> общества, где в то время еще не было столь явно выраженного шарлатанства; в сущности, в вопросе перевоплощения, в учении о душе и многих других пунктах он не совпадал с теософией линии Блаватской24 и всегда в теософии проводил свою линию духовной науки, т. е. христианского ведения. Но поскольку вся история с Альционом -- явно гротеск, постольку не стоит даже бороться с этой линией; она сама себя компрометирует; поскольку же она есть результат применения устарелых методов развития у людей, не долженствующих и подходить к йоге, постольку она -- болезнь; патология этой болезни разобрана вполне у нас; но говорить о ней вслух среди вообще враждебного отношения к вопросам духовной науки значит: переносить операцию из клиники на улицу. Поэтому д<окто>р Штейнер, громя восточную линию на публичных лекциях, где он может отвечать на поставленные вопросы, не посвящает полемике с Безант свои книги.
   Иногда бывает досадно, что огромные силы, существующие у нас, молчат, не выступают с книгами; мы вообще молчим: и д<окто>р Штейнер по возможности избегает, пока известный вопрос не назреет, его касаться вовне; а силы уже отходят: так, пока писал это письмо, пришло известие, что скончалась одна из руководительниц нашего Общества: Штинде25. И вот, после кончины ее, я могу сказать, что у меня было отношение к ней, ну как... к Льву Толстому, как... к старцу; она вся была типом святой, христианской угодницы, оставшейся в мире и помогающей не только молитвами, но и разбором всех дел всех 55 с лишним кружков, рассеянных по Европе; и образ ее передо мной стоит не только, как сильной ок<культист>ки, но, главным образом, как Наставницы, Утешительницы в скорбях, Молитвенницы и, что ли, епископа перво-христианских общин, когда епископ был первый в любви, а не первый в звании; трудная наша жизнь; и есть в нашем Обществе ну право же угодники и святые, но святые... XX века: не приметные в своей святости... Стоишь перед ними и говоришь себе: "У тебя "оперение" писателя: а вот у них... незаметный, каждодневный подвиг святости... Ты собственно недостоин одеть им обувь..." И вот таким человеком, угодницей, была покойная Штинде. К счастию, есть и другие, немногие.

-----

   На них-то, немногих, опираешься ты и несешь многое, но не отходишь, потому что большинство наших членов, как всякое "большинство"; и даже хуже обычного "большинства", ибо антропософия -- проба сил воли; и кто не становится лучше, тот во многом становится еще хуже, составляя внешнюю картину "штейнериста" или "штейнеристки", за которую по справедливости нас ругают; к счастию, антропософская "чандала"26 при всей многочисленности (эта многочисленность просто "крест" для доктора) -- не антропософский организм, в котором живут и работают не праздная масса, а "Штинде"... И их-то усилиями, несмотря на титанические трудности, без денег даже, продолжается строиться Храм Мира, в который опирается -- ирония судьбы -- западный фронт; на твое присутствие здесь, как ходока из России, как представителя русского сознания, смотришь ты, как на долг. К сожалению, это "присутствие" грозит "полным отсутствием", т. е. доживаем последние 200 франков: получить же неоткуда ни гроша: и уже -- полуголодаем, полухолодаем; и тут берет жуть, что будет -- не со мной! -- а с моею женой, которая истощена, слаба, полубольна... и обречена на ужасную жизнь...
   Все проекты устроиться с литературой пролетели; да и ничего не могу сделать на расстоянии; между тем: занять денег здесь -- не у кого; у всех -- гроши; в администрации Постройки -- нет денег; само Строение воздвигается работою даровою и добровольною бедняков; и кроме того: пользоваться помощию администрации Строения мне бы было щекотливо в условиях теперешнего момента, как писателю русскому; а уехать -- нельзя (нужно 1000 франков); и кроме того -- горько (я уже хорошо устроился с работой над романом); и приходится, дорогой Разумник Васильевич, с стыдом просить друзей и знакомых в России как-нибудь помочь мне устроиться с работой, книгами или литературным авансом, а то самому бытию на физическом плане воздвигаются столь большие трудности, что оно просто будет грозить забастовкой и остановкой... Оттого-то я и прошу Вас при случае как-нибудь замолвить обо мне слово где угодно и как угодно, ибо действительно: выхода никакого; проживаю последние гроши и достать очень трудно, очень сложно: почти невозможно; когда Вы получите это письмо, положение мое будет хуже губернаторского: нас могут выселить из квартиры, жена моя может слечь от простуды (стоит холод), а она, бедняжка, после 19-месячной неустанной работы надорвала свои очень хрупкие силы27. Более всего вынуждает меня, откинув стыд, просить Вас о литературной помощи мне, -- опасение, что будет с женою28.
   Простите мне, что докучное напоминание о себе в этом смысле вмешалось в мое письмо к Вам, которое пишу с большою охотою, потому что Ваше письмо меня очень тронуло вниманием и интересом.
   Еще раз простите. Остаюсь искренне преданный и готовый к услугам

Борис Бугаев.

   P. S. Простите, что пишу на писчих листах: вышла бумага.
   P. P. S. Наш адрес: Suisse. Domach (près de Bâle). Maison Emil Thomann. Мне.
   
   1 Ответ на п. 9. Заказное письмо, почтовые штемпели: Arlesheim. 20. XI. 15; Петроград. 29. 11. 15. Отправлено по адресу: Васильевский Остров. 5 линия, д. 28. Контора Типографии Стасюлевича.
   Комментарий Иванова-Разумника: "Это письмо АБ является подробным ответом на письмо ИР от 13/26 августа 1915 года; впечатление, произведенное на АБ письмом, отмечено им, десятилетием позднее, в "Материалах к биографии" (рукопись ГЛМ)" (Л. 7). Имеется в виду следующий фрагмент (МБ): "...я получил письмо от Иванова-Разумника; он кое-что спрашивал меня о моих литературных работах; письмо его было проникнуто теплотою и признанием моих литературных заслуг; оно показалось мне точно написанным из другого мира, где меня помнят, любят и ценят; здесь, в Дорнахе, никто меня не любил как писателя; многие <на> меня косились, неизвестно за что; я был окружен страшными, мне непонятными знаками судьбы" (Минувшее. Вып. 8. С. 450).
   2 Ср. позднейшее свидетельство Белого: "...август 1915 года, пожалуй, острие моей жизни, но -- острие трагическое" (МБ; Минувшее. Вып. 9. Paris, 1990. С. 409).
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "Эвритмия -- изобретенное Штейнером искусство передачи слова (звуков) движениями рук, ног и тела" (Л. 8об.). В письме к матери от 14/27 июля 1915 г. Белый сообщал: "...Д<окто>р постоянно ставит отрывки из Фауста в эуритмии; эуритмия -- это искусство, изобретенное Д<окто>ром; передача звука слов в жестах и телодвижениях; получается нечто в роде танца, как Дёнкан танцует симфонии, так у нас целая школа пластики и танца стихотворений. И здесь Наташа и Ася опять-таки необходимы; у обеих, по-моему, эуритмический талант <...> так что кроме работы еще постоянно репетиции, изучение ролей" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 207).
   4 Белый пишет об этом матери (в цитированном письме): "...два раза в неделю лекции; когда Д<окто>р в Дорнахе, то всегда он читает; видишь, некогда даже задуматься; жизнь бьет ключом; Дорнах -- это школа; приходится, так сказать, жить в антропософии; и трудно, ох как трудно, но и полезно" (Там же. Л. 208).
   5 Подробнее об этом см.: МБ; Минувшее. Вып. 9. С. 414-418.
   6 Работу над книгой "Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности. Ответ Эмилию Метнеру на его первый том "Размышлений о Гете" (М., "Духовное знание", 1917) Белый вел с января по июнь 1915 г. В конце 1914 г. он ознакомился с книгой Э. К. Метнера "Размышления о Гете. Кн. 1. Разбор взглядов Р. Штейнера в связи с вопросами критицизма, символизма и оккультизма" (М., "Мусагет", 1914) и поставил своей задачей подготовить полемический ответ. О ноябре-декабре 1914 г. Белый свидетельствует: "Прочитываю внимательнейше книгу Метнера против Штейнера; перечитываю "Goethes Weltanschauung" Штейнера и его же книгу "Grundlinien "; прочитываю оба тома Штейнера "Rätsel der Philosophie", перечитываю курс о "макрокосмическом мыитении", берусь за Канта; и прочитываю брошюру Штейнера "Goethe als Vater der neuen Aesthetik", его же 2 брошюры о Геккеле, его брошюру об искусстве и внимательнейше штудирую "Истину и науку". Гносеологические и теоретико-познавательные вопросы опять заполоняют мое сознание в связи с необходимостью писать книгу. Внимательно изучаю "Farbenlehre" Гёте <...> Все более углубляющийся штуди<у>м Гете в связи с книгой Метнера; читаю Гетево "Geschichte der Farbenlehre" и его же "Метаморфозу растений". Внимательнейшее, весь месяц, прочтение вводительных статей Штейнера к 4 томам "Naturwissenschaftlichen Schriften" Гёте. Постоянные встречи с Метнером и длинные, теоретические споры с ним" (РД. Л. 72-72об.).
   7 "Первые мысли об эпопее "Моя жизнь"" Белый относит к сентябрю 1915 г. (РД. Л. 75об.). Ср. характеристику этого замысла в письме Белого к Ф. Сологубу, написанном, видимо, в ноябре 1915 г. (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л., 1981. С. 48).
   8 В октябре-ноябре 1915 г. Белый, согласно его свидетельствам (РД. Л. 76об.), написал 1-3 главы "Котика Летаева".
   9 Романы "Жизнь Дэвида Копперфильда, рассказанная им самим" (1850) Чарлза Диккенса, особенно ценимый Белым с детства (см.: Андрей Белый. На рубеже двух столетий. М., 1989. С. 215), и "Годы учения Вильгельма Мейстера" (1796) и "Годы странствий Вильгельма Мейстера" (1829) Иоганна Вольфганга Гете.
   10 Один из образов-лейтмотивов в романе "Серебряный голубь".
   11 В антропософской доктрине Штейнера "Люцифер" и "Ариман" выступают как символические обозначения темных сил, действующих в мире: "Ариман" -- "Дух Лжи", "Властитель Смерти", начало материализма, в котором Штейнер видел основную движущую силу современности; "Люцифер" -- "Искуситель", действующий в сфере чувств и страстей человека. Целью человеческой жизни должно быть отыскание равновесия между этими двумя импульсами. См. антропософскую трактовку этих понятий в лекции Г. Унгера "Противоборствующие силы в эволюции", выдержки из которой приводятся в примечаниях С. В. Казачкова и Т. Л. Стрижак в кн.: Волошина М. (Сабашникова М. В.) Зеленая Змея. История одной жизни. М., 1993. С. 326--327. Майя -- в древнеиндийской религиозной философии (воспринятой теософией и антропософией) олицетворение иллюзорности феноменального существования, ограниченности сознания.
   12 О "конструктивном механизме", использованном им при работе над "симфониями", Белый говорит в предисловии к кн. "Кубок метелей. Четвертая симфония" (М., 1908. С. 1-4).
   13 Место действия части III 3-й "симфонии" "Возврат" (М., 1905).
   14 Белый имеет в виду цикл из пяти докладов Штейнера "Бхагавадгита и Послания апостола Павла" ("Die Bhagavad Gita und die Paulusbriefe"), прочитанный в Кельне с 28 декабря (н. ст.) 1912 г. по 1 января 1913 г. См.: Штейнер Р. Бхагавадгита и Послания апостола Павла. Калуга, 1993. Белый присутствовал на лекциях. Он также присутствовал на чтении Штейнером курса из девяти лекций "Оккультные основы Бхагавадгиты" ("Die okkulten Grundlagen der Bhagavad Gita") с 28 мая по 5 июня 1913 г. (н. ст.) в Гельсингфорсе.
   15 "Точная фантазия мыслю" -- название одной из главок книги Белого "Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности" (Указ изд. С. 233-235). Эта формула ("eine exakte sinnliche Phantasie") восходит к отклику Гете на кн.: Emst Stiedenroth. Psychologie zur Erklärung der Seelenerscheinungen. Erster Teil. Berlin, 1824 (Goethe J. W. von. Werke. Hamburger Ausgabe in 14 Bänden. Bd. 13. Naturwissenschaftliche Schriften I. München, 1981. S. 42).
   16 Л. И. Поливанов (1839-1899) -- педагог, основатель и директор частной гимназии в Москве, в которой Белый учился в 1891-1899 гг. Белый дает его литературный портрет в воспоминаниях "На рубеже двух столетий" (М., 1989. С. 259-286).
   17 Сергей Михайлович Соловьев (1885-1942) -- поэт, прозаик, религиозный публицист; ближайший друг Белого с отроческих лет.
   18 С. Соловьев и его родители -- Михаил Сергеевич Соловьев (1862-1903), педагог, переводчик, издатель сочинений своего брата Вл. С. Соловьева, и его жена Ольга Михайловна Соловьева (урожд. Коваленская, 1855-1903), художница и переводчица. О работе Белого над "Симфонией (2-й, драматической)" см.: HB. С. 138-147.
   19 Алексей Сергеевич Петровский (1881-1958) -- ближайший друг и духовный спутник Белого со студенческих лет, участник кружка "аргонавтов", сотрудник издательства "Мусагет". Около 1910-1911 гг. стал антропософом, в 1914-1915 гг. участвовал в постройке Гетеанума, вернулся в Москву в июне 1915 г., организовал библиотеку Московского отделения Российского антропософского общества; многолетний сотрудник Библиотеки Румянцевского музея (затем -- Библиотеки им. Ленина). Знаток истории гравюры и коллекционер (см.: Гравюры из коллекции А. С. Петровского. Каталог / Составитель Е. И. Кузищина. М., 1980). В 1930--1933 гг. был в заключении. См.: Письма Андрея Белого к А. С. Петровскому и Е. Н. Кезельман / Публикация Роджера Кийза // Новый журнал. 1976. No 122. С. 151-165.
   20 См. свидетельства об отношениях Петровского с Павлом Александровичем Флоренским (1882-1937) в публикации: Из наследия П. А. Флоренского. К истории отношений с Андреем Белым / Вступ. статья и комментарии Е. В. Ивановой и Л. А. Ильюниной // Контекст-1991: Литературно-теоретические исследования. М., 1991. С. 9, 29.
   21 Якоб Бёме (1575-1624) -- немецкий философ-мистик. См.: Бёме Я. Aurora, или Утренняя заря в восхождении / Перевод Алексея Петровского. М., "Мусагет", 1914 (издания "Орфей", KH. VI); репринтное переиздание -- М., 1990. О серии "Орфей", созданной при издательстве "Мусагет" для публикации произведений философов-мистиков, см. статью-программу "Орфей" в "мусагетском" журнале "Труды и дни" (1912. No 1. С. 63-68. Первый раздел написан Вяч. Ивановым, второй -- Андреем Белым).
   22 См. примеч. 7 к п. 9.
   23 Антропософское общество, как самостоятельное объединение по отношению к Теософскому обществу, было учреждено в Берлине 2-3 февраля 1913 г.
   24 Елена Петровна Блаватская (у Белого всюду ошибочно: Блавадская; урожд. Ган; 1831-1891) -- основательница (совместно с Г. Олкоттом) Теософского об-ва (в Нью-Йорке в 1875 г.), автор очерков об индийской культуре, религиозно-мистических сочинений и трактатов, в которых изложены первоосновы теософского учения.
   25 София Штинде (Stinde, 1853-1915), художница, руководитель немецкой секции Антропософского общества, скончалась 17 ноября 1915 г. в Мюнхене. Белый пишет о ней ("Из воспоминаний. 3. У Штейнера"): "София Штинде, графиня Калькрейт -- незабываемые фигуры в движении Штейнера; обе -- старинные ученицы, почти первозванные, самоотверженно работали годы для мюнхенской ложи <...> София Штинде, остроумная, острая <...> проносила с насмешливым несколько видом свой белый, нерозовый лик" (Беседа. 1923. No 2. С. 114-115). О ней см. также: Андрей Белый. Воспоминания о Штейнере. Указ. изд. С. 161-166.
   26 Чандала (санскр.) -- изгнанные, или люди без касты; название, применяемое ко всем низшим классам индусов. Об антропософской "чандале" Белый говорит и в "Воспоминаниях о Штейнере" (С. 38).
   27 Ср. недатированное письмо Белого к матери, отправленное, видимо, в те же дни: "...оба мы с Асей -- усталые, больные, грустные, трудно нам, ох, как трудно: подвела история с книгами; я был уверен устроиться; но с войной все отвлечены, ничего не устроилось: послал письма к Мережковскому, Сологубу и Ремизову -- похлопотать за меня у издателей: будучи отрезан от родины, я ничего сам не могу устроить: я рассчитывал на собрание сочинений у "Сирина", т. е. на 2 года спокойной жизни; но "Сирин" кончился <...> устроиться можно на протяжении 3-х-4-х месяцев, а мы -- без гроша, доживаем последние деньги; что делать, не знаю: милая мамочка, помоги временно нам <...> помоги, милая, прилита нам 300 рублей взаймы" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 212). А. Д. Бугаева выслала запрошенную сумму.
   28 Комментарий Иванова-Разумника: "Получив это письмо, ИР немедленно переслал АБ пятьсот рублей, как аванс за подготовлявшееся отдельное издание "Петербурга"" (Л. 8об.).
   

11. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

27 февраля / 11 марта 1916 г. Дорнах1.

Глубокоуважаемый и дорогой, --
Разумник Васильевич,

   огромное Вам спасибо за материальную помощь, присланную мне на Рождестве; я все не отвечал Вам: я ждал письма объясняющего, в чем дело: и зная, что письма идут шесть недель, а деньги посланы по телеграфу, я думал, что письмо значительно опоздает; но вот -- его нет; и я беспокоюсь: откуда же я получил столь любезно присланную Вами помощь мне? Еще раз огромное спасибо: но, конечно же, -- это за какую-нибудь устроенную книгу? Если так, то огромное Вам спасибо за такое дружеское содействие. А. С. Петровский очень смутно написал моему знакомому (не мне), что Вам удалось пристроить мои "Путевые Заметки". И опять-таки он написал это столь невнятно, столь смутно, что я не уверен, так ли это? Надеюсь, что вскоре откроется источник столь выручившей нас с женой субсидии. Получил я приглашение писать фельетоны в "Бирж<евые> Вед<омости>". И уже отослал 2 фельетона2: шлю еще два: может быть, это аванс из газеты? Опять-таки ничего не знаю. Дорогой Разумник Васильевич, если бы Вы хоть словечком уведомили меня об источнике аванса, то я бы был Вам весьма благодарен: мне очень стыдно, что волей судьбы я доставил Вам столь много хлопот; я бесконечно благодарю Вас за доброе отношение ко мне. И жду, очень жду, что Вы пришлете мне Вашу статью обо мне, которую, как писали Вы, Вы пишете. Но ужасно: письма идут 6 недель (вместо прежних 3-4-х); и стало быть: ранее 3<-х> месяцев мне и не получить ответа на это письмо. А за это время невесть что может быть; вероятно: нас призовут3; и тогда ранее Вашего ответа, может быть, случится нам увидаться; до призыва же я не уеду (да и не на что: поездка с женой в Россию стоит теперь минимум 1200 франков, т. е. до 700 рублей по нынешнему курсу -- конечно, в 3-ьем классе). Если вызовут -- отправят на казенный счет. А так: было бы безумным мотовством уехать, если бы даже были и деньги.
   Жизнь здесь унылая: все болею то нервным переутомлением, то одышкой, то страдаю сердечными припадками; пушки в Эльзасе начинаю просто не переносить. И уехать-то некуда. Роман мой застопорился4: очень много было у меня в личной жизни забот, огорчений и тяжелых переживаний; очень много и неприятностей на почве здешней местной жизни. Отчаянные господа (верней, госпожи, или проще -- "старые девы") наши антропософы; 5% порядочных людей, 1/2% людей замечательных: прочие -- никуда не нужный балласт, тормозящий все дело доктора; испортили купол наш "дряблою, декадентскою живописью": вместо антр<опософского> искусства получилась дотошность самого захудалого модернизма; столько здесь тяжелого, нудного, что Вы и представить себе не можете: вот скоро 3 месяца д<окто>ра нет5; мы одни среди неприятностей, мелочностей, "теткинских" сплетен: работники (т. е. молодежь) едва таскают ноги от усталости: у кого болезнь сердца, кто вытянул от колотьбы по дереву сухожилие, кто просто слег: и все это -- в "базельском" мертвом сне, среди кляузных и зло настроенных деревушек.
   Иногда такое отчаяние охватит, что просто по-собачьему "выть" хочется.
   Очень много интересного и симптоматичного здесь на почве всякой литературы "текущего момента". Но о самом важном и интересном писать нельзя -- все равно будет вычеркнуто: и моя отрада перелистывать французские, немецкие и швейцарские журналы, отыскивая "перлы", о которых фельетона -- увы! -- написать мне нельзя. Или сижу в базельской универс<итетской> библиотеке и читаю Ласка (очень интересного философа-немца, проткнутого чуть ли не... штыком сенегальца); его "Lehre vom Urteil" -- одна из интереснейших книг современности7; но, увы, участь интересных людей ныне -- протыкать или быть протыкаемыми. Недавно читал курс лекций "Кант и Штейнер в свете современных теоретико-познавательных проблем"8. Читал, чтобы отвлечься от "говора пушек". Кстати: пишу А. С. Петровскому, чтобы он тотчас по выходе моей книги о Штейнере выслал ее Вам.
   Что писать Вам? Но что напишешь из глухой швейцарской деревни -- в столичный центр? Жизнь здесь сложна: но сложности "специфические"; о них и языком-то не расскажешь, а не только пером. Стучу опять по дереву -- больше для моциона; при первых весенних цветочках возьму палку и пойду бродить по окрестностями. Простите за это серое и несуразное письмо. Еще раз сердечное Вам спасибо.
   Остаюсь искренне преданный и уважающий Вас

Борис Бугаев.

   Дорнах. 11 м<арта> н. ст. 1916 года.
   
   P. S. Адрес мой тот же: Domach (près de Bâle). Maison Thomann. Suisse.
   
   1 Письмо отправлено с оказией через Москву (на конверте только русские марки); почтовые штемпели: Москва. 23.3.16; Царское Село. 24.3.16.
   2 Первые два очерка, помещенные в утренних выпусках "Биржевых Ведомостей", -- "Гремящая тишина" (1916. No 15542. 15 марта) и "Горизонты сознания" (1916. No 15446. 17 марта). Всего с марта по август 1916 г. в "Биржевых Ведомостях" было напечатано 11 статей и очерков Белого, а также "Отрывки из детских впечатлений (Из повести "Котик Летаев")" (No 15533. 2 мая).
   3 Подразумевается ожидаемый призыв на военную службу.
   4 4-ю главу "Котика Летаева" Белый писал в январе 1916 г., вернулся к работе только в мае (РД. Л. 77об., 78об.).
   5 19 или 20 января 1916 г. Штейнер уехал из Дорнаха в Берлин, оставался в Германии до 24 июля (см.: Lindenberg Ch. Rudolf Steiner. Eine Chronik. 1861-1925. Stuttgart, 1988. S. 371).
   6 О "штейнеровских "тетушках"" Белый писал еще 1/14 мая 1912 г., сразу после первого знакомства с кругом приверженцев основателя антропософии (Блок -- Белый. С. 293, 294). В мемуарах "Начало века" ("берлинская" редакция) Белый поясняет: "...соединение сектантства с поразительным отсутствием интересов к чему бы то ни было, кроме Штейнера, характеризовало тот тип теософок, которые были прозваны "теософскими тетками"\ и характеризовала тот тип удивительная любовь к сплетням (мистическим, оккультическим, просто житейским). Да, "тетка" есть тип; подавлял он количеством; прийдя в общество, не разглядели б сразу вы действительно замечательных, образованных, углубленных людей (они были -- не в малом количестве; и они доминировали морально) <...> воистину: выдержать "тетку" и не сбежать -- есть победа над искусом" (Андрей Белый. Из воспоминаний. 3. У Штейнера // Беседа. 1923. No 2. С. 117). В "Воспоминаниях о Штейнере" Белый добавляет: ""Тетка" -- определение антропософки, догматически шаржирующей антропософию <...> Термин "тетка" придуман доктором" (Указ. изд. С. 68, 69).
   7 Эмиль Ласк (Lask, 1875-1915) -- немецкий философ, представитель баденской школы неокантианства, убит на западном фронте 26 мая. Упоминается его книга "Die Lehre vom Urteil" (Tübingen, J. C. B. Mohr (P. Siebeck), 1912). О феврале 1916 г. Белый вспоминает: "Несколько раз в неделю сижу в Базельской библиотеке: читаю труд Ласка (не помню точно заглавие "Methodologie... der exacteп Wissenschaften")"; о марте того же года: "...читаю книгу Ласка "Lehre vom Urteil"" (РД. Л. 78, 78об.).
   8 С декабря 1915 г. по февраль 1916 г. Белый читал этот курс из 12-ти лекций (см.: Минувшее. Вып. 9. С. 477-478) для группы русских антропософов в Дорнахе; с ним, вероятно, связана рукопись Белого "3 способа кантианского выведения позиции д-ра Штейнера" (РГБ. Ф. 25. Карт. 37. Ед. хр. 6). В марте 1916 г. Белый читал для той же аудитории курс из четырех лекций "Штейнер и Гёте" (РД. Л. 78об.). В 1959 г. А. А. Тургенева в письме к Т. А. Тургеневой и М. А. Олениной-д'Альгейм сообщала, что в числе рукописей Белого у нее имеется "большая работа по Канту (лекции)" (ГЛМ. Ф. 7. Оп. 1. Ед. хр. 50).
   9 Белый сообщает о марте 1916 г.: "В середине месяца пешком с Поццо отправляемся из Дорнаха бродить: через Гемпен-Лисдаль идем в Аарбург. <...> Из Аарбурга идем в Солотурн и подъезжаем к Мутэ. <...> Через Мутэ-Биль возвращаемся в Дорнах" (РД. Л. 78об.).
   

12. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

26 марта 1916 г. Царское Село1.

26-III/8-IV 1916. Царское Село.
Колпинская ул., 20, кв. 2

Дорогой Борис Николаевич,

   винюсь: давно должен был я написать Вам "письмо разъяснительное" -- и все откладывал да откладывал, чтобы сообщить Вам что-нибудь более определенное. Так и не дождался, -- а тем временем получил вчера Ваше второе письмо, пересланное мне из Москвы; поэтому и пишу сегодня, чтобы в немногих словах рассказать Вам о положении дел.
   Дело так было: еще в декабре А. А. Блок и я решили попросить разрешения бывших издателей "Сирина" на выпуск отдельным изданием "Петербурга", сброшюрованного из трех сборников. Издатели ответили согласием, -- и немедленно же передали нам все оставшиеся у них экземпляры сборников, -- каждого оказалось по 6000, -- а я немедленно отправил один сброшюрованный экз<емпляр> в цензуру, где он пробыл более чем 1 1/2 месяца... Теперь он благополучно вышел из цензуры и ждет очереди у брошюровщика; я делаю все возможное, чтобы ускорить выход, и надеюсь, что в середине апреля роман выйдет в свет. Вместе с Блоком мы выбрали обложку, буквы, дали допечатать 2-3 странички из середины -- и теперь "ждем плода"2.
   Итак -- Вы являетесь собственником издания "Петербурга"; когда все 6000 экз. будут проданы -- это даст Вам 7800 рубл<ей> (ибо цена экземп. -- 2 р., из коих склад удерживает 35%); издание находится на складе типографии М. Стасюлевича (Вас<ильевский> Остр<ов>, 5 лин<ия>, д. 28). На сброшюровку, печатание обложки, объявления и прочие расходы склад затратит, вероятно, рублей до 500; деньги эти будут им возмещены от продажи первых же экземпляров (Вы легко подсчитаете, что для погашения, напр<имер>, 500 рублей должны быть проданы 385 экз.). Все дела, все отчеты должен Вам давать склад; Блок и я -- взяли на себя "литературную" сторону дела. Ряд статей о "Петербурге" уже намечен, кое-кому даны темы (напр<имер>, Пясту, для "Дня")3.
   Если роман "пойдет" хорошо -- Вы обеспечены года на два, т<ак> к<ак> за вычетом около 500 р. (больше или меньше -- не знаю) расходов склада -- вся остальная сумма принадлежит Вам. Но роман выйдет только в апреле, первые 400 экз. Вам ничего не дадут, так что "плодов" ждать можно только к осени. Ввиду этого мы (т. е. все те же А. А. Блок при моем содействии) решили взять "под роман" ссуду у Литературного Фонда, в Комитете которого я состою. Ссуда была взята дважды: в декабре (кажется) на 350 р., и в начале марта -- на 300 р. Ссуду эту (последнюю) Вы вернете, если позволят обстоятельства, к сентябрю; первая -- бессрочная4.
   Вот и все изложение "дела"; простите за скучное письмо, но оно -- "деловое" и для Вас, быть может, не безынтересное. Как видите -- все это не стоило мне ни труда, ни хлопот; в типографии Стасюлевича я все равно бываю еженедельно по своим делам (кстати -- ручаюсь Вам за безусловно честное ведение авторских дел этой типографией и ее книжным складом; по делам своей книги переписываться можете с заведующим типогр<афией>: Иван Николаевич Литенин). Несравненно больше хлопотал и сделал А. А. Блок -- несколько раз приезжавший в типографию, выбиравший шрифты, писавший в Литер<атурный> Фонд и т. п. Во всяком случае -- оба мы рады, что могли посодействовать появлению в свет отдельного издания романа, который я лично очень ценю, который считаю высшим достижением не только Вашим, но и всей русской литературы последних лет. Большая моя статья о Вас уже напечатана, но выйдет в свет, кажется, не раньше осени5.
   И еще последнее: я сговорился с П. Е. Щеголевым, редактором литерат<урного> отд<ела> газеты "День", о помещении в этой газете 10 "фельетонов" из "Путевых Заметок" ("Население Туниса", "Мгновенная мысль", "Базары", "Мечети", "Дервиш", "Мусульм<анская> культура", "Карфаген", "Кэруан", "Сиди-бу-Саид" и др.), но на днях он отказался от своего обещания, ввиду появления Ваших статей в "Бирж<евых> Ведом<остях>"6. Это, действительно, досадно; к тому же Вы, за границей, не знаете российских литературных дел и нашей "желтой прессы"; к ней принадлежат и "Бирж<евые> Вед<омости>", хотя в них, к сожалению, сотрудничают и Бердяев и Гершензон и иные многие7.
   Кончаю письмо, -- после всех этих дел не хочется говорить о том, что "единое на потребу". Рад буду повидаться с Вами и поговорить, но от души желаю, чтобы это состоялось возможно позднее, чтобы до окончания войны могли Вы оставаться там, где теперь. Я знаю, это очень тяжело; но ведь и у нас не легче.
   Адрес мой постоянный -- дан выше; теперь же и до осени -- лучше всего пишите мне на типографию Стасюлевича: с мая я уезжаю на лето и вернусь лишь к сентябрю8. Всего доброго. В следующий раз (быть может, еще до получения Вашего ответа) постараюсь написать Вам потолковее.
   Крепко жму руку и шлю искренний привет.

Ваш Раз. Иванов.

   1 Ответ на п. 10 и 11. Заказное (с печатью военной цензуры). Почтовые штемпели: Царское Село. 29. 3. 16; Domach. 12. V. 16; Lugano. 13. V. 16. Переправлено из Дорнаха в Лугано (postlagernd Hôtel Bellevue), куда Белый уехал во второй половине апреля 1916 г.
   2 Комментарий Иванова-Разумника:
   "История отдельного издания "Петербурга" в 1916 году была следующей. Три сборника "Сирина", в которых был напечатан "Петербург" (1913-1914 г.), были изданы тиражом в 6 000 экз. каждый; из них ко времени закрытия "Сирина" к весне 1915 года было распространено по 3 000 экз.; на дальнейшее распространение рассчитывать не приходилось ввиду войны. Поэтому ИР предложил владельцу издательства "Сирин", М. И. Терещенко, перед ликвидацией издательства, из всех трех тысяч оставшихся экземпляров каждого из трех сборников вырезать "Петербург", сброшюровать и выпустить отдельным томом в изд-ве "Сирин". Но М. И. Терещенко отклонил это предложение, желая окончательно ликвидировать издательство. После ликвидации (в апреле 1915 года) возник вопрос -- что делать с изданиями "Сирина", хранившимися на складе (собрания сочинений В. Брюсова, Ф. Сологуба, А. Ремизова, сборники "Сирина"); к осени 1915 года решено было пожертвовать все эти книги Вольно-Экономическому Обществу, для реализации их в пользу Комитета помощи раненым. Тогда А. А. Блок и ИР еще раз обратились к М. И. Терещенко с просьбой -- уступить им оставшиеся экземпляры сборников "Сирина" для сброшюровки "Петербурга" в отдельный том; М. И. Терещенко согласился отдать им все 9 000 экз. сборников (по 3 000 экз. каждого из трех сборников) безвозмездно в пользу бедствовавшего тогда за границей автора "Петербурга". Полученные экземпляры ИР передал в типографию М. М. Стасюлевича (управляющий -- М. К. Лемке, фактор -- Ив. Ник. Литенин <...>); типография, допечатав промежуточные страницы, сброшюровала роман; остальной материал сборников был отдан на сварку, кроме двухсот экземпляров "Розы и Креста", вырезанных из сборника III по просьбе А. А. Блока и переданных ему. В конце января 1916 года роман был представлен в военную цензуру, где с ним произошел неожиданный анекдот: военный цензор предложил переименовать роман "Петербург" в "Петроград", ввиду того, что уже в конце 1914 года таковое переименование города было произведено по высочайшему повелению... Однако цензора удалось убедить, что высочайшее повеление не распространяется на роман, в котором Петербург описывается до 1914 года. Цензурное разрешение было дано 23 февраля 1916 года -- и в начале марта это отдельное издание "Петербурга" вышло в свет. -- Склад издания был при типографии М. М. Стасюлевича (до осени 1916 года <...>); за вычетом небольших расходов по допечатыванию, сброшюровке, обложке и 35% скидки складу типографии за хранение, за комиссию и за распространение романа, на долю автора пришлось за это отдельное издание около 5 000 рублей; деньги эти помогли АБ по возвращении в Россию осенью 1916 года расплатиться с долгами <...> и существовать до середины 1917 года" (Л. 8об.-9об.). "Петербург" вышел в свет отдельным изданием не в начале марта (ошибка памяти Иванова-Разумника), а в первой половине апреля 1916 г. (12 апреля 1916 г. Иванов-Разумник писал А. Блоку: "...мы можем поздравить друг друга: "Петербург" вышел в свет и уже продается в магазинах <...>" // ЛН. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 2. М., 1981. С. 396). Дополнительные подробности об истории издания и распространения "Петербурга" содержатся в переписке Блока и Иванова-Разумника и комментариях к ней (Там же. С. 392-403).
   3 Владимир Алексеевич Пяст (наст. фам. Пестовский, 1886-1940) -- поэт-символист, переводчик, стиховед. Его отзыв о "Петербурге" ("Роман философа") был напечатан в петроградской газете "День" (1916. No 129. 12 мая). Иванов-Разумник оценивает эту статью в письме к Блоку от 13 мая 1916 г. (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 397).
   4 Обстоятельства получения этой ссуды затрагиваются в переписке Блока и Иванова-Разумника (Там же. С. 392, 394-395).
   5 См. п. 9, примем. 5.
   6 Павел Елисеевич Щеголев (1877-1931) -- литературовед, историк революционного движения, редактор и издатель журнала "Былое". Газета "День" придерживалась эсеровского направления, и в этом отношении обращение туда Иванова-Разумника было закономерным. Щеголев уже помогал ему и Блоку в деле печатания "Петербурга" -- содействовал прохождению романа через военную цензуру (см. письмо Блока к Иванову-Разумнику от 14 февраля 1916 г. //ЛЯ. Т. 92. Кн. 2. С. 394).
   7 Статьи Николая Александровича Бердяева (1874-1948) и Михаила Осиповича Гершензона (1869-1925), историка русской литературы и общественной мысли, философа и публициста, в 1916 г. регулярно печатались в "Биржевых Ведомостях". В своей антивоенной статье "Испытание огнем" (1915) Иванов-Разумник резко отзывался о "косноязычных статьях Бердяева, наивных статьях М. Гершензона" ("Скифы". Сб. 1 [Пг.], 1917. С. 278), содержавших философско-религиозное оправдание войны. 22 декабря 1915 г. Иванов-Разумник писал Гершензо-- ну: "На писания Ваши и не думаю "сердиться", но не мог не считать их общественно-вредными -- особенно в начале звериного хора, когда люди принуждены были замолчать. <...> Постоянно встречать Ваши статьи среди звериных, в "Биржевых Ведомостях", -- было досадно; досадно было слышать, как вы серьезно говорили об "этике войны" -- и еще многое другое" СРГБ. Ф. 746. Карт. 34. Ед. хр. 2).
   8 Иванов-Разумник уехал в деревню Песочки (Псковской губ.) 14 мая 1916 г. Свои впечатления от пребывания там он изложил в цикле очерков "Деревенское" (Иванов-Разумник. Перед грозой. 1916-1917 г. Пг., 1923. С. 11-61).
   

13. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

13 мая 1916 г. Петроград1.

13/26-V-1916

Дорогой Борис Николаевич,

   месяца 1 1/2-2 тому назад я отправил Вам большое заказное письмо о делах2. Сегодня пишу лишь об одном деле: пришлите мне скорее Ваш роман3, я имею возможность хорошо устроить его к осени. Посылайте мне на типографию Стасюлевича -- П<е>т<ро>гр<ад>, Васильевский Остр<ов>, 5 лин<ия>, д. 28, Ивану Николаевичу Литенину для меня. -- Посылаю бандеролью статью мою о "Петерб<урге>"4.

Ваш Р. Иванов.

   1 Открытка с видом Царского Села: Эрмитаж. Подъемная столовая. Почтовый штемпель: Петроград. 15 мая 1916; печать военной цензуры.
   2 Имеется в виду п. 12.
   3 Подразумевается рукопись "Котика Летаева".
   4 Иванов-Разумник. "Восток или Запад?" ("Петербург", роман А. Белого) // Русские ведомости. 1916. No 102. 4 мая.
   

14. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

10/23 июня 1916 г. Дорнах1.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич!

   Нет слов у меня для выражения Вам моей благодарности, признательности и смущения, которыми я был охвачен при чтении Вашего письма (я его получил не сразу: был я на "поправке" в Лугано)2; действительно: Вы и Алекс<андр> Алекс<андрович> Блок сделали для меня столько (в буквальном смысле слова выручили меня материально, ибо без Вашей поддержки и хлопот за меня я бы не знаю даже, как прожил...); мне стыдно за все то количество хлопот, которые я в неведении своем Вам доставил; а как мне Вас и Алекс<андра> Алекс<андровича> Блока отблагодарить за "Петербург", просто и не знаю... Верьте, я не умею выражаться словами: просто крепко, крепко жму руку Вам: спасибо!
   Только что получил "Русские Ведомости" с Вашей статьей о "Петербурге" и... опять должен сказать Вам: спасибо! Знаете ли, что я почти до слез был взволнован ей: ведь это (за 15 лет моей литер<атурной> деятельности) первая статья обо мне, которая меня взволновала и относительно которой я могу сказать, что критика не только проницает мои намерения, как автора, но и... учит меня, прочищает мне самому путь, облегчает мне думать о будущих моих произведениях; и вовсе не потому, что в статье Вашей я встречаю столь лестную для меня оценку "романа", а потому что столь выявлено в статье основное намеренье автора, идея; когда меня бранят или хвалят за "сценку", язык, "красочность", то мне как-то безразлично; например: когда Игнатов меня сначала "ругал" за язык, а потом хвалил3, то мне было как-то безразлично, ибо и ругал и хвалил он "не то", что меня подвигало к писанию; что в стиле своем я "экспериментирую" неудачно, я и сам знаю; что в молодости я "бросал в небеса ананасом"4, -- я и сам знаю; что я с точки зрения "чистого искусства" -- полухудожник, а с точки зрения "идеологии" -- "смутьян": я и сам знаю. Что я "декадент", я и сам знаю: и не то еще мог бы написать о себе; т. е. ругающих меня критиков я понимаю; а вот "мука", "боль", "влюбление" в тему твоего писания, заставляющего тебя, полухудожника, смутьяна, декадента и т. д., опять и опять возвращаться к литературе (до гробовой доски) и мучиться, и "сгорать" над несколькими "темами--тайнами", идущими за тобою сквозь всю твою жизнь, -- критикою никогда не отмечалось; и Вы так тонко и ясно, и ярко в "газетной" статье подхватили и приняли любовно мою "одну из тем-тайн", -- я почти до слез был взволнован: в душе отдалось как-то "У твоего рождающегося в муках твоей жизни ребенка есть друг, который "приветит" душевно твоего ребенка". Знаете, дорогой Разумник Васильевич, чувство родителей, по отношению к... "скажем", спасителям их детей?.. Вот у меня нечто такое шевельнулось к Вам за Вашу статью "Восток или Запад": ведь до некоторой степени самое мое "Я" жизненно зависит от этой темы. Почему я 2 1/2 года сижу здесь и 2 года почти что в "осаде"? Восток или запад... Почему был период в моей жизни, когда я сказал себе: тебе остается спиться и издохнуть в канаве (тема "Пепла")? Восток или запад... Через интимнейшие личные переживания, события жизни и даже общественные выступления всю жизнь тащилась в клубке "тем-тайн" эта "тема-тайна". А твое "Я", личность, условия жизни, биография, -- так, привесок, средство к разрешению тебя мучащего лейт-мотива... Спасибо Вам!
   Кстати: по прочтению Вашей статьи у меня в голове зашевелилась серия статей на тему "Восток или Запад"5, и я хочу в ряде фельетонов ("увы", придется писать в Б<иржевых> В<едомостях>) сделать пробег по истории -- коснуться Греции, алекс<андрийского> периода, схоластики, Возрождения до наших дней... Придется писать в Б<иржевых> В<едомостя>х. Вы спросите, как я попал туда. Скажу, что и сам не знаю. Но я слышал еще за 8 месяцев до приглашения меня о коренной реорганизации этой газеты, что там распоряжается Тан9 (которого я привык уважать), что все там пишут и т. д. (Газеты я не видел.) И когда получил вдруг приглашение туда в критический момент моей жизни, я, признаться сказать, думал, что это приглашение -- результат Вашей любезности; у меня денег не было: надо было найти хоть какой-нибудь заработок, давалась мне carte-blanche относительно тем: я ответил согласием. И потом: я ухватился за "фельетоны" еще с другой точки зрения: как за средство привязаться к литературе, как за спасение, если хотите, чтобы не сойти с ума в ужасных условиях жизни нашей; верите ли: фельетоны -- мое единственное развлечение и возможность "отдохновенно-забыться"; а потребность себя развлечь -- огромна; подумайте: 2 1/2 года я живу в глухой, злой деревне среди враждебного населения и измученной кучки людей, дотерзывающих свое здоровье непосильным физическим трудом среди... "сумасшедшего дома" старух, старых дев и "психо-патологических" дам, съезжающихся из всех стран Европы не работать, а сплетничать, завидовать работающим и опозоривать их репутации. Заметьте: в нашем "О<бщест>ве" происходит нечто тягостное... Д<окто>р давно в отчаянии: движение слишком распространилось в "низы" и "подонки" общества; "сумасшедшие старухи", старые девы и тетки со времени войны перебесились; подлинно "членов", может быть, 400 на около 5000; прочие -- воистину "кухарки"; а условия нашей жизни таковы, что среди "кухарок" и сумасшедших со-членов приходится жить с утра до вечера, что мы живем в маленькой деревушке от 100-150-200 со-членов, что из этих 200 работают maximum 40, а прочие -- элемент для "Пантелеймоновской часовни" (исцеляющей бесноватых)7; что может быть гнуснее "оккультной" старой девы, некультурной и мучимой страстями... до половых ненормальностей... (чье воображение грязней?); что может более угрожать благополучию Вашей жизни, если "сто" сплетниц этих зазавидует и заненавидит группу работающей молодежи, на своих плечах выносящих огромную постройку (художников, художниц, талантливых, самоотверженных, молодых, преданных д<окто>ру), -- которым д<окто>р оказывает все знаки внимания, но которых по многим причинам местной жизни он не может огородить от "ядовитой слюны" ненавидящих полубесноватых старух (да его и нет с нами уже 1/2 года). Что было бы с "Ковчегом Завета", если бы нечистые животные там взбунтовались и овладели ковчегом в час потопа? Вот наше положение в Дорнахе: молодежь, ухлопавшая свое здоровье и силы, выдана 1) населению, 2) сумасшедшему дому; мы все не один раз бывали оклеветаны, опозорены, оплеваны: 1) глупым населением, до сих пор полагающим, что мы -- "мормоны", и на этом основании считающим, что, например, молодые барышни и дамы, стучащие молотками, -- "работницы-проститутки", которых топить надо; 2) мы все не раз бывали опозорены "извращенными" старухами (воображение оккультной старой девы -- грязно до чудовищности...). У меня же моя Ася: она -- нежная, чистая, самоотверженная! Вы знаете: я доходил до припадков нервного расстройства на одной той почве, о которой Вы и не можете подозревать. Одна "старая дева" в институте (и не оккультная) способна нагнать страх на несколько десятков пансионерок: что же способны проделать огромная свора оккультных добровольных инспектрисе над небольшой кучкой людей, по условиям жизни выданных с головою им: все воображение Сологуба меркнет перед "передоновщиной"8, которою нас уже 1 1/2 года мажут здесь... Видите: вина я не пью и не могу утопить свои переживания минуты в "доброй чаше"; "музыки симфонической" в деревне нет; театра тоже нет. Я топлю свои "горестные минуты" в фельетонах; верите ли: как ребенку дорога игрушка, так мне дорого хотя бы где-нибудь писать, чувствовать себя -- в круге другой, литературной, а не этой "дорнохской" жизни... "Биржевые Ведомости" над моим фельетоном ставят: "Базель"9. Я бы поправил их и поставил бы: "Сумасшедший дом". Мой голос -- голос несумасшедшего из "сумасшедшего дома"; этот голос -- просто руки беззащитного ребенка, протянутого к далекой матери России ("мама, приди и возьми меня: меня здесь Бука бьет..."). Вы поймете меня: и не осудите за деятельное сотрудничество в "Б<иржевых> В<едомостях>".
   Кончаю это письмо: еще раз спасибо, спасибо! Спасибо и за внешность "Петербурга", за обложку, которая мне очень нравится. Если вздумаете мне писать, то очень прошу: сообщите мне адрес А. А. Блока; у меня его нет, и поэтому я обременяю Вас просьбой: перешлите Блоку прилагаемое при сем письмо ему10. Если у Вас есть военно-пленные, то извещаю: мне из Базеля удобно пересылать им провизию; надо только, чтобы мне прислали на это деньги (я уже одного пленного еженедельно снабжаю провиантом через базельское "бюро", и мне труда бы не стоило снабжать еще кого-нибудь).
   Остаюсь искренне преданный и глубоко благодарный Борис Бугаев.
   P. S. Все, что я пишу о "старухах", "старых девах" и т. д., -- пожалуйста, между нами: я ведь очень верю в наше дело и горячий защитник его, я не смешиваю движение с "большинством" в нем; "оно" -- отвалится очень скоро.
   
   1 Ответ на п. 12 и 13. Датируется по почтовому штемпелю: Arlesheim. 23. VI. 16; Царское Село. 8. 7. 16.
   2 Город-курорт на одноименном озере в Швейцарии. 10/23 июня 1916 г. Белый писал матери: "В мае 2 недели прожили для отдыха в Лугано с Т. Я. Бергенгрюн и... представь себе: Боборыкиными!" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 222).
   3 См. п. 4, примеч. 8.
   4 Подразумеваются строки "В небеса запустил / ананасом" из стихотворения "На горах" (1903; Андрей Белый. Золото в лазури. М, 1904. С. 120), воспринимавшиеся современниками как своего рода образ-символ раннего творчества Белого.
   5 Комментарий Иванова-Разумника:
   "Первая из этих статей была напечатана месяцем позднее в "Биржевых Ведомостях" под заглавием "Восток или Запад?" Ред.> <...>; вообще же говоря -- здесь мы имеем первое упоминание о статье, позднее озаглавленной "Александрия и мы", а еще позднее получившей окончательно первоначальное заглавие "Восток или Запад"" (Л. 9об.). См.: Андрей Белый. Восток или Запад // Эпоха. Кн. 1. М., 1918. С. 161-210.
   6 Н. А. Тан (Владимир Германович Богораз, Тан-Богораз, 1865-1936) -- этнограф, лингвист, поэт, прозаик, публицист, народоволец, много лет провел в ссылке. В "Биржевых Ведомостях" печатались его фронтовые очерки. Литературный отдел газеты с 1916 г. редактировал А. Л. Волынский.
   7 Ср. в "Петербурге": "Вы такие б точно глаза встретили ночью в московской часовне Великомученика Пантелеймона, что у Никольских ворот: -- часовня прославлена исцелением бесноватых" (Петербург. С. 34). Пантелеймон (Пантолеон) Исцелитель (ум. в 305 г.) -- святой, врач, лечивший больных безвозмездно.
   8 О "передоновщине" (Передонов -- главный герой романа Ф. Сологуба "Мелкий бес") Белый писал еще в статье "Ф. Сологуб" ("Далай-лама из Сапожка", 1908); см.: Андрей Белый. Луг зеленый: Книга статей. М., 1910. С. 158.
   9 Четыре очерка Белого, опубликованные в "Биржевых Ведомостях" с 15 марта по 7 апреля 1916 г., были сопровождены пометой: "Базель"; очерк "У немецкой границы" (Биржевые Ведомости. 1916. No 15527. 29 апреля. Утр. вып.) имел подзаголовок: "(От нашего корреспондента). Базель".
   10 Имеется в виду недатированное письмо Белого к Блоку с выражением благодарности за хлопоты вокруг издания "Петербурга" (Блок -- Белый. С. 329-331), написанное, видимо, одновременно (на полях -- помета Блока: "Письмо переел. Иванов-Разумник 1916 г. (июль?)" // Александр Блок. Переписка: Аннотированный каталог. Вып. 2. Письма к Александру Блоку / Сост. Н. Т. Панченко, К. Н. Суворова, М. В. Чарушникова. М., 1979. С. 63). 15 июля 1916 г. Иванов-Разумник сообщал Блоку из дер. Песочки: "...письмо Бугаева к Вам пришло на мое имя в Царское Село и оттуда, распечатанное, прибыло ко мне. Пересылаю его сегодня Вам и извиняюсь за военную цензуру. -- Получил одновременно большое письмо его и очень обрадовался за "призыв": из тяжелой и гнусной мути войдет он снова в живую жизнь" (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 401. Подразумевается обнародованный 7 июля высочайший указ о "призыве ратников I и II разрядов", распространявшийся на Белого).
   

15. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

Около 11/24 июля 1916 г. Дорнах1.

Глубокоуважаемый Разумник Васильевич,

   Получили ли Вы мое письмо (и письмо, с просьбою переслать Ал. Ал. Блоку), в котором я высказываю Вам горячую благодарность за все то, что Вы сделали для меня и за глубоко тронувший (более того, взволновавший меня) фельетон Ваш обо мне. Если не получили, то позвольте еще раз выразить Вам то глубокое чувство, которое поднимается во мне при мысли, что я в Вас встретил такую огромную, незабываемую никогда поддержку. Слов нет у меня: я могу лишь крепко-крепко пожать Вам руку: от глубины сердца спасибо Вам. И еще раз: спасибо!
   Если Вы не получили моего письма, я скорблю: я там обо многом написал Вам; а теперь должен быть лапидарен (письмо идет с "оказией" и должно быть очень кратко): перехожу к делу: высылаю Вам рукопись повести "Котик Летаев" (1-5 глава); 6-ую и 7-ую главу, т. е. конец, высылаю в течение 2-3 недель (ближайших). "Котик Летаев" есть первая часть огромного романа "Моя жизнь" -- в нем 7 частей2: "Котик Летаев" (годы младенч<ества>, "Коля Летаев" (годы отроч<ества>, "Николай Летаев" (юность), "Леонид Ледяной" (мужество), "Свет с востока" (восток), "Сфинкс" (запад), "У преддверия Храма" (мировая война)... Каждая часть -- самостоятельное целое3. Предоставляю Вам право что угодно делать с рукописью4.
   Но вот в чем сила: мы -- "на службе"... В течение 4-5 недель должен собраться ехать в Россию5. Денег -- ни гроша. Прошу "Биржевые Ведомости" прислать франков 700; займу франков 200; попрошу маму выслать франков 300-400 (больше она не может); максимум, что могу собрать, -- это: 1300 франков; между тем: на проезд надо иметь для двоих минимум 1400-1500 франков (по 700 с человека: иногда приходится ждать 2 недели корабля и "проживаться" в Англии). Кроме того, здесь есть долги. Если Вы сможете устроить рукопись и если в течение 3-4-х недель, т. е. в августе нового стиля, сможете откуда-нибудь мне выслать по телеграфу несколько сот франков (хотя бы авансом за рукопись), я был бы горячо Вам благодарен.
   Если жена поедет со мной, то надо иметь деньги; если -- нет, надо ее месяца на 3 обеспечить в Швейцарии6. Страшно был бы Вам благодарен, если бы возможно было бы "под повесть" достать мне денег.
   Простите, что "пристаю" и в такой лапидарной форме. Письмо должен кончать. Сейчас оно идет с "оказией"...
   Жду нетерпеливо ответа по телеграфу: возможно ли мне что-нибудь получить; должен всячески изловчиться, чтобы смочь уехать.
   Остаюсь глубоко Вам преданный и благодарный Борис Бугаев.
   P. S. Как Вы со "службой"? Александр Александрович -- "тоже" ведь?7
   Адрес: Suisse. Domach (près de Bâle). Maison Thomann. Мне. Жду телеграммы.
   
   1 Согласно данным почтовых штемпелей, письмо отправлено из Швеции 2 августа (н. ст.) 1916 г., получено в Петрограде 1 августа (ст. ст.) 1916 г. Датируется по связи с телеграммой, посланной по адресу типографии М. М. Стасюлевича (Литенину для Иванова-Разумника): "Manuscript envoyé si possible avance Bougaieft" ("Рукопись послана если возможно аванс Бугаев"): на телеграмме -- пометы Иванова-Разумника: "11/24 УП 1916", "Получено в СПб 12/25 VII".
   2 Комментарий Иванова-Разумника: "Дальнейшее перечисление заглавий этих семи частей -- пока единственное известное указание на план грандиозного замысла серии романов, сперва носившей название "Моя жизнь", а позднее переименованной в "Эпопею" и "Я". Замысел серии из семи романов вскоре разросся до девяти романов <...>, а позднее (в 1920 году) АБ окончательно остановился на десяти романах своей "Эпопеи", или "Я" <...> Из этого плана осуществлены три части: "Котик Летаев", "Преступление Николая Летаева" ("Крещеный китаец") и "Записки чудака"" (Л. 9об.--10).
   3 К рукописному тексту "Котика Летаева", оставленному Белым в Дорнахе, приложен его автограф -- указатель составляющих частей "Моей жизни" (ИРЛИ. P. I. Оп. 2. Ед. хр. 570. Л. 3):

"Моя жизнь"
(3-ья часть Трилогии "Восток или Запад")
Роман в семи частях

   Часть первая: "Котик Летаев" (годы младенчества).
   Часть вторая: "Коля Летаев" (годы отрочества).
   Часть третья: "Николай Летаев" (годы юности).
   Часть четвертая: "Леонид Ледяной" (годы мужества).
   Часть пятая: "Свет с востока" (восток).
   Часть шестая: "Сфинкс" (запад).
   Часть седьмая: "У преддверия Храма" (восток или запад? Мировая война).
   4 Комментарий Иванова-Разумника:
   "В середине 1916 года организовалась редакция предполагавшихся к изданию литературно-художественных и публицистических "альманахов", заглавие которых еще не было установлено; редакцию составляли -- А. И. Иванчин-Писарев (народоволец), С. Д. Масловский (С. Мстиславский, публицист, а впоследствии романист и драматург) и ИР. К началу 1917 года заглавие "альманахов" определилось: "Скифы". Вышло два сборника -- в августе и декабре 1917 года; в этих сборниках и появился "Котик Летаев"" (Л. 10).
   5 См. примеч. 10 к п. 14. 15 июля 1916 г. Иванов-Разумник сообщал Блоку: "Петровский писал мне, что телеграфировал Бор<ису> Ник<олаевичу> о призыве и что ждет его в Москву недели через две-три" (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 401).
   6 Андрей Белый выехал из Дорнаха в Россию (кружным путем через Францию, Англию, Норвегию и Швецию в Петроград) в середине августа (н. ст.) 1916 г. А. Тургенева осталась в Швейцарии.
   7 Иванов-Разумник на военную службу не призывался. А. Блок, призванный указом от 7 июля 1916 г., был зачислен табельщиком в 13-ю инженерно-строительную дружину Всероссийского Союза Земств и Городов, выехал в расположение дружины (ст. Лунинец Полесских жел. дор., в районе Пинских болот) 26 июля. Ср. письмо Иванова-Разумника к А. М. Ремизову от 12 июля 1916 г.: "Призыв 15 VII Вас не коснулся (как и меня); но "Андрей Белый", Блок -- как они? С обоими я в переписке и обоим пишу сегодня" (ИРЛИ. Ф. 256. Оп. 3. Ед. хр. 84. Упомянутое письмо к Белому либо не было написано, либо не выявлено).
   

16. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

21 августа 1916 г. Песочки1.

21 авг. 1916, дер. Песочки.

Дорогой Борис Николаевич,

   я напоминаю себе Плюшкина, который на восьмушке бумаги скупо лепит строку на строку2; извиняюсь за это плюшкинство, -- но в деревне здесь "бумажный кризис".
   Письма Ваши я получил, по-видимому, все; в свою очередь хочу сказать спасибо Вам за них. Вы один из очень немногих наших писателей, которого я люблю не только как писателя (хотя и совершенно не знаю лично): я убежден в глубокой искренности Ваших писаний, я знаю, что у Вас подлинно "есть что-то за душой". Теперь это можно сказать не о многих. И потому -- мне ценна Ваша вера, хотя я и не верю, что Вы остановитесь на этой вере; мне дороги Ваши искания и достижения, хотя бы сам я стоял и на другом полюсе. Все это -- отвлекаясь от "литературы". С нею же -- все подчеркивается, оформляется. На днях должна выйти большая моя статья о Вас (в VI-VII выпуске "Русск<ой> Лит<ературы> XX века")3, в которую статья из "Р<усских> Ведомостей^), о "Петербурге", войдет лишь как одна из глав. Когда прочтете ее -- повторите ли Вы о целой статье то, что написали мне об отдельной главе? Если да, то очень этим меня обрадуете. А до того времени -- может быть, мы еще и увидимся с Вами? Я не знаю -- где Вы теперь? Пишу на авось по адресу А. С. Петровского, предполагая, что Вы уже в Москве4.
   Теперь несколько слов о "делах", которыми так скучно заполняются мои письма. Лето я провел в деревне; Ваши все письма получал с большим опозданием (письмо А. А. Блоку -- переслал немедленно), а телеграмму -- с опозданием громадным. Аванса за новый роман -- устроить не мог до возвращения в город, но немедленно написал Стасюлевичу5, чтобы он выслал Вам деньги за границу. Получил от него сведение, что им переведено Вам за границу в начале августа -- 300 р. ("на имя жены, по телеграфу"), и 8-го августа переведено Литературному фонду тоже 300 р., в погашение февральской ссуды. Теперь Вам надо "вступить во владение" своим романом; А. А. Блок и я передаем Вам его "из полы в полу". Склад писал мне, что роман идет прекрасно, разошлось до 2000 экземпляров6.
   Вы напрасно благодарите меня за все это издание; я сделал, без больших хлопот, только то, что Вы сделали бы для меня на моем месте. Но, правда, за Вами долг: Вы должны мне -- экземпляр "Петербурга" с автографом, при первом удобном случае7.
   Надеюсь, что случай этот скоро представится, если Вы уже вернулись в Россию. Я через неделю, с 28 августа -- уже в городе; мой постоянный адрес: Царское Село, П<е>т<ро>г<радской> губернии, Колпинская ул., д. 20, кв. 2. Если будете в Петербурге -- нам необходимо повидаться: мой царскосельский телефон 4-57.
   Только что прочел "Товарищ)" (думаю -- А. А. Блоку?) в Бирж<евых> В<едомостях>. Прекрасно. А. А. с 26 июля -- на службе9.
   Крепко жму Вашу руку и шлю сердечный привет.

Ваш Р. Иванов.

   1 Ответ на п. 14 и 15.
   2 Подразумевается эпизод из гл. VI 1-го тома "Мертвых душ": Плюшкин пишет на "осьмушке" бумаги, "лепя скупо строка на строку, и не без сожаления подумывая о том, что все еще останется много чистого пробела" (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Т. 6. [Л.], 1951. С. 127).
   3 См. п. 9, примеч. 5.
   4 В день написания этого письма Белый прибыл из-за границы в Петроград. В открытке, отправленной матери 21 или 22 августа (почтовый штемпель получения: Москва. 23. 8. 16), он извещал: "Милая мамочка, приехал <...> Адрес мой: Петроград. Отель "Селект". <...> Через 2-3 дня увидимся" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 226).
   5 Подразумевается: в типографию Стасюлевича (М. М. Стасюлевич умер в 1911 г.), которой заведовал М. К. Лемке. Владельцем фирмы "М. М. Стасюлевич" в 1916 г. была Любовь Исааковна Стасюлевич.
   6 Эти сведения Иванов-Разумник получил от М. К. Лемке (управляющего делами типографии М. М. Стасюлевича). 20 июля 1916 г. Иванов-Разумник сообщал Блоку: Я получил от Лемке ответ: разошлось "Петербурга" уже 2000 экз., из них за наличный расчет -- 1000 <...> в "собственности" Бугаева уже до 1 1/2 тыс<яч> рубл<ей> в конторе Стасюлевича" (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 402). Сохранилось письмо В. В. Пашуканиса (заведовавшего коммерческой частью изд-ва "Мусагет") к Белому, подтверждавшее получение 2 тыс. рублей от издания "Петербурга" и погашение долга "Мусагету" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 240).
   7 Экземпляр "Петербурга" с дарительной надписью Белого Иванову-Разумнику, видимо, не сохранился. Другие надписи Белого на книгах, подаренных Иванову-Разумнику и его сыну Л. Р. Иванову, см. в кн.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л., 1981. С. 29, 31,32.
   8 Стихотворение "Товарищу" ("Я слышал те медлительные зовы...") было опубликовано в утреннем выпуске "Биржевых Ведомостей" 14 августа 1916 г. (No 15739). Его адресат раскрывается в заглавии-посвящении, которое стихотворение получило в книге Белого "Звезда" (Пб., 1922. С. 18): "А. М. Поццо".
   9 См. примеч. 7 кн. 15.
   

17. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

1 сентября 1916 г. Москва.

Москва. 1-го сентября1.

   Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,
   Спасибо Вам за хорошее письмо. Был проездом в Петрограде2 и никого не застал; не узнал даже в точности Вашего адреса: И. Н. Литенина не было; и Вашего адреса в точности мне не дали3; таким образом, не мог я ничего выяснить и о "Петербурге", потому что спешно должен был <ехать?> в Москву. Надеюсь, что в течение сентября мне удастся побывать в Петрограде и лично покончить с некоторыми делами. Глубоко благодарен за то, что Вы были столь добры: подумали о выплате спешного моего долга Литературному Фонду; и спасибо за то, что жене были высланы 300 рублей, я бесконечно тронут за внимание4. Что касается до повести "Котик Летаев", то я хотел бы поговорить с Вами о ней: я не знаю ведь, где Вы хотите ее напечатать, и вообще будет ли она напечатана; да и потом: в каком виде? Если она печатается скоро, в повременном издании, то я бы спешно закончил 2 последние главы ее; если она печатается теперь, то... мог бы оставить ее в таком виде, в каком Вам послал ее, приписав эпилог и прикинув недописанный кусок к следующей, II части "Моей жизни". Словом: в зависимости от Вас, я или кончаю повесть (приписав эпилог) или продолжаю ее. Если повесть должна тотчас же печататься и печататься без разбивки на части, то черкните мне об этом: вместо 7 глав пусть в ней будет 5 с эпилогом5.
   Вообще я как-то сорван с работы; и теперь налетает буря дел: я боюсь утратить рабочее настроение; досадно, что не знаешь, когда призовут: через две-три недели, или через 2-3 месяца; и эта неопределенность тягостно ложится на весь порядок и течение жизни.
   Дорогой Разумник Васильевич, бесконечно благодарен Вам за статью, содержание которой весьма и весьма меня интригует6; может быть, пришлете мне 1, 2 оттиска ее: был бы Вам весьма признателен.
   Очень жажду лично Вас увидать, для того, чтобы ближе познакомиться, если Вам это знакомство хоть что-нибудь скажет: очень странно: мы лично почти не знакомы; между тем мне кажется, что я Вас где-то знаю; и вот мне даже как-то совестно являться Вам на глаза. Когда буду в Петрограде, непременно, если позволите, я явлюсь к Вам: в Петроград или в Царское Село, -- все равно.
   Но прерываю письмо: надеюсь очень скоро Вас видеть и лично благодарить за все участие, которое Вы так щедро мне оказывали; постараюсь также освободить Вас от своих рукописей.
   Остаюсь искренне уважающий Вас и глубоко преданный Борис Бугаев.
   Мой адрес. Москва. Арбат. Никольский пер., д. 21, кв. 5.
   
   1 Ответ на п. 16. Если авторская датировка не ошибочна, то письмо отправлено (заказным) существенно позднее дня написания (почтовые штемпели: Москва. 7. 9. 16; Царское Село. 8. 9. 16):
   2 Белый был в Петрограде 21-24 августа (3-6 сентября н. ст.) 1916 г.; 23 августа он писал матери: "...в среду, в четверг еду в Демьяново. Сейчас должен в Петрограде попытаться устроиться со своими литературными делами" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 227. Среда, четверг -- 24, 25 августа).
   3 Ср. запись в биографических заметках Белого "Жизнь без Аси": "(Сентябрь) 3-6 -- Петроград. Виделся с ред<акцией> "Биржевых Ведомостей". Был в типографии "Стасюлевича". Разыскивал Ремизова, Мережковского" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1).
   4 Комментарий Иванова-Разумника:
   "В феврале 1916 года скорый выход в свет отдельного издания "Петербурга" был уже обеспечен, но получение авторских денег за него могло затянуться (в зависимости от быстроты распродажи романа, сданного на комиссию), а переведенных в декабре 1915 года АБ пятисот рублей не могло хватать ему с женой больше, чем на два месяца; поэтому А.А. Блок и ИР решили обратиться в Литературный Фонд (одним из членов Правления которого был в то время ИР) с просьбой о краткосрочной ссуде (полугодовой) АБ в размере 500 р. под поручительство А. А. Блока. Ссуда была выдана и деньги переведены в феврале 1916 АБ. В августе в кассе книжного склада типографии М. М. Стасюлевича скопилось уже около 1000 р. авторских за проданные экземпляры "Петербурга". Из этих денег ИР уплатил взятую у Литературного Фонда для АБ ссуду и выслал в Дорнах А. А. Тургеневой-Бугаевой 300 рублей" (Л. 10). Денежная ссуда из Литературного фонда была получена не в феврале (как, видимо, по памяти указывает Иванов-Разумник), а в марте 1916 г. (см.: ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 394-395).
   5 В "Котике Летаеве" -- шесть глав и эпилог; в сб. 1-м "Скифы" ([Пг.], 1917) помещены гл. I--IV (С. 9-94).
   6 Подразумевается статья Иванова-Разумника "Андрей Белый" (см. п. 9, примеч. 5).
   

18. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

8 сентября 1916 г. Москва1.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,

   я в Петрограде -- на два, три дня2. Необходимо Вас видеть. Напишите, когда Вы дома в Царском, или где встретиться в Петрограде, по адресу: Петроград. Вас<ильевский> Остров. 19 линия, д. 14, кв. 12. Священнику К. М. Аггееву3. Для меня: числа, когда я буду, суть: или -- 10, 77, 72, или 77, 72, или 77, 72, 13. Дольше нельзя: 20<-го> уезжаю с Летучим отрядом4.
   Горячо Вам преданный

Б. Бугаев.

   1 Датируется по почтовому штемпелю: Москва. 8. 9. 16.
   2 Комментарий Иванова-Разумника: "Это надо понимать: "Я буду в Петрограде", так как письмо написано в Москве" (Л. 10об.). Белый выехал из Москвы 8 сентября, был в Петрограде с 9 по 13 сентября.
   3 В "Жизни без Аси" Белый отмечает в записи от 11 сентября 1916 г.: "Встреча с Аггеевым" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1). Константин Маркович Аггеев (Агеев, 1868-1921) -- протоиерей, магистр богословия, действительный член и член совета Петербургского Религиозно-философского общества; преподавал в высших учебных заведениях. Сотрудничал в либеральной печати, автор книги "Христианство и его отношение к благоустроению земной жизни" (Киев, 1909). Аггееву принадлежит сочувственный отзыв на "Историю русской общественной мысли" Иванова-Разумника (Век. 1907. No 25. 1 июля. С. 401-402). В. В. Зеньковский в воспоминаниях "Мои встречи с выдающимися людьми" пишет об Аггееве: "...он был один из выдающихся священников в Петербурге, принимал участие во всех гремевших тогда религиозно-философских и литературных собраниях. <...> Но о. Констангин, все легко схватывавший, не был глубок, и впечатление от него было именно как от порхающего мотылька, главным наслаждением для которого было быть среди "знаменитых" и "известных" людей. Вместе с тем он был истовый, верный священник, что и делало его значительным в глазах той литературной богемы, к которой он тянулся всей душой. Доброты был о. Константин совершенно исключительной, отсюда проистекала его жертвенность, которая умиляла в нем. Погиб он, замученный большевиками, когда <...> они завладели Крымом (период Бела Куна)" (Записки Русской академической группы в США. T. XXVI. New York, 1994. С. 48).
   4 Комментарий Иванова-Разумника: "АБ предполагал ехать на Румынский фронт с санитарным отрядом свящ. К. М. Аггеева" (Л. 10об.). Ср. свидетельство Белого: "...обедаю у св. Аггеева и уговариваюсь с ним ехать на румынский фронт (состоять при нем)" (РД. Л. 81об.--82).
   

19. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

18 сентября 1916 г. Царское Село.

18 сент. 1916. Царское Село.
Колпинская, 20.

Дорогой Борис Николаевич,

   боюсь, что письмо это не застанет уже Вас в Москве (ведь Вы собирались уехать 20/IX?)1. Если застанет -- то хочу сообщить Вам вот о чем:
   Сборник, о котором я Вам говорил, по-видимому, состоится2; когда надо будет прислать "Котика Летаева" -- я Вам напишу, торопясь медленно: авось Вы успеете в ближайшие недели дописать две главы! Это первое. Второе: статьи "Восток и (или?} Запад" -- отвергнуты Биржевкой, но у Вас, вероятно, сохранились. Что если бы Вы собрали их -- для напечатания сразу, целиком в этом же сборнике? Соберите все, что кажется Вам неподходящим для газеты; это будут, конечно, лучшие статьи -- и в сборнике Вы сразу выскажетесь о многом (хотя -- цензура!). Ответьте поскорее, не слишком медлите и со сборкой статей. Цикл "Восток или Запад" кажется мне особенно интересным3.
   Вы так "метеорно" скользнули в нашей царскосельской тишине, что будто я Вас и не видал. Но сердечно рад был познакомиться и поговорить с Вами4. Как мы ни расходились бы, но для меня Вы -- один из очень немногих "литераторов" (не говорю -- людей), у которого есть за душой подлинное, кровное: есть кровь, есть и жизнь5. Верю в подлинность Ваших духовных переживаний -- и тем более ценю Вашу "литературу". Если увидимся еще -- надеюсь познакомиться еще ближе.
   Кстати (то есть некстати): ради всех богов -- не слушайте всех Ваших москвичей, которые говорят всякий вздор о "Петербурге". Боюсь, что, наслушавшись, Вы начнете сокращать, сглаживать, вообще сильно изменять форму для "2-го издания"6. Для меня "Петербург", сглаженный и сокращенный ad usum publicum {для массового употребления (лат.).}, -- был бы не исправленным, а испорченным.
   Сообщите свой адрес или свои адреса. Я на всю зиму -- безвыездно дома; если бы Вам случилось приехать в Петербург -- заезжайте прямо к нам без всяких предуведомлений и останавливайтесь в моем кабинете, как совершенно свободной комнате. Тогда и поговорим подробнее и побродим по нашим тихим паркам. Варвара Николаевна7 просит Вас откинуть всякие церемонии и считать нас Вашими старыми хорошими знакомыми (что и правда).
   Надеюсь -- до свидания, -- и остаюсь искренне любящий Вас

Разумник Иванов.

   1 19 сентября Белый выехал из Москвы в Киев.
   2 Подразумевается 1-й сборник "Скифы".
   3 Статьи, озаглавленные "Восток и Запад", не были напечатаны в "Скифах". См. п. 14, примеч. 5.
   4 В записях "Жизнь без Аси" Белый сообщает, что общался с Ивановым-Разумником в Царском Селе 10 сентября: "Встреча с Ивановым-Разумником. Дела о "Котике""; 12 сентября: "Беседа с Р. В. Ивановым" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1).
   5 В тех же выражениях Иванов-Разумник охарактеризовал тогда общение с Белым в письме к А. М. Ремизову: "Вчера провел у нас "день и ночь" -- Бугаев. <...> Я впервые видел его по-настоящему и еще больше его полюбил; один из немногих людей, у которого за душой есть подлинное, кровное" (ИРЛИ. Ф. 256. Оп. 3. Ед. хр. 84). Авторская датировка этого письма -- 15 сентября 1916 г.; либо Иванов-Разумник ошибся в дате, либо неточны хронологические сведения, сообщаемые Белым в "Жизни без Аси".
   6 Подразумевается предполагавшееся переиздание "Петербурга" издательством В. В. Пашуканиса (в начале сентября 1916 г. Белый заключил договор с Пашуканисом на издание собрания своих сочинений).
   7 В. Н. Иванова (урожд. Оттенберг, 1881-1946) -- жена Иванова-Разумника.
   

20. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

25 сентября 1916 г. Москва1.

Москва. 25 сентября. 16 г.

   Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич, я получил Ваше милое и любезное письмо: спасибо за него. Не ответил я сразу, потому что не знал, куда судьба меня кинет; дело в том, что, разойдясь с Конст<антином> Марк<овичем> Аггеевым и будучи призван, я не знал, каково мое положение относительно Союза2 и пр. Теперь, получивши трехмесячную отсрочку3 и отоспавшись, я тотчас же сел за обработку одного фельетона из серии "Восток или запад". Мысль, что мои этюды пойдут в Альманахе, очень мне улыбается; постараюсь теперь, в первую голову, покончить с повестью4 и этюдами, а потом уже взвешу, куда мне девать себя. Надеюсь, что в 2-3 недели поспею.
   Мне очень радостно, что я не отпугнул Вас от себя своим эмпирическим присутствием, несмотря на то, что был у Вас, в Царском, внё себя от усталости и переутомления; кажется, я нагородил у Вас много, у меня такая несчастная способность, что именно когда устаю, то говорю всегда путанно, нестерпимо и много; а потом -- угрызаюсь!
   Сердечное спасибо за ласковое приглашение к Вам: непременно им воспользуюсь; мне весьма улыбается ближе познакомиться с Вами и побродить в "тихих кущах". Пока же изучаю Москву и очень часто чувствую себя чрезвычайно отставшим от "злоб дня": иногда присутствуешь при разговоре, при том или ином высказывании и, собственно, не понимаешь, в чем соль высказывания, но стараешься не делать удивленных глаз, дабы не выказать свою отсталость; Москва живет своей внутренней жизнью, но -- отрешенно от {В автографе: "в"} "всего мира"; у нее в иных отношениях как-то даже и нет органов соприкосновения с "вне-московским"; поэтому подчас глубокие события ее внутренно-идейной жизни носят какой-то "утробный" характер. Не участвуя в "утробной" жизни Москвы, чувствую себя иностранцем. И в этом мое спасение, потому что по опыту знаю: когда входишь в "утробную" московскую жизнь, теряешь всяческую самостоятельность и работоспособность; становишься просто "ассимилируемым" элементом; знаю я очень многих весьма замечательных людей, здесь индивидуально почивших и воскресших не для "коллективного делания", а в групповой, кружковской душе5.
   При первом признаке пробуждения в себе "группового" сознания... удираю... в Румынию!
   Остаюсь искренно расположенный и уважающий Вас

Борис Бугаев.

   P. S. Вашей супруге прошу передать мой привет и уважение.
   
   1 Ответ на п. 19. На конверте почтовые штемпели: Москва. 27.9.16; Царское Село. 28.9.16.
   2 Подразумевается Всероссийский Союз Городов помощи больным и раненым воинам, учрежденный в 1914 г. с началом мировой войны.
   3 Известие о призыве на военную службу Белый получил 20 сентября, по дороге в Киев (в Брянске). О сентябре 1916 г. он вспоминает: "...получаю телеграмму о том, чтобы ехать к Агееву на фронт, в Брянске узнаю из газет о явке на освидетельствование; возвращаюсь с середины дороги в Москву; и иду на призыв (получаю отсрочку на 3 месяца)" (РД. Л. 82об.). Искаженную версию этих обстоятельств передает Л. В. Иванова в письме к Вяч. Иванову и В. К. Ивановой-Шварсалон от 29 сентября 1916 г.: "Андрея Б<елого> отправили в Румынию, но он уже в Киеве чем-то заболел и его на время отпустили, на 1 месяц, кажется, а потом отправят, если он не устроится каким-нибудь писарем или что-то вроде <..."> (РГБ. Ф. 109. Карт. 25. Ед. хр. 56).
   4 Подразумевается "Котик Летаев".
   5 О своих московских контактах в сентябре 1916 г. Белый вспоминает: "Сложнейше балансирую между богэмой, религ<иозно->фил<ософским> Обществом и антропософами" (РД. Л. 81 об.).
   

21. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

5 октября 1916 г. Царское Село1.

5 окт. 1916 г. Царское Село.
Колпинская, 20.

Дорогой Борис Николаевич,

   полученная Вами отсрочка на три месяца очень меня порадовала -- "литературно": авось за это время закончите Вы и "Котика" и цикл статей.
   Сборник -- состоится; к 1-му ноябрю хорошо бы получить от Вас 1) "Котика Летаева", 2) цикл статей "Восток или Запад", 3) цикл стихотворений (в крайнем случае -- можно было бы даже собрать 5-6 уже разбросанных по газетам). Гонорарные условия за роман такие: половина гонорара (т. е. 100 р. с листа) -- по сдаче рукописи; вторые 100 р. с листа -- через два месяца после появления сборника; лист -- 40000 букв. Подойдет ли это Вам?
   Случайно встретил я в типографии -- Пушкиньяца2, чем-то весьма недовольного на Лемке, по-видимому взаимно3. Внешний вид его -- доверия не внушающий; поэтому -- вдвойне желаю Вам удачи и благополучия с этим издателем.
   Рад я очень, что Вы не вошли с головой в московские литературные стойла; так Вы больше сохраните свою свободу. -- Тороплюсь кончить этими снова "деловыми" строками, надеясь в следующий раз написать толковей. Если и не удастся написать -- всего и всего Вам доброго. Крепко жму Вашу руку и остаюсь искренно Ваш

Р. Иванов.

   1 Ответ на п. 20.
   2 Иванов-Разумник именует так Викентия Викентьевича Пашуканиса (7-1919), бывшего сотрудника "Мусагета", организовавшего в 1916 г. на базе "Мусагета" издательство собственного имени. Из предпринятого изд-вом В. В. Пашуканиса "Собрания эпических поэм" Андрея Белого вышли в свет в 1917 г. только два тома -- 4-й ("Северная симфония (1-я, героическая)", "Симфония (2-я, драматическая)" и 7-й ("Серебряный голубь", ч. 1). См.: Бугаева К. Петровский А., [Пинес Д.]. Литературное наследство Андрея Белого // ЛН. Т. 27/28. М., 1937. С. 576.
   3 Михаил Константинович Лемке (1872-1923) -- историк русской общественной мысли, журналистики и цензуры, публицист; управлял делами типографии М. М. Стасюлевича. Иванов-Разумник состоял с ним в многолетних дружеских и деловых отношениях. Белый встречался с Лемке в Петрограде 11 сентября 1916 г.: "Беседа с М. К. Лемке. Получил 1 000 руб. за проданные экземпляры "Петербурга"" ("Жизнь без Аси" // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1); "...знакомлюсь с Лемке, который сдает мне отчет по изданию "Петербурга" (передаю издание на Пашуканиса)" (РД. Л. 81 об.). Контакты Лемке и Пашуканиса были связаны с передачей прав на переиздание "Петербурга" в составе собрания сочинений Андрея Белого (еще 12 июля 1916 г. Иванов-Разумник извещал Лемке: "Заведующий изд-вом "Мусагет", но имеющий и собственное издательство, некий Пашуканис (только что выпустил в Москве собрание сочинений А. Блока и... Игоря Северянина) обращается со следующим предложением: 1) Он немедленно купит весь "Петербург" по 50% номинальной цены, если его из 6 000 экз. доселе продано не более 1 000 экз. 2) Деньги выплачивать будет Белому по 200 р. в месяц" // ИРЛИ. Ф. 661. Ед. хр. 473).
   

22. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

13 октября 1916 г. Москва1.

Москва 13 окт. 16 года.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,

   Не приедете ли Вы к нам в Москву?
   Не удивляйтесь моему неожиданному приглашению. Вчера я долго сидел у Льва Исаковича Шестова, и он мне сообщил, что очень-очень зовет Вас: ему очень-очень нужно с Вами поговорить2; он бы поехал к Вам, но он плохо себя чувствует. Он рассказал мне, что зовет Вас в Москву, и просил меня присоединиться к его зову. Будучи совершенно уверен, что он имеет все основания Вас звать к себе, присоединяю и я свой голос: приезжайте в Москву!
   Есть нечто весьма сериозное, о чем хотелось бы поговорить мне с Вами; Льву Исаковичу -- тоже надо; быть может даже -- надо нам с ним "en deux" {вдвоем (фр.).} поговорить с Вами. Кроме всего: разумеется, было бы весьма радостно видеть в Москве. Не удивляйтесь же моему неожиданному зову. Просто, -- зная Льва Исаковича, я знаю, что если он так настаивает на Вашем приезде, то надо настаивать и мне. И вы простите меня за мой, может быть, назойливый голос3.

-----

   Огромное спасибо Вам за письмо; разумеется, рукописи я доставлю к 1-ому ноябрю (и "Котика", и "стихи"4, и "статьи"); что касается до "статей", то -- цикл "Восток или запад" я переработал в общее заглавие "Александрийский период и мы в освещении проблемы "восток или запад""; вышло: до 40 писаных страниц. Это -- немного? Форма -- афористическая. Собираюсь в ноябре прочесть на эту тему доклад в "рел<игиозно>-фил<ософском>" О<бщест>ве в Москве5.
   Разумеется, условия гонорара меня весьма удовлетворяют: спасибо за них, большое! Более того: выручают; мне пришлось кое-чем обзавестись (у меня все вещи пропали в дороге); кроме того: пришлось послать жене, а жизнь -- дорогая; и если, действительно, я мог бы получить часть гонорара при доставлении рукописи, т. е. в начале ноября, то почитал бы себя я счастливейшим человеком (я сейчас не пишу в газетах; и -- заработка нет).

-----

   Но вот в чем сила: надо, чтобы Вы приехали в Москву: Л. И. Шестов так настаивает на этом...

-----

   Простите за лаконизм письма.
   Остаюсь глубоко преданный и уважающий Вас Борис Бугаев.
   P. S. Вашей супруге от меня привет и уважение.
   
   1 Ответ на п. 21. Заказное письмо; почтовые штемпели: Москва. 15. 10. 16; Царское Село. 16. 10. 16.
   2 С философом и критиком Л. Шестовым (наст. фам. Шварцман, 1866-1938) Белый по возвращении в Россию впервые встретился в Москве в конце сентября 1916 г., в октябре он отмечает "оппонирование Шестову на его реферате в Рел<игиозно->Фил<ософском> О<бщест>ве" ("Жизнь без Аси"" // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1). 16 октября 1916 г. Шестов писал А. М. Ремизову: "Зову я Раз<умника> Вас<ильевича> в Москву. Если увидишь его, воздействуй, чтоб ехал непременно" (Русская литература. 1992. No 4. С. 119. Публикация И. Ф. Даниловой и А. А. Данилевского).
   3 Намеченная встреча до конца 1916 г. не состоялась. Трудно судить о предполагавшемся конкретном содержании бесед Шестова и Иванова-Разумника; о том, что они должны были затрагивать острые общественно-политические проблемы и, видимо, последовательно антивоенную позицию Иванова-Разумника, можно судить по письму Шестова к Ремизову от 14 декабря 1916 г.: "...о Раз<умнике> Вас<ильевиче> <...> мне, по-твоему, следовало бы приехать. Обдумывал я это всячески. Приехать трудно -- а, потом, что я ему скажу? Т<о> е<сть> каким способом я смогу его переубедить? Думал, думал и ничего не выдумал, и, кажется мне, что и выдумать нельзя. Сам-то я вижу, что не так, как бы нужно, он поступает. <...> он написал резкое письмо Гершензону, резкое и несправедливое. Я ему по этому поводу тоже написал -- он и не ответил. Если ты увидишь Р<азумника> Вас<ильевича>, узнай, получил ли он мое письмо, и тоже еще раз обдумай и посоветуйся, нужен ли мой приезд и поможет ли он делу" (Там же. С. 121. О "резком письме" к Гершензону см. примеч. 7 к п. 12).
   4 В 1-м сборнике "Скифы" ([Пб.], 1917) был помещен цикл Андрея Белого "Из дневника" (С. 1-8), состоящий из 6 стихотворений: "Упал на землю солнца красный круг...", "Едва яснеют огоньки...", "Есть в лете что-то роковое, злое...", "В годины праздных испытаний...", "Уже бледней в настенных тенях...", "Шутка" ("Случится то, чего не чаешь..."). Все стихотворения вошли в книгу Белого "Звезда" (Пб., 1922).
   5 В заметках "Работа и чтение. 1916" Белый указывает: "Сентябрь. <...> Пишу статью "Александрия и мы"" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6). С докладом "Александрийская эпоха и мы в освещении проблемы "Восток и Запад"" Белый выступил в Московском Религиозно-философском обществе 30 ноября 1916 г., в Петербургском Религиозно-философском обществе -- 12 февраля 1917 г. Текст доклада, сохранившийся в архиве Петербургского Религиозно-философского общества (РГАЛИ. Ф. 2176), ныне подготовлен к печати М. С. Киктевым. Фрагменты, его составляющие, в другой композиционной последовательности вошли в статью Белого "Восток или Запад" (см. примеч. 5 к п. 14) и в его философско-художественные этюды под общим заглавием "На перевале".
   

23. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

18 октября 1916 г. Царское Село1.

18 окт. 1916.

   Дорогой Борис Николаевич, -- только что написал я Льву Исааковичу, -- в ответ на то, что Вы мне пишете. Повторяться не буду, а только крепко пожму Вашу руку с сердечным спасибо за доброе отношение. Сам я очень рад был бы побывать в Москве, повидать и Вас и Л. И., но обстоятельства крепче желания. И вообще -- такая тугая нить опутывает теперь людей (и всегда опутывала, да не так явно), что желания стали менее исполнимы, чем когда-либо. Быть может, Вы бы и желали теперь вернуться в Базель, да нельзя. -- Еще раз -- большое и большое спасибо Вам за письмо -- и не сердитесь на меня за эти сухие строки: -- тугая нитка язык привязывает.
   Стихи, роман, статьи -- всё присылайте не позднее 15 ноября; в следующем письме напишу подробнее о сборнике, он обещает быть интересным. Если бы Лев Исаакович дал бы хоть маленькое "нечто о чем-нибудь" -- было бы хорошо. При встрече -- попробуйте спросить его; я тоже написал ему об этом сегодня2.
   Как же Вы в Москве обжились? Как работается? Город опасный по количеству слов, произносимых умными людьми -- в несметном количестве. Знаете ли Вы гностическую легенду о том, как дьявол зло подшутил над Богом и человеком? В противовес и насмешку Богу-Слову -- создал он маленькое, юркое человеческое "слово" и служителей его. Например -- в Питере -- холодного Мережковского, в Москве -- милейшего Гершензона3. И многих.
   Всего доброго Вам в Москве. Не забывайте, и (кстати) не называйте меня в письмах "глубокоуважаемый", -- а то мне все кажется, что Вы на меня за что-то сердиты. Сердечный привет.

Ваш Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 22.
   2 Это письмо к Л. Шестову нам неизвестно. Статья Шестова "Музыка и призраки" (1916) была напечатана в 1-м сб. "Скифы" (С. 213-230). См. письма Шестова к А. М. Ремизову от 22 и 29 декабря 1916 г. и 12 января 1917 г. (Русская литература. 1992. No 4. С. 122-123). Эта статья -- единственная публикация Шестова в "Скифах".
   3 Свое негативное отношение к творчеству Д. С. Мережковского Иванов-Разумник обосновал в статье "Мертвое мастерство (Д. Мережковский)" (в кн.: Иванов-Разумник. [Соч.] Т. 2. Творчество и критика. СПб., [1912]). Дружественные отношения его с М. О. Гершензоном омрачились после начала мировой войны, в связи с присоединением Гершензона к сонму "патриотически" настроенных литераторов (ср. примеч. 7 к п. 12). Как явствует из дарительной надписи Иванова-Разумника на стеклографе его статьи "Испытание огнем", он преподнес ее Гершензону (29 апреля 1916 г.) "в знак полного духовного расхождения" (РГБ. Ф. 746. Карт. 51. Ед. хр. 15).
   

24. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

26 октября 1916 г. Москва1.

Дорогой Разумник Васильевич!

   Бесконечно мне жаль, что Вы не приехали: как себя чувствуете? Попали ли Вы в призыв?
   Напишите мне хоть бы два слова: так хотелось бы видеть Вас. Некоторое время я думал поехать к Вам дня на два в Царское, а кстати и передать Вам лично "Котика", статью и стихи. Но, -- попал в ежовые рукавицы сроков и дел.
   Ужасно плохо работалось: донимает Москва. Поймали меня с лекцией, чуть ли не силком заставили ее прочесть2; и сорвался с работы...
   Очень думаю о Вас: напишите о себе. Подайте голос. Мне очень беспокойно: что с Вами.

Остаюсь искренне любящий Вас Борис Бугаев.

   P. S. Кстати: скучное, деловое -- если Вы попадаете в набор, то -- Вы будете взяты; тогда, -- куда мне высылать рукописи; в Редакцию ль "Альманаха", к Вам лично? Рукописи все высылаю ноября 4-го. "Котик" -- готов: надо лишь переписать последнюю главу3.
   Во-вторых: если мне возможно получить 1/2 или даже 1/3 гонорара теперь же при передаче рукописей, то я был бы очень благодарен, потому у меня туг срок одной расплаты с долгом; и беспокойство, что надо Асе выслать; далее: с меня взымают "консульства" за проезд и т. д.
   Деньги были бы мне очень своевременны; если бы возможно было мне их получить до 15 ноября, то я был бы весьма счастлив. Еще раз: всего, всего, всего лучшего!
   
   1 Датируется по почтовому штемпелю: Москва. 26.10.<16>; Царское Село. 29.10.16.
   2 Подразумевается лекция "Драма жизни", прочитанная Белым 24 октября в Камерном театре. Это его выступление, затрагивавшее не только темы театра, но и широкие философские проблемы, стало заметным событием московской культурной жизни. Один из обозревателей в этой связи писал: "Основная ценность вчерашнего доклада -- удачное вскрытие катастрофического сознания современности. С заражающим внутренним волнением передал Андрей Белый это сознание идущей беды, безмерного кризиса, во всей нашей жизни, непрочности наших устоев и надвигающейся на нас мировой катастрофы, -- внутренней, внутри нашего восприятия мира и жизни. <...> Одинаково и "театр содержания", и "театр форм" не могут передать этого нового сознания и нового восприятия. Приблизительно может передать это только "театр жеста", и заключительная часть доклада была посвящена обоснованию драмы жестов как ритмов нарастающих кризисов жизни" (М. З. "Драма жизни" (На лекции Андрея Белого) // Утро России. 1916. No 298. 25 октября; ср.: [б. п.] На лекции Андрея Белого // Русские Ведомости. 1916. No 246. 25 октября).
   3 Ср. записи Белого: "Октябрь. 6-ая глава и эпилог "Котика Летаева"" (Работа и чтение. 1916" // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6); "Ноябрь 1-9. Москва. Отделка "Котика"" ("Жизнь без Аси" // Там же. Ед. хр. 1). 16 октября 1916 г. Белый выступал с чтением "Котика Летаева" в квартире Григоровых (см. его письмо к Г. Г. Шпету от 15 октября 1916 г. // Начала. 1992. No 1. С. 63. Публикация М. Г. Шторх).
   

25. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

3 ноября 1916 г. Москва1.

Дорогой Разумник Васильевич!

   У меня есть к Вам вопрос: "Русские Ведомости" меня просят дать им для одного фельетона что-нибудь из "Котика". Я очень тронут, польщен, удивлен, но -- считаю "Котика" уже собственностью Редакции "Альманаха". И стало быть: мне остается к Вам обратиться с просьбой -- высказать Ваше отношение по этому поводу. Жду ответа Редакции: разумеется, за отказ или за указание не давать отрывков в "Р<усские> В<едомости>" не обижусь; мне все-таки было б приятнее мотивировать мой отказ тем, что неудобно перед Редакцией, "Русским Ведомостям". Если Редакция сочтет возможным, чтобы был один фельетон из "Котика" там (строк на 400), то, разумеется, я был бы Редакции благодарен.
   Кстати: статья, стихи, "Котик" -- готово все. Когда высылать -- куда, кому?

-----

   Дорогой Разумник Васильевич, Москва утомляет до бесчувствия и до покрытия всех чувств каким-то серым налетом; собираюсь убежать в Лавру2; и есть у меня мысль: если бы я Вам не помешал, к Вам заехать в Царское -- дня 2-3.
   Очень хотелось бы с Вами повидаться; и побыть вместе. Мог бы к 13-14 ноябрю быть у Вас. Если помешаю, то -- скажите откровенно.

Остаюсь глубоко преданный и любящий Вас Борис Бугаев.

   Москва. 3 ноября 16.
   
   1 Почтовые штемпели: Москва. 3.11.16; Царское Село. 5.11.16.
   2 Подразумевается Троице-Сергиева Лавра (Сергиев Посад). В записях "Жизнь без Аси" Белый датирует свое пребывание там 9-18 ноября (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1). Ср. позднейшие свидетельства Белого о пребывании в Сергиевом Посаде: "Углубляющиеся беседы и дружба с Соловьевыми; вечер у Флоренского <...> споры об антропософии, православии и католичестве; спор о том, что есть церковь (я, Соловьев, Флоренский)" (РД. Л. 83об. Соловьевы -- Сергей Михайлович и его жена Татьяна Алексеевна, урожд. Тургенева, сестра А. Тургеневой).
   

26. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

5 ноября 1916 г. Царское Село.

5/XI 1916.

   Дорогой Борис Николаевич,
   снова несколько строк: хочу сообщить только, что к 15<-му> ноябрю Вы получите "авансом" 500 рубл<ей> -- достаточно ли пока? Если нет -- черкните.
   Чувствую я издали, как утроба Москвы хочет Вас всосать и переварить. Досада берет -- хотелось бы снова писать Вам в Арлесгейм, или на фронт в Румынию, или куда угодно!
   Получу рукописи -- напишу Вам подробнее.

Искренне ваш Р. Иванов.

   P. S. Если бы от меня долго не было ответа, то по всем делам, касающимся Альманаха, -- обращайтесь к секретарю редакции: Сергею Порфирьевичу Постникову1, Птг., Рыночный пер., д. 10, кв. 23.
   
   1 С. П. Постников (1883-1964) -- литератор, библиограф, активный член партии эсеров; секретарь журнала "Заветы" (1912-1914), где работал в постоянном контакте с Йвановым-Разумником, один из редакторов эсеровской газеты "Дело Народа" (1917). Был избран в члены Учредительного Собрания; после нескольких неудачных попыток бежал из Советской России в 1921 г. Обосновался в Берлине, затем в Праге, где стал одним из основателей Русского заграничного исторического архива. В 1945 г. был арестован частями военной контрразведки СМЕРШ и доставлен в Москву, осужден на пять лет лагерей. После освобождения жил "по минусу" в Никополе, где работал швейцаром в ресторане. В начале 1960-х гг. ему удалось выехать в Чехословакию к дочери, где он и скончался. Подробнее см.: Янгиров Р. "Заветный друг" Евгения Замятина: Новые материалы к творческой биографии писателя // Russian Studies. 1996. Т. II. No 2. С . 478-493; С. А. Есенин: Материалы к биографии. М., 1992. С. 433-434 (комментарии Н. И. Гусевой, С. И. Субботина, С. В. Шумихина к воспоминаниям Постникова о Есенине). Написал краткие воспоминания "Андрей Белый, писатель и человек" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 6. Ед. хр. 41; опубликованы Я. Леонтьевым: Сегодня. 1994. 5 апреля. С. 9), в которых, в частности, сообщает: "Я близко знал Бориса Николаевича, часто встречался с ним и следил с интересом за его творчеством, заслуживающим, по моему мнению, самого пристального внимания и изучения"; "В 1921 году мы все вместе -- Борис Николаевич, Иванов-Разумник и я -- шли за гробом А. Блока <...> Я спросил Разумника Васильевича, почему неверующего Блока хоронят по-православному? Он ответил, что так завещал сам Блок. А потом я услышал, как Иванов-Разумник спрашивает Белого: "Почему этот человек пристает ко мне с вопросами?" Близорукий Разумник, с которым я работал и виделся чуть ли не каждый день (в редакции журнала "Заветы"), не узнал меня: перед отъездом за границу я стриг себе усы и бороду. Белый, мягко улыбаясь, ответил: "Да это же наш "заветный" Сергей Порфирьевич"... Сказано это было очень душевно и тепло, отчего Белый сразу стал мне своим и близким. Позже, когда мы возвращались с кладбища, Борис Николаевич говорил, что поедет со мной за границу. Но я вскоре же уехал в лодке через Финский залив, а Белый, спустя некоторое время, легально выехал в Берлин" (Л. 1, 5-6). Труд Постникова "Политика, идеология, быт и ученые труды русской эмиграции: Библиография, 1918-1945 гг." в 2-х тт. полностью издан в 1993 г. (New York, Norman Ross Publishing Inc.).
   

27. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

5 ноября 1916 г. Царское Село1.

5 ноября 1916. Царское Село.

   Дорогой Борис Николаевич, -- только что, буквально минуту назад, опустил в ящик письмо к Вам, вернулся домой и нашел на столе Ваше письмо, -- прочел, и втройне обрадовался. Первое -- что "Котик Летаев" в отрывках Вы напечатаете в достопочтенных "Русских Ведомостях" (до чего они дошли!), второе -- что уезжаете Вы из Москвы в Лавру, третье и главное -- что Вы приедете к нам.
   В "Русских Ведомостях", конечно, печатайте столько отрывков, сколько хотите! Редактор литературного отдела "Альманаха" -- я (когда увидимся, расскажу все подробно), и я усиленно советую Вам дать в "Р<усские> Вед<омости>" по крайней мере 3-4 связанных между собой отрывка, строк по 400-500; а если можно, то и больше отрывков2. Это Вам будет очень удобно в отношении гонорарном, а "Альманаху" не причинит ни малейшего ущерба, -- даже наоборот, если сделать в "Р<усских> В<едомостях> следующее примечание к заглавию: "Отрывки из романа Кот<ик> Лет<аев>". Полностью роман будет напечатан в сборнике..." Название сборника -- увы! -- до сих пор под вопросом; в понедельник, т. е. послезавтра, -- сообщу Вам его окончательно. Могу прямо сообщить в "Р<усские> В<едомости>" -- у меня с ними постоянные сношения3. Но дело не в этом. Главное: печатайте в "Р<усских> Вед<омостях>" решительно сколько хотите в отрывках, даже отдельными главами -- очень и очень прошу Вас не думать, что это нежелательно "Альманаху".
   (Кстати: рукописи романа, статьи, стихов -- не высылайте, а привезите сами, если приедете через неделю.)
   Теперь о приезде Вашем в Царское: не на 2-3 дня, а на сколько можете, чем больше -- тем лучше, мы устроим Вам здесь тихий скит до Лавры и после московской сумятицы. Комната совсем свободная -- в Вашем полном распоряжении. Мало кого я так рад был бы повидать, как Вас; наша короткая встреча оставила во мне глубоко радостное чувство, -- и как писателя и как человека я не умом, а сердцем чувствую Вас. Поэтому -- все церемонии отпадают. Приезжайте, как только вырветесь из московского чрева. Жена шлет Вам привет и ждет Вас вместе со мною.
   Так значит -- до скорого свидания; спасибо Вам, что Вы так хорошо надумали.

Искренно любящий Вас Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 25.
   2 "Отрывки из детских впечатлений (Из повести "Котик Летаев")" Андрея Белого были напечатаны в трех номерах "Русских Ведомостей" за 1916 г.: главки "На черте", "Ты еси", "Сон", "Вселенная", "Обморок", "Древняя тайна", "Философ" (No 263, 13 ноября); "Папа", "Прогулка", "Музыка" (No 280, 4 декабря), "Соня Дадарченко", "Закат", "Клоун Клеся", "Весна" (No 298, 25 декабря). Эта публикация фрагментов из "Котика Летаева" послужила поводом для писем в редакцию газеты от читателей, требовавших объяснений и выражавших недовольство "чрезмерной необычностью и непонятностью рассказа"; ответом на них стала статья И. Н. Игнатова "Об Андрее Белом", в которой обращалось внимание на специфический предмет художественного исследования в романе -- "мир подсознательный, мир эмоций, противоречивых, иногда мимолетных, иногда упорно настойчивых, преследующих, непонятных": "...хаотический мир, называемый душой ребенка, представляется автором и с внешней стороны в виде таких же разбросанных, порою смутных, порою внезапно ярких характеристик" (Русские Ведомости. 1916. No 295. 22 декабря).
   3 Иванов-Разумник с 1909 г. регулярно выступал со статьями в "Русских Ведомостях", в том числе с годовыми обзорами русской литературы. В 1915 г. он предложил "Русским Ведомостям" (в письме к И. Н. Игнатову от 10 марта // РГАЛИ. Ф. 1701. Оп. 2. Ед. хр. 811) свое постоянное сотрудничество: ежемесячно давать две статьи. Контакты с редакцией газеты Иванов-Разумник осуществлял непосредственно через Игнатова (двоюродного брата М. М. Пришвина, с которым был в близких дружеских отношениях). С октября 1916 г. Иванов-Разумник регулярно выступал в "Русских Ведомостях" с циклом статей "С берегов Невы", подписанных псевдонимом "Вл. Холмский": "I. "Сезон"" (No 244. 22 октября), "II. "Романтики" (Новая драма Д. Мережковского)" (No 247. 26 октября), "III. Притча про пчелок" (No 254. 3 ноября), и т. д.
   

28. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

9 ноября 1916 г. Петроград.

9 -- XI -- 1916.

Дорогой Борис Николаевич,

   в дополнение к прошлому моему письму сообщаю, -- заглавие сборника: "Скифы". Я об этом сообщил уже и "Русским Ведомостям", то бишь Илье Николаевичу Игнатову1.
   Крепкое ожидание и сердечный привет.

Ваш Р. Иванов.

   1 И. Н. Игнатов (см. примеч. 8 к п. 4, примеч. 3 к п. 27) в 1906 г. вошел в состав Товарищества по изданию "Русских Ведомостей", в 1907 г. стал редактором газеты. В первой публикации глав из "Котика Летаева" в "Русских Ведомостях" (1916. No 263. 13 ноября) заглавие "Отрывки из детских впечатлений (Из повести "Котик Летаев")" сопровождалось редакционным примечанием: "Выйдет в петроградском альманахе "Скифы"".
   

29. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

14 ноября 1916 г. Москва1.

Понедельник 14 ноября.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич, --

   Я чуть не плачу. Совсем собрался к Вам, но накануне отъезда разболелся (ин-- флуэнца, потом катарр и т. д.) и проболел неделю, именно те дни, которые рассчитывал пробыть с Вами, у Вас: собачья жизнь! Позвольте же мне перенести мой приезд, если Вам это ничего: приеду тотчас же после первого декабря. Ранее невозможно, потому что 20-го ноября занят одним выступлением2, после двадцатого мой реферат в "Рел<игиозно>-фил<ософском>" О<бщест>ве3, а 1-го моя лекция4. После первого до 15-го у меня во всех смыслах передышка. Так хочется, хочется Вас видеть. Позвольте же мне приехать к Вам после первого (так 3-го, 4-го) и пробыть у Вас с недельку. А то теперь, с риском застрять и не попасть к сроку в Москву, я бы мог пробыть всего 3 дня. Рукопись "Котика", стихов и статью я отсылаю с Григоровым, который в пятницу будет в Петрограде5. Он завезет ее Михаилу Константиновичу Лемке на хранение для Вас. Извиняюсь за просроченный срок: я думал лично Вам рукопись передать. Ужасно, ужасно печалюсь, что все так произошло.
   До скорого все же, надеюсь, свидания.
   Остаюсь искренне любящий Вас

Борис Бугаев.

   Вашей супруге привет.
   P. S. Если бы возможно было бы по получению рукописи прислать мне ту часть гонорара (500 рублей), которую Вы обещали, был бы глубоко тронут.
   
   1 На конверте почтовые штемпели: Москва. 14.11.16; Царское Село. 15.11.16.
   2 Речь идет о выступлении в этот день в помещении Художественного кинематографа (Арбатская пл.) на лекции Н. А. Бердяева "Кризис искусства", устраивавшейся Московским Художественным ателье; Белый был объявлен как один из оппонентов (наряду с А. К. Топорковым) лектора. См.: Русские Ведомости. 1916. No 265. 16 ноября.
   3 Подразумевается доклад "Александрийская эпоха и мы в освещении проблемы "Восток и Запад"" (см. примеч. 5 к п. 22).
   4 Комментарий Иванова-Разумника: "В этот день АБ прочел публичную лекцию "Творчество мира"" (Л. 11). Белый выступил с этой лекцией, устраивавшейся Обществом друзей Грибоедовской библиотеки, в Большой аудитории Политехнического музея 1 декабря 1916 г.
   5 Пятница -- 18 ноября. Борис Павлович Григоров (1883-1945) -- по профессии экономист; в 1911 г. входил в первый московский кружок по изучению работ Р. Штейнера, позднее участвовал в строительстве Гетеанума, переводил книги Штейнера "Истина и наука" (М., 1913), "Философия свободы" (Париж, 1932/33; перевод готовился к печати в 1918 г. московским изд-вом "Духовное знание"); один из основателей Российского Антропософского общества и его первый председатель. Впоследствии преподавал немецкий язык в московских вузах.
   

30. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

22 ноября 1916 г. Москва1.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,

   Произошло недоразумение. Б. П. Григоров узнал, что М. К. Лемке не в Петрограде, и поэтому в пятницу не отвез в Типографию Стасюлевича мои рукописи. Они находятся у Бориса Алексеевича Лемана2; которого адрес таков: Петроград, Рождественская, д. 7/9, кв. 243. Он дома от 11<-ти> до 1<-го> часу дня. От 2<-х> до 5<-ти> с ним можно встретиться в Министерстве Торговли и Промышленности4: Справочная часть по внутренней торговле, тел. 92-82. Я очень пенял Б. П. Григорову, что он все-таки не оставил рукописи в Типографии. Извиняюсь, что невольно опоздал. Я рассчитывал, что рукописи будут у Вас в пятницу.
   До скорого свидания. Остаюсь глубоко преданный и любящий Вас

Борис Бугаев.

   Вашей супруге привет.
   
   1 На конверте почтовые штемпели: Москва. 22.11.16; Царское Село. 23.11.16.
   2 Б. А. Леман (псевдоним -- Б. Дикс, 1882-1945) -- поэт, переводчик, критик, исследователь теософии Сен-Мартена (в декабре 1916 г. вышла его кн.: Сен-Мартен, неизвестный философ, как ученик дона Мартинеца де-Пасквалис. М., "Духовное знание", 1917), секретарь Петроградского отделения Российского Антропософского общества, руководитель ветви "Бенедиктус" Петроградского отделения. В середине 1920-х гг. как антропософ был выслан в Среднюю Азию, где в основном занимался музыкально-педагогической деятельностью.
   3 Белый упустил весьма значимый компонент адреса. В Петрограде -- десять Рождественских улиц, Леман проживал по указанному адресу на 5-й Рождественской.
   4 Место службы Лемана -- Отдел торговли Министерства торговли и промышленности.
   

31. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

28 ноября 1916 г. Петроград1.

28--XI--1916.

Дорогой Борис Николаевич,

   с рукописями Вашими вышло недоразумение, но все закончилось благополучно: вчера я достал их и немедленно же -- сдаю в набор. Завтра увижу нашего секретаря редакции2, только что вернувшегося из Москвы; он должен был побывать у Вас и вручить Вам часть аванса (200 р.)3. Вторую часть он же должен был выслать Вам 22-го, но боюсь, что он запоздал это сделать из-за поездки в Москву. Если завтра я узнаю, что это еще не сделано, то как быть: выслать ли Вам немедленно остальные 300 р. (числа 30/XI -- 1/XII), или отложить их здесь дожидаться Вашего приезда?
   Очень боюсь, что новый клубок дел задержит Вас снова в Москве, и очень хотел бы, чтобы этого не случилось. Жду Вас по-прежнему, -- хотелось бы только, чтобы приезд Ваш не был мимолетным. По газетам знаю, что вышла Ваша книга4; с интересом величайшим прочту ее до Вашего приезда.
   Так значит -- до свидания и, надеюсь, до скорого.

Сердечно любящий Вас Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 29 и 30. Почтовые штемпели: Петроград. 28.11.16 и 29.XI.16; Москва. 30.XI.1916.
   2 Речь идет о С. П. Постникове (см. примеч. 1 к п. 26).
   3 По смете 1-го сборника "Скифы", составленной Ивановым-Разумником (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 115), Белому причиталось за стихотворный цикл "Из дневника" 113 руб., за "Котика Летаева" -- 1050 руб.
   4 Имеется в виду книга "Рудольф Штейнер и Гёте в мировоззрении современности" (см. примеч. 6 к п. 10), вышедшая в свет в середине ноября 1916 г.
   

32. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

3 декабря 1916 г. Москва1.

3 декабря 16 года.

Дорогой Разумник Васильевич!

   Ужасно, ужасно мне грустно: я опять схвачен; работать, вообще думать, располагать собой невозможно в Москве без грубых, обижающих людей приемов. Пока еще есть у меня остатки вежества, люди поступают со мной насильнически; вероятно, я скоро очень дойду, как и не раз доходил, до того аспекта в себе, который я в себе ненавижу, и который мне, -- верьте же! -- не присущ: --
   
   Андрей Белый --
   Весь в скандалах поседелый..."2
   
   Чувствую, что в душе, как последнее противодействие, зреет бунт: где-нибудь сорвусь и оскандалюсь в обществе: тогда все обидятся сразу: блистающие бриллиантами дамы, футуристы, религиозные искатели, газетные работники, почтенные и непочтенные; и пойдут меня бранить: газеты, кружки, "салоны" и т. д. Пишу это все, чтобы Вы, которого я почему-то всегда теперь крепко держу в душе, -- чтобы Вы меня поняли: опять -- в который раз! -- не могу выехать. Я бы мог к Вам приехать, выехав 2-го дек<абря>, но оказался вечер у Лосевой (ввиду Ремизова), где читать надо было -- из нравств<енной> обязанности3; на этом вечере обнаружилось: уехать не могу ни 3<-го>, ни 4<-го>, ни 5<-го>, ни 6-го. Между тем я дал слово 12<-го> уже быть в Москве. Кроме того: 23<-го> мой призыв (окончание отсрочки), а все билеты на возвратный путь в Москву из Петрограда расписаны; у меня есть цель: ставиться на службе в Москве; и поэтому: если я приеду позднее 12-го, то рискую застрять после 23-го; если приеду раньше, нарушу слово: быть 12-го в Москве. И поэтому, остается одно, пока после 6-го бежать в Троицу4. Дорогой Разумник Васильевич, я все сделаю, чтоб приехать, если паче чаяния будет возможность, до 23-го. А то придется отсрочить приезд до после праздников, если -- опять-таки! -- паче чаяния я получу отсрочку.
   Как это все грустно и досадно: какая пустая и жалкая жизнь! Как вспоминаю я горы, тихие думы, свою жену -- где это все? Как хотелось бы с Вами ходить по "кущам" Царского и -- не могу: не жизнь, а "проклятие", "крест"... Самый печальный "крест" то, что, ощущая себя простым, тихим человеком, ищущим лишь спокойного уголка для работы с самыми скромными потребностями, я оказался "моден" в нескольких московских кружках. И это я -- "самый немодный", почти неотесанный человек!
   Вероятно, я окажусь скоро от усталости и "несвоевременности" своей в насильно навязанной шумихе по-прежнему "Белым -- в скандалах поседелым"...

Остаюсь глубоко преданный Вам и любящий Вас Борис Бугаев.

   Привет Вашей супруге.
   P. S. Дорогой Разумник Васильевич, мне ужасно нужны для жены 300 рублей. Если можно, вышлите немедленно их на имя мамы, просто мамы моей (это на случай, если деньги со мной разъедутся). Александре Дмитриевне Бугаевой. Москва. Арбат. Никольский переулок, д. 21, кв. 5 (без ссылки, что для меня). Если можно их выслать скорее (это все ради жены), то буду очень благодарен. Заранее спасибо.
   
   1 Почтовые штемпели: Москва. 3.12.16; Царское Село. 4.12.16.
   2 В комментарии Иванова-Разумника -- ошибочное указание: "Цитата из сатирического стихотворения (1908 г.) московского фельетониста Лоло (Мунштейна)" (Л. 11). Подразумеваются строки из стихотворного фельетона М. М. Бескина "Был доклад и был скандал" (Раннее утро. 1909. No 23. 29 января. С. 2; подпись: Меб.):
   
   Подавайте нам скандал!
   И в скандалах поседелый
   (Ах, для рифмы я соврал!)
   Поднялся Андрюша Белый
   И устроил вмиг скандал.
   
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "Это был литературный вечер в пользу бедствовавшего писателя, Алексея Мих. Ремизова" (Л. 11); "Лосева, московская меценатка, <...> отразилась в искусстве -- портретом кисти В. Серова" (Л. 12). 11 декабря 1916 г. Н. Г. Чулкова извещала Г. И. Чулкова: "Люба пишет, что у Лосевой был вечер в пользу Ремизова, на нем Андрей Белый поссорился с Бальмонтом" (РГАЛИ. Ф. 548. Оп. 1. Ед. хр. 400. Люба -- Л. И. Рыбакова, сестра Чулкова). Евдокия Ивановна Лосева (урожд. Чижова, 1881-1936) -- вдова фабриканта, держательница литературного салона. Н. Г. Чулкова в своих воспоминаниях пишет о Лосевой: "У нее был салон, где появлялись знаменитости Москвы и Петербурга. Туг бывали философы -- Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, Г. А. Рачинский, поэты -- Андрей Белый, Вяч. Иванов, Бальмонт, Балтрушайтис, писатели -- Максим Горький, Бор. Зайцев и другие. Музыканты и живописцы и даже военные генералы" (цит. в примечаниях Н. А. Богомолова и Д. Б. Волчека в кн.: Ходасевич Вл. Стихотворения. ["Библиотека поэта". Большая серия]. Л., 1989. С. 374). После проведенного вечера Л. Шестов писал Ремизову (9 декабря 1916 г.): "Юр<гис> Каз<имирович Балтрушайтис. -- Ред.> повез тебе 400 р<ублей> <...> Получил ли ты деньги? <...> Имей в виду, что ты можешь рассчитывать на получение (недели через 3, 4) еще двухсот рублей" (Русская литература. 1992. No 4. С. 120).
   4 Подразумевается Троице-Сергиева лавра (Сергиев Посад).
   5 После возвращения из Швейцарии Белый жил по указанному адресу, в квартире матери, А. Д. Бугаевой (урожд. Егоровой, 1858-1922).
   

33. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

22 декабря 1916 г. Москва1.

22 декабря 16 года. Москва.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,

   с праздником!2 Как хочется к Вам! До боли, до крика изнемогаю я в Москве, где по мере ухождения от себя (я чувствую давно себя выпитой оболочкой) я начинаю все глубже и глубже чувствовать полное расхождение с Москвой; и знаете, я подмечаю странное свойство литературных москвичей: они все психически больны неумением оставаться с собою. Это -- болезнь. Это какой-то взаимный вампиризм. Знаете, какая характерная черта укушенного вампирами? Та, что он сам превращается в вампира. Я не знаю, когда, кто кого впервые укусил, но вижу: все давно перекусаны; все -- вампиры, без исключения; поэтому все давно кусают друг друга: ни у кого нет ни одного неискусанного места в душе; все покрыто укусами; даже более того: коростом от болячек. И вот этот-то корост и создает иллюзию выносливости и здоровья: создает иллюзию способности говорить и общаться 24 часа в сутки в продолжение ряда месяцев. Я думаю: первый симптом оздоровления многих было бы явное схождение с ума, выражающееся в крике "благим матом"; в этом крике "благим матом" был бы уже симптом оздоровления. Видите: моя психология "скандала" растет. Я уже в обществе начинаю грубить.
   Дорогой Разумник Васильевич, я уже сам превратился в вампира: два месяца боролся; на третий, махнув рукой, пустился отплясывать вместе со всеми "danse macabre" {пляску смерти (фр.).}; иногда ловлю себя в моменте странного самораздвоения; и к ужасу вижу, что и я между М. О. Гершензоном и С. Н. Булгаковым3 (побыв у одного и намереваясь бежать к другому) в пальто строчу ответ на анкету "о судьбах России"4... И поймав себя на таком пошлом времяпрепровождении, я слышу голос в себе, говорящий мне: "Душа, как дошла ты до жизни такой"...
   Но не думайте, милый Разумник Васильевич, что я и подлинно стал такой; все-таки стиль моего поведения -- бессознательный выбор линии наименьшей затраты сил до... благополучного бегства в места удаленные от всей этой суеты и словоизвержений.
   Я здесь страшно одинок; и мне страшно, что ряд месяцев я обречен не неизвестность (тоскую по Асе5, по тихой, трудовой жизни); и чтобы не стать жертвой "волков", не быть узнанным в своем решении вновь удрать "в обитель мирную труда и чистых нег"6, -- я начинаю вместе с другими подвывать по-"волчьи" (во мне просыпается лукавость Котика Летаева "повилять рукой, как хвостом"7, чтобы заработать право убежать в уголок).
   Вы спросите, почему я приличнее не устроился. Трудно объяснить: получив 3-месячную отсрочку и не живя с мамой уже 5 лет, я решил для нее с ней пожить. Мама моя -- человек, чуждый моим запросам. С ней трудно8. Комната моя на юру, неудобная, и около входной двери; живу же я в том районе, куда точно по уговору съехались все знакомые (решительно все!). И вот я стал жертвой 3-месячной отсрочки и обещания жить вместе с мамой; меня донимают неугомонные таксы из одной двери и посетители из другой; самая же моя "двух-дверная" комната напоминает воистину мне мое сирое, ужасное житие в 1906, 7<-ом>, 8<-ом> и 9-ом годах9: это комната, где я хотел покончить с собой, где я был не самим собой, а собственным двойником ("шутом" вроде "красного домино")10; зеленый цвет мебели, пропитанной табачным дымом и многолетними разговорами истерио-неврастеников, донимает меня; я сбежал, встретив Асю, от мамы, неврастении, друзей, интриг, таксов и своего двойника11. И много раз впоследствии содрогался от воспоминания своего "бытия" в этой зеленой комнате12. И вот каково же теперь, после 5<-ти> лет счастливой жизни, быть лишенным Аси, Доктора, своего угла, трудовых дум, т. е. всего, что мне мило, и быть ввергнутым в свое прошлое: в зеленых креслах подслушивать своего двойника и видеть те же интриги, слышать истерио-неврастенические разговоры до 4-х часов ночи, быть схватываем<ым> футуристическими дамами здесь, требующими лекций, и выслушивать -- увы! -- долгие речи мамы о том, что я призван "вращаться в о<бщест>ве", что я наконец вырван из когтей тупых швейцарцев, Д<окго>ра, Аси, т. е. всего того, что я люблю. Вы понимаете, что в такой атмосфере нельзя работать. Мама -- человек больной, видящий всюду химеры, и с тяжелым характером (притом меня не понимающий); и поэтому искони (со смерти папы)13 наш дом был для меня олицетворением атмосферы рассказов Сологуба. Из-за этой атмосферы я когда-то чуть не запил. И поэтому Вы поймете, что мне невозможно работать или даже просто "бытийствовать" у себя. Это-то и вынуждает меня убегать из дому14, т. е. комната моя не огораживает меня, а наоборот, выдает московскому "круговому вращению". В такой атмосфере разве что можно переживать настроение "Петербурга". А мое стремление к "солнышку", к утверждению жизни, к позитивному творчеству -- увы! -- не для Москвы: мечтаю по окончанию войны тотчас же удрать с Асей в Италию и приняться за "Мою жизнь". В Москве же могу лишь писать роман "Моя гибель".
   Простите меня за плаксивый тон. Если получу отсрочку15, скоро увидимся.
   Остаюсь глубоко преданный и любящий Вас

Борис Бугаев.

   Вашей супруге привет.
   P. S. Спасибо большое за 300 рублей. Их получил, что с полученными прежде составят 500 рублей.
   
   1 Почтовые штемпели: Москва. 22.12.16; Царское Село. 24.12.16.
   2 Подразумевается Рождество.
   3 По возвращении из Швейцарии в Москву Белый общался с М. О. Гершензоном и Сергеем Николаевичем Булгаковым (1871-1944), философом, экономистом и богословом, весьма интенсивно -- дискутируя, в частности, на темы, затрагивавшие актуальные общественно-политические проблемы. О ноябре 1916 г. Белый вспоминает: "За этот месяц решительно обостряется антивоенное настроение; я ощущаю себя почти пораженцем; беседы на эти темы <...> беседы с Булгаковым особенно интимны" (РД. Л. 83об.).
   4 См.: "Война и творчество (наша анкета)" // Утро России. 1916. No 344. 10 декабря. Под этой рубрикой на вопросы, обращенные к писателям -- "1) могли ли они работать в период настоящей войны; 2) как отразилась война на их творчестве, в частности, и на русской литературе вообще; 3) в какой зависимости от войны протекает искание новых форм творчества" -- были помещены ответы К. Д. Бальмонта, Н. А. Бердяева, Андрея Белого, Бориса Зайцева, гр. Алексея Н. Толстого. Приводим ответ Белого:
   "На поставленные вами вопросы анкеты мне трудно ответить.
   Попробую.
   Мог ли я работать в период настоящей войны?
   Будучи два года войны за границей, переживал я войну особенно тяжело; первый год войны я работать не мог, отрезанность от России, угнетенное душевное состояние, вызванное событиями войны, побудило меня, наконец, искать в работе того минимума душевного равновесия, без которого вообще трудно жить; я взял себя в руки; во второй год войны я работал поэтому с особенной интенсивностью.
   Отразилась ли война на моей работе?
   Судить не мне.
   Я могу лишь отметить: я в работе своей сосредоточился совершенно сознательно на круге тем, не имеющем ничего общего с современностью, вообще не умею я систематически работать над тем, чем эмоционально бываю захвачен я.
   Так, на темы, затронутые 1905 годом, как писатель я мог лишь откликнуться в 1910 году (в романах "Серебряный голубь", "Петербург") потому, что лишь к этому времени несколько улеглись эти темы в душе; работа невозможна без некоторой доли спокойствия.
   Думаю, что тема войны есть тема моей работы далекого еще будущего.
   Но война отразилась в способе ставить проблемы сознания.
   Как случилось, что я человечества довело нас всех до войны?
   Война подготовлялась столетиями болезней сознания; освободить сознанье от сна, проснуться к правдивой действительности, чтобы быть не пассивным зрителем мировой драмы, а деятельным ее участником, стремиться разрешить эту драму в своем личном сознании по мере слабых сил своих, -- вот единственное отражение темы войны в круге моих работ.
   В какой зависимости от войны протекает искание новых форм творчества?
   В единственной зависимости: искомые формы творчества должны быть правдивым отражением найденной гармонии жизни "я" народов, "я" личного; эти формы должны быть истинным мерилом самосознания человека: мы должны лучше видеть и слышать, чтоб увидеть в себе отблеск образа души родного народа, чтоб услышать голос ее, обращенный к нам.
   Национальное самосознание, подлинное выражение русской культуры, которая в нас еще только дремлет, -- вот лозунг будущего. Чтобы быть истинно национальными, мы должны чутко слушать в себе и в других, что болит в нас всех душа русской жизни.

Андрей Белый".

   5 Ср. записи Белого в "Жизни без Аси": "Тоска по Асе" (19-30 ноября 1916 г.); "Тоска по Асе" (10-20 декабря 1916 г.) // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1.
   6 Неточно приводится заключительная строка стихотворения А. С. Пушкина "Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит..." (1834). Белый неоднократно цитирует это стихотворение в "Петербурге".
   7 Подразумевается фрагмент из главки "Тихоня" 5-й главы романа: "...и оттого-то я скрыл свои взгляды... до очень позднего возраста; отгого-то и в гимназии я прослыл "дурачком"; для домашних же был я "Котенком", -- хорошеньким мальчиком... в платьице, становящимся на карачки: повилять им всем хвостиком" (Андрей Белый. Котик Летаев. Пб., 1922. С. 217).
   8 Ср. записи Белого в "Жизни без Аси": "Неприятности с мамой" (19-30 ноября 1916 г.); "Ссора с мамой" (20-23 декабря 1916 г.).
   9 В квартире в доме Новикова в Никольском переулке (ныне Плотниковом, д. 21) Белый жил постоянно с осени 1906 г. по 1910 г.
   10 Белый вспоминает о своих драматических переживаниях, связанных с любовью к Л. Д. Блок, летом-осенью 1906 г. (см.: ЫДР. С. 83-86).
   11 После отъезда вместе с А. Тургеневой в конце ноября 1910 г. в заграничное путешествие Белый не жил в квартире матери вплоть до 1916 г.; находясь в Москве в 1911 г., он и А. Тургенева останавливались в меблированных комнатах, жили в квартире А. М. Поццо.
   12 Эти настроения Белого отразились в его стихотворении "Демон" (1908; Андрей Белый. Урна: Стихотворения. М., 1909. С. 81-82); см. также: МДР. С. 287-288.
   13 Николай Васильевич Бугаев скончался 29 мая 1903 г.
   14 В декабре 1916 г. Белый дважды "убегал" из Москвы: 10-14 декабря и 23-27 декабря жил в Сергиевом Посаде, у С. М. Соловьева и Т. А. Тургеневой. 19 декабря Т. А. Тургенева писала ему из Сергиева Посада: "Милый Боря, как жалко, что ты не приехал <...> Не приедешь ли ты на эти четыре дня <...> Сереже тоже очень хочется тебя видеть" (РГБ. Ф. 25. Карт. 27. Ед. хр. 26).
   15 О декабре 1916 г. Белый вспоминает в связи с призывом на военную службу: "Конец месяца. <...> Меня вновь переосвидетельствуют (вновь -- 2-месячная отсрочка)" (РД. Л. 84). В конце декабря 1916 г. он сообщал М. К. Морозовой в недатированном письме: "...страшно плохо себя чувствовал все это время и поэтому спасался бегством в Посад. <...> С воинской повинностью полная неопределенность. Около 1-го января тащиться в Казармы: ужасно, как мучают", 29 декабря 1916 г. писал ей же: "Я все время убегал в Лавру. <...> Думал, что буду у Вас 1-го января, но... именно в этот день (как это глупо!) надо мне являться в Крутицкие Казармы" (РГБ. Ф. 171. Карт. 24. Ед. хр. 1г). По истечении последующих отсрочек Белый был окончательно освобожден от военной службы 21 июля 1917 г. (см. п. 55).
   

34. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

1 января 1917 г. Царское Село1.

1 января 1917.

Дорогой Борис Николаевич, --

   -- с Новым годом! И да будет он всем нам не тяжелее старого. -- Особенно думается о Вас: чем кончилась явка 23 декабря? Есть ли новая отсрочка? Напишите -- и простите, заодно, что я так запоздал ответом. Видеть Вас в Царском -- не особенно надеюсь, -- чувствую, как Вас Москва заглотнула, и очень думаю о Вас. Если б от меня зависело, с какой радостью отправил бы я Вас немедленно в Швейцарию, к тому самому учителю, от которого всячески спасают Вас московские Ваши друзья! Ибо, подлинно, не от него надо "спасать" Вас, а от друзей: я вижу теперь, что он -- ни в чем не "помешал" Вам, наоборот -- "Петербург", "Котик Летаев" доказательства этому, литературные свидетельства; -- а вот московские друзья (всё милейшие люди), эти, спасая, только погубят. От них бы подальше -- хоть на фронт, хоть в Троицко-Сергиевскую обитель, хоть в Царское... Знаете что? Если Вам еще дана отсрочка, если не держит Вас в Москве ничто очень важное -- сделайте усилие над собой, вырвитесь из этого мешка, где уже начал "желудочный сок" заживо Вас переваривать -- и приезжайте к нам в Царское не на неделю, а на месяц, не менее, с целью крепко отдохнуть, войти в колею работы. Я устрою Вам тихую жизнь, обещаю отсутствие разговоров московских, лыжи, парк; изредка -- раз в неделю -- два-три интересных для Вас человека, спокойную комнату и полную свободу... Кроме большого удовольствия, Вы мне и жене моей ничего не доставите, ни малейших хлопот. Надо только "решиться": собраться в один день, неожиданно для самого себя. Очень прошу Вас. Все зависит, впрочем, от 23/XII.
   Есть, кстати, и деловая причина приезда: Вам надо будет спешно, в два дня, продержать авторскую корректуру "Котика Летаева" -- он будет набран и сверстан к 5-7 января. Посылать в Москву -- невозможно: военная цензура задерживает надолго такие бандероли, а сборник и без того сильно запоздал, надо спешить и спешить. "Котик" не может приехать в Москву -- Вам надо приехать к "Котику" в Царское!
   Я "держу корректуру" -- значит, читаю "Котика" уже в пятый или шестой раз; подробно пишу о нем в статье для II-го сборника "Скифов", который выйдет в конце февраля2. Трудно мне говорить о нем -- именно Вам: в письме не скажешь. Рад я и счастлив, что после "Петербурга", который я так высоко ценю, Вы пошли дальше и выше, достигли новых вершин (читатели в массе -- вознегодуют, в ужас придут, проклянут, -- если только посмеют, после успеха "Петербурга": читатели очень боятся впросак попасть). В статье своей о Вас (она вышла в VII в<ыпуске> "Русск<ой> Лит<ературы> XX в.") я писал о предполагаемой третьей части трилогии, что она = второй и третьей части "Мертвых душ" по своей опасности для автора3. И вот я с радостью вижу, как художник в Вас побеждает все эти опасности, как он идет им навстречу и преодолевает их. Скажу Вам то, что Вы знаете, и то, с чем никогда Вы не согласитесь: конечно, весь "Котик" -- это одно, почти сплошное (особенно в начале, -- но и всюду) переложение "истин антропософии", учения Штейнера в художественную форму (стоит, -- пример, -- сравнить отношение Штейнера к "Ich" {"Я" (нем.).}, к его примеру Фихте4 и т. п. с главками "Ты еси" и "И думаю" первой главы "Котика"). Но то, что в книгах Штейнера (подчеркиваю: в книгах, ибо личное изложение, быть может, меняет дело), то, что в его книгах безжизненно, схематично и мертво -- для "читателя", не для "переживателя"5, -- то самое художник, Вы, -- заставляете переживать, как художник только и может заставить. Если бы "учитель" обладал десятой, сотой долей художественного дарования "ученика" -- антропософия покорила бы всех показыванием, а не рассказыванием!6 ...И вот почему убедился я, что не только не "гибнете" Вы в истине своей (мне чуждой), но новые силы находите, пока, на ее почве.
   А губят Вас теперь -- московские друзья, от которых бегите скорее, дорогой Борис Николаевич, и лучше всего -- прямо в Царское Село... Жена моя шлет Вам привет и приглашение.

Сердечно Ваш Разумник Иванов

   О многом бы еще написать хотелось, да... авось увидимся?!
   
   1 Ответ на п. 33.
   2 В статьях Иванова-Разумника, опубликованных во 2-м сборнике "Скифы" ("Поэты и революция", "Две России"), ничего не говорится о "Котике Летаеве". 2-й сборник вышел в свет лишь в конце 1917 г.
   3 Подразумевается следующий фрагмент из статьи "Андрей Белый": "Остается с надеждой ждать появления третьего романа, последней части трилогии; с надеждой -- но и с опасением. Ведь третья часть -- это "синтез", разрешение противоречий, яркий свет, и страшно, что, пожалуй, Андрей Белый уже слишком прочно засел в новой своей вере, и проповедью истинности ее убьет в себе художника" (. Вершины. С. 84).
   4 Видимо, имеются в виду фрагменты из "Наукоучения" немецкого философа Иоганна Готлиба Фихте (1762-1814), которыми открывается "Введение" в книге Р. Штейнера "Теософия" (русский перевод: М., "Духовное знание", 1915): "Когда осенью 1813 г. Иоганн Готтлиб Фихте выступил со своим "Учением", как зрелым плодом своей жизни, всецело посвященной служению истине, то в самом начале его он высказал следующее: "Это учение предполагает совершенно новый внутренний орган чувства, которым будет восприниматься новый мир, вовсе не существующий для обыкновенного человека". И затем он показал на сравнении, как непонятно должно быть это учение тому, кто хочет судить о нем по представлениям обычных чувств: "Представьте себе мир слепорожденных, которым ведомы лишь те вещи и те соотношения между ними, которые существуют благодаря чувству осязания. Придите к ним и заговорите с ними о красках и об иных соотношениях, существующих лишь благодаря свету и для зрения. Вы будете говорить им о том, чего нет, и еще самое лучшее, если они скажут вам об этом прямо; по крайней мере, вы скоро заметите свою ошибку, и если вы не в силах раскрыть их глаза, то вы прекратите напрасную речь". И вот, кто говорит людям о таких вещах, как в этом случае Фихте, тот слишком часто оказывается в положении, похожем на положение зрячего между слепорожденными. Но ведь это именно те вещи, которые относятся к истинному существу и высшей цели человека" (Штейнер Р. [Соч.] T. I. Пенза, 1991. С. 75).
   5 Вероятно, эта оговорка сделана с учетом доводов Белого, приводившихся в беседах с Ивановым-Разумником. Д. Е. Максимов в воспоминаниях "О том, как я видел и слышал Андрея Белого" свидетельствует, что, в ответ на его суждения о книгах Штейнера, сходные с мнением Иванова-Разумника, Белый заметил: "Сила Штейнера -- не в книгах, а в личном общении, в прямом воздействии" (Максимов Д. Русские поэты начала века. Л., 1986. С. 371). Подробнее см. гл. З ("Рудольф Штейнер, как лектор и педагог") в "Воспоминаниях о Штейнере" Белого (Указ. изд. С. 100-156).
   6 Ср. аналогичные суждения в письме Иванова-Разумника к М. О. Гершензону от 31 января 1917 г.: ""Котика Летаева" я перечел (корректуру держал!) раз пять -- и еще, по-видимому, без всяких корректур, прочту и перечту снова и снова. Удивительное произведение -- насквозь антропософия, которую побеждает и претворяет в жизнь гениальный художник" (РГБ. Ф. 746. Карт. 34. Ед. хр. 2).
   

35. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

5 января 1917 г.1

5 января. 1917 года.

Дорогой Разумник Васильевич!

   С новым годом!
   Спасибо, спасибо Вам за хорошее, доброе письмо, заставившее меня краснеть: Вы хвалите "Котика", а я вижу, скольких черт не хватает этой повести для того, чтобы оправдать замысел: просиди я в Швейцарии еще 2 только месяца, и повесть вышла бы; призыв сорвал меня с работы, а в Москве уже не было той сосредоточенной для работы жизни. Несмотря на то, что "Котик" -- черновик, в нем находят, однако, известного рода свежесть. Это оттого, что, пишучи его в Швейцарии, я писал исключительно по утрам (со свежею головою), потом несколько часов бродил, занимался физическим трудом и прочее... А в Москве постоянно трещит голова в гула<х> голосов, поднимающих "вопросы"... Здесь, в Москве, до известной степени мы все Репетиловы2...
   Дорогой Разумник Васильевич, я оттого еще не у Вас, что до 72 января судьба моя неопределенна (с 23 декабря нас гоняют с осмотра, и переосвидетельствование не может состояться). Я ничего не имею против того, чтобы быть солдатом. Но... сейчас роятся в голове работы: 1) надо бы кончить одну начатую рукопись, 2) надо бы приступить к продолжению 2-ой части "Моя жизнь". И говоря откровенно, я был бы благодарен отсрочке. Я оттого и не слишком регулировал жизнь: оставалось 1 1/2 <месяца> до явки, а в полтора месяца все равно ничего путного не напишешь. Если бы я получил теперь 3-месячную отсрочку, я бы 3 месяца проработал бы. И прежде всего: я бы приехал к Вам, в Царское. Но вот злосчастная судьба: до 24-го января не стоило бы приезжать, потому что 24<-го> я должен прочесть Союзу лекцию4 (если получу отсрочку), а приезжать на неделю уже не стоит: я именно хотел бы погостить у Вас не менее 2-х -- 3-х недель. Спасибо, спасибо за Ваше приглашение: оно до крайности улыбается мне. И -- непременно, верно приеду, если только мне дадут отсрочку. Но... теперь: как быть с корректурами? Если Вам нужно спешить, а я все равно до 24-го связан, то... имеет ли мне смысл спешить к "Котику" и не предоставить ли "Котика" своей участи? Я вполне полагаюсь на Вас. Если же у Вас есть недоумение относительно иных мест "Котика", то, быть может, Вы мне изложите их письменно? Я могу быстро ответить. Уж и не знаю, как быть... Ведь не стоит же 15-го приехать, чтобы 20<-го> уже опять собираться на лекцию в Москву. А до 13-го далеко уехать я все равно не могу. Как бы то ни было, предоставляю "Котика" Вашему усмотрению. На всякий случай спешу Вас уведомить, что завтра, 6-го, я еду в Посад числа до 11-го; 12-го буду в Москве5, а 13-го решится моя участь.

-----

   Дорогой Разумник Васильевич, как мне хочется Вас видеть. И отчаянно прельщает жизнь в Царском. Я уже мечтаю о прогулках, о лыжах, о беседах с Вами, о работе, но -- увы! -- 13-ое января может оборвать все эти мечты: ничего не имею против службы, но более всего боюсь Госпиталя и участи А. М. Ремизова6: безрезультатно протомиться там -- самое ужасное!
   Остаюсь искренне любящий Вас и преданный

Борис Бугаев.

   P. S. Вашей супруге привет.
   
   1 Ответ на п. 34. На конверте почтовые штемпели: Москва. 5. 1. 17; Царское Село. 6. 1. 17.
   2 Персонаж из "Горя от ума" А. С. Грибоедова.
   3 В комментарии Иванов-Разумник указывает, что Белый здесь имеет в виду "книгу "Кризис сознания"" (Л. 11 об.). Скорее всего, однако, подразумевается статья "Поэзия Блока", опубликованная в сборнике "Ветвь" (М., 1917), над которой Белый работал с ноября 1916 г., или его работа по поэтике, получившая впоследствии название "Жезл Аарона". В декабре 1916 -- январе 1917 г. Белый занимался также переработкой "Золота в лазури" ("Работа и чтение" // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6).
   4 24 января 1917 г. Белый прочел лекцию "Жезл Аарона" в Малом зале Московской консерватории. "Союз" -- см. примеч. 2 к п. 20.
   5 Белый пробыл в Сергиевом Посаде с 6 по 11-е и с 17 по 24-е января 1917 г.
   6 Комментарий Иванова-Разумника: "А. М. Ремизов, призванный осенью 1916 г. на военную службу, был положен на исследование в Госпиталь; свое пребывание там он описал в произведении "Хождение по мукам"" (Л. 11 об.). См. также примечания И. Ф. Даниловой и А. А. Данилевского к письму Л. Шестова к Ремизову от 9 декабря 1916 г. (Русская литература. 1992. No 4. С. 120).
   

36. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

23 января 1917 г. Царское Село.

23-I-1917.

Дорогой Борис Николаевич,

   за мною -- письмо, а сегодняшнего не считайте: просто хочу я спросить Вас о результате сегодняшнего дня, 23<-го> янв<аря>: получили ли Вы новую отсрочку, и как вообще дела Ваши в этой области?
   И еще второй повод этих строк: имею возможность немедленно напечатать, с авансом гонорара, лекцию Вашу "Жезл Аарона", -- если статья эта уже заранее не обещана Вами кому-либо и куда-либо. Если даже и обещана целиком в журнал или сборник -- пришлите отрывки на 2-3 фельетона. А лучше -- всю статью; помещу ее "блестяще"1.
   "Скифы" печатаются; корректуру постараюсь выслать; боюсь задержки, но думаю, что выйдут они в конце февраля2.
   Черкните скорый ответ, а "настоящее" письмо -- за мною. Приглашения в Царское С<ело> не повторяю -- Вы имеете его раз на всегда. Всего и всего доброго.

Сердечно Ваш Разумник Иванов.

   1 Статья Белого "Жезл Аарона (О слове в поэзии)" была напечатана в 1-м сборнике "Скифы" (С. 155-212).
   2 Такое же сообщение содержится в письме Иванова-Разумника к Ф. Сологубу от 7 февраля 1917 г. (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 3. Ед. хр. 296). Однако выход в свет 1-го сборника "Скифы" задержался на длительное время -- до начала августа 1917 г. (см. п. 56).
   

37. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

26 января 1917 г. Москва1.

Января 26-го 17 года.

Глубокоуважаемый Разумник Васильевич,

   спешу Вам ответить: с благодарностью принимаю Ваше любезное предложение устроить статью мою "Жезл Аарона", если только он, этот жезл, будет напечатан ранее лета, ибо он входит в книгу мою "Кризис сознания", которая появится летом или к осени2. Мне только надо будет записать 2-ую часть и все это переписать. Дорогой Разумник Васильевич, с радостью принимаю Ваше любезное приглашение: у меня уже есть билет, и я выезжаю из Москвы 29<-го>, <в> воскресенье; боюсь одного: подкрадывается легкая простуда; если она не разразится болезнью, то буду у Вас в понедельник, или во вторник. Спасибо за участие ко мне: повинность моя отсрочена до 13-го марта. Если и на этот раз не судьба нам свидеться, то уже я ничего не понимаю: билет у меня в кармане; и все дело -- в здоровье3.
   Остаюсь искренне любящий Вас и преданный Борис Бугаев.

Вашей супруге привет.

   1 Ответ на п. 36. На конверте почтовые штемпели: Москва. 27.1.17; Царское Село. 29.1.17.
   2 "Жезл Аарона" после публикации в "Скифах" при жизни Белого не переиздавался. Вероятно, именно эта статья должна была составить основу не вышедшей в свет 4-й части цикла Белого "На перевале", анонсировавшейся под заглавием "Кризис слова". См.: Андрей Белый. На перевале. I. Кризис жизни. Пб., "Алконост", 1918. С. 118; Бугаева К., Петровский А., [Пинес Д.]. Литературное наследство Андрея Белого // ЛН. Т. 27/28. М., 1937. С. 621. Книга под заглавием "Кризис сознания" издана не была.
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "АБ пробыл у Р. В. и В. Н. Ивановых в Царском Селе с 30 января по 8 марта 1917 года" (Л. 11 об.). 31 января 1917 г. Иванов-Разумник сообщал М. О. Гершензону: "Два дня уже у нас Борис Николаевич, приезд которого и мне и жене принес искреннюю радость" (РГБ. Ф. 746. Карт. 34. Ед. хр. 2). Бывая тогда наездами в Петрограде, Белый основное время проводил у Иванова-Разумника в Царском Селе (30 января -- 6 февраля, 8-11, 13-26 февраля, 4-8 марта): "Очень интенсивная жизнь у Р. В. Иванова; встречи и знакомства: с В. Н. Фигнер, профессором Метальниковым, Петровым-Водкиным, вернувшимся из Англии Замятиным, М. М. Пришвиным, пр. Гедройц; знакомство с семьей Мстиславских, с Есениным, Клюевым, Ганиным <...>" (РД. Л. 84об.).
   

38. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

28 февраля 1917 г. Петроград*1.

   * Над текстом -- датировка (рукой Иванова-Разумника): Конец февраля 1917.

Дорогой Разумник Васильевич,

   я думаю пробраться к Мережковским2: если за это время что-нибудь случится, станут жел<езные> дороги и т. д. -- то я при возможности уехать в Москву все-таки уеду. Тогда буду Вас просить отправить багажом мои вещи. Я это все пишу ввиду следующей возможности: представьте; я -- отрезан от Царского до пятницы (поезда стали и т. д.), а в пятницу {Приписка (рукой Иванова-Разумника): 27 -- II.} есть возможность уехать в Москву3: я поеду без багажа.

Остаюсь искренне преданный и уважающий Вас Борис Бугаев.

   1 Письмо написано в разгар Февральской революции. С. Д. Мстиславский (с вечера 26 февраля участвовавший в Таврическом дворце в формировании штаба восстания) вспоминает о встречах с Белым: "...хотя знакомство наше состоялось еще в 1916 году, но первый "большой" разговор был накануне февральского переворота. Белый обедал в этот день у меня и, поскольку наша беседа закончилась поздней ночью, остался ночевать у меня (я жил в Военной Академии на Суворовском проспекте <...>). Он вышел утром, собираясь проехать в Царское Село, -- в то самое время, когда по ту сторону нашего академического плаца уже разгоралась стрельба -- Волынский полк выходил из казарм. Так как Белому не удалось уехать -- он вернулся и провел на моей квартире и следующую ночь, вместе с Ивановым-Разумником и еще несколькими лицами: я находился в Таврическом дворце, в штабе восстания" (РГАЛИ. Ф. 306. Оп. 1. Ед. хр. 118. Л. 1-1об. Волынский полк перешел на сторону восставших 27 февраля). Белый вспоминает о тех же днях: "...долгий разговор с Мстиславским (ночую у него); на другое утро выхожу почти под перестрелку вырвавшегося из казарм Волынского полка; начало революции застает в Петербурге" (РД. Л. 85об.) Ср. дневниковую запись М. М. Пришвина от 2 марта 1917 г.: "В квартире Масловского, как в штабе. Для истории: 1-й выстрел раздался на дворе Николаевской Академии, и им был убит командир Волынского полка" (Пришвин М. М. Дневники. 1914-1917. М., 1991. С. 249. Масловский -- С. Д. Мстиславский).
   2 Д. С. Мережковский и З. Н. Гиппиус жили на Сергиевской ул. (д. 83), в доме на углу с Потемкинской ул., рядом с Таврическим дворцом, где заседала Государственная Дума; Николаевская военная академия, где у С. Д. Мстиславского оказался тогда Белый, находилась неподалеку, на Суворовском проспекте. В очерке "27 февраля 1917 года (Страница из воспоминаний)" Иванов-Разумник свидетельствует (имя Белого обозначено инициалами: А. Б.): "Отрезанный от Петербурга коротким нездоровьем, только 28-го рано утром мог я отправиться в штаб-квартиру подготовлявшихся тогда к выходу "Скифов", к С. Д. Мстиславскому. Здесь мы разошлись с А. Б. -- он отправился на Сергиевскую к Мережковским, куда и я должен был зайти к нему в 12 ч. ночи; меня же С. Д. Мстиславский провел в Таврический дворец, где он уже сутки работал в революционном штабе" (Иванов-Разумник. Перед грозой. 1916-1917 г. Пг., 1923. С. 132). Ср. воспоминания Белого: "...заход в Академию к Мстиславскому, откуда пытаюсь пробраться к Мережковским, но попадаю под пулеметы у Думы; отсиживаюсь и под стенкой перебегаю к дому Мережковских; здесь, у Мережковских, живу дней голь, имея картину революции рядом <...>" (РД. Л. 85об.); его же запись в "Жизни без Аси" (1-4 марта 1917 г.): "Дружба с Мережковскими. Жизнь около Г ос. Думы. Процессии. Отрезан от Царского" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1). Согласно дневнику З. Н. Гиппиус, Белый объявился у них 28 февраля: "...явился Боря Бугаев из Царского <...>. С вокзала к нам Боря полз 5 часов. Пулеметы со всех крыш. Раза три он прятался, ложился в снег, за какие-то заборы (даже на Кирочной), путаясь в шубе" (Гиппиус 3. Петербургские дневники. 1914-1919. Нью-Йорк, 1990. С. 88). 29 марта 1917 г. З. Н. Гиппиус писала Э. Ф. Голлербаху: "Он, Боря Бугаев, попал к нам в самый разгар пулеметов и прожил у нас все "февральско-мартовские" дни" (РНБ. Ф. 207. Ед. хр. 29). Дневниковые записи Д. В. Философова за 28 февраля позволяют более точно указать время появления Белого у Мережковских: "5 ч. <...> Вкатился из Царского Боря Бугаев. Пять часов шел с вокзала к нам. Пулеметов на крышах много. У самого вокзала его встретили выстрелы пулеметов. <...> Боря вчера был у Масловского, в Николаевской академии" (Звезда. 1992. No 1. С. 200. Публикация Б. Колоницкого). В тот же день, в 11 час. вечера, Философов более подробно записал рассказ Белого: "Был тут третьего дня, когда была безоружная демонстрация и войска стреляли. <...> Вернулся в Царское. Там -- темные слухи. <...> Первое столкновение с реальностью -- на перроне Царскосельского вокзала. Солдаты с ружьями в виде толп, и притом "дружеские". Треск пулеметов откуда-то с крыши. Обуглившийся участок. Крадусь через море толп на Николаевскую. Вдруг вижу -- улица Достоевского. Вспоминаю, что тут редакция "Дня". Вспоминаю, что Разумник Васильевич еще утром, пока я спал, что-то говорил о редакции. Он простуженный, не в духе. Идем с ним к Масловскому, в Академию Генерального штаба. Там -- солдаты. Спрашиваем, можно пройти к Масловскому? -- Пожалуйста, Академия наша. У Масловского тоже настроение кислое. В это время слышен с крыш треск пулеметов. Толпа отхлынула. Приезжают автомобили. Начинается пальба. Когда пальба стихла, крадусь к вам. На углу Кирочной опять пулеметы с крыш. Три раза по дороге к вам был под пулеметами" (Там же. С. 201). Иванов-Разумник посетил Белого на квартире Мережковских поздним вечером 1 марта (Гиппиус З. Петербургские дневники. Указ. изд. С. 92).
   3 Приписка Иванова-Разумника ("27-II") явно ошибочна, ее опровергает его же комментарий: "Речь идет о пятнице 3 марта 1917 года, -- так как предшествовавшая пятница была 24 февраля, т. е. до революции, а последующая пятница была 10 марта, когда АБ был уже в Москве <...>"; это письмо "могло быть написано, вероятнее всего, 1 марта, когда АБ и ИР, пробравшись 28 февраля из Царского Села в Петербург, расстались на несколько дней. <...> 4-го марта АБ вернулся в Царское Село" (Л. 11об.). В Москву Белый уехал 8 марта.
   

39. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

10 марта 1917 г. Москва1.

Москва 10-го марта 17 г.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Вчера вернулся в Москву. Она производит прекрасное впечатление. Буду на днях писать о Москве в "День"2. Здесь у нас усиленно организуются: буду завтра в собрании писателей3.
   Еще раз бесконечное спасибо Вам за ласку и гостеприимство: я чувствую, что неспроста мы прожили вместе этот месяц. Я полюбил очень Вас и Варвару Николаевну, привет ей. Буду скоро подробно писать. Привет Н. А. Клюеву, Пришвину4, Сергею Дмитриевичу5^ С. И. Метальникову6.

Остаюсь искренне любящий Вас Борис Бугаев.

   P. S. Просьба: если будет возможность, вышлите мне корректуры статьи "О слове в поэзии"7.
   
   1 На конверте почтовые штемпели: Москва. 10.3.17; Царское Село. 12.3.17.
   2 Комментарий Иванова-Разумника: "В эту газету во второй половине февраля 1917 года ИР был приглашен редактировать еженедельное литературное приложение; вышел единственный номер за несколько дней до революции. В начале марта была организована газета "Дело Народа", литературный отдел которой до середины июля редактировал ИР. Ни в "Дне", ни в "Деле Народа" АБ не печатался" (Л. 11об.--12).
   3 В "Жизни без Аси" Белый сообщает о 9-12 марта 1917 г.: "Москва. Образование "Клуба писателей". Говорю о событиях в "Клубе пис<ателей>"" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1).
   4 С поэтом Николаем Алексеевичем Клюевым (1884-1937) и прозаиком Михаилом Михайловичем Пришвиным (1873-1954) Белый встречался в Царском Селе у Иванова-Разумника в феврале 1917 г. См.: Субботин С. И. Андрей Белый и Николай Клюев: К истории творческих взаимоотношений // Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 389-390. Знакомство Белого и Пришвина состоялось в 1908 г. у Мережковских; см.: Пришвин М. М. Дневники. 1914-1917. М., 1991. С. 417 (комментарий Я. З. Гришиной, В. Ю. Гришина).
   5 С. Д. Мстиславский (наст. фам. Масловский, 1876-1943) -- публицист, прозаик, деятель эсеровской партии. В 1912-1914 гг. -- заведующий отделом внутриполитической жизни журнала "Заветы", в 1916-1917 гг. -- один из редакторов (вместе с Ивановым-Разумником и А. И. Иванчиным-Писаревым) и издателей сборников "Скифы" (сборники были отпечатаны в Типографии Николаевской военной академии). В дни Февральской революции -- один из руководителей боевых действий в Петрограде, член Исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, товарищ председателя Союза офицеров-социалистов; см. его кн. "Пять дней. Начало и конец Февральской революции" (М., 1921; 2-е изд. -- М.-Пб.-Берлин, 1922), "Гибель царизма" (Л., 1927).
   6 Комментарий Иванова-Разумника: "Проф. С. И. Метальников, известный биолог, ныне помощник директора института Пастера в Париже" (Л. 12). Сергей Иванович Метальников (1870-1946), директор Петроградской биологической лаборатории, профессор Высших женских курсов и Высших курсов Лесгафта, автор книги "Проблема бессмертия в современной биологии" (Пг., 1917), проживал в дореволюционные годы в Царском Селе (Нижний бульвар, 7); Белый бывал у него в дни Февральской революции -- ср. его сообщение в "Жизни без Аси": "27-го <...> Смятение в Царском (собираемся у <...> проф. Метальникова)"; в эмиграции -- один из инициаторов Русской академической группы (первое собрание -- в феврале 1920 г. в Париже), в 1921-1922 г. сотрудник журнала "Современные записки", товарищ председателя библиотеки и профессор Русского народного университета в Париже. О его работе в Пастеровском институте см.: Ковалевский П. Е. Зарубежная Россия. Париж, 1971. С. 121-122; Ульянкина Т. И., Петров Р. В. Институт Пастера в Париже и русская эмиграция // Культурное наследие российской эмиграции 1917-1940. М., 1994. Кн. 1. С. 310-324.
   7 Подзаголовок статьи "Жезл Аарона". Работу над ней Белый закончил в феврале 1917 г.; в заметках "Работа и чтение" за этот месяц он отметил: ""Жезл Аарона" (глава "Кризиса сознания")" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6). Статья была включена Ивановым-Разумником в печатавшийся тогда 1-й сборник "Скифы".
   

40. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

20 марта 1917 г. Царское Село1.

20 марта 1917. Царское Село.

Дорогой Борис Николаевич,

   и я всего две-три строки пишу сегодня Вам, в чаянии писем от Вас и в обещании письма от себя -- лишь только немного приду в себя. А то -- Вы знаете, как провел я неделю революции (как только выдержал!)2; вторую неделю, после отъезда Вашего, пролежал; третью -- весь ушел в газетные и журнальные дела. (Вхожу в редакцию "Дела Народа", органа с<оциалистов>-р<еволюционеров>3; собираю журнальные силы). NB: "Скифы" выйдут около Пасхи4. Пишите. Как хорошо, что Вы пробыли у нас эти полтора месяца!5 Случайно ничего не случается. Варвара Николаевна шлет Вам сердечный привет и надеется, что Вы к нам еще не раз заглянете. Я жду Вашего письма и напишу Вам в свой черед обстоятельно. Привет свободным москвичам!

Сердечно любящий Р. Иванов.

   P. S. Все жду: неужто у "них" (былые славян<офилы>, о. Флор<енский> и т. п.) не найдется стойких и искренних людей, мучеников своей веры? Неужто все они так сразу променяли мистическое самодержавие на демократическую республику?6
   
   1 Ответ на п. 39. Почтовые штемпели: Петроград. 20.3.17; Москва. 1.4.17.
   2 См. об этом очерк Иванова-Разумника "27 февраля 1917 года (Страница из воспоминаний)" (1921) в его кн. "Перед грозой. 1916-1917 г." (Пг., 1923. С. 131-136).
   3 В мемуарах Иванов-Разумник свидетельствует: "Когда в первые же дни революции 1917 г. родилась эсеровская газета "Дело Народа", я <...> вошел в редакцию для заведования литературным отделом" (Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. Нью-Йорк, 1953. С. 33). Сохранилось удостоверение на бланке "Дела Народа" (от 9 сентября 1917 г.) за подписями B. М. Зензинова и С. П. Постникова, подтверждающее, что Иванов-Разумник является редактором литературного отдела газеты (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 6. Л. 2).
   4 Пасха в 1917 г. приходилась на 2 апреля; "Скифы" к этому сроку в свет не вышли (ср. примеч. 2 к п. 36).
   5 Белый гостил у Иванова-Разумника в Царском Селе (с наездами в Петроград) с 30 января по 8 марта 1917 г.
   6 Помимо П. А. Флоренского, Иванов-Разумник подразумевает здесь М. О. Гершензона, C. Н. Булгакова, Вяч. Иванова, В. Ф. Эрна, Н. А. Бердяева и других московских писателей и философов, с которыми Белый тогда часто встречался. Свою позицию по отношению к ним Иванов-Разумник отстаивал, в частности, в письме к Гершензону от 31 января 1917 г.: "...обидеть не Вас, а Ваше -- к тому же наносное, пережитое, "отработанное" -- я никогда не боялся, и впредь не побоюсь, ни письменно, ни устно, ни печатно. <...> Ибо все вы, москвичи, с самого начала "мировой войны" писали о ней словами недостойными, поистине пачкая белую бумагу. <...> И неужели до сих пор не стыдно Вячеславу Иванову призывать к "жертвенному себяотданию" -- крепко сидя дома, забронировываясь своим возрастом и совершеннейшим от войны иммунитетом? Скажу Вам по совести -- глядеть на все это со стороны было очень противно" (РГБ. Ф. 746. Карт. 34. Ед. хр. 2).
   

41. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

29 марта 1917 г. Царское Село1.

29 марта 1917. Царское Село.
Колпинская, 20.

Дорогой Борис Николаевич

   писал я Вам дважды по несколько слов -- получили ли?1 А от Вас -- ни словечка. Где Вы? Что Вы? Напишите поскорее, ничего о Вас не знаю.
   А наши дела здесь такие -- начну с мелочей. "Скифы" выходят сейчас же после Пасхи. В "Дне"3 бываю я редко -- все время уходит на газеты и дела партии социалистов-революционеров (Господи, о чем теперь можно в письмах писать! Все еще никак не привыкнешь). На Пасхе -- партийный съезд4. Все это отнимает бездну времени, три газеты на руках5; не знаешь, как и быть. К тому же я -- вечный кипплинговский "кот, который ходит сам по себе"6, и это создает бесчисленные трения, их надо преодолевать. Проза политической работы.
   Из всех социалистов -- с<оциалисты>-р<еволюционер>ы наиболее близки к общей культуре, тут еще возможна работа. Просьба к Вам большая: двиньте литературную Москву мне на помощь. Нужен литературный материал для газет -- стихи, очерки, рассказы, письма. Политического материала больше, чем нужно; литературного -- недохватка. Направляйте всё мне, по царскосельскому адресу и непременно -- заказным.
   Таковы наши здешние дела. А что у вас в Москве? Засилие "кадетское", или нет? Чем "левее" становится теперь эта партия, тем меньше и меньше ее уважаешь. Впрочем, довольно политики -- расскажите лучше о себе и о своих планах и работах. Что "Котик" для осенних "Скифов"7 -- если будем целы и живы? Последнее -- сомнительно; чем дальше в лес, тем больше дров. И если уцелеем от немца внешнего, то раньше или позже немец "внутренний", вроде Гучкова8 и К°, перестреляет и перевешает всех нас, инако мыслящих. А как "мыслю" я -- прочтите мою статью "Вольга и Микула"9, посылаю Вам ее вместе с этим письмом. Согласны Вы с ней, или Вам она враждебна? Черкните и об этом. Она написана по случаю исполнения "месяца" со дня начала революции.
   Как я рад за Вас, что те дни Вы пережили в центре событий! И за себя рад, что так чудесно провел время с Вами. Вспоминаю об этом месяце феврале, до начала революции, как о времени величайшего душевного отдыха -- точно нарочно уделенного перед той бурей, которая разразилась и завертела всех нас. Жена и я сердечно любим Вас и вспоминаем; не забывайте же и Вы нас.
   Обнимаю Вас дружески.

Ваш Разумник Иванов.

   1 Написано на бланке издательства "Скифы".
   2 Сохранилось только одно из этих писем, шедшее в Москву более 10 дней (п. 40, примем. 1).
   3 Подразумевается редакция газеты "День". Иванов-Разумник участвовал в этой газете в феврале-марте 1917 г.; 6 февраля 1917 г. он сообщал Ан. Н. Чеботаревской: ""День", действительно, реформируется, в него входят заведующими отделами 6 "скифов" (худож<ественный> отд<ел> -- Петров-Водкин, внутренний -- Мст<иславский>, научный -- Метальников, провинциальный -- Пришвин и Добронравов, литературный -- я). <...> Впрочем, в "Дне" не будет ни поэзии, ни беллетристики" (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 5. Ед. хр. 109). Союз Иванова-Разумника с редакцией "Дня" оказался непродолжительным.
   4 Третий съезд Партии социалистов-революционеров состоялся в Москве позднее -- с 25 мая по 4 июня 1917 г. См.: Третий съезд социалистов-революционеров. Пг., 1917.
   5 Имеются в виду "День", "Дело Народа" и "Земля и Воля" (см. п. 44).
   6 Подразумевается детская сказка "Кошка, которая гуляла сама по себе" ("The Cat that Walked by Himself") из сборника английского прозаика Редьярда Киплинга (1865-1936) "Сказки просто так" ("Just So Stories...", 1902). Ср.: "...примкнув к идеологии народничества, я не пошел в партию, в то время политически его выражавшую, -- в партию социалистов-революционеров: я был, говоря словами остроумной сказочки Киплинга, "кот, который ходит сам по себе", -- партийные шоры были не для меня" (Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. Указ, изд. С. 33). Иванов-Разумник использовал этот киплинговский образ применительно к себе и ранее; в письме к М. Горькому от 18/31 января 1912 г. он, в частности, отмечает: "...никто так не далек от партийности, как я. Знаете сказку Киплинга -- "Кот, который ходит сам по себе"? Я тоже "хожу сам по себе" <...>" (ЛН. Т. 95. Горький и русская журналистика начала XX века: Неизданная переписка. М., 1988. С. 716).
   7 Речь идет о задуманном Белым продолжении "Котика Летаева", предполагавшемся к опубликованию в последующих сборниках "Скифы".
   8 Александр Иванович Гучков (1862-1936) -- один из основателей партии "Союз 17-го октября", с 1906 г. глава ее; с марта 1910 по март 1911 -- председатель Государственной Думы. Со 2 марта по 30 апреля 1917 г. -- военный и морской министр Временного правительства. Участвовал в финансировании Добровольческой армии. С 1919 г. -- в эмиграции.
   9 Эта статья была опубликована в "Деле Народа" 27 марта 1917 г. (No 11), вошла в кн.: Иванов-Разумник. Год революции: Статьи 1917 г. СПб., 1918. С. 7-11.
   

42. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

4 апреля 1917 г. Москва1.

Москва 4 апреля.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Христос воскресе!2
   С большой радостью получил Ваше письмо. С изумлением узнал, что ни я не получал Ваших писем, ни Вы не получили моего. Почта -- отказывается служить. С огромной жадностью проглатывал Ваши строки: я очень часто думаю о Вас, о Варваре Николаевне. Видите, -- как хорошо: Вы кипите деятельностью: у Вас -- съезд, три газеты и т. д. А я -- наоборот: по приезде в Москву я впал в какую-то нервную апатию и переутомление; не могу еще довести до конца свою книгу, и от этого, главным образом, спасался в Посад (работать)3. Москва производит радостное впечатление: что-- то стойкое, кипучее, старинное (я сказал бы, удельно-вечевое) есть в общем облике современной Москвы; люди, вообще, радостно настроены; бодро смотрят вперед и совершенно искренне полевели (кн. Трубецкой и Самарин -- стоят за республику)4, Г. А. Рачинский шутит и пылит папиросой5, М. О. Гершензон хочет федеративного строя, С. Н. Булгаков преобразует приход6; все очень помолодели и поюнели; но -- мне несколько грустно; грустно, потому что многие совершенно искренно в пылу работы забыли, что они говорили месяцев 5 тому назад. И как-то в хоре московских голосов я ощутил себя "бледной тенью" со скрещенными руками7. Право, мне весело было радоваться будущему России у Вас, даже у Мережковских, а в Москве я выгляжу, пожалуй, реакционнее "Московского Рел<игиозно->Фил<ософского> О<бщест>ва"... Разумеется, дело не в реакционности (если хотите, я часто в разговорах с людьми ловлю себя на том, что у меня проскальзывают эс-эрские ноты), а в том, что "шумим, братец, шумим"8 (юно-искреннее) осталось тем же, что и было. Наиболее мне симпатичен Н. А. Бердяев (он и вел себя в дни революции мужественно, и теперь менее "кипит")9. Но, как-то странно: в отдельности, верю людям (верю в правду очень многих); и -- не верю в коллектив "москвичей". Был несколько раз на собрании московских писателей: впечатление неважное10. Дорогой Разумник Васильевич, я Вас обманул: не пишу письма в "День"; но это оттого, что нервы мои несколько расшатались; и остаток энергии поглощает книга, которую, весьма некстати, принялся переделывать11. Если позволите, через месяц-полтора, прямо буду нуждаться в работе; и -- обещаю всячески писать. Буду пропагандировать среди московских писателей, чтобы посылали Вам материал. Ужасно недостает Вас: я очень привык к Вам. Дома у меня -- неуютно и сиро. Что касается внешней жизни, то, кажется, придется выступать на митингах: боюсь, жутко, но -- тащут почти силком.
   Насколько с одной стороны грустно и пусто в "кружках арбатских" (темы оскудели!), настолько сама Москва, митинги, кучки на улице -- радостны; радостны, как природа. Читал Вашу статью "Вольга и Микула"; и -- радуюсь ей; верю -- в "чудо" русской революции, а приходится жить в круге двух абстракций: одна абстракция -- мнения москвичей о Совете, другая абстракция -- "Социал-Демократ", "Правда" (разумею газеты)12; здесь и там -- две абстрактные, государственные централизации: централизация (империализм) сверху и централизация (социал-демократизм) снизу; поэтому всеми силами радуюсь всему красочно-индивидуальному (федеративному); знаете, среди богатой московской буржуазии живей, непосредственней и даже левей ощущают действительность (даже не пугаются социальной революции), нежели среди иных из умственно-идейных "деятелей"... Вчера слышал от двух "дам" (от Морозовой и Лосевой)13 одинаковое мнение: Россию спасет и выведет на путь русский народ, а не интеллигенция, ни "Совет". И тут была хорошая нота радости.
   Дорогой Разумник Васильевич: опять-таки деловое: приготовить ли мне копии со статьями для 2-го сборника "Скифов", если оный выйдет: жду с жадностью не столько "Скифов" (хочу их читать), сколько оттиска статьи "О слове <в> поэзии" для сдачи издателям14: а то придется от руки переписывать, а это -- 8 пропащих дней. Если возможно: в первую голову вышлите. Желаю Вам бодрости, радости и здоровья. Привет мой Варваре Николаевне.

Остаюсь искренне преданный и любящий Вас Борис Бугаев.

   1 Ответ на п. 41. Заказное; на конверте почтовые штемпели: Москва. 5.4.17; Царское Село. 7.4.17.
   2 См. примеч. 4 к п. 40.
   3 Белый жил в Сергиевом Посаде у С. М. Соловьева с 12 по 16 и с 19 по 30 марта 1917 г.; 17-19 марта приезжал в Москву, чтобы получить очередную двухмесячную отсрочку от призыва на военную службу. Работал он в это время над задуманным многосоставным циклом "Кризис сознания" и, в частности, над исследованием "О ритмическом жесте", которое (в заметках "Работа и чтение") определял как "главу из Кризиса сознания" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6).
   4 Князь Евгений Николаевич Трубецкой (1863-1920) -- религиозный философ, правовед, общественный деятель. Белый общался с ним в январе 1917 г.; Трубецкой поддержал тогда его в конфликте с И. А. Ильиным, разгоревшимся в связи с выходом в свет книги Белого "Рудольф Штейнер и Гете в мировоззрении современности" (см.: Гаврюшин Н. К. В спорах об антропософии: Иван Ильин против Андрея Белого // Вопросы философии. 1995. No 7. С. 101-103). Падение царского режима Трубецкой приветствовал в статье "Народно-русская революция" (Речь. 1917. No 55. 5 марта). Александр Дмитриевич Самарин (1869-1932) -- член Государственного совета, обер-прокурор Синода (июль-сентябрь 1915 г.), предводитель московского дворянства; в июне 1917 г. -- один из претендентов на место московского митрополита (см.: Окунев Н. П. Дневник москвича (1917-1924). Paris, 1990. С. 50); позднее -- один из обвиняемых на процессе Московского совета объединенных приходов (дело "церковников" 11-16 января 1920 г. См.: Солженицын А. Архипелаг ГУЛаг. T. I-П. Paris, 1973. С. 327-330).
   5 Григорий Алексеевич Рачинский (1859-1939) -- литератор, переводчик, философ; председатель Религиозно-философского общества в Москве. Белый дал его литературный портрет в мемуарах (И В. С. 102-112). Рачинский выразительно охарактеризован также в "Повести об одном десятилетии (1907-1917)" К. Г. Локса (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 15. М.; СПб., 1994. С. 74-75. Публикация Е. В. Пастернак и К. М. Поливанова). Ср. "Воспоминания" Евгении Герцык (Paris, 1973): "Захаживал ко мне и старик Рачинский, просвещал в православии. Изумительная фигура старой Москвы: дымя папиросой, захлебываясь, целыми страницами гремел по-славянски из Ветхого завета <...> Подлинно верующий, подлинно ученый и, что важнее, вправду умный, он все же был каким-то шекспировским шутом во славу Божию -- горсткой соли в пресном московском кругу" (С. 122-123).
   6 Впоследствии С. Н. Булгаков противопоставлял свои консервативно-монархические убеждения после февраля 1917 г. настроениям других московских религиозных мыслителей: "Н. А. Бердяев бердяевствовал в отношении ко мне и моему монархизму, писал легкомысленные и безответственные статьи о "темной силе"; кн. Е. Н. Трубецкой плыл в широком русле кадетского либерализма и, кроме того, относился лично к Государю с застарелым раздражением <...>. Г. А. Рачинский, конечно, капитулировал по всему фронту и был левее левых (впрочем, он и прежде был таков же";. "Революция была мне только постыла и отвратительна" (Булгаков С., прот. Автобиографические заметки. 2-е изд. Paris, 1991. С. 89, 91). Однако 3/16 марта 1917 г. Булгаков произнес в фойе Художественного театра речь на собрании писателей, опубликованную под названием "О даре свободы" (Русская свобода. 1917. No 2. 29 апреля. С. 12-15). Тогда же была издана его брошюра "Христианство и социализм" (М., 1917). См.: Булгаков С. Н. Христианский социализм. Новосибирск, 1991. С. 202-233, 329 (примечания В. Н. Акулинина).
   7 Ср. воспоминания Белого о Москве в конце марта 1917 г.: "...волна общественности, постоянные бурные беседы и уже намечающееся расхождение; я и Гершензон гораздо левее бердяевской атмосферы <...>" (РД. Л. 86).
   8 Слова Репетилова ("Горе от ума", действие 4, явление 4).
   9 Об отношениях Белого с Бердяевым см. статью А. Г. Бойчука "Андрей Белый и Николай Бердяев: К истории диалога" (Известия РАН. Серия литературы и языка. 1992. Т. 51. No 2. С. 18--35) и его же предисловие к публикации писем Бердяева к Андрею Белому (De Visu. 1993. No 2(3). С. 12-15).
   10 В "Жизни без Аси" Белый сообщает: "9-12 <марта> <...> Образование "Клуба писателей". Говорю о событиях в "Клубе писателей""; "17-19 <марта> <...> Говорю в "Клубе писателей?"" (возражение Бердяеву)" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1).
   11 Ср. записи Белого ("Работа и чтение") об апреле 1917 г.: "Работаю над переделкой и архитектоникой "Кризиса сознания". Переделываю его главы" (Там же. Ед. хр. 6).
   12 Об апреле 1917 г. Белый вспоминает: "...не помню, когда начала выходить "Правда" (в апреле или в мае); но с первых же NoNo мы с А. С. Петровским внимательные читатели "Правды"; "левая" антр<опософская> группа еще более "левеет", мы с Гершензоном уже неприличны для бердяевской орьентации; этот месяц я крупнейте сражаюсь с Бердяевым; мой лозунг -- Долой война"" (РД. Л. 87). Газета "Правда", центральный орган РСДРП, была возобновлена изданием в Петрограде с 1 марта 1917 г. "Социал-демократ" -- орган Московского бюро ЦК и Московского комитета РСДРП (1917-1918; в 1918 г. после выхода No 46 газета влита в "Правду").
   13 О Лосевой см. примеч. 3 к п. 32. Маргарита Кирилловна Морозова (1873-1958) -- вдова московского фабриканта и коллекционера М. А. Морозова; меценатка, учредительница московского религиозно-философского издательства "Путь". Белый был лично знаком с ней с весны 1905 г., но за четыре года до этого Морозова стала адресатом его лирико-романтических писем и предметом "мистической" любви. См.: НВ. С. 504-509; Морозова М. К. Андрей Белый. / Предисловие и примечания В. П. Енишерлова. Публикация Е. М. Буромской-Морозовой и В. П. Енишерлова // Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 522-545; Морозова М. К. Мои воспоминания / Публикация Е. М. Буромской-Морозовой, примечания Д. М. Евсеева, послесловие Н. Семеновой // Наше наследие. 1991. No 6. С. 89-111; Думова Н. Московские меценаты. М., 1992. С. 97-107; Malmstad John Е. Andrej Belyj -- Materials for a Biography // Stanford Slavic Studies. Vol. 4. Literature, Culture and Society in the Modem Age. In Honor of Joseph Frank. Part П. Stanford, 1992. P. 9-34.
   14 См. п. 39, примеч. 7. Подразумевается включение "Жезла Аарона" в несостоявшееся издание книги "Кризис сознания"; неясно, для какого издательства Белый тогда готовил эту книгу. Ср. его записи ("Работа и чтение", апрель 1917 г.): "Работаю над переделкой и архитектоникой "Кризиса сознания". Переделываю его главы" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6).
   

43. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

25 апреля 1917 г. Москва1.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,

   только что получил Ваше письмо, написанное еще до Пасхи недели за две, вероятно2. Вот сколько идут письма!
   Обращаюсь к Вам с рядом просьб (простите, что с места в карьер!): ради Бога, вышлите мне статью "О слове в поэзии": ведь она задерживает всю мою книгу3, т. е. 500 рублей, которые мне до зарезу нужны, хоть гранки, хоть оттиск, хоть корректуру. Ради Бога: а то я месяц уже жду ("Скифы", вероятно, не выйдут?). Знаете, меня просто отчаяние берет: пишешь, пишешь, пишешь, а вместо того, чтоб дойти до конца, до чего-нибудь -- рукописи твои распыляются, а ты снова -- пишешь, пишешь... Мануйлов Вам послал, оказывается, статью о Блоке4. Получили ли? И нужно ли Вам? Или -- эта рукопись где-то в пространстве между Москвой и Петроградом? Союз Писателей гоняется за мной и за статьей, а статьи нет. Если статья у Вас и Вам нужна, я не прошу ее, если Вам не нужна, вышлите ее мне. Далее: как быть с окончанием "Котика"?5 У меня нет никакого второго экземпляра. Выйдет ли 2-ой сборник? Если -- нет, пришлите мне ее, но лучше с оказией с кем-нибудь: если -- да, выйдет, может быть, пришлете мне переписанный экземпляр ее (с вычетом из гонорара за переписку); ужасно, дорогой Разумник Васильевич, -- я весь исписался: от переутомления руки-ноги дрожат, а опять-таки изволь переписывать, снова переписывать, а рукописи все распыляются, и ты уже делаешь одно только отчаянное усилие собрать рукописи; пишешь и знаешь: все равно не выйдет нигде в печати. Жить устал: хочется умереть!
   Книга моя "Кризис Сознания" разрослась: я как-то последнее время ей отдал много души; и -- никому-то она не будет нужна.
   Статью "Александрия" и "Жест"6 не пересылаю Вам, потому что: 1) не знаю, выйдут ли "Скифы", 2) мысль о том, что их надо переписывать, лично потрясает меня (в них до 180 страниц); отдать переписать -- дорого: и придется отдать книгу свою издателям, не имея 2-х экземпляров.
   Писать статьи в газеты после того напряжения, которое я развил, пишучи книгу, не могу: устал -- почти нервно болен: превратился в инвалида. Собрание сочинений -- стоит7; статьи-рукописи распыляются; средства сношения ломаются; передвижения останавливаются; на улицах слышишь возгласы "буржуй"! В газетах пишут о том, чтобы "буржуи не смели показываться на улицу в день народного праздника, чтобы не загрязнить чистые струи пролетариата"8... И т. д. Надвигается голод, безденежье, а ты -- капут! Измученный, переутомленный, оторванный от возможности работать... Хоть бы в солдаты забрали: был бы причислен, по крайней мере, к порядочному обществу...
   Дорогой Разумник Васильевич, простите за этот грустный тон: грустно и пусто мне! Жена -- далеко: от нее никаких вестей. Делать мне нечего... Да и не могу работать от переутомления.
   Поднимаются голоса, что вообще ничего не нужно: интеллигенция не нужна, культура и наука не нужны... Искусство не нужно...
   Что же нам, "паразитам", художникам -- делать, если наш рабочий станок сломан; и -- исковерканный выброшен на улицу...
   Остается пойти к станку, учиться ремеслу, или поступить лакеем в ресторан. Простите еще раз: пишу очень утомленный, в припадках невроза: одышка замучила!..
   Вспоминаю наше житье. Мой привет Варваре Николаевне. И -- детям.
   Сердечно жму руку.

Любящий Вас Борис Бугаев.

   Москва 25 апреля 17 года.
   Получили ли мое заказное письмо?9
   
   1 Заказное письмо. Почтовые штемпели: Москва. 27.4.17; Царское Село. 29.4.17.
   2 Имеется в виду п. 40. Комментарий Иванова-Разумника: "Письмо ИР к АБ от 29 марта 1917 года <...> получено АБ 25 апреля" (Л. 12).
   3 См. п. 42, примеч. 14.
   4 Мануйлов -- Александр Аполлонович Мануйлов (1861-1929), экономист, профессор, редактор "Русских Ведомостей"; член ЦК партии кадетов, министр народного просвещения в первом составе Временного правительства (ушел в отставку в июле). 29 апреля 1917 г. Белый сообщал Блоку: "Я написал о Тебе статью (должна была пройти в 2-х фельетонах в "Русских Ведомост<ях>"). Но, по-видимому, Мануйлов испугался статей, и они пролежали 2 месяца в Редакции, откуда я с трудом выцарапал их. Теперь передал статью в сборник московского "Клуба" писателей (есть такой). Когда появится в свет этот сборник, никто не сможет сказать" (Блок -- Белый. С. 334). Статья Белого "Поэзия Блока" впервые опубликована в кн.: "Ветвь". Сборник Клуба московских писателей. М., 1917. С. 267-283; под заглавием "А. Блок" вошла в кн. Белого "Поэзия слова" (Пб., 1922).
   5 Подразумевается беловой автограф заключительных глав "Котика Летаева", представленный во 2-й сборник "Скифы".
   6 См. п. 14, примеч. 5; п. 22, примеч. 5. "Жест" -- исследование Белого "О ритмическом жесте", завершенное в апреле 1917 г. и оставшееся в рукописи, фрагменты из него опубликованы в работе С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова "О стиховедческом наследии Андрея Белого" (Структура и семиотика художественного текста. Труды по знаковым системам XII (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 515). Тарту, 1981. С. 107-108, 132-139. В 1921 г. исследование "О ритмическом жесте" было переработано автором, анонсировалось с пометой "в печати" в кн.: "Северные дни". Сб. П. М., 1922. С. 159. К. Н. Бугаева сообщает в этой связи: ""РЖ" был закончен в 1921 году -- для издателя Григор<ия> Борис<овича> Городецкого. Перед отъездом за границу Б. Н. передал машинопись (около 120 стр.) В. О. Нилендеру для корректурных исправлений. В декабре 1921 г. В. О., прокорректировав, передал машинопись Г. Б. Городецкому, у которого она и находится ныне. <...> Сведения о "РЖ" записаны со слов В. О. Нилендера в августе 1935 года" (РГАЛИ. Ф. 391. Оп. 1. Ед. хр. 66. Л. 1). На сегодняшний день этот машинописный авторизованный текст книги "О ритмическом жесте" не выявлен.
   7 Из предполагавшегося многотомного "Собрания эпических поэм" Белого в издательстве В. В. Пашуканиса вышли в свет лишь тома IV ("Симфонии" 1-я и 2-я) и VII ("Серебряный голубь", 4. 1) в 1917 г.
   8 Подобные заявления появились, в частности, в московской большевистской газете "Социал-демократ" (1917. No 34. 18 апреля / 1 мая) в связи с манифестациями, приуроченными к 1 мая (18 апреля ст. ст.). В передовой статье (без подписи) "Первое мая и революционная С.-демократия" говорилось: "Одно из двух: или рабочие празднуют свой пролетарский, красный, революционный праздник, или празднует табельный день либеральный обыватель, надевающий то белую, то зеленую, то красную ленточку в зависимости от его "настроения". <...> Мы должны решительно сказать благодушным обывателям: руки прочь! Сегодняшний день -- наш день, господа! <...> Нам не нужны ни табельные дни, ни красивые ленточки, ни расплывчатые благожелательные речи, ни всеобщее ликование, -- даже тех, кто вчера травил нас. Мы думаем, что на этом празднике не слишком-то место и тем, кто вчера распинался за военный заем Терещенко и К°, а сегодня хочет поговорить на тему о братском единении. <...> Сегодня мы выходим на улицу как класс, единый во всем мире, во всем мире противопоставленный силам капитализма. Наше красное знамя окрашено в цвет живой крови, а не обывательской розовой воды". В том же номере "Социал-демократа" Борис Волин в статье "Руки прочь!" писал: "Сегодня корабль международной пролетарской солидарности отправляется в путь к светлым берегам социализма. -- И бесконечные подводные животные и растения стремятся к нему присосаться, чтобы запачкать его чистоту, чтобы замедлить его движение. Улитки и ракушки из "Русского Слова" уже забежали вперед и хотят со всех сторон облепить нас. <...> Рабочему классу не надо ваших славословий, либерально-буржуазные моллюски и раковины. Не присасывайтесь к нашему кораблю Международной Солидарности! Руки прочь от его светлого праздника!".
   9 Подразумевается п. 42.
   

44. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

29 апреля 1917 г. Царское Село1.

29 апреля 1917. Царское Село.
Колпинская, 20.

Дорогой Борис Николаевич,

   очень и очень огорчился я, получив только что "заказное письмо" от Вас (чудо: оно шло только три-четыре дня!). Огорчился, во-первых, потому, что Вы не получили посланной мною после Пасхи бандероли и письма; во-вторых, потому, что так туго идут теперь Ваши (и не только Ваши!) литературные дела; но главное, больно огорчило меня Ваше настроение -- я бы сказал даже не подавленное, а раздавленное. Но о главном -- речь впереди; а пока отвечу Вам "по пунктам" если и не о главном, то о существенном.
   1) "Жезл Аарона" был выслан мною Вам на 4-ый день Пасхи, в корректуре. На всякий случай посылаю сегодня же второй корректурный оттиск.
   2) "Скифы" задержались в типографии не по нашей вине; теперь идет уже брошюровка, вопрос о выходе в свет "Скифов" есть поэтому вопрос нескольких дней, или недели.
   3) Как только в начале мая выйдут "Скифы" -- вступает в силу наше условие, и Вы, начиная с 1-го июня, получаете каждый месяц по 200 р. впредь до погашения всего гонорара.
   4) Второй "скифский" сборник подготовляется к осени, и я очень и очень просил бы Вас не медлить с продолжением "Котика"2. Это и для Вас было бы благом -- отвлекло бы Вас от многих тяжелых переживаний и прикрепило бы к любимой и нужной всем нам работе. "Нужной" -- если даже и не сегодня, то через пять, десять, двадцать лет. Неужели же Вас не поднимает сознание, что газетная работа (моя теперешняя, например) -- умрет вместе со мною, а никому не нужный "Котик" будет жить до конца русской литературы?
   5) Печатную часть "Котика" получите в первом "Скифе", остальную часть (предназначенную для "Скифа II-го") -- получите в перестуканном на машинке виде недели через две-три, но не позднее конца мая.
   6) "Александрия" опоздала для второго "Скифа", -- особенно если она пойдет в Ваш сборник "Кризис Сознания". Если "Жест" пойдет туда же -- и он пропал для "Скифа"; если нет -- с удовольствием отвожу ему место в "Скифе"-втором3.
   7) Статьи Ваши о Блоке -- до меня не дошли4, ничего о них не знаю, узнал впервые из Вашего письма. Очень буду рад их получить -- немедленно же напечатаю их. Ускорьте высылку! {Приписка на полях: Напишите о Клюеве! Место уготовано5.}
   8) Если Вы напишете небольшой (или большой) рассказ -- на ту тему, о которой Вы говорили перед отъездом, -- место ему и гонорар обеспечены6. Пришлите и декабрьское Ваше стихотворение -- напечатаю с до-революционной датой7.
   Ну вот и все, кажется, дела. Сбросив их с плеч -- перехожу ко второму листу, чтобы поговорить без пунктов, по-человечески. Начну как бы новое письмо.

Р. Иванов

-----

29-IV-1917.

   Вы хорошо знаете, дорогой Борис Николаевич, -- как сердечно я Вас люблю (и как человека, и как писателя), а потому и не рассердитесь на мою искренность: письмо Ваше произвело на меня тяжелое впечатление не потому, что "дела" Ваши плохи, что статьи, романы, книги не печатаются (это было бы горестно, но не тяжело), -- а потому что дух Ваш раздавлен -- не верю, что революцией, но уверен, что Москвой.
   И я уверен еще вот в чем: если бы Вы были теперь в Петербурге, то совсем иначе воспринимали бы, чувствовали бы события по-иному. В Москве Вас ежедневно отравляют духовно те "бездельные" (в прямом смысле) люди, которые всю войну просидели в своих кабинетах и писали там статьи о необходимости войны до победы. Не нашлось среди них ни одного честного человека (я очень резок, и Вы меня простите), который понял бы, что нет у него права взывать к войне, сидя за письменным столом. В Германии пошли под ружье шестидесятилетние профессора, призывавшие к войне; видно, в стране "феноменализма" больше честных людей, чем в стране "онтологической Правды".
   Теперь пришла революция -- первые дни ее мы пережили вместе с Вами. И я уверен -- продолжай Вы жить здесь, вне влияния московской разговорной атмосферы -- никогда бы Вы не дошли до таких тяжелых переживаний, как теперь. Москвичи, конечно, -- в ужасе. Для них революция -- гром с ясного неба. Булгаков и Флоренский -- как им войти на лоно "демократической республики" с миропомазанием мистического самодержавия? И какую личину надеть на себя хитро-мудрому Вячеславу Иванову? А прирожденный "ка-дет" Бердяев -- как снести ему слабость и бессилие "кадетского" Временного Правительства! А Гершензон, с его травлей германцев, с его призывом решения социальных и общественных вопросов путем личного совершенствования -- в какой дыре сидит он теперь?8 Все они -- прекраснейшие, умнейшие, великолепнейшие люди, охотно соглашаюсь; но только события наши всех их выбили из колеи, разбили наголову, сбросили со счетов истории.
   Конечно -- они оправятся. Москва себя еще покажет. Я твердо знаю, что раньше или позже, но будет у нас кровавая "контр-революция" -- не романовская, не монархическая, не самодержавная, а "кадетская", с союзниками до черной сотни. Я твердо знаю, что в далеком или близком будущем -- Петербург будет для нас Парижем, а Москва -- Версалем 1871 года9. Я будто воочию вижу, как Гучков и Корнилов (а не они, так духовные их братья и дети) пойдут покорять под нозе "кадетской" Москвы (куда убежит все Временное Правительство) революционный Петербург, в котором у власти будет социалистическая демократия16. И тогда -- решатся судьбы России и мира -- не апокалиптические судьбы, а исторические, ближайшие. Вот тогда наступит день радости для московских Бердяевых, Булгаковых, Флоренских, Гершензонов, всей кадетствующей славянофильщины наших дней, -- наступит день их, или их духовных братьев и потомков.
   Мало вероятия на то, чтобы удалось избежать этого разделения. И тем более каждый из нас должен решить -- где он и с кем он?
   Вот почему очень тяжело было мне узнать из Вашего письма (и, скорее, не узнать, а почувствовать), что Вы уже отравлены Москвой, что потухла уже в Вас радость духовного освобождения, что Вы (грубо говоря) готовы были 21 апреля кричать на улицах -- "Да здравствует Временное Правительство"11, что Вы уже боитесь хода истории вперед, что Вы рады были бы поставить точку, затормозить, застопорить. Рад, если ошибаюсь; но думаю, что не ошибаюсь. Иначе Вы не обращали бы такого внимания на формы этого движения, не огорчались бы возгласами "буржуй", не говорили бы о тщете и ненужности своих работ. Да, "буржуй" -- бывает разный. Один прячется от революции, как и от войны, хотя и кричит "да здравствует!", другой -- бросается на войну, если призывает ее, бросается в революцию, если приветствует ее. И он не боится преходящих форм, а верит в душу революции. Вам ли не знать этого?
   На арену мира впервые выходит народ, -- руки завалены у него черной и спешной работой ("ликвидация войны", "социализация земли" и т. п.); он смывает с лица страны искусство, науку, все. Ему не до того. Но разве искусство перестает жить? Разве я не верю, что теперь, сию минуту, "Котик" нужнее тысячи томов революционных рассказов? А с другой стороны -- где же поэты, где художники? Как рьяно откликались на войну Брюсовы, Бальмонты и им подобные12, -- кто же поверит их революционному энтузиазму? А молчавшие тогда (Блок13, Белый и еще немногие) -- где же их революционный энтузиазм? Вчера получил я от Блока письмо с жалобами на "ужасную душевную слабость"14. А сегодня -- Ваше письмо... Разве же это не характерно?
   Я знаю -- сердце былых "декадентов", былых "символистов" не лежит к революции. Но Вы, дорогой Борис Николаевич, Вы, ушедший от всей этой эстетической и эстетствующей повапленной мерзости, Вы, прошедший через искус духовного ведения, Вы-то как к ним попали? Как можете Вы хоть на минуту стоять в рядах кадетствующего эстетизма -- и не убежать от него в ужасе? Как не видите Вы, что идет мировая революция, что в России лишь первая ее искра, что через год или через век, но от искры этой вспыхнет мировой пожар, вне огня которого -- нет очищения для мира?
   Не думайте, что о "пожаре" говорю я в реальном смысле. Не о пожаре усадьб и городов говорю я (будут и они, вне нашей воли), а о пожаре духа революционного. И дух этот, испепеляющий -- есть дух созидающий. Испуганные "москвичи" (их и в Петербурге много) кричат теперь об охлократии, об анархии, о погибели. И это -- от неверия. Я же настолько верю в душу человеческую, что готов даже (со смертью в сердце) принять гибель старых ценностей -- ибо верю в творчество новых. И если толпа в безумии своем разрушит и сожжет Эрмитаж, взорвет театры и галереи, разорвет книги всех библиотек -- и если я не погибну, противодействуя безумию толпы, то все же ни на минуту не скажу я: "довольно! стой!" -- духу революции. Ибо, если надо испить и эту чашу, если надо перейти и через это (чего, верю, не будет), то все же исцеление и новое творчество -- еще дальше впереди.
   Дорогой Борис Николаевич, -- может быть, все, что я здесь говорю, -- ненужно, мелко, скучно; и говорю-то я все это скверно, ибо снова вот уже неделю серьезно болен я; но Вы простите меня за все за это. Очень я Вас люблю, и очень больно было бы мне видеть Вас "переваренным" в утробе московского кадетского праздноболтания. Зачем живете Вы в Москве?! Приезжайте опять к нам -- вновь окунуться в иные волны. Вы отдохнете и душевно и телесно. Право! В любое время, когда бы Вы не приехали, -- кабинет мой снова Ваш, имейте это в виду.
   Простите за длинное письмо, -- хотел бросить в корзину, да тогда не сумею написать нового. Ну, да Вы поймете.
   В заключение -- несколько строк о себе. Все эти недели, после Вашего отъезда, живу в колесе; долго ли выдержу -- не знаю. Боюсь, что здоровье окончательно изменило. -- С утра уезжаю в город, -- в редакцию "Дела Народа" (посылаю Вам два-три No-ра с моими статьями)15. Редакция наша -- на Неве, во дворце Андрея Владимировича16; у нас громадные залы, потолки в два света, золоченая мебель, окна на Неву -- вообще берет смех; арабская сказка. Там же -- вторая газета, в редакции которой работаю, -- "Земля и Воля". Возобновляются с мая "Заветы"17 (напечатаю все, что ни пришлете). Надо подготовлять "Скифы" -- II. Видите -- одной подлинно литературной работы сколько! А кроме того -- в этом же дворце и помещение партии с<оциалистов>-р<еволюционеров>; там работа кипит, как в улье. Попадаю туда утром; дай Бог вырваться к вечеру. А вечером часто -- дежурство редактора в ночной типографии до 5 ч. утра. Проснешься -- и снова за то же колесо.
   Так идет жизнь. Знаю, что всякое колесо -- раздавит, что лучше отойти в сторону, но не отойду. А как хотелось бы теперь засесть месяца на два-три, кончить большую книгу18... Никогда этого не будет. Но я счастлив буду, если книгу напишете Вы (Вы и напишете), -- ибо буду знать, что если бы я (и не один я) не вертелся в колесе, то Вы (и не одни Вы) не написали бы книги. Пишите же "Котика", с нетерпением жду; только, ради Бога, стряхните с себя московский прах -- или Вы погибнете, как художник. Искусство не может быть не революционно -- Вы это сами знаете.
   Простите, дорогой Борис Николаевич, за это письмо, и не медлите ответом19. Сердечно люблю Вас.

Разумник Иванов.

   P. S. Кланяются Вам Клюев и Есенин. Оба -- в восторге, работают, пишут, выступают на митингах20.
   
   1 Ответ на п. 43.
   2 Подразумевается вторая часть задуманного Белым романного цикла ("Моя жизнь"), начатого "Котиком Летаевым".
   3 В авторском примечании к "Жезлу Аарона" сообщается, что статья "О ритмическом жесте" печатается во 2-м сборнике "Скифы" (Скифы. Сб. 1. С. 203), однако эта публикация не осуществилась (см. примеч. 6 к п. 43).
   4 Комментарий Иванова-Разумника: ""Статьи", а не "статья" потому, что АБ писал две статьи о Блоке: одна была позднее напечатана в сборнике "Ветвь", другая -- пропала" (Л. 12об.). Между тем Белый запрашивал Иванова-Разумника о рукописи одной статьи о Блоке. Возможно, Иванов-Разумник употребил множественное число потому, что указанную статью предполагалось опубликовать в двух номерах "Русских Ведомостей" ("в 2-х фельетонах" -- см. примеч. 4 к п. 43). Возможно также, что Иванов-Разумник в своем комментарии имел в виду рукопись статьи Белого, посвященной анализу эвфонической структуры стихотворения Блока "Есть в напевах твоих сокровенных...", запамятовав, что беловой автограф этого текста (12 л.) хранился в его архиве (ныне -- в сильно поврежденном состоянии); на рукописи имеется пояснительная помета Иванова-Разумника: "Поэзия Блока. Написано в Царск<ом> Селе 1/II 1917 г., как введение в писавшуюся тогда же статью "Глоссолалия". Ив.-Раз." (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 3. Ед. хр. 63. Л. 1). К более позднему времени (июль 1917 г.) относится, согласно свидетельствам Белого, "черновой материал для статьи "Аллитерации в поэзии Блока" (не написано начисто)" ("Работа и чтение" // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6).
   5 Статья Белого о Н. А. Клюеве "Песнь Солнценосца", предварявшая публикацию одноименного стихотворения Клюева, был напечатана во 2-м сборнике "Скифы" ([Пг.], 1918. С. 6--10).
   6 Возможно, речь идет о замысле, к реализации которого Белый приступил позднее, в начале 1918 г.; см. его рассказ "Человек" (подстрочное примечание: "Предисловие к повести "Человек", являющей собой хронику XXV века"), опубликованный в журнале "Знамя труда. Временник литературы, искусств и политики" (1918. No 1. Июнь. С. 22-24). Иванов-Разумник был одним из редакторов этого издания. См.: Андрей Белый. Серебряный голубь. Рассказы. М, 1995. С. 292-295; Peterson Ronald Е. Andrei Bely's Short Prose. Birmingham, 1980. P. 71-77.
   7 Два стихотворения Белого были опубликованы без обозначения даты во 2-м сборнике "Скифы" (С. 35-36) -- "Война" ("Разорвалось затишье грозовое...") и "Родине" ("Рыдай, буревая стихия..."), однако первое было написано в 1914 г., а второе -- в августе 1917 г. Возможно, что имеется в виду стихотворение "Тела" ("На нас тела, как клочья песни спетой...") или "Декабрь 1916 года" ("Из душных туч, змеясь, зигзаг зубчатый..."); оба написаны в декабре 1916 г.
   Иванов-Разумник развивает здесь применительно к изменившейся общественно-политической ситуации положения своей антивоенной статьи "Испытание огнем": "...когда Леонид Андреев на тысячи ладов, в десятках статей, возбуждает и призывает к войне, вместо того, чтобы самому идти на нее, когда совершенно так же поступают и "горные вершины" нашего неославянофильства, вроде Вячеслава Иванова и присных его <...> когда они, сидя дома, оправдывают и освящают войну "этической мотивацией", то нельзя закрывать глаза на всю недостойность их доводов"; "Прочтите искренние, но не всегда умные излияния С. Булгакова, развязные статьи г-на Эрна, умные и всегда "себе на уме" статьи Вяч. Иванова, затем несколько иного оттенка косноязычные статьи Бердяева, наивные статьи М. Гершензона -- нет, не иссякла еще Москва славянофилами, есть еще порох в пороховницах!" и т. д. (Скифы. Сб. 1. С. 277, 278).
   9 Подразумевается расстановка политических сил в период Парижской Коммуны, когда революционному правительству, существовавшему в Париже с 18 марта до 28 мая 1871 г., противостояло правительство А. Тьера, обосновавшееся в Версале.
   10 А. И. Гучков (см. п. 41, примеч. 7) со 2 марта по 30 апреля 1917 г. был военным и морским министром Временного правительства. Во время кризиса 20-21 апреля генерал Лавр Георгиевич Корнилов (1870-1918), бывший тогда главнокомандующим Петроградским округом, предложил Временному правительству разогнать антиправительственные демонстрации вооруженной силой; после того, как его предложение не было принято, подал в отставку.
   11 Подразумевается состоявшиеся в этот день -- в ответ на манифестации сторонников Совета рабочих и солдатских депутатов -- массовые демонстрации в поддержку Временного правительства. П. Н. Милюков вспоминает: "...появились многолюдные процессии с плакатами: "Доверие Милюкову!", "Да здравствует Временное правительство!". Местами доходило до столкновений, но уже к вечеру 20 апреля -- и особенно в течение 21 апреля -- настроение, враждебное ленинцам, возобладало на улицах. В ночь на 21 апреля многотысячная толпа наполнила площадь перед Мариинским дворцом с выражениями сочувствия мне" (Милюков П. Н. Воспоминания. Т. 2. М., 1990. С. 312).
   12 См., например, стихотворения К. Д. Бальмонта "Благовест боя", "Мать", опубликованные в "Русском Слове" 9 ноября 1914 г. О "батальной" поэзии и статьях В. Я. Брюсова периода мировой войны см.: Максимов Д. Поэзия Валерия Брюсова. Л., 1940. С. 250-261; Дербенев Г. И. Валерий Брюсов в начале Первой мировой войны // Брюсовские чтения 1971 года. Ереван, 1973. С. 171-188. В статье "Испытание огнем" Иванов-Разумник писал: "Бесконечные легионы версификаторов выливают ушаты неблаговонного остроумия и такой же злобы на Германию. <...> Но вот автор книги "Горные вершины", большой наш поэт Бальмонт: "сатанинские собаки испускают резкий вой" -- это он написал про германцев. Не отстает от него Минский, для которого германцы -- "бестии" и "сверх-дикари". Не менее решительны в своих выражениях Федор Сологуб и другие наши известные поэты, за очень и очень немногими исключениями. Единение духа и мысли -- полное, братское" (Скифы. Сб. 1. С. 263).
   13 У Блока, однако, также был поэтический отклик на начало мировой войны -- стихотворение "Петроградское небо мутилось дождем...", впервые опубликованное в "Русском Слове" 21 сентября 1914 г. под заглавием "На войну".
   14 Подразумевается фраза из письма А. Блока к Иванову-Разумнику от 26 апреля 1917 г.: "Несмотря на ужасную душевную слабость, думаю дозвониться к Вам" (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 404).
   15 В "Деле Народа" Иванов-Разумник регулярно помещал без подписи статьи и заметки в отделе "Печать и жизнь" (их авторская принадлежность раскрыта в составленном им библиографическом перечне своих публикаций: ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 144. Л. 20); в апреле 1917 г. Иванов-Разумник, кроме того, напечатал в "Деле Народа" отдельные разделы своей большой статьи "Испытание огнем" (см. ниже, п. 48, примеч. 11 ).
   16 С апреля 1917 г. адрес редакции "Дела Народа", указывавшийся в газете, -- Галерная ул., 27. Этот особняк, другим фасадом выходивший на Английскую наб. (д. 28), до революции был дворцом великого князя Андрея Владимировича.
   17 Комментарий Иванова-Разумника: "Основанный в начале 1912 года журнал "Заветы" <...> был закрыт правительством в первый же день начала мировой войны. После февральской революции, весною 1917 года, было предположение возобновить издание этого журнала; однако оно не осуществилось" (Л. 14). 27 апреля 1917 г. в "Деле Народа" (No 34) было помещено объявление: "В ближайшее время возобновляются изданием ЗАВЕТЫ, журнал революционного социализма под редакцией Виктора Чернова, С. Мстиславского, Иванова-Разумника. Журнал будет выходить два раза в месяц, книжками около 6 печ. лист. Временное помещение редакции и конторы -- Суворовский пр., д. 32б, кв. 3; просят направлять по этому адресу рукописи, книги и письма. Личный прием по делам редакции и конторы -- ежедневно от 2 до 4 часов. Ред. С. Постников. Изд. С. Иванчина-Писарева".
   18 Скорее всего, Иванов-Разумник подразумевает свой незавершенный замысел "Критической истории современной литературы", над осуществлением которого он упорно трудился в 1916 г. (см.: ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 374, 387).
   19 Вероятно, именно это письмо Иванова-Разумника Белый подразумевает в своих записях об апреле 1917 г.: "Обмен писем с Р. В. Ивановым, уже занимающим ультралевое положение в эс-эровских кругах (между прочим, он -- вне партии); в это время образуется группа Камков, Спиридонова, Мстиславский, Трутковский "et tutti" среди которых Разумник оказывается законодателем литер<атурных> вкусов (не будучи сам в партии "левых эс-эров")" (РД. Л. 86об.-87).
   20 О сближении Н. А. Клюева и С. А. Есенина весной 1917 г. с кругом петроградских эсеров см.: Азадовский К. Николай Клюев: Путь поэта. Л., 1990. С. 198-200. В автобиографии (1923) Есенин отмечает, что в дни революции "работал с эсерами не как партийный, а как поэт. При расколе партии пошел с левой группой <...>" (Есенин С. А. Собр. соч. В 6 тт. Т. 5. М., 1979. С. 224). Даты и обстоятельства публичных выступлений Клюева и Есенина в марте-апреле
   1917 г. не выявлены (ср.: Белоусов В. Сергей Есенин: Литературная хроника. 4. 1. М., 1969. С. 108-110, 249-250; Базанов В. В. Материалы к биографии С. А. Есенина // Есенин и современность. М., 1975. С. 310-311; Субботин С. Есенин и Клюев: К истории творческих взаимоотношений // "О Русь, взмахни крылами". Есенинский сборник. Вып. 1. М., 1994. С. 105).
   

45. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

2 мая 1917 г. Москва1.

2 мая 17 года.

Милый, милый, горячо любимый Разумник Васильевич,

   Спасибо же Вам! Вы не можете себе представить, до чего Вы меня поразили, обрадовали, поддержали "разносом". Именно за него, за этот "разнос" я Вас вдвое больше полюбил. Я знал, что мое письмо к Вам -- нехороший поступок, что если бы я Вам не верил, я не написал бы Вам этого письма в таком тоне... Этот "тон" -- просто жалоба, желание услышать разубеждение. Если бы Вы знали, в какую минуту я Вам написал это письмо, Вы бы многое извинили. Видите ли: уже 10 дней я задыхался в припадках моего невроза; я с утра до вечера ходил по "Москве" и боролся с контрреволюционным резонерством, с этими праздно растущими "лопухами" испугов и злости. И наконец рухнул: куда ни двинешься в Москве, всюду на тебя нападают; и знаете за что? За якобы "большевизм" (у Бердяевых меня зовут "большевиком")2: в день, когда я Вам написал это отчаянное письмо, -- я просто готов был рыдать: с утра мама разводила свои "лопухи" (я "лопухами" называю "ахи" да "охи") так, что у нас произошла неприятность, от которой я сбежал к Бердяевым, где с места в карьер на меня накинулась Лидия Юдифовна (жена Бердяева)3 за то, что я, дескать, развращаю "Клуб писателей" (таковой есть у нас) "мистическим большевизмом"4, что надо, дескать, призывать к "твердости" и прочее, а я де строю вредные теории о двое- трое- и много-властии как нужном моменте для перехода к следующему акту всемирно-исторической драмы... Я действительно несколько раз говорил о лжи шовинистической прессы и т. д. (у меня есть моя точка зрения на момент, и когда я развил ее в "Клубе писателей", то многие выразили мне сочувствие); так вот: у Бердяевых на меня резко накинулись: Н<иколай> А<лексацдрович> в отчаянии от меня; и мне было сказано, что так как моя "антропософская" точка зрения никому не понятна, то ее понимают писатели упрощенно, как "большевизм" всего-навсего, что в таковом виде я деморализую де О<бщест>во культуртрэгеров, и что лучше мне молчать: и не выступать со "смутительными" речами. Я действительно пришел в отчаяние и заявил, что мне, как вредной бацилле, следует удалиться из России, замолчать и т. д. В самом деле: ужасно обидно было мне. Трудно: куда ни придешь, везде приходится выслушивать горькое... Я действительно пал духом: и, вернувшись домой, настрочил Вам это письмо, которое было какой-то безотчетной, безответственной жалобой. На другой день я жалел о случившемся, что момент невроза, упадка сил и просто сомнения вылился в письме к Вам, и Вы могли подумать, что этот момент является подлинным выражением моего самочувствия.
   Дорогой Разумник Васильевич, до чего же я обрадовался Вашим словам: в них отклик на то, что я давно всюду стараюсь вдалбливать "великолепнейшим" людям; а именно, что 1) мы переживаем начало мирового переворота, 2) что Россия впервые, быть может, вступает в свою колею, 3) что "двоевластие" есть начало совершенно нового, небывалого строительства, 4) что циркуляр сменяется драматическим диалогом, 5) что я жду "триалога" (когда отдельно выступит Совет Крестьянских Депутатов), 6) что Россия инсценирует мистерию, где Советы -- участники священного действа, 7) что форма правления в России будет текучей: это будет "форма в движении", 8) что если мы сумеем вынести еще несколько месяцев эту "форму в движении", то а) завертятся втянутые в нашу воронку Мальстрёма5 все народы Европы, b) что внутри России мы услышим Голос -- не партий, а Самой Народной Души, 9) что Россия рождает "дитя"6, 10) что нам надо рассыпаться на маленькие единицы (федеративная Республика -- лишь начало этого движения), 11) что рассыпаться страшно, но если мы не обрушимся ("не умрем"), то не обрушим "старый мир" Европы, что мы воскреснем: и -- положим начало воскресения! 12) что сквозь все безобразия я слышу, вижу прорезь веяния "Манаса"7 -- вижу прорезь новой духовной культуры, 13) что, начитавшись "умных" речей "Русских Ведомостей", я бросаюсь жадно даже к "Социал-Демократу", 14) что я радуюсь воистину новой мировой эпохе, видя ритм течения событий у нас, и т. д., -- вот за все это меня и считают иные москвичи "бациллой". Ах, трудно бывает устоять в этой толчее. И знаете: я воистину радуюсь в "Клубе писателей", видя там... Вересаева (?!?)8: меня тянет прочь, прочь, прочь от {В автографе: этот.} наших московских веяний.
   Я не умею развить моих мыслей в политическом одеянии; но если бы Вам понадобилась статья, где круг этих идей был бы выражен не в политическом, а в ином культурно-историческом аспекте, то... у меня есть что сказать на эту тему: ах, как хотелось бы поделиться с Вами мыслями, -- и знаете: Вы меня страшно соблазняете: знаете, я еще приеду к Вам, если получу отпуск после 17 мая. Можно? Милый Разумник Васильевич, я Вас очень, очень полюбил, как полюбил и тот круг людей, который встречал у Вас. Не думайте, что я изменился с отъезда: я лишь временами, наслушавшись страшных вещей, падаю духом на несколько часов; я более чем когда-либо уповаю, что Россия выйдет из того, во что хотят ее загнать "ужасающиеся".
   Разумник Васильевич, решено: я приеду к Вам после 17-го. Верьте же, я страшно хочу ближе Вас увидеть, и отчасти смыть московскую пыль (за эти два месяца я ужасно много работал: "Кризис Сознания" вышел в 18 печ<атных> листов9, так что переутомился). До 17 мая мой адрес -- московский; после 17 мая приеду к Вам, в Царское (видите, я прямо, не спрашивая разрешения, направляюсь к Вам): если заберут, тогда не приеду.
   Спасибо, спасибо же за разнос. Вы меня устыдили за минуту слабости. Я устыдился бы еще более, если бы это состояние было длительное. Поймите: ведь Россию я люблю всей силой души. А все, стоящее на физическом плане, ведь очень грозно. Факт бытия нашего от начала Революции -- чудо: но, действительно, "жутко" жить в чуде.
   Разумеется, когда будет контр-революция, меня не будет с "ними"\ я и сейчас уже едва переношу бердяевские настроения. За Михаила же Осиповича заступлюсь: он очень подмыт Революцией и стихийно, чисто по-юношески разлетелся, да так, что вылетел из всех прежних рамок своих10. Пишу Вам поздней ночью: вернулся с митинга, на котором пробыл не менее 5-ти часов.
   Мой привет и уважение Варваре Николаевне. Сердечно кланяюсь детям11.

Остаюсь искренне любящий Вас Борис Бугаев.

   P. S. NoNo газеты с величайшим прискорбием не получил. Не получил и оттисков. Статья о Блоке нашлась12. До-революционные стихи отдал в сборник писателей13.
   Скоро буду писать статьи для Вас. Простите за этот отрывистый тон: сейчас 3 часа ночи. Завтра в 7 часов уезжаю в деревню на несколько дней14. Адрес после 17 мая (если не заберут)15: Клин (Никол<аевская> жел<езная> дорога). Сельцо Демьяново. Имение Танеева16. Дача Бугаевой. Мне.
   
   1 Ответ на п. 44. Заказное; почтовые штемпели: Москва. 3. 5. 17; Царское Село. 5.5.17.
   2 Ср. воспоминания Белого о начале мая 1917 г.: "Еще большее полевение; беседа с Вольским (тогда -- большевиком), наша левая непримиримость с Гершензоном; хождение по митингам; споры с мамой и с Григоровым; бурное объяснение с Бердяевыми; нас с Гершензоном оглашают "большевиками"" (РД. Л. 87-87об. Упомянутый Белым Н. В. Вольский (Н. Валентинов) в 1910-е гг. был меньшевиком).
   3 Л. Ю. Рапп (1874-1945).
   4 В записях о 22-30 апреля Белый зафиксировал: "Речь по поводу событий в Моск<овском> Рел<игиозно->Фил<ософском> СКбщест>ве. <...> Беседа в "Клубе писателей"" (Жизнь без Аси // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1).
   5 Мальстрём -- водоворот у северо-западного побережья Норвегии; широко известен благодаря красочному описанию в рассказе Эдгара По "Низвержение в Мальстрем" (1841).
   6 Ср. позднейшее стихотворение Белого "Младенцу" (март 1918 г.): "Играй, безумное дитя, <...> Явись, осуществись, -- Россия" (Андрей Белый. Звезда: Новые стихи. Пб., 1922. С. 63).
   7 Манас (санскр. -- ум) -- одно из основных понятий древнеиндийской философии: ум в самом широком смысле, охватывающий все ментальные проявления; термин воспринят теософией: "Буквально, "ум", ментальная способность, превращающая человека в разумное и нравственное существо и отличающая его от простого животного <...> Эзотерически, однако, это означает, в широком смысле, Высшее Эго, или чувствующий перевоплощающийся Принцип в человеке" (Блаватская Е. П. Теософский словарь. М., 1994. С. 269-270; ср.: Андрей Белый. Символизм: Книга статей. М., 1910. С. 493, 499-500). В интерпретации Штейнера -- самостоятельная духовная форма, духовное "я" человека (Самодух), которое каждый должен в себе развить. По Штейнеру, человечество ныне живет в пятой послеатлантической культурной эпохе, готовящей следующую, шестую эпоху -- эпоху Манаса. Согласно его учению, славяне, и в первую очередь русский народ, играют особенную роль в ускорении этого процесса, что, отчасти, объясняет мессианскую концепцию русской революции у Белого (ср., например, заключительные строки его знаменитого стихотворения "Родине", написанного в августе 1917 г.: "Россия, Россия, Россия -- / Мессия грядущего дня!"). См. также: Майдель Рената фон. О некоторых аспектах взаимодействия антропософии и революционной мысли в России // Блоковский сборник XI (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 917). Тарту, 1990. С. 67-81.
   8 О своем общении с прозаиком Викентием Викентьевичем Вересаевым (настоящ. фам. Смидович, 1867-1945) в "Клубе московских писателей" Белый упоминает в записях о марте 1917 г.: "...в этот период левое крыло "Клуба" -- еще Бунин (?!?), я, Вересаев против почти всех, правее настроенных" (РД. Л. 86об.).
   9 Комментарий Иванова-Разумника: "Неоднократное упоминание АБ об этой книге <...> завершается здесь точным указанием на ее размер. Однако -- такой книги у АБ нет. Тремя годами позднее, в июле 1920 года <см. п. 106. -- Ред.>, сообщая ИР план двадцатитомного собрания сочинений, АБ озаглавливает "Кризисом сознания" том XVI-ый, включая в него: 1) "Кризис жизни", 2) "Кризис мысли", 3) "Кризис культуры", 4) статью из "Записок Мечтателей" 1921 года, подписанную "Alter Ego", 5) статью "Революция и культура", 6) "Дневник Писателя" из NoNo "Записок Мечтателей" за 1919-1921 гг., 7) "Песнь Солнценосца" из II-го сборника "Скифы", статью конца 1917 года, и 8) "Глоссолалию" (написанную осенью 1917 года). Из этих восьми статей последние пять писались позднее мая 1917 года, когда было написано настоящее письмо -- и следовательно, не могли входить в "Кризис сознания", законченный к началу мая в большую книгу (18 печ. листов). Правда, в эту книгу должна была войти статья "Жезл Аарона", но она слишком невелика по размеру, чтобы в сумме с тремя известными на<м> "Кризисами" (выше -- номера 1-3) дать такую большую книгу. К тому же -- и это главное -- если судить по записям дневника АБ, то и эти три "Кризиса" были написаны значительно позднее мая 1917 года: запись от июня 1918 года в "Ракурсе к Дневнику" АБ гласит: "Работаю над составлением текста 'Кризиса жизни'... Начинаю 2-ой Кризис, `Кризис мысли'"... Запись от июля 1918 года: "Вполне подготовляю к печати 2 Кризиса"... Запись от сентября 1918 года: "Быстро дописываю `Кризис культуры'"... В таком случае -- о какой же книге "Кризис сознания", в 18 печ. листов, уже написанной, мог говорить АБ в мае 1917 года? Вопрос разрешается одной из записей в дневнике; отметив летом 1918 года, что пишет "Кризисы", АБ прибавляет в скобках: "т. е. перерабатываю имеющийся материал для отдельной книжки" <...> Отсюда ясно, что к маю 1917 года была готова ненапечатанная позднее книга "Кризис сознания", материал которой АБ годом позднее переработал в три известные нам "Кризиса". См. предисловие АБ к книге "На перевале. I. Кризис жизни" (Изд. "Алконост". П., 1918)" (Л. 12об.-13). См. также: Бугаева К., Петровский А., [Пинес Д.]. Литературное наследство Андрея Белого. Указ. изд. С. 621. В архиве Белого хранится также 4-я, неопубликованная часть цикла "На перевале" под заглавием "Кризис сознания" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 64); заключительная часть ее (датированная октябрем 1920 г.) ныне опубликована: Андрей Белый. Евангелие как драма. М., 1996 (предисловие Э. Чистяковой).
   10 Речь идет о М. О. Гершензоне. О восстановлении добрых отношений между ним и Ивановым-Разумником после революции косвенно свидетельствует надпись Гершензона на его книге "Тройственный образ совершенства" (М., 1918): "Разумнику Васильевичу Иванову дружески М. Гершензон" // ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 360. Л. 7. В некрологическом очерке "М. О. Гершензон" Белый писал о позиции, занятой покойным в 1917 г.: "В том, <...> как откликнулся он на Февраль и Октябрь, -- в нем сказался живой современник; когда отступали с проклятием фельетонисты-философы от голосов революции и призывали к культуре, которую даже не нюхали, он в эти миги, далекий от злоб фельетонных, ключарь им изученной русской культуры, упорный, музейный работник, -- он звал от гангрены, которой культура больна, -- к революции <...> да, он звал от культуры -- к культуре: к культуре культур; звал к процессу рожденья культур из расплавленной, революционной стихии; он звал к становленью культуры -- из пыли "культур"" (Россия. 1925. No 5(14). С. 249); о том же -- в позднейших мемуарах: "В мае 1917-го -- он с горячим сочувствием читал "Правду"; "друзья" -- Шестов, Булгаков, Бердяев -- распространили весть: Гершензон -- "большевик"; он к Бердяеву, жившему рядом, не хаживал <...>" (МДР. С. 263). Резкое неприятие новых взглядов Гершензона выразил Н. А. Бердяев в письме к нему от 29 сентября 1917 г.: "Как случилось, что к моменту революции, когда расковалась страшная стихия и в темные массы брошены те самые идеи и настроения, которые ты беспощадно осуждал, когда подвергнуты опасности величайшие духовные ценности, ты растерял весь свой духовный багаж, плывешь по течению и употребляешь чуждые тебе уличные слова? И ты начал выкрикивать слова о "буржуазности", о "контрреволюции", "без аннек<си>й и контрибуций" и т. п., хотя слова эти пусты и пропитаны чудовищной ложью. На это больно смотреть. Ужасно, что лучшие писатели в России проявили так мало духовной самостоятельности и не нашли своих слов в самую трудную минуту русской истории. <...> Если ты считаешь возможным нравственно одобрять действия "револ<юционно>й демократии" и защи<щат>ь большевиков, социал-демократов и социали<сто>в-револю<цион>еров, то между нами существует нравственная пропасть, мы молимся разным богам" (Вопросы философии. 1992. No 5. С. 131. Публикация М. А. Колерова).
   11 Лев Разумникович и Ирина Разумниковна Ивановы.
   12 См. п. 43, примеч. 4; п. 44, примеч. 4.
   13 Имеются в виду стихи, напечатанные в сборнике Клуба московских писателей "Ветвь" (М, 1917. С. 13-15): "Зачем, за что?" ("На нас тела, как клочья песни спетой...", декабрь 1916 г.), "Россия" ("Луна двурога. Блестит ковыль...", ноябрь 1916 г.), "Из душных туч, змеясь, зигзаг зубчатый..." (декабрь 1916 г.).
   14 Подразумевается поездка к С. М. Соловьеву, переселившемуся из Сергиева Посада в подмосковное имение Дедово. Ср. записи Белого о мае 1917 г.: "Отъезд в Дедово; живу там с неделю <...>" (РД. Л. 87об.); "Май 2-9. Дедово. Холода. Снежный ураган" (Жизнь без Аси // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1). 10 мая Белый возвратился в Москву.
   15 Подразумевается возможность призыва на военную службу.
   16 Владимир Иванович Танеев (1840-1921) -- юрист, философ, социолог; близкий друг семьи Бугаевых. Белый дал его литературный портрет в воспоминаниях "На рубеже двух столетий" (М., 1989. С. 152-162); о Демьянове, где прошли ранние детские годы Белого (в летние месяцы), см. там же (С. 163-168).
   

46. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

5 мая 1917 г. Царское Село1.

5/V 1917. Ц. С.

Дорогой и любимый Борис Николаевич,

   -- как Вы меня обрадовали Вашим письмом! Я знал и чувствовал, что настроения прошлого письма Вашего -- не Ваши, Вам чужды, мимолетны, -- но я боялся, что Вы слишком поддались "Москве", московской утробе, всем этим на-смерть перепуганным кадетским обывателям в роде Бердяева (он еще -- высший и лучший из них). Вы в Москве -- один, а одному трудно устоять душою против натиска всех, соединенной обывательской души. И как же я рад, когда вижу, что Вы -- устояли...
   Все мысли Ваши (переводя их с языка "софии" на грубый и приблизительный язык "политики") -- мои мысли; но они ненавистны всем гуверменталистам2, всем ярым "государственникам" во что бы то ни стало. "Кадеты" -- не дальше революции политической! Правые социалисты -- не дальше революции социальной! Левые социалисты -- не дальше революции социалистической! А о революции "духовной" -- многие ли думают и говорят? Многие ли -- подлинно революционеры духа?
   А в "Москве" -- особенно. "Москва" (и "территориальная" и "всероссийская") -- она собирательница, она устроительница, кошель всероссийский у нее на боку, и недаром она от Ивана Калиты "пошла есть". Она ненавидит утробно всяческий федерализм, она требует "сильной власти", -- скоро дойдет и до карательных экспедиций, подождите. А с другого конца -- она "националистка", ей ненавистны всяческие "интернациональные мечтания" -- будь то подлинный рабочий интернационал, будь то антропософия. Вот почему и Вас и меня -- подлинный "москвич" должен идейно ненавидеть. И я понимаю -- каково Вам жить на положении "заразной бациллы" -- без поддержки, одному, одинокому.
   Но тем радостнее для меня Ваше письмо; не съела Вас Москва!
   А что Вы в Царское к нам собираетесь -- чудесно, великолепно! Чем скорее -- тем лучше, и чем на дольше -- тем лучше! Но имейте при этом в виду следующее:
   25-го мая в Москве состоится "Всероссийский съезд партии социалистов-революционеров" (человек съедется до 400)3. Съезд продлится дней пять; я почти наверное должен буду поехать и принять участие в съезде. Но если так -- то одно из двух:
   Или -- 1) Вы приезжаете в Царское теперь же, как можно скорее, хоть 17-го мая, если нельзя раньше; затем -- я уезжаю на неделю с 25 по 31 мая, а Вы живете в Царском; я возвращаюсь к 1-му июня, и мы продолжаем наше прерванное совместное житье.
   Или -- 2) если Вы не можете приехать раньше конца мая, то мы встретимся в Москве и вместе приедем в Царское.
   Мне из этих двух "или" -- больше нравится первое: приезжайте поскорее! В Москву я могу и не попасть, хотя и очень хочется.
   Так вот, дорогой Борис Николаевич, -- ждем Вас; Варвара Николаевна шлет сердечный привет и приглашение. Отдохнете как чудесно! И снова окунетесь в Питере в еще не иссякшую струю революции. Обнимаю Вас крепко и еще раз -- рад за Вас очень. В какие удивительные времена мы живем!

Искренне любящий Вас Разумник Иванов.

   P. S. -- Дела:
   1. Статьи Ваши, о которых пишете, -- пишите и пишите: буду печатать немедленно! Помните только: а) -- о размере (300-400-500 стр<ок>) и б) -- о газетном читателе.
   2. Оттиски "Жезла Аарона" типография вторично отправила Вам (заказн<ой> банд<еролью>) -- 3-го мая.
   
   1 Ответ на п. 45. Написано на бланке изд-ва "Скифы". Ср. запись Белого в "Жизни без Аси" (2-9 мая 1917 г.): "Переписка с И в<ановым>-Разумником" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1).
   2 От франц. gouvernement (правительство).
   3 Третий съезд Партии социалистов-революционеров проходил в Москве с 25 мая по 4 июня. В нем участвовали 306 делегатов с решающим голосом и 40 делегатов с совещательным голосом.
   

47. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

5 мая 1917 г. Дедово1.

5 мая 17 года. Дедово.

Дорогой Разумник Васильевич,

   простите меня за невнятицу, которую я Вам настрочил в ответ на Ваше большое письмо2, которое радостно прозвучало мне (вернулся домой в 1 1/2, на столе лежало Ваше письмо; я его прочел и сразу же схватился за перо, чтобы Вам ответить: оно невнятно от спешки). Тот отклик из Петрограда, который звучит в Вашем письме, есть первый отклик; много я слышал о Петрограде от возвращающихся в Москву. И вести очень тревожные, лишь они, доходили до меня. Теперь буду знать, что в этих "личных" впечатлениях "кадетский" налет заслоняет все прочее.
   Меня тревожит Ваше здоровье: что с Вами? Не черкнете ли несколько строк? Я советую Вам очень-очень отдохнуть основательно: Вы будете скоро страшно нужны; нельзя собой жертвовать в моменте: надо растянуть свои силы в линию времени.
   Пишу Вам из Дедова. Только что дошли сведения, что есть уже коалиционное министерство; и что там -- Чернов3. Это меня порадовало: я всегда читал в "Заветах" Чернова с особым удовольствием4. Что касается до событий, то... вот в чем сила: мы свергли самодержавный режим, а "царя в голове" не свергли5. Этот "царь" есть абстрактное мышление: систематическая представляемость; Россия же, в материальном составе своем, -- плавится: скоро потекут камни; и -- станут жидкостью; мы привыкли действительность измерять в неподвижных линиях кристаллических форм: но кристаллы заплавились: стали струями; уразуметь же ритм струй невозможно "систематическим" сознанием нашим; нужно апеллировать к иному сознанию: к текучей представляемости, к текучим формам правления, к текучей "жидкой" жизни; если бы мы пришли к конкретно-образному (имагинативному мышлению), мы увидели бы под хаосом ритм Нового Космоса; но "царь в голове" -- абстракция -- мешает: революция в голове не произошла; там -- господствует старый режим.
   Дорогой Разумник Васильевич: тезис моей мысли: "Взыгрался младенец во чреве"... России. Может умереть мать: младенец будет жив на удивление всему миру; может умереть он; и -- выживет мать. Может быть, будут живы и мать, и младенец. Младенец -- "мировой": новая культура (прорезь "Манаса" в действительности)6; в случае жизни матери и смерти новорожденного -- старая культура (Нео-Китай, Нео-Атлантида); в третьем случае: Россия, как ряд федераций, явит миру новые формы жизни, вплоть до социальной. Словом, Россия хочет:
   
   "Я б для батюшки царя
   Родила б богатыря"7.
   
   Батюшка-царь -- Царь Небесный: он и будет русским царем: Невидимым. Внешние формы -- общинные: будущее России -- ряд федераций, ритмизируемых, а не извне (абстрактно) управляемых; словом: суритмическое осуществленье приказов с динамическим (а не статическим) законодательством, имеющим вид драматического диалога, прообраз которого ныне -- диалогический бескровный спор между "Временным Правит<ельством>" и "Советом". Если будет градация Советов, диалог усложнится до драматического представления (мистерии): Учредительное Собрание могло бы быть постановкой всероссийской мистерии, если бы в сознании современного русского действительно произошла революция: и -- "царь" -- был бы свергнут. Но кадеты -- особенные защитники этого "царя" в виде "Очерков русской культуры"8 и учебничков по политической экономии. Позитивизм, материализм характеризует их. Помните наш разговор до революции?.. О Милюкове; и -- прочем9. У них не "выгорело". И теперь "бабариха" доносит, что Россия рождает не "богатыря", а "неведому зверюшку"10... Нет, я верую, что "младенец" если не рождается сейчас, то по крайней мере в будущем родится; сейчас же: "Взыгрался во чреве". Этой веры у меня никто не отнимет, но... когда говоришь о своем собственном "буржуйстве", "ненужности", "откинутости", то..., неужели Вы думаете, что во мне внутренно не засел "буржуй". Сообразно толкованию Доктора, Вагнер -- двойник Фауста11, он -- Фаустов не свергнутый до конца "царь в голове". Фауст, мятущейся, текучей частью сознания своего созерцающий знак Макрокосма; и -- нерасплавленной еще частью тоскующий по комфорту. "Мне холодно, голодно, неуютно в беспочвенном кипении мира". И -- вот: все, что пишу Вам, это я все время развивал среди людей, за что меня прозвали "большевиком" иные из кадетствующих москвичей, а все же: под влиянием страхов, "приезжающих из Петрограда" и т. д., просто личной переутомленности, -- вдруг прорежется Вагнер и запищит: "Почвы нет, холодно, неуютно"... Отнесите же письмо мое не ко мне, а к внутреннему буржую, Вагнеру, по временам приходящими {В автографе: приходящих.} ко мне и минутами мной овладевающими (когда болит сердце, тоскуешь, не понимают окружающие, переутомлен и т. д.). В одну из таких минут и слетело с души мое письмо к Вам.
   Вот потому-то я так благодарен Вам за Ваше уличение "Вагнера" во мне (не смею себя считать Фаустом, но ведь в каждом из нас есть и Фауст, и Вагнер: и спор их друг с другом: Фауст, вполне освободившийся от Вагнера, -- уже не Фауст, а... доктор Марианнус)12. Дорогой Разумник Васильевич, еще раз Вам спасибо. Получили ли Вы мой пространный ответ Вам? Если письмо пропало, то... повторю еще вкратце: Ваше письмо ужасно укрепило и поддержало меня. Если бы Вы смолчали, то это было бы "faire bonne mine a mauvais jeu" {"делать хорошую мину при плохой игре": "улыбаться при проигрыше" (фр.).}: Вы это не сделали и поставили точки на "i": урок -- "внутреннему буржую" во мне. Спасибо: я не весь -- "буржуй". Смею думать, во мне его меньше, чем в многих, меня окружающих: "буржуй" в них вопит. И все покрывается лопухами страха. Не жизнь, а "страхованье" какое-то господствует в ряде московских домов. Пойдешь туда, пойдешь сюда -- на тебя машут руками: "Молчите, вы -- мистик-идеалист: и распространять теперь бредни мистики на политические темы -- опасно, гнусно и т. д.". Вот что чувствуешь вокруг себя. И задумываешься: "Может быть, действительно: ты -- ничего не понимаешь. Россия -- гибнет, а ты, жалкий мистик, да еще "антропософ", говоришь о каком-то младенце..."
   Тогда опускаются руки, и... из теневого угла комнаты просовывается... Вагнер.
   17-го мая мой осмотр 3. После семнадцатого поеду отдохнуть: либо под Клин (если получу отсрочку), чтоб потом навестить Вас, либо прямо к Вам, в Царское, на недельку. В Клину (там, где я буду жить) всё сплошь старые профессора-брюзги. Боюсь, они меня заедят. Адрес мой после 17-го: Клин (Ник<олаевская> жел<езная> дорога). Демьяново. Имение В. И. Танеева. Дача Бугаевой. Мне14. Привет Варваре Николаевне и детям. NoNo газеты с Вашими статьями не получил.
   Остаюсь искренне преданный и любящий Вас Борис Бугаев.
   1 На конверте почтовые штемпели: Москва. 8. 5. 17; Царское Село. 10.5.17.
   2 Имеются в виду п. 44 и 45.
   3 2 мая 1917 г. А. И. Гучков и П. Н. Милюков вышли из состава Временного правительства, а 5 мая был сформирован новый его состав. Это было первое коалиционное правительство князя Г. Е. Львова. Виктор Михайлович Чернов (1873-1952) -- один из основателей и ведущий теоретик партии эсеров, занимавший центристские позиции в ней в 1917 г., в первом коалиционном правительстве стал министром земледелия. Чернов -- почетный председатель на третьем съезде партии в конце мая 1917 г.; позднее -- председатель Учредительного собрания.
   4 В. М. Чернов был одним из руководителей журнала "Заветы", выступал там с публицистическими и экономическими статьями.
   5 Ср. запись Белого об апреле 1917 г.: "Участие в диспуте Моск<овского> Рел<игиозно->Фил<ософского> О<бщест>ва (на котором я предлагаю "свергнуть царя в голове")" (РД. Л. 87).
   6 См. примеч. 7 к п. 45.
   7 Цитата из "Сказки о царе Салтане..." (1831) А. С. Пушкина.
   8 Намек на "Очерки по истории русской культуры" в 3-х частях (4-х книгах) П. Н. Милюкова, вышедшие в свет в 1895-1903 гг. и неоднократно переиздававшиеся.
   9 Комментарий Иванова-Разумника: "Разговор имел содержанием утверждение ИР, что чем "кадеты" (в их числе и Милюков) "левее" до революции, тем более "правую" контрреволюцию они возглавят, когда революция придет" (Л. 13об.). Павел Николаевич Милюков (1859-1943) -- историк, публицист, один из организаторов и лидеров партии кадетов. Министр иностранных дел в первом составе Временного правительства.
   10 "Сватья баба Бабариха" в "Сказке о царе Салтане..."; с ее помощью царя извещают, что "родила царица в ночь" "не мышонка, не лягушку, а неведому зверюшку".
   11 Вагнер -- ученик Фауста в трагедии Гете. О толковании Р. Штейнером ("Доктором") "Фауста" см.: в автобиографических записях Белого об августе 1915 г. (МБ; Минувшее. Вып. 9. Paris, 1990. С. 425-426; 439-440).
   12 Doctor Marianus (Возвеститель почитания Богоматери) -- образ, являющийся в заключительной сцене 2-й части "Фауста" Гете.
   13 Очередной срок явки в связи с воинской повинностью.
   14 17 мая Белый уехал в Демьяново, где жила тогда его мать. Белый вспоминает в этой связи: "На конец мая уезжаю в Демьяново; встреча с проф. Богоявленским, К. А. Тимирязевым, В. И. Танеевым, Лепковскими, Гнесиной" (РД. Л. 87об.).
   

48. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

17 мая 1917 г. Москва1.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,

   Как Вы меня обрадовали своим приездом в Москву2. Если я буду не взят на военную службу, то хотелось бы так много Вам сказать: и много, много видеться; но... Вы, вероятно, будете заняты. Кажется, мне не имеет смысла к Вам ехать до 24-го, ибо, вероятно, не ранее 20, 21-го решится моя участь с воинской повинностью. Так что жду, очень жду Вас! Но... проедете ли Вы? Сериозно: передвижение теперь так затруднено, что мне думается: попасть в Москву, или в Петроград -- чудо. Получил Ваше второе письмо3 (получили ли Вы мое второе, из Дедова?). Мне страшно радостно, что мои мысли в Вас находят отклик. Мне все более и более становится ясным, что трагедия нашего положения есть трагедия абстрактного дневного сознания, долженствующего жертвенно сойти в ночную стихию черноземной, астральной плоти народа, дабы... из соединения бесплодной доктрины с плотью народа родилось в России иное, живое сознание: Манас, Дух. Но... "царь в голове", абстракция, пугается хаоса: отступает в ужасе: "О, страшных песен сих не пой"4. Да и действительно, страшно: не за себя -- за Россию. Вы знаете -- с утра до вечера живешь в волне грозных слухов о развале армии, о бесчинствах солдат; и хотя веришь, веришь, веришь в Россию, -- становится эмпирически страшно. Что будет завтра? Бумажные деньги, голод, холод, развал, анархия -- все эти призраки хотят воплотиться в действительность: и когда хочешь говорить о том, что надо уповать, что есть подлинно "новое" в окружающем, что Бог Россию не оставит, тебе возражают резонно: "Оставьте эти прекрасные упования: завтра -- нечего есть, мы -- на границе полного банкротства. Армия -- разваливается. Свобода -- в опасности". И тогда чувствуешь стыд и бестактность высказывать бодрые, как бы усыпляющие мысли (журавля в небе), когда нет и синицы5, когда "синица" -- условия существования на физическом плане рушатся. Если Скобелев, Керенский, Мякотин6 заявляют, что отечество в опасности, то -- это уже не заявления "Гучковых и К°"; становится страшно, и душа испытывает раздвоение: упование и отчаяние, вера в Россию, в ее духовный размах, в ее ритмический жест, в то, что немо говорит с твоею душою. Вспоминаю характеристику из "Серебр<яиого> Голубя": "Уста ругают, а глаза -- благословляют"7. Это раздвоение замучило меня. Я часто физически болен от этого сосуществования двух нот в себе: главное -- все усилие твое уповать разбивается о фактические сообщения людей, что делается там-то и там-то: ты мечтаешь о прорезях культуры Духа в России, а пока... солдаты завладевают Саратовом8; несколько миллионов дезертиров инфецируют Россию, как заявляют вокруг; ты ясно видишь, как во многие сообщения примешивается злость, подчас "контрреволюционные" ноты, тебе противные, но... факты остаются фактами: и сердце больно сжимается за то, что происходит вокруг.
   Дорогой Разумник Васильевич, у меня есть до Вас просьба: из Лондона вернулся мой хороший знакомый Н. А. Маликов сын известного толстовца, высланный "старым режимом" за сочувствие эс-эрам9. Он служил в русском промышл<енном> комитете (военном) в Лондоне и приехал нарочно, чтоб служить в армии и быть полезным (он -- хороший химик и механик); но высшего образования не успел кончить. Мечтает он поступить в какую-нибудь военно-инженерную или вообще техническую школу; такие школы есть в Петрограде и их нет в Москве. Я вспомнил, что С. Д. Масловский -- секретарь Николаевской Военной Академии. Не может ли он что-нибудь фактически предпринять или фактически указать, куда Маликову обратиться. Маликов собирался ехать в Петроград. Если Вы приедете, то можно будет мне представить Вам Маликова. Если С. Д. Масловский будет в Москве, то не примет ли он его? Этот юноша очень милый, чистый и дельный. Еще в бытность мою в Лондоне (в августе) он рвался служить в Россию10, но фактически не мог вернуться. Если Вы случайно увидите С. Д. до приезда Вашего, может быть, Вы будете столь любезным спросить его, стоит ли Маликову ехать в Петроград хлопотать о поступлении, и если стоит, то -- куда ему обратиться (он -- человек бедный, и ехать зря в Петроград ему трудно, между тем, мы в Москве ничего не знаем об условии поступления). Простите, что я пристаю к Вам со всем этим11.
   Очень, очень хочу писать в газетах двояко: хочется высказать кое-какие мысли; и надо подумать о заработке. Но до призыва не стоит приниматься. Далее: если отпустят, засяду за "Котика". Что сказали бы Вы, если б к осени (ко 2-ой части "Скифа") я приготовил бы листов 5-6 печатных (у меня есть план: сжатия 2-ой части в 5-6 печ<атных> листов и присоединения их к 1-ой части12: 9 частей от этого выиграют, ибо 2-ая часть носила бы промежуточный характер лишь: ее проще сделать продолжением и развитием первой. Но откладываю все это до личного свидания. Если не приедете 24-го, то известите. Жажду Вас видеть: есть много интересного Вам рассказать.
   Получил 4 номера "Дела Народа"; с глубоким удовлетворением прочел Ваши статьи, но... как Вы неумолимы к Булгакову, к Гершензону13. Булгаков переживает сериозный, сложный, мучительный процесс, который Вы упрощаете, а Гершензон совершенно искренне и алогично летит стихийно со стихийною волной. Он -- человек эмоции, и как 2 года назад он гремел, так и сейчас он с огромной искренностью и детскостью поклоняется доброте русского народа.
   Присоединяясь принципиально к Вашим статьям и любуясь ими (они написаны с лично выношенной болью), их яркостью, я хотел бы от Вас защитить Бердяева, Булгакова, Гершензона (например: Бердяев весь в первые дни отдался порыву: говорил речь к не сдавшимся Революции войскам, пробился в Манеж, уговаривал офицеров присоединиться к движению и т. д.)14. Вина Бердяева -- идеологическая абстрактность; и оттого-то он: искренне будучи лев (левее других) в старом строе, сейчас афиширует себя правее, чем он есть по существу...
   Но довольно. Скоро надеюсь говорить с Вами лично.

Остаюсь глубоко любящий Вас Борис Бугаев.

   P. S. Корректуры "Жезла Аарона" не пришли: с почтой Бог знает что творится.
   
   1 Ответ на п. 46. На конверте почтовые штемпели: Москва. 17.5.17; Царское Село. 19.5.17.
   2 Подразумевается предстоящий приезд на партийный съезд (см. п. 46, примем. 3).
   3 Имеется в виду п. 46.
   4 Цитата из стихотворения Ф. И. Тютчева "О чем ты воешь, ветр ночной?.."
   5 Образы распространенных пословиц: "Не сули журавля в небе, а дай синицу в руки", "Лучше синица в руки, чем журавль в небе".
   6 Матвей Иванович Скобелев (1885-1938) -- член 4-й Государственной думы, меньшевик. Заместитель председателя Петроградского Совета, министр труда (май-июль 1917 г.) в первом коалиционном кабинете Временного правительства.
   Александр Федорович Керенский (1881-1970) -- адвокат, депутат 4-й Государственной думы. Трудовик, с 1917 г. эсер. Заместитель председателя Петроградского Совета. Во Временном правительстве министр юстиции (март-апрель 1917 г.), военный и морской министр (май-- август), с 8 июля -- министр-председатель, с 30 августа -- Верховный главнокомандующий. С 1918 г. -- в эмиграции.
   Венедикт Александрович Мякотин (1867-1937) -- публицист, один из редакторов "Русского Богатства"; с марта 1917 г. член исполкома Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов от возродившейся Партии народных социалистов; 11 мая по постановлению Временного правительства вошел в Особое совещание по выработке положения о выборах в Учредительное Собрание. На Первом Всероссийском съезде Советов крестьянских депутатов (4-28 мая 1917 г.) избран в Исполком Всероссийского Совета крестьянских депутатов.
   7 Неточная цитата из г л. 6-й романа (главка "Ловитва"): "Уста последними тебя обругают словами в то время, как тонут очи в ясной заре; уста бранятся, а очи благословляют" (Андрей Белый. Серебряный голубь. М, 1989. С. 301).
   8 Подразумеваются разгромы винных магазинов и погребов, учиненные в Саратове 27 апреля 1917 г.: "Были вызваны пожарные команды, конные и пешие артиллерийские и армейские солдаты. Буянов окружили, частью арестовали, частью увели товарищи в свои роты <...> До позднего вечера по городу ходили под ружьем команды солдат и разъезжали верховые" (Буйство солдат // Русское Слово. 1917. No 94. 28 апреля); на следующий день "Военный комитет и комитет рабочих и солдатских депутатов издали постановление, воспрещающее устройство в течение трех дней всяких уличных митингов, собраний и манифестаций, ввиду беспорядков, вызываемых хулиганами, провокаторами и темными силами" (После разгрома винных погребов // Там же. No 95. 29 апреля).
   9 Александр Капитонович Маликов (1841-1904) -- судебный следователь из крестьян, публицист, в 1860-1870 гг. арестовывался и ссылался за революционную пропаганду; в 1875 г. эмигрировал в Америку, где жил два года в основанной им земледельческой коммуне, затем вернулся в Россию. Знакомый Л. Н. Толстого; проповедник учения о "богочеловечестве"; в незавершенном философском этюде Толстого "Собеседники" (1877-1878) Маликов выведен под фамилией Майков (см.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 17. М., 1936. С. 369-385; 732-736 -- комментарий В. Ф. Саводника). Его сын, Николай Александрович Маликов, приехал в Дорнах в июне 1914 г. к своей сестре, Екатерине Александровне Ильиной, антропософке, переводчице сочинений Штейнера; участвовал в постройке Гетеанума. В "Воспоминаниях о Штейнере" (Указ. изд. С. 280) Белый пишет о нем: "...студент "М", химик, с Эккартштейн производил опыты в лаборатории по добыванию красок". Записи Белого, фиксирующие события первого дня по возвращении из Дедова (10 мая 1917 г.), включают сообщение: "Приезд Маликова" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 1).
   10 Белый общался с Н. А. Маликовым во время своего пребывания в Лондоне 20-25 августа 1916 г., в ходе путешествия из Швейцарии в Россию (см.: РД. Л. 79об.). Возможно, впечатления Белого от встречи с Маликовым в Лондоне отразились в "Записках чудака" -- в образе "друга, переменившего климат Швейцарии на проницающий сыростью лондонский климат" (Андрей Белый. Записки чудака. Т. 2. М.; Берлин, 1922. С. 40).
   11 С тем же ходатайством Белый обратился непосредственно к С. Д. Мстиславскому в недатированном письме (относящемся, по-видимому, к тому же времени): "Н. А. Маликов, мой хороший друг, вернувшись из Лондона, хочет попасть на военную службу. <...> Он -- хороший химик и хотел бы быть минером или чем-нибудь подобным. <...> Н. А. Маликов за принадлежность к "эс-эрам" был выслан русским правительством. Н. А. Маликову я очень симпатизирую. Вспомнив, что Вы близки к Николаевской Военной Академии, я и прошу Вас очень за Н. А. Маликова" (РГАЛИ. Ф. 306. Оп. 1. Ед. хр. 115).
   12 Под "1-ой частью" подразумевается весь текст "Котика Летаева", ранее представленный в "Скифы".
   13 Комментарий Иванова-Разумника: "Напечатанные в "Деле Народа" отдельные главы из "Испытания огнем", статьи ИР" (Л. 13об.). Эти главы печатались в газете в виде самостоятельных статей: "О "единении всех"" (No 27. 18 апреля), "Война и "справедливость"" (No 29. 21 апреля), ""Философия" войны" (No 32. 25 апреля), "Война и социализм" (No 38. 2 мая; No 44. 9 мая); позднее была напечатана также восходящая к "Испытанию огнем" статья Иванова-Разумника "К новому миру" (No 58. 26 мая). Критику воззрений С. Н. Булгакова и М. О. Гершензона содержит статья ""Философия" войны" (ср.: Скифы. Сб. 1. С. 277-282).
   14 Эпизод, о котором упоминает Белый, детально описан в примечаниях Е. Ю. Рапп к книге Н. А. Бердяева "Самопознание (Опыт философской автобиографии)" (Изд. 3-е. Paris, 1989. С. 262): "В дни Февральской революции активность Н. А. выразилась лишь в одном необычайном, героическом поступке. Я очень хорошо помню этот день. Из Петербурга доносились вести о начавшейся революции. По улицам Москвы шли толпы, из уст в уста передавались самые невероятные слухи. Атмосфера города была раскаленной, казалось -- вот-вот произойдет взрыв. Мы, Н. А., сестра и я, решили присоединиться к революционной толпе, которая двигалась к манежу. Когда мы приблизились, манеж уже был окружен огромной толпой. На площади около манежа стояли войска, готовые стрелять. Грозная толпа все ближе и ближе подходила, сжимая тесным кольцом площадь. Наступил страшный момент. Мы ожидали, что вот-вот грянет залп. В этот момент я обернулась, чтобы что-то сказать Н. А. Его не было, он исчез. Позже мы узнали, что он пробрался сквозь толпу к войскам и произнес речь, призывая солдат не стрелять в толпу, не проливать крови... Войска не стреляли. До сих пор мне кажется чудом, что здесь же на месте он не был расстрелян командующим офицером".
   

49. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

26 мая 1917 г. Москва*1.

   * Над текстом -- помета рукой Иванова-Разумника: 26--V--1917.

Дорогой, глубокоуважаемый Разумник Васильевич,

   сегодня 26-ое мая. И мне ясно, что Вы не приехали в Москву. А я с каким-то удвоенным ожиданием сидел в Москве, думая, что Вы приедете (признаться, оттого и не поехал в деревню); ждал я Вас потому, что при всем огромном желании видеть Вас, мне ясней и яснее, что я к Вам не приеду. И вот почему: я получил 2 месяца отсрочки, т. е. до середины июля2. Уже надвигается июнь, и мне надо засесть за "Котика"1, чтобы написать ту порцию, которую написать надо; т. е. надо мне уйти в полную тишину (деревенскую), а переезды все-таки ужасно ослабляют (и еще теперь: переезды ужасны). Между тем, чувствую какое-то ослабление. Поэтому: у меня просьба к Вам; просьба эта касается вот чего: скажите мне совершенно откровенно; могу ли я в течение летних месяцев (июня-июля-августа) рассчитывать на гонорар за "Котика" и за статью4 ("Скифы", по-видимому, не вышли); у меня полный экономический кризис; т. е. я не смогу высылать жене и 100 рублей в полтора месяца, ибо 1) должен платить за дачу (так я обещал)5; поэтому: 200 рублей, которые мне платит Пашуканис6 (и которые не гарантированы ничем -- может и не заплатить) мне совершенно не достаточны для жизни; и у меня была надежда, что с июня я могу рассчитывать на гонорар за "Котика"; но "Скифы" не вышли; и -- следовательно: я не могу рассчитывать на гонорар. II) Могу ли я рассчитывать на газетную или журнальную работу в "Заветах"7: 1) я могу писать статьи, 2) могу писать статьи для "Заветов". Статьи для газеты могу писать в стиле Ваших, и -- на более литературные темы. Поэтому: ответьте мне, так сказать, деловым образом; стоит ли мне сериозно приняться за газетную работу. И -- будете ли Вы печатать (газетная работа не помешает "Котику"; я буду писать по фельетону раза 2-3 в месяц). Так что, дорогой Разумник Васильевич, ответьте мне: 1) могу ли рассчитывать на гонорар "Скифов", 2) могу ли сериозно рассчитывать на работу и заработок в с-р-вских газетах и в "Заветах". Пишите мне на адрес. Никол<аевская> жел<езная> дорога. Станция Клин. Имение "Демьяново" (В. И. Танеева). Дача Бугаевой. Мне. И если можно, черкните скорее.
   Вторая моя просьба вот в чем: мой друг, Николай Александрович Маликов (сын толстовца Маликова и эмигрант) вернулся из Лондона, где он последнее время служил в военном Комитете. Прежде он был "эс-эр", за что и был выслан русским правительством. Война застала его в Дорнахе, куда он приехал к сестре (антропософке8 и моего друга) {Так в автографе.}. Н. А. Маликов прожил в Дорнахе год от весны 1914 до осени 1915 года, когда уехал в Лондон (в колледж); Н. А. Маликов давно стремился в Россию; ему хотелось быть полезным в каком-нибудь военном деле: он -- хороший химик и физик (хотя Университета еще не окончил); осенью, проездом через Лондон, я все время проводил с Н. А., видел, как он томится там: ему хотелось дела в России и он готов был ехать, хотя бы для того, чтоб попасть... в тюрьму. Теперь Н. А. Маликов хочет поступить в какое-нибудь училище или на какую-нибудь службу; ему хотелось бы быть, например, минером; и у него все данные на это: он находчив, талантлив, как химик, и т. д. Но в Москве таких учреждений нет. Тут я и вспомнил, что С. Д. Масловский -- секретарь Николаевской Военной Академии. Может быть, он будет настолько любезен, помочь Н. А. Маликову или направить его куда-нибудь, орьентировать что ли. Н. А. Маликов и до сей поры "эс-эрских" взглядов. Мы очень близки с ним во взгляде на современное положение. Может быть, Вы или С. Д. Масловский можете дать ему какие-либо указания. Или, быть может, можете его направить к Керенскому или кому-либо из эс-эров, военных. Этот юноша мне очень симпатичен: он очень честен, чуток; что-то есть располагающее к нему. Между нами: он -- "антропософ"; и весь его подход к антропософии какой-то деликатный, стыдливый: подход "про себя". Ввиду того, что он просил меня, не могу ли я ему указать кого-нибудь, кто мог бы его направить (он -- изложит Вам, что ему нужно), я подумал, что если бы Вы направили его к кому-нибудь (например, к С. Д. Масловскому), то вероятно бы ему стало ясно, куда ему обратиться, чтобы осуществить свое давнишнее желание: быть полезным, быть в каком-нибудь деле. Простите, что удручаю Вас просьбою.
   Дорогой Разумник Васильевич, на днях пишу Вам лично: это письмо чисто деловое. Я боюсь, что письма пропадают: не напишете ли Вы мне ответ на мои вопросы (литературные), не дадите ли Н. А. Маликову оттиск "О слове в поэзии", которого я все не получил: он, возвращаясь в Москву, сможет доставить оттиск мне. Не дадите ли Вы Ваше письмо мне Н. А. Маликову (проездом в Москву он бросит его в почтовый ящик, или отправит из Москвы в Клин). Если Вам есть что передать, то передайте все, что имеете (например: несколько No "Дела Народа", здесь в Москве газеты не достанешь).
   Мне ужасно прискорбно, что мы не увиделись, что времена таковы, что, действительно, становится трудно передвигаться и сообщаться.
   Я заранее благодарен Вам за ответ и за Н. А. Маликова.
   Остаюсь искренне любящий Вас и преданный Вам

Борис Бугаев.

   Варваре Николаевне мой сердечный привет. Детям привет.
   
   1 На конверте помета красным карандашом: "1917"; конверт без марки. Письмо было послано с оказией -- с Н. А. Маликовым (об этом сообщается в п. 51 ).
   2 В открытке, отправленной матери в Демьяново, видимо, несколькими днями ранее, Белый сообщал: "...меня освободили на 2 месяца. До 19 июля я свободен. Не могу приехать до... 28-го, 29-го, потому что жду Иванова-Разумника в Москву. Хочется на воздух. Может быть, придется остаться в Москве до заседания Рел<игиозно->Фил<ософского> О<бщест>ва" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 359. Л. 228).
   3 Подразумевается следующий за "Котиком Летаевым" роман автобиографического цикла.
   4 Подразумевается статья "Жезл Аарона (О слове в поэзии)", печатавшаяся в 1-м сб. "Скифы".
   5 Дача в Демьянове, где жила летом 1917 г. А. Д. Бугаева.
   6 Указывается ежемесячная денежная сумма, которую получал Белый в счет гонорара за свое "Собрание эпических поэм", принятое к печати Издательством В. В. Пашуканиса.
   7 См. примеч. 17 к п. 44.
   8 Екатерина Александровна Ильина (ум. в 1933 г.). См. п. 48, примеч. 8, 9.
   

50. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

15 июня 1917 г.

15/VI 1917.

   Дорогой Борис Николаевич!
   1. Занят -- выше головы!
   2. Напишу подробно на днях.
   3. "Скифы" выходят 25 июня2.
   4. С Н. А. Маликовым посылаю в третий раз корректуру3.
   5. Пишите и присылайте мне в "Дело Народа" -- все; все напечатаю.
   6. Крепко люблю Вас, обнимаю и прощаюсь до следующего письма.

Ваш Р. Иванов.

   1 Ответ на п. 49.
   2 К указанному сроку 1-й сборник "Скифы" в свет не вышел.
   3 Речь идет о корректурных оттисках статьи Белого "Жезл Аарона (О слове в поэзии)".
   

51. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

16 июня 1917 г. Демьяново1.

17 года. 16 июня. Демьяново.

Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич,

   -- три недели (нет, больше) послал Вам письмо с моим знакомым Маликовым (деловое)2; через неделю послал Вам длинное письмо3. Маликов -- пропал, точно в воду канул. От Вас тоже ни звука4. Люди уже, уехав куда-нибудь, не приезжают обратно; письма не доходят: личные и деловые сношения обрываются; словом: жизнь в России принимает внешние формы Персии или... даже... Бушмении (почты нет, телеграфа нет, передвижения почти нет и т. д.). У меня развивается ужас к передвижению: уедешь куда-нибудь далеко от Москвы, и -- не вернешься обратно. Москва же притягивает меня, потому что в Москву приходят Асины письма5. У нас говорили, что скоро станут железные дороги: это-то обстоятельство и удержало меня от поездки в Петроград (Ася -- больна, и я мучаюсь от письма до письма).
   Много есть что сообщить Вам и делового, и личного, да... все равно: письмо пропадет. Поэтому хочу только улыбнуться Вам на расстоянии и пожелать доброго здоровья. Как Вы себя чувствуете? Здоровы ли? Берегите себя... Очень я Вас люблю, дорогой Разумник Васильевич; и -- часто вспоминаю.
   О себе писать нечего: живу то в Дедове, то в Демьянове; и очень измучен: с мамой тяжело (она все ужасается), Ася -- больна и лечится в Локарно (посему ездил в Москву и искал работы: теперь пишу брошюру "Искусство и революция"). Что же касается событий нашей жизни, то... (ведь я сужу по газетам, и Вы опять меня будете бранить). История с Гриммом7, Кронштадт, Севастополь8, 10-ое июня9 и т. д. -- вряд ли это может вселять чувства радости... Да, Разумник Васильевич, мне мучительно больно: я же Россию люблю, я же русский... Я верю в русский народ, но... когда мне рассказывают, как в лазаретах раненые занимаются тем, что угрожают выкинуть сестер милосердия из окна, когда по Москве расхаживают дворники в процессиях, вследствие чего Москва стоит 2 недели невыметенная и начинаются глазные и горловые болезни10, а когда идет ливень, то вследствие засорения труб -- Москва "всплывает, как тритон"11 и останавливаются трамваи, когда видишь толпы пьяных, видишь истерзанных дико-ожесточенных солдат, с руганью чуть ли не выпихивающих дам из трамваев, когда видишь плюющих семячки и топчущих газоны тех же солдат, когда у центральных бань видишь среди бела дня ораву проституток и солдат, начинаешь думать, что детям и дамам неприлично показываться в центре города; и поко-- лику все это связано с пропагандою "большевиков" (ибо успех этой пропаганды прямо пропорционален росту пыли, разврата и пьянства и обратно пропорционален свободе и порядочности), то начинаешь понимать: большевики, загрязняющие города и пропагандирующие чуть ли не резню офицеров во имя спасения от контр-революции, и суть сама эта "контр-революция"... Да: мы в центре "контр-революции". И она идет не справа, а... "слева". Я предвижу следующую картину России: июль -- диктатура Ленина и дифференциация "большевиков" на правых и левых: справа станут Ленин и К°, в центре -- кронштадтские "истязатели", слева -- социал-диачок Минин; август -- возвращение Илиодора в Саратов12 и поход социал-дьячка Минина, освобождающего Россию от гнета "большевиков". Сентябрь -- появление князя Пожарского. Октябрь -- вместо Учредительного Собрания -- избрание Михаила на царство1 у И все это -- под "левым знаменем". Вспоминаю свой фельетон, написанный в 1907 году и называющийся "Левое устремление"14... Мне иногда начинает казаться, что линия полевения есть круговая и что все разговоры о контр-революции "справа" исходят из догматического предположения, что градация партий расположена по прямой, а не по кругу. Не знаю: я был на митинге в "Большом Театре": слушал с удовольствием речи Керенского, Чернова, но... ведь это "правые", по нонешнему времени15. И если измерить дистанцию от Чернова до... Милюкова и от Чернова (круговой путь налево) до дьячка Минина, и потом проецировать их места на прямую, -- получится следующее: справа окажется социал-диачок Минин и почти рядом с ним Илиодор и грядущий... Пожарский, значительно левее Милюков и еще немного левее... Чернов. Относительно Ленин левее и краснее Чернова, абсолютно же он -- "инфракрасный", а его последователи Носарь16, Минин, Илиодор уже просто... черные. Между тем сдвигание "влево по кругу" происходит во имя "чистоты революции" и для избежания "контрреволюции"... "Чистота революции", выкинув из себя последовательно буржуев, меньшевиков, эс-эров, большевиков, анархистов, окажется абсолютно "чистой" от всего "контр-": но квинтэссенция эта, пожалуй, будет состоять тогда из провокаторов, городовых и германских шпионов. Читали ли Вы рассказ Честертона "Человек, который был Четвергом"?17 Я боюсь, что боязнь всего серединного нас скоро поставит в положение героев этого романа. Я последние недели пугаюсь: буржуазия рукоплещет Скобелеву, Чернову и Керенскому, но эти "трое" теряют доверие: Хрусталевы, Ленины, Минины "<демократичнее", между тем: пропаганда большевиков превращает Москву в... черт знает что: на улицах начинается свинство и ругань... Тут я замыкаюсь в себя: и светлые картины, мелькающие в душе, уже не ищут своего выражения в слове... Поживем -- увидим! Не думайте, что я опять "контр-революционно" настроен, но... факты, факты, факты!..

Остаюсь любящий Вас и преданный Вам Борис Бугаев.

   1 Заказное письмо; почтовые штемпели: Клин. 17.6.17; Царское Село. 22. 6. 17.
   2 См. п. 49.
   3 Это письмо Белого либо не дошло до Иванова-Разумника, либо не сохранилось в его архиве.
   4 П. 50, написанное Ивановым-Разумником накануне и переданное с Н. А. Маликовым, Белый получить еще не мог.
   5 Из писем А. А. Тургеневой к Белому в его московских фондах хранится лишь одно письмо за 1919 г. (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 281).
   6 В рубрике "Что написано" за июнь 1917 г. в заметках Белого "Работа и чтение" значится: ""Революция и Культура", статья для Лемана" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6). Брошюра Белого "Революция и культура" (М., изд. Г. А. Лемана и С. И. Сахарова, 1917) была напечатана вскоре по написании. См.: Андрей Белый. Символизм как миропонимание / Сост., вступ. статья и примечания Л. А. Сугай. М., 1994. С. 296-308.
   7 Комментарий Иванова-Разумника: "Швейцарский левый социалист, циммервальдовец Р. Гримм был выслан из пределов России правительством Керенского" (Л. 14). Роберт Гримм (1881-1956) -- один из вождей социал-демократической партии Швейцарии (ее председатель до 1919 г.) и II Интернационала, председатель Циммервальдской (1915) и Кинтальской (1916) конференций. О его высылке по постановлению Временного правительства было сообщено 3 июня, основанием для этой акции было, как указывали газеты, содействие Гримма анархической и пораженческой кампании в России: "Ленину и его товарищам Гримм оказал не так давно большую услугу: он явился их ходатаем перед германским правительством, и именно он устроил пресловутую поездку Ленина и его товарищей через Германию в запломбированном вагоне. Гримм вместе с Лениным ехал через Германию и, как затем утверждали наши большевики, только через его посредство они сносились с железнодорожной администрацией и с другими немцами при своем проезде через Германию" (Агент Германии в Петрограде // Русское Слово. 1917. No 124. 3 июня). "Дело Гримма" оставалось в сфере усиленного внимания печати в течение последующих недель.
   8 Подразумеваются эксцессы, порожденные самоуправством вышедших из-под контроля вооруженных частей. Ср. дневниковые записи современника, основанные на газетных корреспонденциях: "В Кронштадте вопиющее безобразие: матросы и рабочие держат офицеров и правительственные власти под стражей, не признают Временного правительства и даже грозят прийти вооруженным кораблем на Петроград" (24 мая); "В Кронштадте местное "республиканское" правительство расстреляло за грабежи 5 солдат" (16 июня); "9 июня. В Севастополе матросами обезоружены все офицеры флота и армии. Адмирал Колчак отстранен от командования флотом. Это результат ленинской пропаганды" (Окунев Н. П. Дневник москвича. 1917-1924. Paris, 1990. С. 44, 48).
   9 Подразумеваются события, связанные с проведением в Петрограде (с 3 по 24 июня) Первого Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов. После того как съезд 8 июня вынес резолюцию доверия Временному правительству, большевики призвали население Петрограда провести 10 июня демонстрацию протеста; Всероссийский съезд Советов выступил против этого решения большевиков, после чего в ночь с 9 на 10 июня ЦК РСДРП(б), подчиняясь власти съезда, объявил об отмене демонстрации.
   10 Ср.: "...началась забастовка дворников, и благодаря этому московские улицы, не исключая и центральных, представляют собой мусорные ящики. Все, что ни выбрасывается на улицы и на тротуары, так и лежит теперь дня 4 без уборки. По тротуарам ходить стало мягко: лоскуты бумаг, папиросные коробки, объедки, подсолнечная шелуха и т. п. дрянь вплотную, а дворники сидят себе на тумбах, погрызывают семечки да поигрывают на гармошках" ( 1 июня 1917 г.) // Окунев Н. П. Указ. соч. С. 47.
   11 Обыгрываются строки из "Медного всадника" (ч. 1) А. С. Пушкина: "...воды вдруг / Втекли в подземные подвалы <...> / И всплыл Петрополь, как тритон".
   12 Илиодор (Сергей Михайлович Труфанов, 1880-1952) -- иеромонах, религиозный проповедник; выступал со статьями в черносотенных газетах, представляя себя защитником царского престола. В 1907-1909 гг. служил в саратовской епархии -- в Царицыне. Пользуясь в своих действиях поддержкой Г. Распутина, Илиодор стал в 1911 г. инициатором заговора против него, за что был сослан во Флорищеву пустынь, лишившись покровительства царя; после организованного им неудачного покушения на Распутина бежал через Финляндию за границу (2 июля 1914 г.). Подробнее см.: ЛН. Т. 95. Горький и русская журналистика начала XX века: Неизданная переписка. М. 1988. С. 981-984 (комментарии В. Н. Чувакова).
   13 Исторический каламбур: предполагаемое восшествие на престол младшего брата Николая II великого князя Михаила Александровича (1878-1918), отрекшегося от престола 3 марта 1917 г. (на следующий день после отречения в его пользу Николая II), сопоставляется с избранием Земским собором в 1613 г. первого царя династии Романовых Михаила Федоровича (1596-1645) -- в результате национально-освободительной борьбы против польской интервенции, возглавленной нижегородским посадским Кузьмой Мининым (?-1616) и князем Дмитрием Михайловичем Пожарским (1578-1642).
   14 Точное название статьи -- "Люди с "левым устремлением""; опубликована в газете "Час" (1907. No 10. 24 августа), вошла в кн.: Андрей Белый. Арабески: Книга статей. М., 1911. С. 335-342.
   15 Имеется в виду митинг в Большом театре, состоявшийся 26 мая -- в день приезда А. Ф. Керенского в Москву; с речами выступили К. Д. Бальмонт, Л. В. Собинов, В. М. Чернов и Керенский, встреченный собравшимися с особым энтузиазмом: "Блестящего, вдохновенного оратора забросали цветами. А. Ф. Керенский долго кланялся во все стороны, а театр гремел от рукоплесканий" (А. Ф. Керенский в Москве // Русское Слово. 1917. No 118. 27 мая). В примечаниях Е. Ю. Рапп к "Самопознанию" Н. А. Бердяева описывается сцена, разыгравшаяся, вероятно, после этого события: "Как-то однажды я осталась дома одна. Раздался звонок. На пороге нашей гостиной стоял А. Белый. Не здороваясь, взволнованным голосом, он спросил: "Знаете ли вы, где я был?" -- и не дожидаясь ответа, продолжал: -- "Я видел его, Керенского... он говорил... тысячная толпа... он говорил..." И Белый в экстатическом состоянии простер вверх руки. "И я видел, -- продолжал он, -- как луч света упал на него, я видел рождение `нового человека'... Это че-ло-век". Н. А. незаметно вошел в гостиную и при последних словах Белого громко расхохотался. Белый, бросив на него молниеносный взгляд, не прощаясь, выбежал из гостиной. После этого он долго не приходил к нам" (Бердяев Н. Собр. соч. Т. 1. Самопознание. Изд. 3-е. Paris, 1989. С. 263). В статье "Революция и культура" (июнь-июль 1917 г.) Белый писал: "И когда говорит министр Керенский "будем романтиками", мы, поэты, художники, -- мы ему отвечаем: "Мы -- будем, мы -- будем..."" (Андрей Белый. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 303).
   16 Георгий Степанович Носарь (Петр Алексеевич Хрусталев, 1877--1918) -- помощник присяжного поверенного, в 1905 г. председатель Петербургского Совета рабочих депутатов, меньшевик. Неоднократно арестовывался; по освобождении в дни Февральской революции руководил поджогом Окружного суда. Уехал на Украину, где сотрудничал с П. П. Скоропадским и С. В. Петлюрой. Расстрелян большевиками.
   17 Роман английского писателя Гилберта Кийта Честертона (1874-1936) "Человек, который был Четвергом (Страшный сон)" ("The Man, who was Thursday (A Nightmare)", 1908) был издан в русском переводе в 1914 г.; по ходу сюжета этой авантюрной фантасмагории герой проникает в подпольный Совет анархистов, все члены которого (называющиеся соответственно дням недели -- аналог семи дней творения) на деле оказываются тайными агентами, завербованными Воскресеньем -- главой Совета и одновременно Высшим существом, демиургом.
   

52. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

4 июля 1917 г. Поворово1.

Поворовка. 4 июля 17 года.

   Дорогой и глубокоуважаемый Разумник Васильевич, я очень соскучился по Вас: есть бесконечно много, о чем хочется поделиться; от времени до времени тянет к Вам сильно, так сильно, что все еще питаю надежды к Вам приехать, но... на этот раз уже после 19 июля, т. е. после медицинского осмотра. Я ужасно Вас полюбил: и просто не с кем о многом говорить, так что и в этом письме просто не умею заговорить с Вами. Так что смотрите на это мое письмо не как на письмо, а как на сердечный привет.
   Прежде всего поздравляю Вас с партийной победой: в Москве2. Это -- совершенно неожиданная победа. Меня она радует. Некоторые из "наших" (антропософов) голосовали за эс-эров.
   Дорогой Разумник Васильевич, я окончательно превратился в бездомного скитальца: условия жизни в Демьянове трудны. И меня выгоняют оттуда; поэтому: я живу три дня здесь, три дня там -- странствую по Николаевской жел<езной> дороге от Юшна до Москвы: то живу около Крюкова3, то -- около Поворовки4. В Клину не был вот уже 10 дней5; льщу себя надеждой, что, может быть, "Скифы" вышли. Работа моя вследствие моей бродячей жизни идет крайне вяло; пишу брошюры; да и кроме того: надоело призываться; вся жизнь раскрошена на 2-месячные паузы; и нет никаких гарантий, что каждый следующий раз не возьмут: оттого-то все сколько-нибудь основательные планы жизни и писания отсрачиваешь. Хоть бы взяли, или дали отсрочку месяцев на 6. А то одна комедия: собирают и отпускают. Последний раз никого из "от-- срочников" не взяли, а заставили пережить психологию "взятия". И опять всем отсрочка -- 2 месяца. Вот эта психология неизвестности, неустроенность жизни, одиночество и беспокойство за Асю (она -- прихварывает) и т. д. -- создает в душе рассеяние. Оттого-то все не могу собраться писать статьи в газеты, хотя тем сколько угодно. Ввиду болезни Аси надо ей обеспечить средства к существованию: оттого и взял <на> себя 2 брошюры (хорошо платят); одну написал (Искусство и революция); другую надо написать до 20-го июля6. После буду писать в газеты. Мне, чтобы двинуться в газетной работе, надо бы с Вами поговорить, что Вам in concreto нужно. И вот еще один предлог к Вам приехать, если буду свободен после 19-го июля. Пока же крепко жму Вашу руку, дорогой Разумник Васильевич; остаюсь искренне преданный Вам и любящий Вас

Борис Бугаев.

   P. S. Варваре Николаевне мой привет. Детям тоже.
   
   Заказное письмо; почтовые штемпели: Москва. 5.7.17; Царское Село. 7.7.17.
   2 Подразумеваются итоги выборов в Московскую Городскую думу, состоявшихся 25 июня. "Голосовало всего 646. 551 чел. Из них соц-революционеры (No 3) получили 57,98%, кадеты (No 1) -- 16,85, соц-меньшевики (No 4) -- 11,82, соц-большевики (No 5) -- 11,66, плехановцы (No 6) -- 0,22 и октябристы (No 7) -- 0,22. Значит, в Думу войдет от No 3 -- 116 гласных, от No 1 -- 34, от No 4 -- 24, от No 5 -- 23 и от No 2 (народные социалисты и трудовая группа) -- 1,25 -- 3 человека. Всего -- 200 гласных" (Окунев Н. П. Дневник москвича. Указ. изд. С. 52).
   3 Т. е. в Дедове -- в 8 верстах от ст. Крюково Николаевской ж. д.
   4 Белый жил у ст. Поворово (Николаевской ж. д.) под Москвой в имении Надежды Афанасьевны Григоровой (урожд. Бурышкиной, 1885-1964) и ее мужа Б. П. Григорова. Н. А. Григорова -- врач-хирург, сестра известного промышленника, товарища московского городского головы и деятельного масона П. А. Бурышкина, автора мемуарной книги "Москва купеческая" (Нью-Йорк, 1954), в которой говорится и о ней (С. 226-227). О летних месяцах 1917 г. Белый вспоминает: "...июнь-июль веду кочующий образ жизни: Демьяново-Дедово-Поворовка-Москва и т. д. <...> смятенность сказывается в перемене места; нигде мне нет покою; прожив 2-3 дня в Демьянове, бросаюсь к Нилендеру, солдатскому депутату, в Москву; ночую то у себя, то у Бердяева; прожив здесь 3-4 дня -- бросаюсь в Дедово; и там мне нет покоя; бросаюсь в Поворовку, к Григоровым; оттуда опять в Демьяново; мне уже ясен социальный переворот, и весь жест -- "скорее бы"! Неопределенность политическая не дает покоя" (РД. Л. 87об.-88).
   5 Имеется в виду Демьяново -- близ Клина.
   6 Иванов-Разумник в своем комментарии, поясняя: "Другая брошюра -- "Революция и культура"" (Л. 14), -- видимо, неправ: скорее всего именно эту брошюру Белый подразумевает, приводя заглавие "Искусство и революция" (ср. п. 51, примеч. 6). Видимо, замысел "другой брошюры" не был реализован.
   

53. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

20 июля 1917 г. Царское Село1.

20 июля 1917. Царское Село.

Дорогой Борис Николаевич, --

   так много мне надо написать Вам, что буду сегодня краток: есть у меня надежда, что вчера, 19-го, Вы получили окончательное освобождение, и что поэтому исполните свое намерение -- приедете поработать, отдохнуть и потолковать к нам, в Царское. Если эта надежда не осуществится -- только тогда напишу Вам много.
   А пока -- будем ждать.
   С Маликовым я отправил Вам письмо и корректуру2.
   Вы меня "поздравили" с победой с<оциалистов>-р<еволюционеров> в Москве, -- а я до такой степени не могу принять этого поздравления, что на днях вышел из редакции "Дела Народа", ибо заявил, что не считаю себя членом никакой партии, а могу лишь приближаться к той или иной из них3.
   Приезжайте, поговорим, отдохнем. Революция (подлинная) -- кончается; впереди -- победа "разума" (малого, "кадетского" и т. п.), победа Кокошкиных4 и Бердяевых. Бороться еще есть за что, но ближайшее будущее -- ясно. Мещане (социалистические и иные) победят по всей линии.
   "Скифы" должны выйти 28 июля. Гонорар начнете получать немедленно по выходе книги. Второй сборник (с окончанием "Котика") немедленно сдается в печать.
   Вот самое существенное; об остальном сегодня не пишется -- язык суконный во рту и мысли, как спутанная непромытая шерсть. Кончаю.
   Квартира наша -- пустая, места много: дети на даче, мы здесь лишь вдвоем с Варварой Николаевной, которая просит передать Вам поклон и приглашение.
   Перечел "Котика" на днях, в уже сброшюрованных "Скифах" -- и отдохнул, точно смел с души накопившийся за эти месяцы сор. Чудесно!
   Готовьте для "Скифа II-го" стихи, статью о ритме5 (пусть "несвоевременно"!), все, что хотите. И хорошо бы -- статью о революции, с Вашей точки зрения.
   Крепко жму руку и жду -- письма или приезда.

Сердечно любящий Вас Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 52. Написано на бланке изд-ва "Скифы".
   2 См. п. 50.
   3 В каждом номере газеты заглавие "Дело Народа" сопровождалось информативными сведениями: "Орган Центрального Комитета партии социалистов-революционеров. Выходит под редакцией, избранной Центральным Комитетом, в следующем составе: В. М. Зензинов, Р. В. Иванов-Разумник, В. В. Лункевич, Н. И. Ракитников, Н. С. Русанов, В. М. Чернов, секретарь редакции С. П. Постников". С 14 июля 1917 г. (No 100) имя Иванова-Разумника в этом перечне отсутствует.
   4 Федор Федорович Кокошкин (1871-1918) -- юрист, видный деятель партии кадетов, государственный контролер во втором коалиционном кабинете Временного правительства (июль-август 1917 г.), в котором играл роль лидера в кадетской группе министров; председатель Особого совещания по изготовлению проекта Положения о выборах в Учредительное Собрание (см.: Два правдолюбца. А. И. Шингарев и Ф. Ф. Кокошкин. М, 1918). Белый регулярно общался с Кокошкиным и его женой М. Ф. Кокошкиной по возвращении в Москву осенью 1916 г. См.: Спивак М. Л. "Москва кадетская" Андрея Белого // Литературное обозрение. 1995. No 4/5. С. 185-186.
   5 Подразумевается работа "О ритмическом жесте" (см. п. 44, примеч. З).
   

54. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

20 июля 1917 г. Царское Село1.

20-VII-1917. Ц. С.

Дорогой Борис Николаевич, --

   только что написал Вам письмо и отправил в Москву, а эту открытку на всякий случай посылаю в "Касьяново"2: где Вы -- не знаю. Но где бы Вы ни были -- откликнитесь. Я все там же и все по-прежнему надеюсь с Вами повидаться. Крепко жму руку и шлю сердечный привет.

Ваш Р. Иванов.

   1 Открытка; почтовые штемпели: Царское Село. 20.7.17; Клин. 23.7.17.
   2 Подразумевается Демьяново; Касьяновым эта дачная местность именуется в "Котике Летаеве" (см. главки "В Касьянове", "Воспоминания о Касьянове" // Андрей Белый. Котик Летаев. Пб., 1922. С. 152-153, 162-164).
   

55. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

27 июля 1917 г. Поворово1.

Поворовка. 27-го июля. 17 года.

   Глубокоуважаемый и дорогой Разумник Васильевич, -
   Как я обрадовался, получив от Вас открытку в Демьянове (письма не получал: верно, оно ждет в Москве). Все эти дни хотел Вам писать: и лично, и по поводу откликов "желтой прессы" о С. Д. Масловском2. Читал и... негодовал, как вызывают во мне искреннее омерзение выходки той же прессы (петроградских газет не читал эти дни) о Чернове3. Дойдут и до Керенского!.. Ведь о Чернове не "так" пишут? Не правда ли? Вообще, сколько лжи!
   Знаете, я человек не партийный, но... будучи в Москве, я сделал интереснейший опыт: в продолжение 3-х дней я покупал до 12-ти газет и читал там факты и передовицы. Получилось нечто чудовищнейшее: столько лжи, столько подтасовки! Особенно упражняется в подтасовках и умолчаниях наше "Русское Слово"; "Русск<ие> Вед<омости>" -- увы! Лучшие передовицы (я не "социалист") на основании изучения лишь газетного материала, по-моему, в Петрогр<адских> Известиях Совета Раб<очих> Деп<утатов> ("Дела Народа" в Москве почти невозможно достать). Читали ли Вы книгу Суханова "Почему мы воюем"?4 По-моему, она производит сильнейшее впечатление. Или я -- не экономист? Читали ли? И -- что думаете о ней?
   Весь этот период времени (весь июль) я метался от Москвы к Клину, от Клина к Поворовке, от Поворовки к Крюкову -- как белка в колесе. Это бегство с чемоданами и пакетами происходило оттого, что у мамы (в Клину) у меня оказалась темнейшая и сырейшая конурка, где не было возможности работать, а 3 комнатки дачки наполнялись визгом и лаем 3-х фокс-терьеров; в результате я убегал в старинный "Касьяновский" парк, где "Ив. Ив. Касьянов"5, как и 32 года назад, все еще блуждал по дорожкам и продолжал разговаривать, как и 32 года назад, все о том, что "нас всех перережут", где Кл<имент> Арк<адьевич> Тимирязев, как и семь лет назад, продолжал ковылять по дорожкам, высказывая явно "большевистские" воззрения на современность6, где бродили задумчивые профессора и доценты (Петрушевский, Берг, Богоявленский и др.)7; чувствуя себя не по себе в столь "маститой" компании, я схватывал сак-вояж и убегал в Дедово, где Сережа Соловьев и Танечка (моя бель-сёр)8 опрокидывали мне на голову "милюковщину"9; и тогда я опять убегал в Москву в пустую квартиру или квартиру Бердяевых; в первой было неудобно, а по ночам из соседних "пустых" квартир раздавался звон посуды и рявканье пьяного (по-моему, дезертира-солдата, упрятываемого прислугой), звон посуды, непристойная ругань и воскликновения "пазззор", "дезертиииррры" и т. д Соседство не из удобных! Я переселялся к Бердяевым, но тут вступал в жестокие конфликты с Л. Ю. Бердяевой и ее сестрой10 на политические темы: вылетал и отсюда11. И лишь в "Поворовке" у Григоровых находил пристанище12. Моя жизнь в образе и подобии пилигрима по Никол<аевской> жел<езной> дороге в продолжение 2-х месяцев уподоблялась пилигримству общественного мнения по министрам; жизнь личная (Асина болезнь, неудобства передвижения) и жизнь России -- не давали никакой возможности сосредоточиться и приняться за работу (можно ли работать при сознании того, что происходит на фронте, или: можно ли работать при мысли, что в Петрограде опять трещат пулеметы?)13. И я так измучился за это время, что стал искренне мечтать, чтобы меня взяли в солдаты. Но на последнем осмотре (21-го июля) меня неожиданно отпустили на все четыре стороны с неприятнейшим "наследством" после осмотра, от которого пришлось избавляться при помощи "дегтярного мыла" и всяческих ванн.
   Теперь угомонился. Благодаря любезности Григоровых устроился один в очаровательном особнячке и утопаю в блаженстве тишины... Август поработаю здесь (есть тема повести "О том, о чем никто не пишет" à la Честертон)14.
   Дорогой и милый Разумник Васильевич, Вы совершенно не представляете себе, как живо я в моей душе несу общение с Вами: я был все время с Вами во время событий 3-4-го июля. Меня страшно, неукоснительно тянет обменяться в Вами мыслями. И от времени до времени я порывался к Вам, в Царское. Мечтаю и теперь: если Вы позволите мне приехать к Вам на "в багрец и в золото одетые леса"15, т. е. на сентябрь, то я приеду с восторгом. Приехал бы и теперь, но есть задерживающие причины: 1) пока не получу известий от Аси и ее сестры, Наташи16, о болезни Аси, не поеду (все письма пропадают при пересылке), 2) пока не переведу Асе деньги (к середине августа), 3) пока не выясню дел с Пашуканисом17, который, кажется, затрудняется с Издательством и со мной. Эти-то причины, а также и ряд других, задерживают меня на август при Москве; здесь мне жить очень удобно (час езды от Москвы, час езды от Клина), тишина; навещают "антропософские друзья": Петровский, Сизов (оба очень-очень моих политич<еских> мнений)18; днем сижу в уютном домике, в "сомовской" комнатке, вечером иду обедать к Григоровым: Б. П. Григоров (он -- помощник комиссара г. Москвы) тоже "антропософский друг": он привозит свежие известия по вечерам. Завтра приступаю к работе. Столько накипает мыслей, голова кружится, я не пишу в газетах не от скудости, а от пересыщенности головы и сердца -- всякими прогнозами в будущее. Мы живем -- в колоссальное время. Мы даже не умеем его "вбирать в себя", мы живем на 1/100 в ритме времени; время опережает; его догнать почти невозможно: властно волит оно; мы -- контрреволюционеры не по воле своей, а по воле властно вперед бегущего времени. Пусть те, кто не стоит у руля "дел", учится слушать шум времени, чтобы когда-нибудь, в чем-нибудь отразить шум только что истекших моментов. Тот, кто "отзывается", должен ясно расслушать; хочется отозваться на звук речи времени, а не на смутно-грохочущий, нечленораздельный гул. И вот: чувствую себя напряженно-внимающим: учу "темный язык"19 в дневном смысле произносимых мнений и речей; и оттого-то ответственно, страшно написать что-либо мне злободневное; было б легко, если бы не говорило сознание, что злободневное в наши дни есть "говор столетий" (прошедших, грядущих); каждое слово произнесено "духом" и каждая партия уже не партия, а проявление сущностей. Керенский, Чернов, Милюков, Ленин и прочие -- кто они? Где стоит Люцифер и где Ариман? Через кого говорит дух импульса Христова? Быть за того-то и против того-то значит в наши дни быть с Христом, с Люцифером или с Ариманом. Не желтая ли Ариманова мгла в событиях 3-4-го июля? Не люциферическая ль гордыня в действии кадетов в эти же дни? Знаете, я чувствую, что эс-эры мне очень близки... Где-то между ними слышу путь правды России. И вот тут-то часто я протягиваюсь к Вам и мысленно как бы спрашиваю Вас: куда Вы идете? Все-таки мне нехватает реального знания людей, и политики... Из деревни по "Русскому Слову" многого не поймешь. И я -- молчу: молчу и слушаю -- более всего... у себя в душе.
   Все-таки, я хочу и буду писать в газетах: но сперва мне надо было бы пожить с Вами, провести с Вами тихие вечера, побродить в "золоте и багреце" Царскосельского парка, чтобы понять, орьентироваться и внешне; а то напишешь не о том, что сейчас важно; написанное выйдет "недолетом" или "перелетом"; нужным вчера или завтра и бестактным сегодня; а нам, "диким", но относящимся с трепетом к происходящему в России, лучше в эти дни молчать... или "стрелять в цель".
   Вот я и решил на август уйти в молчание и попытаться писать просто "повесть" и не писать ничего до встречи с Вами.
   Дорогой Разумник Васильевич, наша жизнь вместе в "великие дни" и встреча с Клюевым оставили во мне глубокий след. Хочу, чтобы эта встреча была "началом", и чтобы "продолжение следовало". Оттого-то и прошусь к Вам на "багрец" в сентябре. Напишите в течение августа мне сюда.

Остаюсь глубоко любящий Вас Борис Бугаев.

   Мой привет Варваре Николаевне. И -- детям. Привет Николаю Алексеевичу20, если он -- с Вами.
   Мой адрес в течение августа: Поворово (Николаевской жел<езной> дороги). Имение Бурышкиных. Б. П. Григорову для меня.
   
   1 Ответ на п. 54. Заказное письмо (отправлено в Царское Село). Почтовый штемпель: Москва. 3.8.17.
   2 Подразумеваются проникшие в печать слухи о провокаторской деятельности С. Д. Мстиславского (Масловского); ср. дневниковую запись З. Н. Гиппиус от 26 ноября 1917 г.: "...два провокатора: не вполне уличенный -- Масловский <...>" (Звенья. Исторический альманах. Вып. 2. М.; СПб., 1992. С. 23, 134 -- примечания М. М. Павловой и Д. И. Зубарева). Эти слухи возникли в 1914-1915 гг. в масонских кругах (Мстиславский входил в Верховный Совет русских масонских лож); основанием для подозрений относительно морально-политической благонадежности Мстиславского (не получивших фактических подтверждений) являлись факты его одновременной службы библиотекарем в Академии Генерального штаба и сотрудничества в радикальной печати, ареста в 1912-1913 гг. по одному из эсеровских дел и скорого освобождения с сохранением прежнего места службы и последующим приглашением в "Правительственный Вестник" для составления военных обзоров, а также его предложение на собрании ложи организовать "заговор на жизнь государя". А. Я. Гальперн, член Верховного Совета масонских лож, в этой связи заключает: "...данных для обвинения Мстиславского в политической нечестности не имелось. Он был, несомненно, большим честолюбцем, вероятно, умел сохранять двойное лицо, прикидываясь в отношениях с академическим начальством совсем не тем, кем он выступал в общении со своими знакомыми из литературного и революционного лагеря, но не больше. Надо сказать, что сам Мстиславский вел себя больше чем легкомысленно и давал много пищи для неблагоприятных о нем слухов" (Николаевский Б. И. Русские масоны и революция / Ред.-сост. Ю. Г. Фельштинский. [М.], 1990. С. 64-65). В июле 1917 г. сотрудничество Мстиславского в "Правительственном Вестнике" стало предметом специального разбирательства -- третейского суда: "Будучи привлечен к третейскому суду, Масловский в свое оправдание показал, что вступление его в редакцию "Правительственного Вестника" было обусловлено соображениями о возможности проводить через "Правительственный Вестник", как газету, ведущуюся без предварительной цензуры, правдивые стратегические отчеты о ходе войны, и что решение это было им принято не единолично, а после совещания с двумя членами бывшей редакции "Заветов" Иванчиным-Писаревым и Ивановым-Разумником. Третейский суд, под председательством В. М. Чернова, принял резолюцию, в которой признал, что индивидуальная ответственность Масловского смягчается тем фактом, что среди своих ближайших авторитетных товарищей он натолкнулся на ошибку морально-политического суждения. Решение суда передано было в Центральный комитет партии С.-p., который единогласно постановил: "Центральный комитет, принимая во внимание решение третейского суда, рекомендует товарищу Масловскому не брать на себя ответственных постов партии и от ее имени". (Принято единогласно)" (Дело С.-р. С. Д. Масловского // Русское Слово. 1917. No 159. 14 июля. С. 3).
   3 20 июля 1917 г. В. М. Чернов подал в отставку с поста министра земледелия Временного правительства, потребовав расследования своей деятельности, однако ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполком Всероссийского Совета крестьянских депутатов выразили ему доверие. Основанием для нападок на Чернова послужили сведения об участии его "в журнале, издававшемся в Швейцарии, имевшем широкое распространение в лагерях русских военнопленных в Германии" и якобы связанном через некоторых сотрудников редакции "с германским генеральным штабом"; Чернов, действительно, участвовал в одном из первых выпусков женевского периодического издания "На чужбине" (сб. 1-14, 1916-1917), однако "в дальнейших книжках его статей не было, и сборники издавались при ближайшем участии ряда лиц, С.-р. партии, теперь занимающих позиции, близкие к большевизму" (Повод к отставке // Русские Ведомости. 1917. No 165. 21 июля). В "Деле Народа" (1917. No 109. 25 июля) была перепечатана по личной просьбе Чернова единственная его статья ("Болгария и Россия"), опубликованная ранее в "На чужбине" (под псевдонимом Ю. Гардении).
   4 Николай Николаевич Суханов (наст. фам. Гиммер, 1882-1940) -- публицист, с 1903 г. -- член эсеровской организации, в 1917 г. -- меньшевик-интернационалист, один из редакторов газеты "Новая Жизнь". Упомянутая книга Суханова (составленная из статей, напечатанных им в 1916 г. в журнале "Летопись") была посвящена выявлению экономических и политических причин мировой войны; по убеждению автора, Россия вовлечена в войну союзными государствами и не может получить от борьбы с Германией никаких материальных выгод: "В мировой войне <...> решается спор между западными странами "высокого капитализма"; и в эту войну нашу родину, очевидно, втянули иные силы, не экономического порядка"; "...главная тяжесть катастрофы легла на нашу родину. Будучи главной заинтересованной стороной, союзники несут ей несравненно меньше жертв, чем Россия, судьбу которой они связали со своей <...>" (Суханов Ник. Почему мы воюем? Пг., [1916]. С. 92, 113).
   5 Комментарий Иванова-Разумника: "Псевдонимные наименования имения Демьяново и владельца его, В. И. Танеева" (Л. 14). См. п. 45, примеч. 16; п. 47, примеч. 14.
   6 О встречах Белого в Демьянове летом 1917 г. с биологом, профессором Московского университета К А. Тимирязевым (1843-1920) см.: Андрей Белый. На рубеже двух столетий. М., 1989. С. 433.
   7 Дмитрий Моисеевич Петрушевский (1863-1942) -- историк-медиевист, профессор Московского университета, впоследствии академик. Лев Семенович Берг (1876-1950) -- географ и зоолог-ихтиолог, профессор Петровской сельскохозяйственной академии и Петербургского университета, впоследствии академик. Николай Васильевич Богоявленский (1870-1930) -- зоолог, профессор Московского университета. Л. С. Берг вспоминает в "Автобиографической записке" (1936): "В 1916 и 1917 гг. я и мое семейство проводили лето, снимая дачу в имении Владимира Ивановича Танеева, под Клином Московской губ. Мы жили здесь в большом длинном деревянном здании, один конец которого занимал К. А. Тимирязев со своим семейством, середину -- мы, а другой конец -- проф. Н. В. Богоявленский <...> В мою бытность в Демьянове к В. И. как-то приезжал Андрей Белый, с которым я имел случай познакомиться <...> При разговорах с Белым меня поразило то обстоятельство, что говорил он обыкновенным языком, как и все мы, простые смертные, тогда как писал он каким-то особенным диалектом" (Памяти академика Л. С. Берга. Сб. работ по географии и биологии. М; Л., 1955. С. 12,13).
   8 Belle-soeur (франц.) -- свояченица (или золовка). Татьяна Алексеевна Тургенева -- младшая сестра А. А. Тургеневой.
   9 Подразумеваются, видимо, прежде всего политические установки П. Н. Милюкова, обоснованные им в докладе на 8-м съезде кадетской партии в мае 1917 г.: соблюдение союзнических обязательств, поддержание дисциплины и боевой мощи армии, применение силы против преступных и анархических элементов, нарушителей права и порядка, энергичные меры против опасности большевизма и т. д.
   10 Евгения Юдифовна Рапп (1875-1960).
   11 Ср. позднейшие свидетельства Белого: "Июнь -- месяц смятений, споров, растерянности, досады на "Врем<енное> Правительство"; бурные ссоры: с мамой, Бердяевыми, Григоровыми, Соловьевыми; с Бердяевыми устанавливается своего рода "вооруженный нейтралитет"; мы просто молчим о целом ряде вопросов" (РД. Л. 87об.).
   12 Об июле 1917 г. Белый вспоминает: "Видя мою измученность, Григоровы предлагают мне жить в их пустом домике. И я переселяюсь в Поворовку" (РД. Л. 88).
   13 Имеются в виду события 3-5 июля 1917 г. -- массовые выступления под руководством большевиков против Временного правительства и их вооруженное подавление.
   14 Комментарий Иванова-Разумника: "Повесть эта не была написана АБ" (Л. 14). В своем замысле Белый, вероятно, ориентировался на роман Г. К. Честертона "Человек, который был Четвергом" (см. п. 51, примеч. 17) -- как образец своеобразного жанра философско-авантюрного романа-фантазии.
   15 Цитата из стихотворения А. С. Пушкина "Осень" (1833; строфа VII).
   16 Н. А. Тургенева (см. примеч. 3 к п. 5), как и А. Тургенева, жила в это время в Швейцарии, участвовала в деятельности Антропософского общества; в позднейшие годы возглавляла парижский антропософский кружок. См.: Тургенева Н. А. Ответ Н. А. Бердяеву по поводу антропософии // Путь (Париж). 1930. No 25 (декабрь); Turgenieff-Pozzo N. A. Zwölf Jahre der Arbeit am Goetheanum. Dörnach, 1942.
   17 Речь идет о делах, связанных с изданием "Собрания эпических поэм" Белого.
   18 Михаил Иванович Сизов (1884-1956) -- физиолог, педагог, критик и переводчик (псевдонимы: М. Седлов, Мих. Горский и др.), сотрудник изд-ва "Мусагет", антропософ, участник строительства Гетеанума. В мае 1915 г. уехал из Дорнаха в Россию. Ср. воспоминания Белого: "...у Григоровых встречаюсь: с приезжающими туда "нашими" (Васильевыми, Петровским, Сизовым, Станевич)" (июнь 1917 г.); "Разумник из Детского и Трапезников из Москвы сильно укрепляют наш левый фланг с Петровским" (июль 1917 г.; РД. Л. 88).
   19 Образ из "Стихов, сочиненных ночью во время бессонницы" (1830) А. С. Пушкина в редакции В. А. Жуковского (1841): "Я понять тебя хочу, / Темный твой язык учу..."
   20 Н. А. Клюев. См. п. 39, примеч. 4.
   

56. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

1 августа 1917 г. Царское Село1.

1 августа 1917. Царское Село.
Колпинская, 20.

   Где-то Вы, дорогой Борис Николаевич? Писал вам (недели 2 назад) два заказных и в Москву, и в "Касьяново-Демьяново", а ответа нет, и Вас нет. Жду: Вас или письма.
   Сегодня -- вышли "Скифы" (наконец-то!)2. С сегодняшнего же дня (1 августа) Вы, по условию, получаете каждое 1-ое число по 200 р., впредь до выплаты всего гонорара. Напишите, куда Вам выслать, -- или адресуйтесь непосредственно в книжный склад М. Стасюлевича (СПб., Вас<ильевский> Остр<ов>, 5 лин<ия>, д. 28), который ведает всеми делами матерьяльными.
   В "Дело Народа" я по-видимому, опять вступаю сегодня -- редакция обратилась ко мне с этой просьбой3. Значит, снова открыты для Вас страницы этой газеты -- только захотите.
   А "Скифы" II-ые -- уже в набор скоро сдаются; там и окончание "Котика". Позволит ли только Вильгельм?4 Хоть бы прочитать в астрале, скоро ли эта blonda bestia {белокурая бестия (лат.)} пойдет по стопам Николая Романова.
   А когда-то мы увидимся? Каковы дела и планы Ваши? Черкните поскорее, дорогой Борис Николаевич. Сердечный привет Вам.

Разумник Иванов.

   1 Заказное письмо; почтовые штемпели: Петроград. 1.8.17; Москва. 5.8.17. Вскрыто военной цензурой.
   2 Сообщение о выходе сборника в свет появилось в газете "Новая Жизнь" 30 июля 1917 г. (см.: Юсов Н. Г. Прижизненные издания С. А. Есенина: Библиографический справочник. М., 1994. С. 67). 1-й сборник "Скифы" был в основе своей скомплектован и сдан в типографию Николаевской военной академии еще в декабре 1916 г. (см. письмо Иванова-Разумника к А. А. Блоку от 16 декабря 1916 г. // ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 403).
   3 В перечне редакторов "Дела Народа" (см. примеч. 3 к п. 53) имя Иванова-Разумника восстановлено не было, однако с 13 августа 1917 г. (No 126) "Дело Народа" начало печатать еженедельные воскресные приложения "Литература и революция, под редакцией Р. В. Иванова-Разумника".
   4 Вильгельм II Гогенцоллерн (1859-1941) -- германский император и прусский король в 1888-1918 гг.
   

57. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

9 августа 1917 г. Поворово1.

9-го августа 17 года. Поворово.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Неделю тому назад я отправил Вам большое письмо2. На днях пришло Ваше письмо из Москвы3. Пишу несколько строк: да будет это мое письмо деловое.
   1) Я засаживаюсь за статью для II-го сборника "Скифов": статья будет называться: "О космическом звуке"4. На днях же высылаю стихи.
   2) Я непременно приеду к Вам в начале сентября -- пожить, поработать и побыть вместе. Мне страшно много есть что Вам передать. О многом хочется обменяться мыслями. Если в начале сентября мой приезд не удобен, известите меня.
   3) Я прочел в объявлении, что "Скифы" вышли. Очень хотел бы получить экземпляр скорее. Если возможно так: на той неделе, т. е. августа 15-го -- 16-го, а может и 14-го в Петербурге будет Борис Павлович Григоров. Нельзя ли с посыльным послать ему один или два экземпляра "Скифов". Он останавливается в "Северной Гостинице". Если он приедет позднее, то все равно: он захватит экземпляры.
   Сейчас после 2-месячной суматохи и ряда неурядиц уселся прочно на август в имении Бурышкиных (меня устроили Григоровы). И -- работаю.
   Ваше письмо (московское) по настроению совпадает с моим настроением.
   Очень часто мысленно беседую с Вами.

Остаюсь глубоко любящий и преданный Вам Борис Бугаев.

   P. S. Мой привет Варваре Николаевне.
   P. P. S. Мой адрес в течение августа. Николаевская жел<езная> дорога. Станция "Поворово". Имение Бурышкиных. Мне. Письма от Н. А. Маликова не получал. Его самого не видел. Он куда-то провалился.
   
   1 Заказное письмо; почтовый штемпель: Царское Село. 12.8.17.
   2 Имеется в виду п. 55.
   3 Имеется в виду п. 53.
   4 Комментарий Иванова-Разумника: "Первоначальное заглавие "Глоссолалии"" (Л. 14). В записях об августе 1917 г. Белый отмечает: "Работаю над звуком. Первая часть статьи "Глоссолалия"" (Работа и чтение // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6); "Весь месяц в огромной работе собирания лингвистического материала <...> перечитываю выпуски по психологии творчества, ряд сборников и статей, посвященных слову (Горнфельд, Овсянико-Куликовский и т. д.) <...> именно в этот месяц устанавливается мой взгляд на "глоссолалию"; у меня скапливается огромный материал примеров, выписок и ряд исписанных страниц, часть которых лишь вылилась в "Глоссолалию"; помнится, что восприимчивость моя к слову такова в тот период, что я уже не слышал абстрактного слова; я слышал в любом слове лишь его пантомимический жест <...>" (РД. Л. 88об.-89).
   

58. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

26 августа 1917 г. Царское Село1.

26 авг. 1917. Царское Село.
Колпинская, 20.

Дорогой Борис Николаевич,--

   полгода тому назад мы с Вами по снежному Питеру ходили под пулеметным огнем, а история шла куда-то по нашим головам. Куда?
   Дела плохи. И не то плохо, что Питер под ударом, что все мы уже думаем о свидании в Москве, -- плохо то, что революция гибнет в болоте; и не одна эта революция, внешняя, видимая, а и другая, более глубокая, внутренняя, духовная. Обыватель сожрет мечтателя, -- так тому и быть надлежит. И восторжествуют рано или поздно, в этой революции, Кокошкины и Бердяевы -- вот что гнусно. И все-таки надо идти до конца.
   Получил вчера телеграмму от Мих<аила> Мих<айловича> Пришвина; пишет, что пытается прорваться в Питер и зовет к себе в Елец2. Вот бы теперь Вам прорваться в Питер -- чтобы вместе покинуть его ("немец придет"!). Пережили мы с Вами начало революции, переживем и коммуну в Петербурге. Я уже с марта пророчил (не трудно!), что быть Питеру -- Парижем, а Москве -- Версалем3. От Вас пойдет усмирять нас славное казачество: во имя "государственной мощи", во имя "родины". Где-то будете Вы?
   А пока все это идет, неизбежно и неуклонно, все мы продолжаем катить в гору камень; с горы покатится -- немногое от нас останется! Совсем я замучился, белка в колесе. И даже письма написать теперь не умею, слова не вяжутся, мысли не подберешь.
   Ну вот, хоть о деле: "Скифы" были высланы Вам недели три тому назад. Получили? Сегодня Стасюлевич4 высылает Вам оттиски (два); их есть еще около 15-ти. Если Вам нужны -- напишите, чтобы выслали Вам. Напишите мне, я распоряжусь. Сообщите также, куда, когда и сколько выслать Вам к 1 сент<ября> гонорара (деньги есть).
   "Скифы" -- радость моя; чудесный сборник. Хочу звать Вас в со-редакторы II-го "Скифа" (если "немец" не помешает5. А помешает в Питере -- издадим в Москве). Хотите?
   Когда буду пешком уходить из Питера -- возьму с собою в котомку, сверну в трубку две вещи: "Яблоки" Петрова-Водкина (висят у меня в кабинете, радуюсь им)6, и окончание "Котика Летаева", в рукописи. Не бойтесь за него, не потеряю -- очень им дорожу.
   Часто думаю о Вас и часто чувствую Вас с нами. Увидимся ли? Под этим колесом революции (такой маленькой и такой мировой) все мы -- обреченные.
   Пишите. Сердечный привет от нас всех, хорошо бы поскорее увидаться -- в Царском ли, в Москве ли.
   Крепко и крепко жму руку.

Любящий Вас
Разумник Иванов.

   P. S. Пока существует Питер, пока существует "Дело Народа", пока я еженедельно редактирую и составляю в нем лист приложений "Литература и Революция" -- все, что Вы пришлете (о Клюеве, о Блоке, о революции, об искусстве), немедленно будет напечатано.

И. Р.

   1 Написано на бланке изд-ва "Скифы".
   2 24 августа 1917 г., в день отъезда из Ельца в Петроград (куда он прибыл 26 августа), М. М. Пришвин записал в дневнике: "Собрался ехать в Питер, но телеграмма о разгроме <2 нрзб> остановила. Послал телеграмму Разумнику: "Пытаюсь приехать вам. Если неблагополучно, приезжайте сюда"" (Пришвин М. М. Дневники. 1914-1917. М., 1991. С. 356).
   3 См. п. 44, примем. 9.
   4 Подразумевается: книжный склад М. М. Стасюлевича. Его адрес (Васильевский остров, 5 линия, д. 28) был указан как "склад издания и адрес редакции для писем и рукописей", посылаемых в книгоиздательство "Скифы" и сборники "Скифы" (Скифы. Сб. 1. С. 311).
   5 Подразумеваются эффективные наступательные действия германской армии, в результате которых 21 августа ею была взята Рига.
   6 Кузьма Сергеевич Петров-Водкин (1878-1939) -- художник; автор обложки и марки сборников "Скифы". Белый общался с ним у Иванова-Разумника в Царском Селе в феврале 1917 г. Упомянутую работу Петрова-Водкина Иванов-Разумник сберег в последующие годы и вывез с собой при депортации из Пушкина в 1942 г.; 20 февраля 1944 г. он писал Н. Н. Берберовой из Данилишек (Литва): "...мне удалось увезти из России много лет висевший у нас на стене натюрморт Петрова-Водкина "Яблоки" (масло, 80 х 60 сайт.)" (Cheron G. The Wartime Years of Ivanov-Razumnik: Correspondence with N. Berberova // Stanford Slavic Studies. Vol. 4. Literature, Culture and Society in the Modem Age. In Honor of Joseph Frank. Part II. Stanford, 1992. P. 403. Название картины явно ошибочно воспроизведено публикатором как "Якоби").
   

59. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

Третья декада августа 1917 г. Поворово*1.

   * Над текстом -- пометы Иванова-Разумника: Август 1917; Получено 30/V111 1917.

Дорогой Разумник Васильевич,

   получили ли Вы мое письмо? Все время хотел писать Вам, да... напало какое-то недомогание. Две недели болен: не могу работать. Посылаю Вам стихи для 2-го сборника "Скифы"2. Статья будет готова дней через 103. Отослал бы сейчас, но 2 недели пропали. Она есть уже в наброске, но ее надо привести в готовый вид. Кстати: ответьте мне откровенно: не буду я Вам бременем, если приеду к Вам недели на 2 в Царское сентября от 6<-го> до 10-12<-го>? У меня есть возможность достать себе билет. "Скифов" еще в Москве нет почти. Страшно много есть о чем поговорить.

Остаюсь глубоко любящий Вас Борис Бугаев.

   P. S. Варваре Николаевне мой привет. Детям тоже, если они уже приехали. Недавно прочел "О смысле жизни"4. Буду скоро с Вами или говорить об этой книге, или -- напишу Вам. Сейчас все, что Вы пишете там, ужасно своевременно. Неужели мы свернули к... 1908 году? Неужели надо и мне писать опять:

"Исчезни в пространство, исчезни..."5

   P. P. S. Прилагаемые стихи предлагаю на выбор6.
   
   1 Заказное письмо. Почтовый штемпель получения: Царское Село. 30. 9. 1917.
   2 Из стихотворений, посланных с письмом (см. ниже), только два были опубликованы во 2-м сборнике "Скифы" ([Пг.], 1918. С. 35-36): "Война" ("Разорвалось затишье грозовое...", 1914) и "Родине" ("Рыдай, буревая стихия...", август 1917). Судя по редакторским пометам Иванова-Разумника на автографах, он готовил к публикации и другие присланные Белым тексты.
   3 Имеется в виду "поэма о звуке" "Глоссолалия". Работа над ней была завершена только в октябре 1917 г.
   4 Имеется в виду книга Иванова-Разумника "О смысле жизни. Ф. Сологуб. Л. Андреев. Л. Шестов" (СПб., Типография М. М. Стасюлевича, 1908; 2-е изд. -- 1910). Ср. запись Белого, приуроченную к декабрю 1916 г.: "...читаю книгу Р. В. Иванова (о смысле у Л. Андреева)" (РД. Л. 8).
   5 Заключительные строки стихотворения 1908 г. "Отчаянье" ("Довольно: не жди, не надейся..."), которым открывается книга Белого "Пепел": "Исчезни в пространство, исчезни, / Россия, Россия моя!".
   6 Комментарий Иванова-Разумника: "Хотя среди этих стихотворений и нет неизвестных, не бывших в печати, однако они дают ряд значительных разночтений и вариантов с печатным текстом. И даже -- интереснейшие разночтения в стихах этих двух присылок <см. п. 60. -- Ред.>, особенно в стихотворении "Родине"" (Л. 14об.).
   К письму приложены беловые автографы стихотворений Белого на отдельных листах (РГАЛИ. Ф. 1782. Оп. 1. Ед. хр. 8. Л. 61-65об.): "Карма" (1-5), "Близкой" (1-2; текст зачеркнут, приписка: "Зачеркнуто мною. ЯР"), "Война" (см. примеч. 2), "Медитация" ("Едва яснеют огоньки..."; весь текст зачеркнут Белым), "Танка" ("Над травой мотылек..."; карандашом рукой Иванова-Разумника приписано стихотворение "А вода? Миг -- ясна..." и исправлено заглавие на: "Две танки", 1 и 2; помета: "Мой карандаш. ЯР"), "Шутка" ("В долине..."), "Песня" ("В волнах золотистого хлеба..."), "Родине" (см. примеч. 2), "Открылось! Весть весенняя! Удар молниеносный!..", "Пламенно...".
   Стихотворение "Близкой" (1-2) к этому времени уже было опубликовано в журнале "Аполлон" (1911. Коб. С. 31-32) и затем вошло в состав книги Белого "Королевна и рыцарю) (Пб., 1919. С. 4М5). Стихотворение "Медитация" ("Едва яснеют огоньки...") также было опубликовано в 1-м сб. "Скифы" (С. 2; определенно, поэтому Белый и зачеркнул его автограф). Стихотворение "Пламенно..." (1915) при жизни Белого не печаталось (см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980. С. 31; Стихотворения II. С. 86; III. С. 369). Остальные стихотворения вошли в книгу Белого "Звезда": "Медитация" -- под заглавием "Асе" (С. 19), "Танка" -- под заглавием "Жизнь" (С. 49; там же под заглавием "Вода" -- 2-я танка, приписанная Ивановым-Разумником, -- С. 48), "Песня" -- под заглавием "Инспирация" (С. 60-61), "Открылось! Весть весенняя! Удар молниеносный!.." -- под заглавием "Чаша времен" (С. 67).
   "Карма" впервые опубликована в сб. "Эпоха" (Кн. 1. М., 1918. С. 11-13; в автографе, посланном Иванову-Разумнику, зачеркнута 4-я строфа 1-й части стихотворения), "Танка" -- в сб. "Автографы" (М., 1921; текст -- факсимиле, без заглавия), "Шутка" -- в сб. "Явь. Стихи" (М., 1919. С. 22-23) под заглавием "Паяц", "Песня" -- в книге Андрея Белого "На перевале. П. Кризис мысли" (Пб., 1918. С. 93; без заглавия). "Открылось! Весть весенняя! Удар молниеносный!.." приведено в полном объеме по рукописи в статье Иванова-Разумника "Андрей Белый" (Русская литература XX века. 1890-1910. / Под ред. проф. С. А. Венгерова. Т. Ш. Кн. 7. М., 1916. С. 63); ср.: Вершины. С. 86.
   Присланные Иванову-Разумнику автографы имеют, в основном, мелкие -- главным образом пунктуационные и строфические -- разночтения с печатными редакциями текста. Существенные отличия от опубликованного текста -- в автографе стихотворения "Родине" (помимо авторской правки, на него карандашом нанесены исправления рукой Иванова-Разумника, приводящие текст к той редакции, в которой стихотворение опубликовано во 2-м сб. "Скифы"). Воспроизводим его текст по автографу Белого (этот же текст в машинописи, не фиксирующей правку Белого, сохранился в архиве Иванова-Разумника; см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. С. 30-31).
   
   Родине
   
   Кипи, огневая стихия!а
   Безумствуй, сжигая меня!
   Россия, Россия, Россия, --
   Мессия грядущего дня!
   
   В твои роковые разрухи,б
   В глухие твои глубины, --
   Струят крылорукие духи
   Свои светозарные сны...
   
   Не плачьте: склоните колени
   Туда -- в ураганы огней,
   В грома серафических пений
   В потоки космических дней!
   
   Сухие пустыни позора,в
   Моря неизливные слезг
   Лучом безглагольного взора
   Согреет сошедший Христос.
   
   Кипит фосфорически бурно
   Земли огневое ядро,--
   Но в небе -- и кольца Сатурна,д
   И млечных путей серебро.
   а Было начато: Россия, Россия, Россия
   б Было: а. начато: Я знаю б. В твою роковую разруху,
   в Было: В сухие пустыни позора,
   г Было: В моря неизлившихся слез
   д Было: Над нами -- и кольца Сатурна,
   

60. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

28 августа 1917 г. Поворово1.

28 августа 17 года.

Дорогой и близкий, близкий
Разумник Васильевич,

   получил "Скифы". До чего мне близка Ваша статья "Испытание огнем"!2 Я каждое слово, каждую фразу перечитывал с восторгом. Да, Ваше предсказание 1914<-го> г. сбылось: мы пришли от гуманизма через национализм к бестиализму3. Вообще: статья Ваша -- пир для меня! Прочтя еще раз, меня так и потянуло к Вам. Но... могу ли я теперь к Вам приехать? Пожалуй, приедешь, а уехать будет уже невозможно: говорят, за билет в Москву платят по нескольку сот рублей. Вот единственно что удерживает меня. Вообще -- все ужасно!
   "Скифы" мне очень нравятся: "Марфа Посадница" порадовала особенно4. Интересна очень статья Шестова5. "Котика" мне странно читать. Очень хороша миниатюра Ремизова6. "Скифы" появились в Москве, в книжных магазинах. Дорогой Разумник Васильевич, я уже послал Вам серию моих стихов: не веря почте, еще раз посылаю их в этом письме7. Что касается статьи, то... пожалуй, я опоздаю? Дело в том, что пишу статью о звуке (a la "Жезл Аарона"), но она будет готова лишь дней через 108. Пожалуй, она опоздает. Хотел Вам написать небольшую статью о русской революции в виде "открытого письма Вам" (в этой форме было бы мне легче всего высказаться), да думаю, что уже для II-го сборника это будет поздно9. Работаю вяло и с трудом: до работы ли? Например: только оттого не продолжаю "Котика", что все думы о хлебе насущном. Если бы была уверенность, что III "Скиф" выйдет, то сел бы писать тотчас же после статьи. А нет уверенности: потратишь месяца 3-4 на "Котика", а потом все равно время уйдет, он будет лежать на руках.
   Ася моя меня беспокоит: болела, а теперь банки уже не переводят денег в нейтральные страны, лишь во Францию, Италию, Англию. Это черт знает что! Это значит -- сознательно морить с голоду людей русских, живущих в Швейцарии. Я так зол, что на границе терпения. Ей Богу, пойду кричать по улицам: "Караул, жену морят голодом!" Ведь это же жестоко. Ведь Асе жить не на что! Где спокойно работать при такой жизни! Каждый шаг, каждый житейский поступок сопровождается несосветимыми трудностями; посылаешь посылку, -- надо 2 раза посылать; посылаешь деньги, -- нельзя; идешь что-нибудь купить, -- день пропадает. Приходишь усталый, разбитый, -- глядь: еще какой-нибудь сюрприз!
   Дорогой Разумник Васильевич, я бы был очень благодарен Вам, если бы получил от "Скифов" деньги, рублей 400 -- за август и за сентябрь, но по следующему адресу, ибо я еще не в Москве до 10-го сентября (бываю наездом): Москва. Алексею Сергеевичу Петровскому. Остоженка. Полуэктов пер., д. 3, кв. 4. Для простоты можно прямо послать ему (я его предупрежу); мама еще в "Демьянове"; я еще в "Поворовке" (на днях еду в "Дедово"); и всего удобнее перевести деньги Петровскому. Между прочим: Петровский в восторге от Вашей статьи10. Мы с ним во многом согласны. Уж не знаю, сумею ли выбраться к Вам: 1) пожалуй, и не проберешься в Петроград, 2) пробравшись, не выберешься обратно. Если будет возможность, приеду.
   Остаюсь глубоко любящий Вас и искренне преданный Борис Бугаев.
   P. S. Варваре Николаевне привет.
   
   1 Заказное письмо. Почтовые штемпели: Поворово. 2. 9.17; Царское Село. 4. 9.17.
   2 Статья "Испытание огнем" была опубликована в "Скифах" (Сб. 1. С. 261-304) с примечанием: "Статья написана в конце 1914 г.; дополнена и закончена в 1915 г.". Следом за ней помещена статья Иванова-Разумника "Социализм и революция" (июнь 1917 г.), с подзаголовком: "(Послесловие к статье "Испытание огнем")"; в ней говорится: "Когда через год-полтора после начала войны статья "Испытание огнем", зарезанная военной цензурой, получила значительное распространение в гектографированных и рукописных списках, то автор мог из ряда сочувственных откликов убедиться, что былое "еретичество" уже количественно становится силой, способной "померятъся главами" с правоверным социал-патриотизмом..." (С. 305).
   3 В "Испытании огнем" Иванов-Разумник пишет: "Что будет после гашиша национализма? Пророком быть не трудно: von der Humanität über Nationalität zur Bestialität -- это знали до войны сами немцы, более других опьяненные теперь гашишем национализма" (С. 269).
   4 "Марфа Посадница" (1914) -- поэма С. А. Есенина, опубликованная в "Скифах" (Сб. 1. С. XIII-XVI). См.: Швецова Л. Андрей Белый и Сергей Есенин: К творческим взаимоотношениям в первые послеоктябрьские годы // Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 404-425.
   5 Статья Л. Шестова "Музыка и призраки" (Скифы. Сб. 1. С. 213-230).
   6 "Ясня. Русалия в 3-х действиях" (1916; Там же. С. 107-115).
   7 См. п. 59, примеч. 6. При п. 60 автографов стихотворений Белого нет.
   8 Подразумевается "Глоссолалия". В записях о сентябре 1917 г. Белый фиксирует: "Продолжаю работать над статьей о звуке. <...> Вторая часть "Глоссолалии"" (Работа и чтение // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6).
   9 Комментарий Иванова-Разумника: "Статья не была написана" (Л. 14об.).
   10 Подразумевается статья "Испытание огнем".
   

61. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

5 сентября 1917 г. Поворово1.

5-го сентября. Поворовка. 17 г.

Дорогой, глубокоуважаемый Разумник Васильевич,--

   поздравляю Вас с избавлением от "корниловщины"2... Смутные и тревожные часы переживали мы. Ну как работать в такой обстановке. Я совсем расхворался: вот уже 2 недели мигрени, слабость и полная невозможность работать: статья для "Скифов" готова3; остается ее переписать 2 раза (один раз для посылки Вам, другой -- на случай пропажи на почте, чтобы была копия, которую я или сохраню для вторичной высылки Вам, или для книги "Кризис сознания")4.
   Посылая статью (я ее пошлю дней через 10 -- переезд предстоит, отнимающий у меня дня 4)5, я очень-очень прошу Вас со мной не стесняться, потому что статья вышла совершенно безумная a la "Котик"; и, может быть, если не Вы, то Ваши товарищи по "Скифу" будут затрудняться ее печатать; она выглядит очень революционной по утверждениям и парадоксальной. Называется она "О космическом звуке": ее тезис: "мир, построяемый языком в нашей полости рта, есть точно такой же мир, как вселенная: семь дней творения звуков во рту аналогичны семи дням творения мира; некогда слова оплотнеют материками и сушами, а языки превратятся в целые планетные системы со зверями, птицами и людьми; по отношению к этим мирам -- мы будем Элохимами"6. Вот тезис: если он безумен, отвергните; я нисколько не обижусь. По окончании статьи принимаюсь за "Котика" для III "Скифа", если таковый будет7. Очень-очень прошу мне перевести деньги: нуждаюсь... по адресу -- Москва. Арбат. Никольский пер., 21, кв. 5.
   Дорогой Разумник Васильевич, вот теперь я приехал бы к Вам на неделю, на две, если бы была возможность: но меня, верно, не пустят. Вам виднее: дадут ли разрешение?
   Жду краткого ответа на московский адрес.

Остаюсь глубоко любящий и преданный Борис Бугаев.

   P. S. Привет Варваре Николаевне. Привет детям.
   
   Заказное письмо; почтовые штемпели: Поворово. 7.9.17 и 8.9.17; Царское Село. 9.9.17.
   2 Во второй половине августа 1917 г. верховный главнокомандующий вооруженными силами России генерал Л. Г. Корнилов, в связи с усугубляющимся разложением русской армии и дестабилизацией политического положения в стране, предпринял попытку военного переворота: опираясь на армейские части, начал поход на Петроград с целью добиться передачи себе всей полноты власти. 30 августа движение корниловцев на Петроград было остановлено, 2 сентября Корнилов арестован. См.: Керенский А. Ф. Дело Корнилова. М., 1918.
   * Имеется в виду "Глоссолалия" ("О космическом звуке"). Ср.: "...весь сентябрь езжу в Дедово, где зарываюсь в словари (греческие) и добираю из словарей глоссолалийный материал" (РД. Л. 89).
   4 См. п. 45, примеч. 9.
   5 Подразумевается возвращение на постоянное жительство в Москву.
   6 Элохим (евр.) -- в теософской интерпретации "означает эмалированные активные и пассивные сущности" и "представляет семеричную силу Божества" (Блаватская Е. П. Теософский словарь. М., 1994. С. 523-524; см. также: Андрей Белый. Символизм: Книга статей. М., 1910. С. 623-624). Ср.: "И -- не было: ни начал, ни архангелов, ангелов; не было человека, животных, трав, суши; само Божество не склонилось еще к месту мира: оно еще отлагалось обвалом: образовало дыру в самосоздании духовных существ; но обвалы духовного мира -- дары; их повергли в ничто, как жар жизни, -- Престолы, а Элогимы плотнили жару: -- образовалось сознание жара и шара внутри Элогимов, самосознание Элогимов теперь проницало себя; и -- ощутило свое бытие (план физической жизни), как пышащий шар; и очами смотрело в себя: очи шара -- с лучения элогимовых мыслей -- себя ощутили, как самостность тела: то было началом Начал; воплощались они" (Андрей Белый. Глоссолалия: Поэма о звуке. Берлин, 1922. С. 38).
   7 Имеется в виду второй, после "Котика Летаева", роман автобиографического цикла, предполагавшийся к опубликованию в 3-м сборнике "Скифы".
   

62. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

6 сентября 1917 г. Царское Село1.

6 сент. 1917. Ц. С.

Дорогой и милый Борис Николаевич,--

   спасибо за стихи, спасибо за письма -- все получено. Для "Скифов" (II) -- пишите все, что вздумается; крайний срок доставления статей -- конец сентября; еще успеете. О русской революции (в виде открытого письма) очень и очень прошу Вас написать: нужно и ценно. Статью о звуке -- присылайте (да не забудьте примечания-обещания в "Скифе" 1-ом о статье по поводу ритма)2. "Котика" -- пишите и пишите; деньги Вам будут высылаться безостановочно, ежемесячно (400 р. Петровскому высланы). "Скиф II" выйдет в октябре3; "Скиф III" без "Котика" не появится.
   Ах, если бы Вы приехали: мы проредактировали бы вместе "Скиф II", подобрали бы к нему Клюева, Есенина, обсудили бы план Скифа Ш-го. Да что! Просто пожили бы Вы у нас, переговорили бы мы о многом. Лишь бы только удалось Вам попасть в Питер; билет от нас в Москву можно достать теперь в двадцать минут.
   Пишу урывками, спешно; до другого раза! А если приедете -- чудесно будет.
   Сердечно обнимаю Вас.

Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 60 и 61.
   2 Имеется в виду примечание к "Жезлу Аарона" (Скифы. Сб. 1. С. 203), в котором Белый уведомлял о публикации во 2-м сборнике "Скифы" своей статьи "О ритмическом жесте". См. п. 43, примеч. 5; п. 44, примеч. 3. Позднее книга Белого "О ритмическом жесте" анонсировалась с пометой "в печати" в альманахе "Северные дни" (Сб. П. М., 1922. С. 159), но и эта попытка ее опубликовать не реализовалась.
   3 2-й сборник "Скифы" ([Пг.], 1918) вышел в свет позднее -- в конце 1917 г.
   

63. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

16 сентября 1917 г. Царское Село1.

16 сент. 1917. Ц. С.

Дорогой Борис Николаевич,--

   с "Демократического Совещания" (будь оно неладно)2 -- прямо к письменному столу, за письмо к Вам. Рядом на столе -- гранки окончания "Котика". Скиф II-ой в наборе, выйдет к ноябрю.
   Вывод отсюда ясный: Вам необходимо ехать в Питер, прилагаемое юмористическое удостоверение может сыграть вполне серьезную роль в Коммисариате (или где там), для получения разрешения на въезд3.
   400 р. давно уже высланы Петровскому; получили? Очень хочу видеть Вас редактором Скифа Il-го наряду с прежней редакцией4. Предполагаемый материал -- "Котик", рассказы Пришвина и Ремизова, стихи А. Белого, Клюева, Есенина, Ганина (новый мужичок, подает небольшие надежды), статьи Герцена (неизданная), М. Спиридоновой ("Революция и Человек"), Мстиславского ("Родина"), моя ("Испытание революцией"), Л. Шестова, Авраамова5. Ах, хорошо бы -- "Письмо" Ваше о революции! -- Статьи о звуке -- не получил. Привезете сами?
   Очень и очень надеюсь увидеться, дорогой Борис Николаевич,-- и в надежде этой -- шлю Вам только эти немногие строки.

Сердечно Ваш Разумник Иванов.

   1 Написано на бланке изд-ва "Скифы".
   2 Имеется в виду Всероссийское Демократическое совещание, проходившее в Петрограде 14-22 сентября. Созвано по решению Объединенного заседания ВЦИК Советов рабочих и солдатских депутатов и Исполкома Всероссийского Совета крестьянских депутатов. На совещании присутствовали представители Советов, комитетов, профсоюзов, самоуправлений и пр.
   Целью совещания было найти выход из правительственного кризиса, возникшего в результате выступления генерала Корнилова. 16 сентября состоялось общее заседание, на котором выступили бывшие министры и лидеры политических партий. В газетном отклике, напечатанном 23 сентября, Иванов-Разумник охарактеризовал совещание как "томительную неделю новой "парламентской" говорильни": "...противное и томительное зрелище это Демократическое Совещание и на его корне ныне расцветающий Верховный Совет, противны все эти "кризисы власти", заканчивающиеся неизменно созданием "нового Временного Правительства", танцующего все от той же самой печки мещанского социализма" (Иванов-Разумник. Год революции: Статьи 1917 года. СПб., 1918. С. 71-72).
   3 К письму приложен следующий документ на бланке изд-ва "Скифы":

Петроград.
17 сентября 1917 г.
Вас<ильевский> Остр<ов>, 5 л<иния>, д. 28.

   Книгоиздательство сим удостоверяет, что Борису Николаевичу Бугаеву (Андрею Белому) по делам издательства необходимо приехать на две недели в Петроград в конце сентября и первой половине октября с. г.
   По поручению редакции
   За Издательство "Сирин"

Р. Иванов.

   4 Белый указан как редактор 2-го сборника "Скифы" наряду с Ивановым-Разумником и С. Д. Мстиславским.
   5 Из перечисленных лиц во 2-м сборнике "Скифы" приняли участие Иванов-Разумник, Андрей Белый, Клюев, Есенин, Ремизов, Ганин. "Испытание революцией" -- вероятно, статья Иванова-Разумника "Поэты и революция", открывавшая сборник (С. 1-5). Неизданная статья А.И. Герцена в сборник не вошла (возможно, что была намечена к публикации статья "Жером Кеневич" "Jérôme Kénévitz", 1865), позднее напечатанная в сб. "А. И. Герцен. 1870 -- 21 янв. 1920" (Пг., ГИЗ, 1920); см.: Герцен А. И. Собр. соч. В 30 тт. Т. 18. М., 1959. С. 434-437, 665-- 666).
   Алексей Алексеевич Ганин (1893-1925) -- поэт, автор цикла стихов "Причастье Тайны" во 2-м сборнике "Скифы" (С. 188-193). О его общении в 1917 г. с Ивановым-Разумником и С. А. Есениным см. в воспоминаниях М. Л. Свирской (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 7. Paris, 1989. С. 49-50. Публикация Б. Сапира). Е. Г. Лундберг пишет о декабре 1917 г.: "Познакомился у Иванова-Разумника с С. Есениным и А. Ганиным. Поэты. Оба молодые" (Лундберг Е. Записки писателя. Берлин, 1922. С. 110). См. также: С. А. Есенин. Материалы к биографии. М., 1992. С. 365, 372-373 (комментарий Н. И. Гусевой, С. И. Субботина, С. В. Шумихина). Стихотворение Ганина "Далекий век, от колыбели..." Иванов-Разумник поместил в 6-м выпуске воскресного приложения "Литература и революция" (Дело Народа. 1917. No 163. 24 сентября). Произведения Ганина ныне собраны в отдельном издании: Ганин А. А. Стихотворения. Поэмы. Роман / Сост., предисловие, коммент. С. Ю. Куняева, С. С. Куняева. Архангельск; Вологда, 1991.
   Мария Александровна Спиридонова (1884-1941) -- член боевой организации партии эсеров, активный деятель партии левых эсеров (после октября 1917 г. -- товарищ председателя ЦК левых эсеров).
   Арсений Михайлович Авраамов (псевдоним -- Ars, 1886-1944) -- музыкальный теоретик, композитор и фольклорист, был близок к кругу эсеров, в 1917 г. печатался в "Деле Народа". В 1917-1918 гг. правительственный комиссар искусств Наркомпроса РСФСР, один из организаторов Пролеткульта (возглавлял его музыкальные и художественно-этнографические отделы). В позднейшем письме к Конст. Эрбергу (от 25 января 1941 г.) Иванов-Разумник говорит об Авраамове: "Непременно охарактеризовал бы его примерно следующим образом: "Талантливый неудачник, обещавший гораздо больше, чем дал. Автор ряда интересных статей о музыке <...>, поклонник Ребикова, враг темперированной гаммы, пропагандист натуральной гаммы и 'четвертитония'. Задуманные грандиозные работы по теории музыки так и остались неосуществленными, но отдельные небольшие напечатанные статьи все очень интересны. За последние годы забросил все теоретические вопросы, уехал в Кабардо-Балкарию и занялся там записыванием и обработкой народных мотивов"" (Собрание М. С. Лесмана -- Н. Г. Князевой. С.-Петербург).
   

64. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

18 сентября 1917 г. Москва1.

18 сентября. 17 года.

Дорогой Разумник Васильевич,

   завтра утром иду в Коммисариат и получаю разрешение на выезд; но ранее понедельника 25-го не выберусь. Разрешение получу тем легче, что помощник Кишкина2, Григоров, -- руководитель "антроп<ософского> Кружка". Дорогой Разумник Васильевич, -- с радостью, с глубокой радостью еду к Вам: с благодарностью принимаю Ваше предложение со "Скифами"3 тем более, что после первого сборника я почувствовал себя воистину скифом; все направление (и политическое, и эстетическое) мне очень по сердцу: Ваша статья мне страшно говорит4. Письмо к Вам позвольте написать у Вас после разговора с Вами5. Так она будет действенней. Статью о звуке привожу с собой: боюсь -- забракуете. Но, ради Бога, со мной не стесняйтесь: бракуйте. Она -- левей футуризма; и может быть, -- абракадабра; может быть, -- интересна. Я ушел по уши в нее... Но обрываю. Страшно радуюсь провести с Вами недельку. У меня так много есть что сказать Вам.

Остаюсь искренне любящий и преданный Вам Борис Бугаев.

   P. S. Варваре Николаевне и детям привет.
   
   1 Ответ на п. 63. Заказное; почтовые штемпели: Москва. 18.9.17 и 19.9.17; Царское Село. 21.9.17.
   2 Николай Михайлович Кишкин (1864-1930) -- один из лидеров партии кадетов и ее московской группы; после Февральской революции комиссар Временного правительства в Москве, с 25 сентября 1917 г. министр государственного призрения Временного правительства.
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "Предложение -- стать одним из редакторов сборников "Скифы". Первый сборник вышел под редакцией А. И. Иванчина-Писарева, С. Д. Мстиславского (Масловского) и ИР; первый из них скончался еще в период собирания материалов для сборника (27 июня 1916 г.). Второй сборник, появившийся на рубеже 1917 и 1918 г., вышел под редакцией АБ, ИР и С. Д. Мстиславского" (Л. 14об.).
   4 Подразумевается статья "Испытание огнем".
   5 Подразумевается статья, задуманная в форме письма к Иванову-Разумнику. См. п. 60, примеч. 8. Комментарий Иванова-Разумника: ""Письмо" написано не было, но его заменила статья АБ "Песнь солнценосца", напечатанная во втором сборнике "Скифов"" (Л. 15).
   

65. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

25 сентября 1917 г. Москва1.

25-го сентября 17 года.

Дорогой Разумник Васильевич,

   что за несчастие? Имею разрешение на приезд в Петроград; и -- забастовка2. Должен выехать 26-го. Теперь придется отложить. Если будет время, хотя бы неделя, непременно приеду; т. е., если забастовка окончится через неделю, -- приеду; если протянется, увы, -- не судьба3.
   Мне должно дать объяснение о статье. Статья, очень трудная по теме (для меня), в процессе писания потребовала от меня, чтобы я просунул нос в М. Мюллера, Мейе, Бругманна и прочих лингвистов4; оттого я запоздал; теперь статья готова; остается ее переписать; через неделю высылаю; я надеялся переписать ее у Вас, отдавая в типографию для набора соответствующие части, а вот забастовка подвела. Ради Бога простите меня, что так опоздал, все оттого, что тема непокорная; я собственно написал 2 больших статьи: о Блоке (его аллитерациях; и тут уткнулся в проблему звука); экскурс разросся; и вместо экскурса выросла вторая статья ("Блок" же остался в черновых набросках)5; далее: мое слабое здоровье; оно пошатнулось; из 4-х дней -- 2 нормально работаю, 2 -- страдаю от мигреней, невралгий, лихорадок, зубных болей и т. д. -- И так уже полтора месяца. Оттого -- ползу, как черепаха, с работой. Статья имеет до 70<-ти> писаных страниц. Я все-таки, вопреки Вашему указанию, пошлю ее, хотя и опоздаю на несколько дней, но ради Бога, будьте суровы к ней: и если она не подходит, бракуйте ее; а она может не подойти: 1) темою (мистико-футуристическая лингвистика), 2) длиною, 3) парадоксальностью и т. д.
   Дорогой Разумник Васильевич: на днях пишу лично Вам: это же письмо -- деловое; деньги (400 рублей) получил; и -- большое спасибо.
   Господи, как судьба препятствует нам увидаться уже скоро 6 месяцев: чуть было не приехал к Вам весной, летом, в августе, теперь; Вы тоже не приехали в Москву.

Остаюсь искренне любящий и преданный Вам Борис Бугаев.

   P. S. "Скиф"6 мгновенно разошелся в Москве: теперь его ищут; и -- нигде не находят; в магазинах -- нет; спрос -- есть.
   P. P. S. Я надеюсь приехать тотчас после забастовки, которая, верю, не продлится долго. Если надо будет обновить разрешение, обновлю.
   
   1 Заказное письмо; почтовые штемпели: Москва. 25.9.17; Царское Село. 27.9.17.
   2 Ср. свидетельства современника: "25 сентября. <...> Со вчерашнего дня началась забастовка на ж. д., кроме "фронтовых", т. е. Александровской, Киево-Воронежской и Виндавской"; "27 сентября. <...> Ж.-д. забастовка прекращается в ночь на сегодняшний день" (Окунев Н. П. Дневник москвича. Указ изд. С. 87, 89).
   3 Белый выехал в Петроград в один из последних дней сентября или в самом начале октября. Ср. его позднейшие записи: "Разумн<ик> Вас<ильевич> по делам "Скифов" вызывает меня в Петербург, куда являюсь в первых числах октября"; "Октябрь связан мне тою же милой жизнью с Раз<умником> Вас<ильевичем> и ожиданием уже ясно наметившегося Окт<ябрьского> переворота" (РД. Л. 89).
   4 Макс Мюллер (Müller, 1823-1900) -- английский антрополог, историк религий, переводчик древних индийских литературных памятников ("Упанишады"), специалист по общему языкознанию. В "Глоссолалии" Белый дает примечание (С. 25): "См. Макс Мюллер "Лекции по науке о языке"". Имеются в виду его "Lectures on the Science of Language" (London, 1861--1864). Антуан Мейе (Meillet, 1866-1936) -- французский языковед; с 1906 г. иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук. В "Глоссолалии" имеется примечание (С. 23): "Сюда А. Мейе: "Введение в сравнительную грамматику индо-европейских языков". (Перевод). Юрьев 1914 г." (Перевод книги Мейе "Introduction a l'étude comparative des langues indo-européennes". Paris, 1903; 2 éd. -- 1908, неоднократно переиздававшейся). Карл Бругманн (Brugmann, 1849-1919) -- немецкий языковед, один из основоположников "младограмматизма"; иностранный член-корреспондент Петербургской Академии наук с 1893 г. В "Глоссолалии" Белый дает примечание: "См. Поржезинский, Мейе; сюда же и Бругманн: Кипе vergleichende Gram, der Indo-Europ. Sprache" (C. 46; "Кипе vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen". Strassburg, 1902-1904). В заметках "Работа и чтение" Белый записал об августе 1917 г.: "Читаю Фонетику Мейе, книгу о языке "М. Мюллера". Книгу "Психология творчества". Проглядываю Бругмана "Кипе vergleichende Grammatik". Работаю над звуком" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6). См. также п. 57, примеч. 4.
   5 "Вторая статья" -- "О космическом звуке" ("Глоссолалия"). См. также примеч. 4 к п. 44.
   6 1-й сборник "Скифы".
   

66. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

9 ноября 1917 г. Царское Село1.

9 ноября 1917. Царское Село.
Колпинская, 20.

   В тяжелые, давно предвиденные дни вступили мы, дорогой и милый Борис Николаевич. Только Вы уехали от нас -- и снова "Демоны вышли из адской норы"2, снова загремели выстрелы. Одновременно были под обстрелом и Вы в Москве и мы в Царском.
   Пока уцелели -- но впереди надвигается многое грознейшее. И труднее всего именно в такие дни сохранить прежнюю твердую веру. Так легко начать "громить большевиков" за "разгром Москвы"3 -- точно в них тут дело! Точно без глубочайших внутренних причин толпы народные пошли бы убивать друг друга.
   Партии -- омерзительны; фракционные раздоры и диктатура одного человека, искреннего, но недалекого4, -- погубили революцию. Теперь такие же люди хотят вывести из тупика -- и все дальше и дальше заходят в него. Вожди "большевистские" -- все то же самое политическое болото; но масса большевистская -- лучшие и самоотверженнейшие люди. Я с ними провел все дни "октябрьской революцию) -- с 26 по 28 октября я был безвыходно в Смольном; потом через дня два-три в Царском массами были кронштадцы и красногвардейцы. Как горевал я, что Вы уехали -- особенно когда узнал, что творится в Москве.
   Дорогой Борис Николаевич, -- имею к Вам кучу дел, все эти скифские дела излагаю на особом листке; а здесь хочу только еще раз сказать Вам, что если только дела Ваши позволят, и если также позволят дела общероссийские, -- приезжайте снова к нам в Царское "на-подольше", если только у нас уютно Вам живется и работается. А то я боюсь, что в нынешней атмосфере Москвы недолго Вы выдержите.
   Сегодня утром я послал Вам заказную бандероль, -- корректуру "Котика Летаева"5, об этом речь идет на следующем листе; я завернул ее в газету "Знамя Труда" от 28 окт<ября>, где есть моя статья "Свое лицо". Прочтите ее, чтобы стало ясно, почему я не с Лениным, но и не с теми, кто хочет обрушить громы на его голову6.
   Напишите побольше, если найдется время. Как-то Вы провели в Петербурге последний день? Я звонил в два часа дня Мережковским "incognito": из типографии Вам по ошибке послали к ним не только оттиски и сборник, но и рукопись "Котика", нужную здесь для сверки. Я искал Вас по телефону, чтобы вернуть рукопись, но от Мережковских (где Вы должны были быть) мне мрачно ответили (не зная, что это я) -- что де ни Андрея Белого, ни Б. Н. Бугаева здесь не имеется и иметься не будет. Очень я удивился -- да так и не нашел Вас.
   Ну, все это вздор. О серьезном хотел бы написать Вам -- да где время взять? Вот и приходится надеяться вновь на Ваш приезд, тем более, что если живы будем, то и III-ий "Скиф" пора строить.
   Посылаю Вам сегодня в этом письме поэму Есенина "Пришествие", посвященную Вам. Как Вы думаете, если поместить ее в 3-ьем "Скифе"?8 В ней есть чудесные места, некоторые я твержу уже несколько дней. И снова революция, как Крестный путь, как Голгофа. Конец какой чудесный:
   
   Пролей ведро лазури
   На ветхое деньми!..9
   
   Растет мальчик (и откуда что берется); пройдя через большие страдания, быть может, и до Клюева дорастет. Кое в чем он уже теперь равен ему.
   Следующий раз пришлю еще одну новую поэму Есенина -- "Октоих"10. А может быть, и присылать не надо: к началу декабря приедете к нам, чтобы встретить с нами Новый Год?..
   Сердечно обнимаю Вас, шлет Вам привет Варвара Николаевна и просит не откладывать надолго отъезд. И Лева с Иной11 обрадовались, узнав, что Вы можете приехать: с Вами уютно живется. Так приезжайте же при первой возможности, милый Борис Николаевич.

Сердечно Ваш Разумник Иванов.

-----

9-XI-1917. Ц. С.

Дорогой Борис Николаевич,--
-- дела Скифские!

   1) Сегодня выслан Вам сверстанный "Котик". Необходимо вернуть без долгого промедления.
   2) Вместе с ним верните и рукопись "Котика" (гл. V -- Эпилог), по ошибке отосланную Вам вместе с оттисками к Мережковским. Получили ли?
   3) Второй "Скиф" верстается. Порядок верстки такой: статьи моя и Ваша о Клюеве и др.12, "Песнь Солнценосца" и "Февраль" Клюева13, поэмы Есенина14, два стихотворения Орешина (выбранные нами)15 Ваши стихи16, "Котик Летаев", "Избяные песни" Клюева, "Островитяне" Замятина17, круг стихов Есенина18, Ремизов "Gloria in excelsis", Ганин -- выбранные нами стихи19, Ремизов -- "Слово о погибели Русской Земли"20, моя статья "Две России"21. -- О части, неизвестной Вам, следуют пункты:
   4) Ремизов -- "Gloria in excelsis" -- рассказ; его высылаю Вам на днях в гранках. По прочтении -- гранок не возвращайте, а лишь сообщите, печатать ли рассказ. Он, по-моему, не из самых сильных ремизовских, но отдельные места все искупают. Общее настроение рассказа -- "интернационалистское"... (конечно, шучу, -- но не совсем -- сами увидите).
   5) Ремизов -- "Слово о погибели Русской Земли" -- вещь совершенно удивительная по силе, и глубоко мне по духу враждебная. О ней -- статья моя "Две России", непосредственно за ней следующая22. И "Слово" и статью на днях пришлю в гранках и буду ждать ответа. Мое мнение -- именно в "Скифах" надо напечатать это великолепное "Слово", глубоко реакционное не по внешности, а по глубокой внутренней сущности. З. Н. Гиппиус отказалась напечатать это "Слово" в предполагавшейся Савинковской газете23, заявляя, что "Слово" это "слишком черносотенно"... Впрочем -- прочтете, сами увидите. Буду ждать ответа.
   6) Теперь самое главное. Все эти вещи занимают уже места на 14-15 печ<атных> листов: мы уже перешагнули через возможный по материальным причинам maximum. И теперь надо решить -- одно из двух: или печатанием второго отдела (статьи -- Герцена, Шестова24, Ваша, моя и др.) увеличить размер II-го сборника до 20 п. л. -- но тогда цена его будет не менее 10-12<-ти> рублей; или весь второй отдел перенести в III-ий сборник, который начать набирать немедленно же, обсудив имеющиеся материалы (о чем в следующем письме), а II-ой сборник ограничить одним первым отделом, перечисленным выше в п<ункте> 3-ьем; тогда будет возможность назначить за него цену около 7 р.25 Решить это надо немедленно. Ответьте!
   7) Сообщаю мои доводы за второе решение этого вопроса. Во-первых -- цена 10-- 12 р. за книгу -- непосильна. Во-вторых и главных: оказывается, что клише для "Глоссолалии" нельзя изготовить так скоро, как надо; без клише -- статью невозможно печатать26. "Глоссолалия" -- уже в наборе, ее понемногу будут набирать, клише понемногу будут изготовлять -- и как раз к III-му сборнику (к концу января, например) она не задержит нас ни на один день. А теперь мы рискуем надолго оттянуть II-ой сборник, который иначе может выйти немедленно, после получения от Вас обратно корректур. Как Вы думаете, Борис Николаевич? Ответьте спешно!
   8) И еще одно: необходимо (в тех же финансовых целях) еще на один лист уменьшить сборник II-ой. А выбросить -- ничего нельзя, жалко. Опять-таки одно из двух: разрешите мне отложить для III Скифа либо часть стихов Есенина, либо часть стихов Андрея Белого. Если разрешите -- тоже сообщите.
   Вот, кажется, и все наши скифские дела. Поскорей верните корректуру "Котика"! Не забудьте приложить и рукопись, если она у Вас, -- необходима для типографского подсчета набора! Ответьте на все восемь пунктов без замедления! -- Быть может, в спехе я еще кое-что и пропустил, но -- до следующего письма!
   А III-ий "Скиф" необходимо вместе составить в Царском Селе, в декабре! Жду.

Сердечно любящий Вас Р. Иванов.

   1 Написано на бланке изд-ва "Скифы".
   2 Обыгрывается строка из "Песни солнценосца" Н. А. Клюева: "И Демоны выйдут из адской норы" (Скифы. Сб. 2. [Пг.], 1918. С. 11); Белый цитирует ее в статье "Песнь Солнценосца" (Там же. С. 9). Белый вернулся в Москву 24 октября -- в канун Октябрьского переворота: "Уезжаю в Москву в день наведения пушек "Авророй" на "Зимний Дворец"" (РД. Л. 89об.). 4 ноября 1917 г. Белый писал А. Тургеневой: "24-го <октября> я вернулся из Петрограда, а 25-го начались события нашей жизни, столь потрясавшие нас. <...> В день отъезда (носильщик достал мне билет только на 24-ое, хотя я пытался уехать еще 10 октября), Мережковским по телефону сказали, что начался переворот, и я уехал в Москву, не зная, что происходит" (Malmstad John Е. Andrej Belyj at Home and Abroad (1917-1923). Materials for a Biography // Europa Orientais. 1989. No 8. P. 436-437).
   3 Речь идет о последовавших за большевистским государственным переворотом боях в Москве, продолжавшихся с 27 октября по 3 ноября: "В одной Москве, говорят, от 5000 до 7000 жертв, а сколько испорчено зданий, имущества и всякого добра, и не перечесть" (Окунев Н. П. Дневник москвича. Указ. изд. С. 100. Запись от 10 ноября 1917 г.). См.: Епископ Нестор Камчатский. Расстрел Московского Кремля (27 октября -- 3 ноября 1917 г.)/ Составление и предисловие Н. Малинина. М., 1995.
   4 Подразумевается А. Ф. Керенский -- министр-председатель Третьего коалиционного правительства с 25 сентября по 25 октября 1917 г.
   5 Корректура гл. 5-6 и Эпилога "Котика Летаева", печатавшихся во 2-м сборнике "Скифы".
   6 В статье "Свое лицо" (Знамя Труда. 1917. No 56. 28 октября) Иванов-Разумник формулировал свою политическую позицию следующим образом: ""Большевики" -- победили, они у власти. И если в дни торжества серого социалистического центра, в дни власти бескрылой социалистической серости, в дни пошлых издевательств над "запломбированными" деятелями левого социализма, если в те дни не было нравственной возможности стать на сторону горе-победителей, увязнувших в реакционном болоте, то в нынешние дни победы "большевиков", в дни их торжества и силы -- каждый из нас может и должен прямо и смело наметить свой путь, не идя за колесницей победителей". Далее, выражая сомнения в том, что большевики, придя к власти, смогут прекратить войну и отменить смертную казнь, Иванов-Разумник заключал: "Нет, я не уверен -- скорее даже уверен в противном. Ибо я вижу, что смертная казнь свободного слова -- уже началась; уже предписано "закрытие на всей территории Российской Республики всех не-демократических газет"... Диктатура одной партии, "железная власть", террор -- уже начались, и не могут не продолжаться. Ибо нельзя управлять иными мерами, будучи изолированными от страны. Я знаю, что в этой преступной изоляции больше всего виновато именно социалистическое "большинство", умывшее ныне руки, подобно Понтию Пилату; я знаю, что часть этих болотных людей готова идти дальше, готова призывать громы земные на "большевизм", готова вопить: "кровь его на нас и на детях наших"... Но я знаю также, что дорога внешнего и внутреннего террора -- не мой путь, что здесь пути мои одинаково разошлись с одними и другими... А практические выводы? Надо резко отмежеваться на обе стороны, чтобы сохранить свое лицо. Ибо свое лицо -- самое дорогое, самое святое, что только может быть у человека" (Иванов-Разумник. Год революции. С. 78-79).
   7 Речь идет о визите Белого к Мережковским 23 октября, перед отъездом в Москву. З. Н. Гиппиус записала в этой связи 24 октября: "Бедное "потерянное дитя", Боря Бугаев, приезжал сюда и уехал вчера обратно в Москву. Невменяемо. Безответственно. Возится с этим большевиком -- И в. Разумником (да, вот куда этого метнуло!) и с "провокатором" Масловским... "Я только литературно!" Это теперь, несчастный!" (Гиппиус 3. Петербургские дневники. Нью-Йорк, 1990. С. 190-191). Белый свидетельствует о той же беседе, "...кислейшая и последняя встреча с Мережковскими; ясно, что они меня проклянут: Керенский для них -- "левый предатель"; я резко обрываю Гиппиус, когда она ругает Разумника" (РД. Л. 89).
   8 Текст поэмы С. А. Есенина "Пришествие" (с посвящением Андрею Белому), написанной в октябре 1917 г., при письме отсутствует. "Пришествие" впервые опубликовано в "Знамени Труда" (1918. No 141. 24/11 февраля; повторно -- там же. No 174. 7 апреля), также -- в сб. "Мысль" (Кн. 1. Пг., 1918. С. 7-11) и в журнале "Наш Путь" (1918. No 1. Апрель. С. 38-42). См.: Есенин С. Полн. собр. соч. В 7 тт. Т. 2. М., 1997. С. 46-51, 318-320 (комментарий С. И. Субботина).
   9 Цитируется предпоследняя строфа "Пришествия" (см.: Там же. С. 51). Эти строки и другие цитаты из "Пришествия" Иванов-Разумник приводит в статье "Две России" (Скифы. Сб. 2. [Пг.], 1918. С. 218-220, 224, 227), вышедшей в свет еще до первой публикации поэмы Есенина.
   10 Поэма "Октоих" (август 1917 г.) впервые опубликована в "Знамени Труда" (1918. No 174. 7 апреля), почти одновременно -- в журнале "Наш Путь" (1918. No 1. Апрель. С. 43-46), вышедшем в свет 13 апреля. В комментарии В. В. Базанова (Есенин С. А. Собр. соч. В 6 тт. Т. 2. М., 1977. С. 212) ошибочно указано, что в журнальной публикации поэма посвящена Р. В. Иванову.
   11 Дети Иванова-Разумника -- Лев Разумникович (1904-1938) и Ирина Разумниковна (1908-1996) Ивановы.
   12 Статьи "Поэты и революция" Иванова-Разумника и "Песнь Солнценосца" Андрея Белого (Скифы. Сб. 2. С. 1-10).
   13 Это стихотворение Клюева ("Двенадцать месяцев в году...") во 2-м сборнике "Скифов" опубликовано без заглавия (С. 13-14), под заглавием "Февраль" -- в "Знамени Труда" (1917. No 105. 28 декабря).
   14 Цикл из 4-х поэм под общим заглавием "Стихослов": "Товарищ", "Ус", "Певущий зов", "Отчарь" (Скифы. Сб. 2. С. 15-28).
   15 "Дулейка" и "Дед-Краснобай" (Там же. С. 29-34) -- стихотворения Петра Васильевича Орешина (1887-1938).
   16 В сборнике напечатаны только 2 стихотворения Белого -- "Война" и "Родине" (Там же. С. 35-36), но в верстке они были представлены (как явствует из последующего текста письма) в большем количестве.
   17 Повесть Евгения Ивановича Замятина (1884-1937), написанная в Англии в 1917 г. (Там же. С. И 9-163).
   18 Цикл из 15 стихотворений под общим заглавием "Под отчим кровом" (Там же. С. 164-179).
   19 См. примеч. 5 к п. 63.
   20 Во втором сборнике "Скифы" это произведение было опубликовано вторично (С. 194--200), впервые (в первоначальной редакции) -- в 1-м воскресном литературном приложении "Россия в слове" (под редакцией М. М. Пришвина) к газете "Воля Народа", вышедшем в свет во вторник 28 ноября 1917 г. (дата в "России в слове" не указана). Предположение о том, что этот выпуск был отпечатан 29 октября 1917 г. (см.: Иезуитова Л. А. "Слово о погибели земли русской" А. М. Ремизова в газете "Воля Народа" // Алексей Ремизов. Исследования и материалы. СПб., 1994. С. 67-80), неосновательно; М. М. Пришвин выслал экземпляр 1-го выпуска "России в слове" (где была также напечатана поэма А. Блока "Соловьиный сад") А. Блоку 29 ноября 1917 г. (см.: ЛН. Т. 92. Александр Блок. Новые материалы и исследования. Кн. 4. М, 1987. С. 336), Блок в Хронологическом указателе своих стихотворений пометил эту публикацию: 28. XI 1917 (Блок А. Собр. соч. Т. 5. Л., Изд-во Писателей в Ленинграде, 1933. С. 296). См.: Субботин С. И. Еще раз о дате первой публикации "Слова о погибели..." А. М. Ремизова И Новое литературное обозрение. No 14. 1995. С. 154-155. Сообщение в рекламном объявлении "Воли Народа" о том, что литературное приложение "Россия в слове" выходит с декабря 1917 г., также свидетельствует в пользу ноябрьской датировки (см. примеч. Е. Р. Обатниной к письмам М. М. Пришвина А. М. Ремизову //Русская литература. 1995. No 3. С. 201).
   21 Все перечисленные тексты помещены во 2-м сборнике "Скифы" в том порядке, в каком они здесь называются.
   22 См.: Скифы. Сб. 2. С. 201-231 (датировка: "1917. Ноябрь"). Отрывок из этой статьи Иванова-Разумника (под заглавием "Разделение") был напечатан также в журнале "Наш Путь" (1917. No 3. С. 3-9). Позиция Иванова-Разумника по отношению к "Слову..." Ремизова рассматривается в статье Эдуарда Мануэльяна ""Слово о погибели русской земли" А. Ремизова и идеология скифства Р. Иванова-Разумника" (Алексей Ремизов. Исследования и материалы. С. 81-88).
   23 Намерение Бориса Викторовича Савинкова (литературный псевдоним -- В. Ропшин, 1879-1925), писателя и видного деятеля партии эсеров, одного из руководителей ее боевой организации, в июле-августе 1917 г. -- управляющего военным министерством Временного правительства, издавать собственную газету осенью 1917 г. не реализовалось. Д. В. Философов приводит в этой связи в дневниковой записи от 12 сентября 1917 г. слова Савинкова: "Хочу основать большую вне-партийную газету. При ней клуб, как эмбрион партии", -- и от себя добавляет: "Газету он проектирует как "трамплин", чтобы снова подняться. <...> Газета была уже на мази, и он говорил только о технике, ни минуты не ожидая с нашей стороны каких-нибудь возражений. Правда, Зина с Дмитрием вели себя так, что и не давали ему повода думать о каких-нибудь разногласиях" (Звезда. 1992. No 3. С. 153. Упоминаются З. Н. Гиппиус и Д. С. Мережковский). См. также дневниковые записи З. Н. Гиппиус от 10, 20, 21 сентября 1917 г. (Гиппиус З. Н. Петербургские дневники. С. 175, 176, 178), ее мемуарные свидетельства об "анти-большевицкой газете" Савинкова, в которой согласились участвовать "почти все видные писатели" (Гиппиус З. Н. Стихотворения. Живые лица. М., 1991. С. 244), и дневниковую запись А. Блока от 15 октября 1917 г.: "Два телефона с З. Н. Гиппиус (и Мережковским). Я отказался от савинковской газеты ("Час")" (Блок А. Собр. соч. В 8 тт. Т. 7. М.; Л., 1963. С. 311). Об отношениях Гиппиус с Савинковым см.: Пахмусс Т. Переписка З. Н. Гиппиус и Б. В. Савинкова // Воздушные пути. Альманах V. Нью-Йорк, 1967. С. 161-167.
   24 Статьи этих авторов во 2-й сборник "Скифы" не вошли. В письме к А. М. Ремизову от 25 октября 1917 г. Л. Шестов запрашивал "аванс за вторую статью", представленную в "Скифы" (Русская литература. 1992. No 4. С. 125); какая именно его статья первоначально входила в макет 2-го сборника, неясно. См. также примеч. 5 к п. 63.
   25 На заднем листе обложки 2-го сборника "Скифы" указана цена: 7 р.
   26 Работу над "Глоссолалией", предполагавшейся к опубликованию во 2-м сборнике "Скифы", Белый завершил в Царском Селе в октябре 1917 г.; в записях "Работа и чтение" указано: "Октябрь <...> Заново переделываю "Глоссолалию"" (РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6). Клише требовались для печатного воспроизведения многочисленных схем и чертежей, входящих в "Глоссолалию".
   

67. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

9 ноября 1917 г. Дедово1.

Дорогой Разумник Васильевич,

   что с Вами? Черкните два слова. Я сейчас в Дедове2. После 6-дневной бомбардировки нашего дома, ни за что ни про что, я уехал: в квартире выбиты стекла, стоит адский холод. Вообще, у меня что-то вроде презрительного бойкота города, где мирные граждане -- ни юнкера и контр-революционеры, ни большевики -- рискуют жизнью. В нашем доме нет ни одного цельного стекла, над нами рвалась шрапнель, а мы холодали-голодали и переживали одно чувство: за что?3
   Дорогой Разумник Васильевич, я надеюсь, что мы и тут встретимся. Но... у меня теперь раздвоение, моя статья "Песнь Солценосца" уместна ли?4 Радоваться, писать прославления тому, что свершилось, я не могу5. Но об всем "этом" после: теперь же напишите, живы ли, здоровы ли.
   Еще раз глубокое спасибо за гостеприимство: вспоминаю нашу жизнь в Царском с теплым сердцем и благодарностью.

Остаюсь глубоко преданный и любящий Вас Борис Бугаев.

   Мой привет и уважение Варваре Николаевне. Детям привет.
   Дедово. 9 ноября 17 года.
   
   1 На конверте почтовые штемпели: Москва. 13.11.17; Царское Село. 15.11.17.
   2 О ноябре 1917 г. Белый вспоминает: "Уезжаю в Дедово; живу там недели две" (РД. Л. 90).
   3 Московская квартира, в которой жили Белый с матерью (в Никольском переулке близ Арбата), пострадала во время боев 27 октября -- 3 ноября 1917 г. В письме от 4 ноября к А. Тургеневой Белый сообщал: "...с субботы до пятницы <28 октября -- 3 ноября. -- Ред>, т. е. целую неделю мы, т. е. наш дом, был отрезан от мира, потому что почти невозможно было выходить. Наш тихий арбатский район оказался неожиданно одним из центров военных действий. Юнкера, ударные войска и белая гвардия расположились по Арбату, Поварской, Пречистенке и по району наших переулков <...>, а войска революционного комитета и красная гвардия наступали с Хамовник<ов>, Смоленского рынка и с Пресни (кажется); словом: наш Никольский переулок оказался границей; и даже дома перепутались: с Арбатских домов, кажется, стреляли юнкера, с Трубниковского переулка наступали большевики и т. д. Загрохотали пушки, залетали снаряды, стены дрожали от грохота. В понедельник в 9 часов утра я вскочил с дивана (спал я в своем зеленом кабинетике) от оглушительного грохота; и подбежав к окну, увидел столб кирпичной пыли; оказывается: в дом против нас упала шрапнель и разорвалась перед окнами; с понедельника мы перекочевали в кухню и ванну; где только и можно было жить; пули пролетали в окна, разбивали стекла; шрапнель ударилась в балкон нашего дома, когда мы с мамой спасались в нижний этаж, осколок шрапнели, разбив стекла, пролетел на расстоянии не далее дюйма от маминого виска; с мамой сделалась истерика; последние дни мы ютились у Махотиных; было невозможно почти жить; почт нечего было есть; кабинет мой прострелен; стекла разбиты; стоит адский холод; работать нет никакой возможности <...>" (Europa Orientalis. 1989. No 8. P. 437).
   4 Эта статья Белого была всецело вдохновлена переживанием революционно-мессианского обновления мира: "...прекрасен Народ, приподнявший огромную правду о Солнце над миром -- в час грома... Воскреснем: "Воистину"..." (Скифы. Сб. 2. С. 10).
   5 Комментарий Иванова-Разумника: "Октябрьскую революцию 1917 года АБ "принял" лишь в январе 1918 года" (Л. 15).
   

68. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

16 ноября 1917 г. Царское Село1.

16/XI/1917. Ц. С.

Дорогой Борис Николаевич,--

   только сегодня получил несколько строк от Вас из Дедова, -- обрадовался, что все благополучно, и огорчился, что письмо мое и, главное, бандероль с корректурой конца "Котика" Вами до сих пор не получены. И не знаю "дедовского" адреса -- не могу написать Вам! -- На авось посылаю сегодня в Москву последние листы корректуры. А в письме-то моем -- сотня спешных вопросов! Каким телеграфом дать Вам эту весточку -- уж и не знаю.
   Ни о чем сегодня больше не пишу; напишу тогда, когда буду знать, что письмо мое прямо попадет к Вам в руки; еще раз только скажу: в Москве жить Вам нельзя, озлобитесь. А ведь Вы доселе один из крайне немногих, не впустивших злобы в душу свою. И еще раз: приезжайте скорее к нам в Царское пожить и поработать! Приезжайте, дорогой Борис Николаевич!
   На обороте -- шлю Вам, вместо ответа на Ваше письмо, поэму Есенина "Октоих"2. В прошлом письме послал Вам посвященное Вам "Посвящение"3. -- На днях приезжал к Вам в Царское С<ело> некий Григ<орий> Ник<олаевич> Петников, о чем и просил Вам сообщить4.
   До скорого письма -- или свидания? Сердечно обнимаю.

Ваш Разумник Иванов.

   P. S. В следующем письме пришлю Вам Ремизова "Слово о погибели Русской Земли" и мою ответную статью -- "Две России" (о Клюеве и Есенине с одной стороны, о Ремизове с другой)5.
   
   1 Ответ на п. 67. Написано на бланке изд-ва "Скифы".
   2 На обороте листа -- список (рукой Иванова-Разумника) поэмы С. А. Есенина "Октоих" (РГБ. Ф. 25. Карт. 16. Ед. хр. 6а. Л. 36об.; см. также примеч. 10 к п. 66). Текст имеет следующие существенные варианты по отношению к опубликованной редакции. Гл. 1, строфа 1-я:
   
   О Русь! Склонись главою
   Перед стопой Христа!
   Великою рекою
   Текут твои уста.
   
   Строфа 2-я, ст. 3-4:
   
   Несем коровьим чаном
   Мы солнце на руках.
   
   Строфа 5-я, ст. 1-2:
   
   О родина, о ветры,
   И ты, о отчий дом!
   
   Гл. 3, строфа 3-я, ст. 4:
   
   Кусал их звездный рот.
   
   Варианты представлены в беловом автографе поэмы (см.: Есенин С. Полн. собр. соч. В 7 тг. Т. 2. М., 1997. С. 210-211), варианты строфы 5-й (ст. 2) той же главы и строфы 3-й (гл. З) -- в первых публикациях (Знамя Труда. 1918. No 174. 7 апреля; Наш Путь. 1918. No 1. С. 43, 45).
   3 Вероятно, в автографе -- описка; подразумевается поэма "Пришествие" (см. п. 66, примеч. 8).
   4 Г. Н. Петников (1894-1971) -- харьковский поэт-футурист, член содружества "Лирень", в 1919-1920 гг. редактор журнала "Пути творчества" (Харьков); впоследствии -- фольклорист, переводчик.
   5 См. п. 66, примеч. 20, 22.
   

69. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

28 ноября 1917 г. Москва1.

28 ноября 17 года.

Дорогой Разумник Васильевич!

   Простите, Бога ради: 26 н<оября> лишь вернулся из деревни; отвечаю стремительно и лапидарно: 1) на письмо Ваше от 9-XI-1917: а) корректуры "Котика" высылаю (с огромнейшим промедлением), b) рукопись "Котика" высылаю, с) рассказа Ремизова "Gloria in excelsis" не получал, d) "Слова" Ремизова не получал2, е) конечно, с Вами согласен: следует II отдел II "Скифа" перенести в 3-ий сборник, f) "Глоссолалию", по-моему, следует в III сборник, g) уменьшая II сборник на лист, не считайтесь с моими стихами3. Вот мой лапидарный и деловой -- увы, бесконечно запоздавший ответ на письмо от 9-го ноября.
   Милый Разумник Васильевич, я не виноват: я уехал 7 ноября из Москвы в совершенном нервном расстройстве (маму ведь чуть не убила пуля) из разбитой квартиры4 и провел до 26-го ноября в деревне. Завтра утром опять уезжаю в деревню; в Москве жить -- нельзя: я совершенно нервно болен. До 10 дек<абря> я в Дедове (Московско-Виндавская жел<езная> дор<ога>. Станция Гучково. Священнику С. М. Соловьеву. Имение Дедово. Мне).
   Милый Разумник Васильевич, спасибо сердечное за приглашение: постараюсь им воспользоваться и к 3-му "Скифу" приеду к Вам тотчас же после 10-го или 17<-го> декабря (10-го моя лекция Курса)5. У меня много, много есть что сказать Вам. И есть даже сериозные деловые проекты. Поговорю, отчего я еще до сих пор ничего не писал о 100 экз<емплярах> "Скифов", долженствующих быть распространенными нами. Теперь у нас крах с книжным складом6.
   Приеду к Вам с восторгом: с глубокою благодарностью принимаю Ваше любезное приглашение; мне с Вами так хорошо и душевно просто, а в Москве так ужасно трудно, неврастенично, что вот это письмо пишу со стиснутыми от боли зубами; тоска берет без Аси: жизнь замучила; да и кроме того: надеюсь у Вас пописать для 3-его "Скифа", если найдется место, повесть небольшую, задуманную мной7.
   Но действительно: еле волочишь ногами в этой разгромленной, сирой жизни. Весь пафос, все устремление мое к Асе: нет, не уедешь теперь!
   Дорогой Разумник Васильевич, простите за тон этого опустошенного письма.
   Крепко жму Вашу руку. Еще раз спасибо Вам за хорошие слова и приглашение; Вам и Варваре Николаевне. Детям привет.
   Остаюсь сердечно преданный Вам

Борис Бугаев8.

   Ответ на п. 66 и 68. Заказное; почтовые штемпели: Москва. 29.11.17; Царское Село. 2.12.17.
   2 Комментарий Иванова-Разумника: "АБ перечисляет произведения, вошедшие во 2-ой сборник "Скифов" и посланные ему на просмотр, как редактору" (Л. 15).
   3 См. примеч. 16 к п. 66. Поскольку 3-й сборник "Скифы" не состоялся, "поэма о звуке" "Глоссолалия" оставалась в течение ряда лет неизданной; выпущена в свет в Берлине в 1922 г. отдельным изданием в изд-ве "Эпоха". С марта 1922 г. предполагалось начать в Петрограде издание журнала "Эпоха" (в издательстве того же названия); в проект содержания 1-го номера, составленный Ивановым-Разумником, была включена "Глоссолалия" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 147).
   4 См. примеч. 3 к п. 67.
   5 Имеется в виду курс лекций для членов Московского Антропософского общества. В записях о ноябре 1917 г. Белый фиксирует: "Организационные разговоры в А. О. о наших "курсах"; мысли о курсе "Мир Духа"" (РД. Л. 90). В декабре, по возвращении из Дедова, Белый прочитал в Антропософском обществе "для желающих" две или три лекции из курса "Мир Духа"; окончил чтение этого курса в феврале 1918 г. (см.: Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. Paris, 1990. С. 478).
   6 Комментарий Иванова-Разумника: "Книжный склад антропософского издательства "Духовное Знание" и само издательство закрылись в конце 1917 года" (Л. 15).
   7 В рубрике "Что написано" за январь 1918 г. Белый отмечает: "1-ая глава повести "Человек"" (Работа и чтение // РГБ. Ф. 25. Карт. 31. Ед. хр. 6). См. примеч. 6 к п. 44.
   8 Вместе с этим письмом хранится (по-видимому, случайно) письмо Андрея Белого к С. А. Венгерову, датированное тем же днем; оно написано в связи со статьей "Вячеслав Иванов", над которой Белый работал в ноябре-декабре 1917 г. Статья предназначалась для издания, выходившего под редакцией Венгерова, в котором и была напечатана: "Русская литература XX века. 1890-1910". Т. III. Кн. 8. М., 1916. С. 114-149 (8-я книга, вопреки обозначению на титульном листе, вышла в свет в 1918 г.). Приводим текст этого письма:
   Глубокоуважаемый Семен Афанасьевич,
   
   Моя статья о В. Иванове готова вчерне: высылаю ее Вам к 5-ому-6-ому декабрю. Тысячу раз извиняюсь за промедление, но работалось на этот раз так медленно от бесконечно мучительных переживаний; нервы как-то расшатались после московских событий 28 ок<тября> -- 2 ноября: ведь в маму чуть не попала пуля. Да и кроме того, приходилось много работать над Вячеславом Ивановичем; всего его внимательно прочитать от доски до доски; пришлось проделать над ним разные опыты; кроме того: связать узел его идей (довольно противоречивых) с узлом его стихотворных переживаний; на это ушло не менее 3-х недель, теперь мне удалось, думается, связать в нем "поэта", "философа" и "филолога"; но работать над ним в эти чреватые событьями дни при моем нервном утомлении было очень трудно; этим и объясняю себе я некоторое промедление, которое Вы, надеюсь, простите мне.
   Остаюсь глубокоуважающий Вас и искренне преданный

Борис Бугаев.

   28 ноября 1917 года.
   
   Обстоятельства работы Белого над статьей "Вячеслав Иванов" освещаются также в его письмах к Венгерову от 6 ноября 1917 г., 3 января и 31 января 1918 г. (см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. Л., 1981. С. 54-56). Статья о Вячеславе Иванове вошла в книгу Андрея Белого "Поэзия слова" (Пб., 1922). Первоначально С. А. Венгеров заказал статью о Вячеславе Иванове для "Русской литературы XX века" Иванову-Разумнику; последний писал ему в этой связи 7 сентября 1917 г.: "...лето кончилось слишком рано, мне не хватило по крайней мере четырех-пяти суббот и воскресений для ликвидации проблемы о Вячеславе Иванове. А тут корниловщина, а тут впереди дела еще почище; не то что дня -- минуты свободной нет. И как ни печально мне слова не сдержать, а приходится просить Вас: отпустить душу на покаяние. С Вячеславом Ивановым я еще разделаюсь, если Бог и революция дадут веку; но теперь, сию минуту -- дело безнадежное. На днях перешлю Вам сто рублей, взятые мною авансом под Вячеслава. (Счастье его, что статья моя не окончена: там про него много жесткой правды)" (ИРЛИ. Ф. 377. 2-е собр. автобиографий С. А. Венгерова).
   

70. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

8 декабря 1917 г. Царское Село1.

8/XII/1917.

Дорогой Борис Николаевич,--

   совсем пришел я в отчаяние: ответы нужны были спешные, от Вас их нет, время не ждет, типография торопит, а адреса Вашего, не московского -- не знаю. Как тут быть со "Скифами"? Пришлось спешно решать и самовольно2:
   1) Второй отдел перенести из II-го "Скифа" в III-ий.
   2) Поместить во II-м "Скифе" не прочитанные Вами три вещи: две -- Ремизова ("Gloria in excelsis" и "Слово о погибели Русской Земли") и одну -- мою, "Две России", ответ на "Слово" Ремизова. Уверен, что Вы не найдете в них ничего для себя неприемлемого.
   3) Второй "Скиф" должен был очень спешно выйти -- до праздников3, ждать было нельзя. Он выходит на днях -- быть может, к числу 15-му.
   Досадно: корреюуры Ваши запоздали. Думаю, однако, что ошибок будет не много.
   Высылать Вам "Скифа" или нет? -- Я очень обрадовался, узнав о Вашем намерении снова заглянуть к нам в середине декабря. Приезжайте -- чем раньше, тем лучше, и тем лучше, чем на дольше. На всякий случай пошлю "Скифа" в Москву, в надежде, однако, что Вы еще раньше приедете к "Скифу" в Петербург.
   Все это -- "дела скифские"; иной раз почти смешно, что в наши дни можно еще заниматься такими делами. Все кругом рушится -- и сами мы скоро очутимся под обломками. Но именно потому до последней минуты надо продолжать каждому свое дело.
   Трудно жить и работать, и надо. Очень и очень хотелось бы мне, чтобы Вы прочли мою статью4, милый Борис Николаевич. Так мало кругом отклика, так все кругом враждебно. В политике -- все сплошь sale besogne {грязная работа (фр.).}, в литературе -- мелкая злоба и ненависть. Радуют меня очень исключения; как Вам показались две последние поэмы Есенина? (я их Вам послал; еще не напечатаны). Есть еще и третья -- "Триодь"5.
   Ремизовское "Слово" -- удивительное; но внутренне построено оно на "злости лютой" и на призыве к мести, к расправе. Не на этих путях победа -- чья бы то ни было, справа или слева. А я верю в великую духовную победу после предстоящего нам великого поражения. В этом тема ответа моего Ремизову6.
   Приезжайте, дорогой Борис Николаевич, -- о многом поговорим. Теперь проезд свободный; жизнь наша пока что -- провинциальная, тихая, спокойная... даже странно. Напишете у нас повесть для III-го "Скифа"7; пора его составлять. Уже есть в предположении и предложении -- стихи Клюева, Есенина, Сологуба, две небольшие вещи Ремизова, повестушка Чапыгина, рассказ Терека8. Все это надо зачитать.
   Так вот; ждем. Варвара Николаевна кланяется и считает Вас царскосёлом по крайней мере с середины декабря по середину января. В ожидании этого шлю Вам сердечный привет и остаюсь

Ваш Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 69. Написано на бланке изд-ва "Скифы".
   2 Речь идет о решениях, относительно которых Иванов-Разумник запрашивал согласия Белого, как соредактора 2-го сборника "Скифы", в п. 66; Иванов-Разумник принужден был их принять еще до получения ответа Белого (п. 69).
   3 Подразумевается Рождество.
   4 Статья "Две России".
   5 "Две последние поэмы" -- "Пришествие" и "Октоих", "третья" -- скорее всего, "Преображение"; эта поэма написана Есениным в ноябре 1917 г. и имеет посвящение "Разумнику Иванову", впервые опубликована в "Знамени Труда" (1918. No 179. 13 апреля) и журнале "Наш Путь" (1918. No 1. С. 47-50). См.: Есенин С. Полн. собр. соч. В 7 тт. Т. 2. М., 1997. С. 52-56. Весьма вероятно, что "Триодь" -- первоначальное авторское заглавие "Преображения".
   6 См. развернутую аргументацию отношения Иванова-Разумника к "Слову о погибели Русской Земли" А. М. Ремизова в статье "Две России" (Скифы. Сб. 2. С. 207-218).
   7 См. п. 69, примеч. 7. В газете "Знамя Труда" (1917. No 107. 30 декабря) было объявлено, что в ее литературном отделе (под редакцией Р. В. Иванова-Разумника) в ближайших номерах будут опубликованы "Отрывки из повести" Андрея Белого.
   8 Прозаик Алексей Павлович Чапыгин (1870-1937) печатался ранее в журнале "Заветы", редактировавшемся Ивановым-Разумником; А. Терек (псевдоним, под которым в начале своей литературной деятельности выступала Ольга Дмитриевна Форш, 1873-1961) опубликовала там же рассказ "Шелушея" (1913. No 7), а в 1-м сборнике "Скифы" -- "Пролог (К роману "Оглашенные")". Поскольку 3-й сборник "Скифы" не состоялся, можно предположить, что Иванов-Разумник имеет в виду здесь произведения, которые появились в No 1 (апрель 1918) журнала "Наш Путь", одним из редакторов которого он стал: роман Чапыгина "Одна душа" (С. 15-37; продолжение -- в No 2. С. 27-66; в полном объеме под заглавием "Сувенир" -- в кн.: Чапыгин А. Собр. соч. Т. 2. М.; Л., 1928) и рассказ А. Терек "Поголовщина" (С. 51-69).
   

71. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

13 декабря 1917. Царское Село.

Ц. С. 13/XII/1917.

Дорогой Борис Николаевич,--

   простите, ради Бога: приходится мне просить Вас отложить свой приезд к нам на месяц. Мама моя1 лежит у нас, в Вашей же комнате, больна воспалением легкого. Напишу Вам на днях обстоятельнее, пришлю "Скифа" (вот-вот выходит)2: Клюев прислал стихи новые, удивительные3. Очень и очень хочу Вас повидать; как только мама оправится -- надеюсь видеть Вас в Царском, дорогой Борис Николаевич.
   Напишите. На днях напишу.

Сердечно Ваш Р. Иванов.

   1 Александра Осиповна Иванова (урожд. Окулич); "кончила С.-Петербургскую консерваторию и была преподавательницей музыки" (Иванов-Разумник Р. В. Автобиография // ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 1).
   2 2-й сборник "Скифы" вышел в свет между 14 и 20 декабря 1917 г. См.: Юсов Н. Г. Прижизненные издания С. АЕсенина. С. 69-70.
   3 Возможно, имеется в виду стихотворение Н. А. Клюева, опубликованное Ивановым-Разумником в литературном отделе "Знамени Труда", -- "Из подвалов, из темных углов..." (1917. No 107. 30 декабря). См.: Клюев Н. Стихотворения и поэмы ("Библиотека поэта". Малая серия). Л., 1977. С. 354-355.
   

72. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

21 декабря 1917 г. Москва1.

Дорогой Разумник Васильевич,

   пишу Вам, поясняя телеграмму: Бога ради, постарайтесь мне выслать 400 рублей2. "Московский Пром<ышленный> Банк", случайно (по путанице) уплатив Асе 2 раза вместо одного, взыскивает с меня 600 с лишним франков. Денег у меня нет; между тем по уговору "Скиф" мне обещал гонорар за "Котика" (200 рублей ежемесячно). Дорогой Разумник Васильевич, если есть хоть какая-нибудь возможность, вышлите мне, ради Бога: никаких ресурсов нет. Статья о Вячеславе еще не переписана3 (больше не могу писать статей -- переутомился, едва волочу ноги, болен все время). Передайте мой привет и соболезновение Вашей матушке: надеюсь, ей лучше. Простите, что так беспорядочно пишу. Написал Вам длиннейшее письмо и... не отравил: оно было сплошным криком отчаянья4. Аська нездорова, проезду нет: денег просит, а я выслать ей не могу. Не переводят. Жить стало невозможно: все идет прахом! Уже 2 месяца лежу, высунув язык, и напрягаю последние усилия, что-то царапая. Скоро объявлю забастовку Богу, людям, всему святому!
   Еще раз, умоляю, если есть какая-либо возможность, переведите по телеграфу на имя мамы деньги: Александре Дмитриевне Бугаевой. Москва. Арбат. Николький пер., д. 21, кв. 5 Я маму предупрежу: сам же бегу в деревню дней на десять: просто ужасно, что переживаю на душе. Поблагодарите от меня Есенина за поэму5. Очень понравилась.
   Вашим всем привет.
   Всего, всего лучшего.

Борис Бугаев.

   P. S. Извините за это "расхлябанное" письмо: из деревни напишу обстоятельно; жить Москва не дает, а я уже 3 недели таскаюсь в инфлуэнце.
   P. P. S. Надеюсь, что корректуру Вы уже давно получили.
   
   1 Заказное письмо, почтовые штемпели: Москва. 21.12.17; Царское Село. 23.12.17.
   2 20 декабря 1917 г. Белый послал Иванову-Разумнику следующую телеграмму: "Вышлите 400 гонорар маме Александре Дмитриевне Объяснение следует Бугаев". Ответная телеграмма от Иванова-Разумника (дата обозначена неразборчиво): "Деньги высланы письмо следует Иванов".
   3 См. примеч. 8 к п. 69. О завершении статьи о Вячеславе Иванове Белый информировал С. А. Венгерова письмом от 3 января 1918 г. (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 55).
   4 Текст этого письма, видимо, не сохранился.
   5 Комментарий Иванова-Разумника: "ИР переслал АБ поэму Есенина "Пришествие", посвященную АБ" (Л. 15). См. п. 66, примеч. 8.
   

73. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

26 декабря 1917 г. Дедово1.

26 декабря. Дедово.

Дорогой Разумник Васильевич,

   написал Вам: пишу еще; и опять тон моих писем -- сплошное "вопияние"; но вопиющее состояние есть состояние постоянное; оттого-то я все молчу: не пишу; из души вырываются только "вопли", я действительно как-то весь разваливаюсь; и в числе многих причин главная -- это ощущение полной невозможности больше томиться без Аси; она -- больна; у нее нет денег; выслать ей нельзя, проехать нельзя; и вот давно уже во мне крепнет отчаянная решимость: вопреки всем преградам начать проламываться к ней; если она "голодает", голодать -- с ней; если она больна, быть около нее; как медведь, сосущий лапу в берлоге, я уже полтора месяца только и думаю об одном: всех бросить, все бросить и правдой или неправдой, а прорваться к ней; она -- моя главная душевная и духовная помощь; без нее не могу и работать; да и в жизни разваливаюсь; довольно! Если бы знал, какие преграды лягут между нами, ни за что не явился бы в Россию: предпочел бы быть дезертиром, но остаться рядом с Асей2. Я просто болен от беспокойства за нее.
   Простите: начал писать о деле, а вырвался опять только "вопль"...
   Дело мое в просьбе: я уже написал Вам, да и телеграфировал (но письма теперь пропадают -- пишу вторично): "Промышлен<ный> Банк" требует с меня 675 франков. Их у меня нет; помня, что Вы обещали мне 200 рублей гонорара за "Котика" (2 "Скифа"), усердно прошу выслать 400 рублей (за ноябрь-декабрь), ибо в противном случае нечем выплатить (Банк весной выдал ошибочно Асе лишних 600 франков, а теперь с меня спрашивает). Буду ждать с нетерпением перевода, а то попал в очень неловкое положение.
   Как здоровье Вашей матушки: передайте ей мой привет, надежду и пожелание в скором выздоровлении. Варваре Николаевне привет. Детям тоже.
   Еще раз простите, Разумник Васильевич, меня: но -- очень, очень плохо; стал форменным неврастеником, сжимающим зубы от злости, тоски, беспокойства за Асю, беспочвенности; и -- едва передвигаю ноги от физической усталости. Чувствую себя ненужным, бездельным ртом в России: в России мне нечего делать. Едва переношу свое бытие3. Чувствую, как сегодня-завтра разболеюсь душевно.
   Остаюсь глубоко любящий Вас и преданный от души Борис Бугаев.
   P. S. Если будете высылать мне деньги, то вышлите на имя мамы: Александре Дмитриевне Бугаевой. Москва. Арбат и т. д.
   
   1 Заказное письмо. Почтовый штемпель отправления: Москва. 29.12.17.
   2 Сходные утверждения -- в письме Белого к А. Тургеневой от 4 апреля 1917 г.: "...если бы я знал, что меня будут зря год таскать на осмотр, чтобы освободить от военной службы по болезни, я бы ни за что не тащился бы в Россию и требовал бы, чтобы меня осматривали там. Какой я воин?" (Europa Orientalis. 1989. No 8. P. 438-439).
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "Все мрачные письма октября-декабря 1917 года выпрямляют ошибки перспективы АБ в позднейших его воспоминаниях" (Л. 15). Однако не только в воспоминаниях Белого, но и в его позднейших мемуарно-дневниковых записях, характеризующих декабрь 1917 г., отмечены противоположные настроения: "Радостный период жизни, окрашенный <...> верой в революцию и Россию <...> Радостный и полный веры переход в 1918 год" (РД. Л. 90, 90об.).
   

74. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

4 января 1918 г. Москва1.

Дорогой и глубокоуважаемый
Разумник Васильевич, --
с Новым Годом!

   Пишу Вам, кажется, уже четвертое письмо, а все нет от Вас ответа! Есть столько сказать, что смыкаются губы молчанием; все уповал, что приеду в Петроград, когда можно будет, а теперь отложил упования, ибо проезд в теплушках -- это что-то чудовищное; главное же: к Вам приехать легко, а вот от Вас выехать, это... проблема; между тем: мне нельзя отлучиться от Курса2. И т. д.
   Поэтому: откладывая все то, что есть у меня к Вам душевного и внутреннего, я чувствую потребность высказать Вам одно очень крупное смущение, которое мучит меня последнее время.
   Милый и дорогой Разумник Васильевич, -- Вы знаете, как мне близки Вы, Ваши идеи, Ваши упования, как я благодарен, кроме того, Вам за Вашу доброту и ласку ко мне; все это ложится на душу теплом; и когда я думаю о близких мне, то рядом с друзьями-антропософами чувствую я друзей-Скифов, настоящих, сущих (но мне, может быть, неизвестных); и... будущих; кроме всего, -- то, что Вы высказали о войне, то, что Вас ставит в близкое отношение к нотам Н. А. Клюева, -- мне особенно близко; "Песнь Солнценосцев" одинаково нам обоим дорога3. Н. А. Клюев (которого адрес я потерял: отго<го> и не написал ему) все более и более, как явление единственное, нужное, необходимое, меня волнует: ведь он -- единственный народный Гений (я не пугаюсь этого слова и готов его поддерживать всеми доводами внешнего убеждения). Поэтому, если Вы хотите назвать меня "Скифом", я с гордостью и радостью чувствую и буду (вопреки всем внешним причинам) чувствовать себя "Скифом". Поэтому я хотел бы, чтобы все, мной сказанное ниже, Вы брали бы не как вопрос "убеждений", а как вопрос "моральной антиномии", лично меня мучающий:--
   -- Многое, до последних событий, мне было близко и дорого в так называемых "левых эс-эрах"; последних шагов их я решительно не понимаю (я далек от политики и могу ошибаться...)4. Дело не в этом: Вы, Сергей Дмитриевич могли бы быть какой угодно партии; я беру Вас не партийно, а "скифски". Я знаю: "Скиф" -- орган независимый, боевой, мне бесконечно дорогой, радостный; но... вот: недавно мне сказали: Сергей Дмитриевич будто бы стал военным Комиссаром (нечто вроде военного министра?)5; он -- ответственный член нынешнего правительства, держащего в заточении мне очень близкого Антона Владимировича6; я, оставаясь внепартийным и свободолюбивым, кроме того, будучи годами связанным с Мережк<овски>ми и Карташевым, -- какими глазами я буду смотреть на А<нто>на В<ладимирови>ча, связываясь с угнетателями свободы через тот факт, что в<о> время гонения на моих друзей я был соредактором с одним из тех7, кто своим вступлением в нынешнее правительство приложил руку к заточеньям, гонениям, избиениям офицеров и т. д. Ради Бога, объясните мне, какой пост занимает С. Д.; если он состоит в правительстве, то я, не вникая в мотивы, заставившие его принять то или иное отношение к событиям, не могу уже с ним вместе соредактировать "Скифа" (повторяя: не осуждая его и сохраняя к нему ту индивидуальную симпатию, которую я сразу к нему почувствовал); разумеется: я не переношу мое отношение к некоторым нотам поведения эс-эров на индивидуальных людей, а тем более на "Скифа", которого {В автографе: который} чувствую своим, родным (я не выхожу же из "Скифа"). Но редактировать с военным Комиссаром ("министром"), держащим в темнице моих друзей и знаком<ых>, я тоже не могу. Вы знаете прекрасно: я не люблю кадетов; но я чувствовал индивидуальную симпатию к Ф. Ф. Кокошкину, от которого видел и ласку и симпатию; он -- томится; он -- болен8. Я не могу быть с теми, кто угнетает. Я вижу здесь бедных учительниц, из убеждения оставшихся выкинутыми чуть ли не <на> улицу; вижу людей, чьи дети погибли во время октябр<ьск>их дней, подставленные под пули двойственным и прежде всего глупым поведением Рябцова, Руднева и Городской Думы9; но зачем же на бедных полуюношей, "юнкеров", кстати -- сосланных, нынешнее правительство (а стало быть, и С. Д.) -- натравливает {В автографе: направливает} темные массы; я вижу, что сейчас происходит в деревне (я почти живу там), -- и все это следствия октябрьских дней.
   Поэтому: я не могу соредактировать "Скифа" никоим образом: мне горько это высказать (я так люблю "Скиф"), но... -- я должен это высказать: прошу снять мое имя, как редактора, со "Скифа". Сотрудничать я могу.
   Пункт второй жизненный: Бога ради: вышлите мне 400 рублей. Денег -- ни гроша. Промышл<енный> Банк ждет от меня взноса; а то он будет требовать с Аси, которая уже давно, может быть, голодает за границей: денег ей выслать нельзя. Жду с нетерпением посылки.
   Милый Разумник Васильевич, -- как все это трудно, больно, антиномично: зачем Сергей Дмитриевич соединился с нынешним "правительством"? Никогда, ни за что не был бы <с> "правительством". Всякое "правительство" -- правительство: чувствую себя более, чем когда-либо, анархистом.
   Примите уверение в искренней любви и симпатии.

Борис Бугаев.

   P. S. Как здоровье Вашей матушки? Надеюсь, она поправляется. Варваре Николаевне сердечный привет.
   P. P. S. Повторяю мою просьбу: денег нет. Статью С<емену> А<фанасьевичу> нужно переделать1 . От Пашуканиса получу 200 рублей лишь 20 января11. 400 рублей теперь должен Банку. Между тем: у нас был уговор (Вы обещали), что я могу получать 200 р. в месяц от "Скифа" (в счет 11<-го> No); верьте: сейчас просьбой руководит крайняя нужда.
   
   1 Заказное письмо; почтовые штемпели: Москва. 4.1.18; Царское Село. 8.1.18.
   2 Имеется в виду курс лекций "Мир Духа", который Белый читал членам Московского Антропософского общества на протяжении января 1918 г. (см.: Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. Paris, 1990. С. 478).
   3 Свое отношение к "Песни Солнценосца" Н. А. Клюева Белый выразил в одноименной статье, напечатанной во 2-м сборнике "Скифы". Ср. п. 67, примеч. 4.
   4 Подразумевается политический союз партии левых эсеров (интернационалистов), образованной в ноябре 1917 г., с большевиками; после Октябрьского переворота в первые месяцы существования Советской власти многие левые эсеры входили в руководство исполнительно-законодательных органов и Красной Армии.
   5 Имеется в виду С. Д. Мстиславский -- член Президиума ВЦИК в декабре 1917 -- январе 1918 г.; член первой Брестской мирной делегации в ноябре 1917 г.; в 1918 г. -- председатель комиссии ВЦИК по организации партизанских войск, начальник Главного штаба партизанских войск при Комитете революционной обороны Петрограда, в дальнейшем комиссар всех партизанских отрядов и формирований РСФСР.
   6 Антон Владимирович -- Карташев (1875-1960) -- историк Церкви, богослов, профессор Духовной академии, с 1909 г. председатель Петербургского Религиозно-философского общества; входил в ближайший круг Мережковских, где с ним и общался Белый. После Февральской революции Карташев -- член ЦК и один из лидеров кадетской партии, с августа 1917 г. -- министр исповеданий Временного правительства. Арестован в Зимнем дворце в ночь на 26 октября 1917 г. вместе с другими членами Временного правительства и заточен в Петропавловскую крепость (см. дневниковые записи Д. В. Философова от 26 октября и 13 декабря 1917 г. // Звезда. 1992. No 3. С. 156, 160-161); 7 января 1918 г. был перевезен в Мариинскую больницу.
   7 Андрей Белый значился соредактором С. Д. Мстиславского по 2-му сборнику "Скифы".
   8 Ф. Ф. Кокошкин (см. п. 53, примеч. 4) в это время находился в заточении в Петропавловской крепости вместе с другими министрами Временного правительства.
   9 Вадим Викторович Руднев (1874-1940) -- эсер, с 11 июля 1917 г. городской голова Москвы. После известия о вооруженном восстании в Петрограде возглавил Комитет общественной безопасности, созданный для борьбы с большевиками; после доклада Руднёва в ночь на 31 октября 1917 г. на совещании этого комитета, частей Московского гарнизона и думских фракций о попытках мирного урегулирования положения в Москве было признано, что все средства к соглашению с большевиками исчерпаны. Константин Иванович Рябцев (Киров, 1879-1919) -- полковник, в сентябре-октябре 1917 г. -- командующий Московским военным округом; 28-30 октября вместе с Рудневым вел переговоры с членами московского Военнореволюционного комитета об условиях мирного перехода власти к Моссовету. По его приказу вооруженное сопротивление большевикам в Москве прекратилось.
   10 Имеется в виду статья "Вячеслав Иванов", написанная по заказу С. А. Венгерова (см. п. 69, примеч. 8). В письме к Венгерову от 3 января 1918 г. Белый, однако, сообщал: "...статья готова, изменения в ней -- пустяшны; главным образом время займет ремингтон" (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 55).
   11 Часть гонорара за тома "Собрания эпических поэм" Белого, издававшегося В. В. Пашуканисом.
   

75. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

11 января 1918 г. Царское Село1.

11/I 1918.

Дорогой и милый Борис Николаевич,

   -- простите меня и за долгое молчание, и за замедление высылки Вам денег, и за краткость этого письма. Вы поймете причины всего этого: мама моя скончалась у нас, в Царском Селе, перед Рождеством2. У нее было крупозное воспаление легких. И тяжко мне очень, что недостаточной лаской отвечал я на ее поистине великую материнскую любовь.
   О делах: 400 р. Вам высланы. Выслан и "Скиф" II-ой. Вы значитесь в нем "редактором". И надеюсь -- будете значиться и в III-м "Скифе" (к Пасхе), ибо Ваши опасения напрасны: С. Д. -- не только не "комиссар", но один из жесточайших идейных врагов их3. Что касается "левых эс-эров", то из высылаемых теперь Вам NoNo "Знамени Труда" Вы увидите, как далеки они от ликования победителей и оправдания всего существующего.
   В "Знамени Труда" -- большой литературный отдел, стихи Блока, Клюева, Есенина, рассказы Ремизова, Чапыгина и др. Присылайте мне статьи, стихи, отрывки из повести -- я все и немедленно напечатаю и вышлю Вам гонорар и аванс.
   Все эти дни провел под впечатлением зверского убийства Шингарева и Кокошкина5. Подлинно -- "Демоны вышли из адской норы"6 не только в войне, но и в революции. И их надо одолеть, не поступаясь революцией, -- или погибнуть. Гибель -- участь всех нас; но с радостью предвижу я это.
   Как хотелось бы видеть Вас в Царском! Если возможно будет -- приезжайте "на подольше"!
   Был я у А. А. Блока; радостно было видеть в дни обывательской растерянности спокойную и бодрую веру в будущее. Я взял у А. А. стихи для "Знамени Труда" и статьи о России и интеллигенции7.
   И еще: с января начнет выходить толстый ежемесячный журнал "Наш Путь". Литературный отдел редактирую я8. Статьи Ваши, стихи, рассказы будут помещены "в первую голову"; присылайте -- я похлопочу о немедленной и постоянной высылке Вам денег9.
   По почерку можете судить, как я тороплюсь. На письма Ваши отвечу потом, а пока -- черкните ответ хоть в два слова.

Сердечно Ваш Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 72-74. Написано на бланке изд-ва "Скифы".
   2 Комментарий Иванова-Разумника: "Мать ИР, А.О. Иванова скончалась 17 декабря 1917 года"(Л. 15об.).
   3 С. Д. Мстиславский. Свое отношение, отчетливо оппозиционное к складывающимся формам нового государственного устройства России, он сформулировал в статье "Свое и чужое. I. Испытание властью" (Наш Путь. 1918. No 2 (апрель). С. 187-213).
   4 С 30 декабря 1917 г. (No 107) по 8 января 1918 г. (No 113) в "Знамени Труда", ежедневной газете левых эсеров, помещалось объявление о том, что в газете основан "Литературный отдел под редакцией Р. В. Иванова-Разумника", и сообщалось о предполагаемых публикациях ближайших номеров (анонсировались, в частности, стихи и статьи Андрея Белого и его "Отрывки из повести"), 28 декабря 1917 г. в "Знамени Труда" (No 105) были напечатаны фрагменты из статьи Белого "Песнь Солнценосца" (под заглавием "Рождение в Ясли"). Иванов-Разумник упоминает о публикациях стихотворений А. Блока -- "Комета" (1918. No 109. 3 января). "Он занесен -- сей жезл железный..." (1918. No 112. 6 января); Н. Юпоева -- "Февраль" (1917. No 105. 28 декабря), "Из подвалов, из темных углю..." (1917. No 107. 30 декабря), "Красная песня" (1918. No 110. 4 января); С. Есенина -- "В лунном кружеве украдкой..." (1917. No 105. 28 декабря), "Прощай, родная пуща..." (1917. No 107. 30 декабря), "Пушистый звон, и руга..." (1918. No 113. 7 января); прозаического фрагмента А. Ремизова "На земле мир" (1917. No 105. 28 декабря) и сказки А. Чапыгина "Три богатыря (Путь в гору)" (1918. No 112. 6 января; No 113. 7 января).
   5 6 января 1918 г. Андрей Иванович Шингарев (1869-1918), член ЦК партии кадетов, министр земледелия (март-май 1917 г.) и министр финансов (май-июль) Временного правительства, и Ф. Ф. Кокошкин были перевезены из Петропавловской крепости в Мариинскую тюремную больницу, там в ночь с 6 на 7 января их зверски убили (штыками и многочисленными выстрелами) матросы и красногвардейцы.
   6 См. п. 66, примеч. 2.
   7 О стихах Блока см. выше, примеч. 4. 3 января 1918 г. Блок записал: "Иванову-Разумнику -- статьи <...> В "Знамени Труда" -- мои стихи "Комета"" (Блок А. Записные книжки. 1901-- 1920. М., 1965. С. 381); 9 января: "Кончена статья "Интеллигенция и революция", а с ней и вся будущая книжка (7 статей и предисловие) "Россия и интеллигенция -- 1907-1918"" (Там же. С. 383). Статья Блока "Интеллигенция и революция" была опубликована в "Знамени Труда" 19 января 1918 г. (No 122) -- как первая в авторском цикле (с предисловием) "Россия и интеллигенция"; в последующих номерах "Знамени Труда" появились другие статьи из этого цикла (публиковавшиеся ранее и частично переработанные): ""Религиозные искания" и народ (1909--1916 гг.)" (No 127. 25 января), "III. Народ и интеллигенция" (No 136. 19/6 февраля), "IV. Стихия и культура" (No 145. 1 марта), "V. Ирония. VI. Дитя Гоголя. VII. Пламень" (No 151. 8 марта).
   8 "Наш Путь" -- "литературно-политический журнал революционного социализма", издававшийся при Центральном Комитете партии левых социалистов-революционеров (интернационалистов) под редакцией Р. В. Иванова-Разумника, Б. Д. Камкова, С. Д. Мстиславского. Вышло два номера журнала: 1-й -- в апреле (а не в январе, как первоначально предполагалось), 2-й -- в мае 1918 г. Ср. запись Блока от 30 января 1918 г.: "В редакции "Знамени Труда" (ма-- терьял для первой книжки "Нашего Пути")" (Блок А. Записные книжки. С. 387).
   9 Среди писем Иванова-Разумника к Белому имеется официальное письмо (рукой секретаря В. Тверской) на бланке изд-ва "Скифы":

24 января 1918 г. Суворовский 32 б.

М<илостивый> г<осударь> Борис Николаевич.

   Контора книгоиздательства> "Скифы" просит Вас прислать подтвердительную расписку о получении Вами гонорара, размером в 1300 р. за стихи, роман и статью в I сб. "Скифы". Расписка эта необходима для регистрации конторских дел.

Секретарь изд. В. Тверская
Редактор Р. Иванов.

   В бумагах Иванова-Разумника сохранилась расписка Белого о получении этой гонорарной суммы (с датировкой: "Москва, 1918, 30-го января" // ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 4. Ед. хр. 95. Л. 41).
   

76. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

17 января 1918 г. Москва1.

17-го января 18 года.

   Глубоколюбимый и всегда близкий мне Разумник Васильевич, позвольте мне крепко пожать Вам руку и выразить мое глубокое сочувствие Вам в Вас постигшем горе. Трудно верится в кончину Вашей матушки; она была такая молодая и бодрая в нашем недавнем бытии вместе. Помнится, я еще про себя думал, что хорошо иметь такую мать, как Ваша матушка. Как перенес ее кончину Ваш батюшка?2
   
   Смерть и время царят на земле,
   Ты владыкою их не зови3.
   
   Разумник Васильевич, как-то стираются границы жизни и смерти, "Сегодня ты, а завтра я"4. Но и здесь, на земле, чуятся в последнее время просветы; и голоса "оттуда" звучат. И душа отвечает "Эвое"5, что значит: "Я искал Тебя... Я нашел Тебя"... И когда у нас уходят близкие, мы должны черпать силу в мысли, что они берутся для нужной работы "там". А "там" сейчас пропасть дела... Милый Разумник Васильевич, когда от нас берется "туда" близкая душа, мы должны проверить в воспоминании путь жизни нашей с отшедшим; "поминовение" есть наша активная помощь; если мы поступали несправедливо к отшедшему, если у нас есть в памяти какое-нибудь чувство негармоничное, мы должны мысленно выправить наш вольный или невольный грех; так поступая, мы снимаем камни с почвы душевной действительности для отшедших, ибо мир воспоминаний некоторое время их действительный мир\ они работают над воспоминаниями так же, как землепашец работает над распашкой полей (для будущих всходов духовной действительности); наши неправильные поступки, мысли и чувства о них в прошлой жизни с ними для них -- камни, пока воспоминанием и горячей волной любви мы не растопим им каменистую почву в рыхлую и удобную для работы. Соединяясь в воспоминании с ними, соединяемся мы реально в реальной работе; все наши воспоминания они чувствуют на той ниве, где ныне работают они; наша мысль о них -- цветок, возникающий в поле их душевного зрения; они нас не видят в нашем смысле, но... узнают по цветам, им возникающим там; оттого-то и наша добрая мысль об отшедших превращается часто в чувство реального приближения их к нашей душе.
   
   Тайною тропинкою скорбною и милою
   Вы к душе приблизились; и -- спасибо Вам.
   Сладко мне приблизиться памятью унылою
   К смертью занавешенным тихим берегам...6
   
   И далее:
   
   ...Что-то в слово просится, что-то недосказано,
   Что-то совершается... но -- ни здесь, ни -- там.
   Бывшие мгновения поступью воздушною
   Подошли и сняли вдруг покрывало с глаз.
   Видишь что-то вечное, что-то неразлучное,
   И года минувшие, как единый час...7

-----

   Знаете: я, глубоко веруя в реальность общения с ушедшими, прочел покойному папе одну книгу, мысли которой хотел ему передать; ее же прочел и... Фридриху Ницше, -- одному из дорогих мне людей, после того как посетил его могилу под Лейпцигом8; в работе над памятью об отшедших мы -- соучастники их работы над их воспоминаниями в период их поднятия и расширения в душевной действительности; и будучи соучастниками их первых ответственных шагов там, мы кармически9 еще более связуемся с ними... в будущих действительностях: мы в некотором смысле сами определяем отсюда и оттуда возможности будущих встреч после смерти и даже... в будущем воплощении. Милый друг, не горюйте: какое обилие возможностей общения с Вашей матушкой есть у Вас... даже сейчас...

-----

   Упал камень с плеч... Спасибо... Ну конечно, все мои сомнения о редактировании отпадают. То, что Вы написали о С. Д., -- несказанно меня радует (лично он мне так симпатичен); как же врут москвичи! мои сомнения чисто морального характера о соредакторстве с "военным министром", держащим в темнице А. В. К<арташе>ва, были единственным моим сомнением. Дело в том, что, живя после ноябр<ьских> и окт<ябрьских> дней в деревне, я почти не читал газет. "Скиф" мне близок и дорог; и не только мне, но и нашему кружку "друзей" (А. С. Петровский, Трапезников, Сабашникова10 и мн<огие> другие -- восхищаются Вашей статьей "Испытание огнем"; и вообще "мы", а не только "я", радуемся "Скифам"). Вы понимаете, что письмо мое с выражением моих недоумений было мне больно. Непосредственно после отправки Вам письма Шестов рассказал мне о моем сотрудн<ичестве> в "Знамени Труда"11. И я не знал, как мне реагировать на это; поэтому я ждал с трепетом Вашего письма. И теперь радуюсь, что химеры, пущенные мне в глаза (а исходящие, кажется, из право -- эс-эрских кругов), рассеялись; а мне выражают недоумение: как это я оказался среди левых "эс-эров". Чисто внешне мне было бы слегка конфузно оказаться среди чисто партийной газеты одному (беспартийному "декаденту"), на это я, конечно, не обратил бы внимание; но и в этом пункте участие Блока, Клюева, Есенина, Ремизова, Чапыгина меня радует; с удовольствием буду сотрудничать там; кстати: думаю выслать в ближайшие дни отрывок из статьи о Вячеславе12; скоро напишу статью на тему "Задачи момента"13. Кроме того: 3-го февраля читаю лекцию "Свет из грядущего"; думаю ход мыслей записать для фельетона и послать Вам для "Знамени Труда"14...
   Кстати: объясните при случае, почему я получил 400 р. в виде аванса из "Зн<амени> Тр<уда>", а не в счет гонорара за "Скиф". Мне это не важно (ибо думаю отработать в "Зн<амени> Тр<уда>"). Высылаю для третьего "Скифа" очень нравящиеся и, по-моему, "скифские" стихи Юл. Анисимова и рассказ жены его "Веры Станевич"15. Намечается еще кое-что.
   Получили мы здесь письмо из заграницы от Наташи (Асиной сестры)16; жалею, что не могу Вам его прочесть; Вы порадовались бы; какая-то перекличка невольная есть между нами; лейт-мотив письма: Лемуры, закапывая гниль, думают, что они отстаивают культурные ценности. России не нужно этих ценностей; Россия или провалится (чего да не будет), или выявит контуры Большого Разума; переход от прошлого к будущему может быть лишь скачком от стихий к Свету Разума; постепеновщина, парламентаризм -- работа лемуров, хоронящих тело Фауста ("культурные ценности")17.
   Смерть Ф. Ф. К<окошки>на убила меня: три дня я не мог прийти в себя18...

-----

   Обрываю письмо: на днях пишу деловое. Спасибо, деньги получил.
   Дорогой Разумник Васильевич, крепко жму Вам руку.

Остаюсь искренне любящий Вас Борис Бугаев.

   P. S. Варваре Николаевне -- привет. Детям -- тоже. Если увидите Есенина, поблагодарите его еще раз за поэму, посвященную мне19; она мне очень понравилась; и я часто ее перечитываю.
   Может быть, в феврале сумею выбраться к Вам... на недельку.
   
   1 Ответ на п. 75. Заказное письмо; почтовые штемпели: Москва. 18.1.18; Царское Село. 22.1.18.
   2 Отец Иванова-Разумника -- Василий Александрович Иванов, работал железнодорожным служащим (кассиром). И мать, и отец Иванова-Разумника были дворяне, но по жизненному укладу принадлежали к разночинной интеллигенции. В. А. Иванов жил в Петрограде, умер в 1919 г. в результате несчастного случая: "Железнодорожные служащие имели право рубить дрова в окрестностях Петербурга, перевозить их в город в специальных открытых вагонах, а потом распределять их между собой. В одну из этих поездок" он "упал с платформы вагона, разбился и, будучи очень слабым и старым, не поправился и умер" (Штейнберг А. Друзья моих ранних лет (1911-1928). Париж, 1991. С. 176).
   3 Неточная цитата из стихотворения Владимира Соловьева "Бедный друг, истомил тебя путь..." (1887). См.: Соловьев Вл. Стихотворения и шуточные пьесы. ("Библиотека поэта". Большая серия). Л., 1974. С. 79.
   4 Цитата из оперы П. И. Чайковского "Пиковая дама" (1890; либретто М. И. Чайковского): ария Германа "Что наша жизнь? Игра!" (Действие III, картина 3-я).
   5 Отзвук актуального для Белого в эти дни неосуществленного замысла: "С января особенно расцветает во всех смыслах наша антропософская жизнь; кружки, интимные собрания, собрания для гостей (открытые), беседы; обсуждения плана журнала "Эвое" в смысле материала статей" (РД. Л. 90об.).
   6 Неточно цитируется первая строфа стихотворения Вл. Соловьева "Les revenants" (1900). См.: Соловьев Вл. Стихотворения и шуточные пьесы. С. 136.
   7 Неточно цитируются строки 3-4 2-й строфы и 3-я строфа того же стихотворения.
   8 3 января (н. ст.) 1914 г. Белый вместе с русскими друзьями посетил Рёккен -- местечко близ Лютцена, под Лейпцигом, где родился Фридрих Нищие (1844-1900) и где он похоронен. Это "паломничество" Белый описал в "Материале к биографии" (см.: Минувшее: Исторический альманах. Вып. 6. С. 366-368).
   9 Карма (санскр. -- действие, дело, жребий) -- одно из центральных понятий древнеиндийской философии, воспринятое буддизмом и новейшей теософией; невидимая универсальная сила, включающая общую сумму совершенных всяким живым существом поступков и их последствий, которые определяют характер его нового рождения, т. е. дальнейшего существования; в узком смысле -- влияние совершенных действий на характер настоящего и последующего существования.
   10 Трифон Георгиевич Трапезников (1882-1926) -- историк искусства (получил образование в Лейпциге, Гейдельберге, Париже, Мюнхене), автор книги "Портреты семьи Медичи 15 века" (Trapeznikov T. G., Prof. Dr. Die Porträtdarstellungen der Mediceer des 15. Jahrhunderts. Strassburg, 1909), переводчик "Очерка тайноведения" P. Штейнера на русский язык (М., "Духовное знание", 1916; переизд.: Л., 1991); один из ближайших антропософских друзей Белого после 1912 г., когда они сблизились в Мюнхене, где оба слушали курс лекций Штейнера. В 1913-1916 гг. работал в Дорнахе на строительстве Гетеанума. Вернулся в Россию в 1917 г. (по призыву в армию), где "с начала 1918 года становится едва ли не главным организатором <...> "Отдела Охраны Памятников в котором работает до смертельной болезни сердца (в 1924 году) <...>" (Заявление Андрея Белого в ОПТУ, 1 июля 1931 г. // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 12. Paris, 1991. С. 359). Одно время -- председатель Московского отделения Русского антропософского общества. Маргарита Васильевна Сабашникова (Волошина, 1882-1973) -- художница, антропософка, первая жена М. А. Волошина; на протяжении многих лет была в близком контакте с Трапезниковым, в 1926 г. написала его портрет, свое возвращение в Россию вместе с Трапезниковым описала в воспоминаниях (см.: Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая Змея. История одной жизни. М., "Энигма", 1993. С. 254-258). Белый вспоминает об июле 1917 г.: "...помнится приезд из Дорнаха Волошиной и Трапезникова, настроенного левее всех и являющегося сильной опорой нашему <антропософскому. -- Ред.> левому флангу; у него откровеннее всех крик: "Долой войну, правительство и да здравствует социальный переворот"" (РД. Л. 88). См. также статью Ренаты фон Майдель "О некоторых аспектах взаимодействия антропософии и революционной мысли в России" (Блоковский сборник. XI. Тарту, 1990. С. 67-81) и литературный портрет Трапезникова в книге ФА. Степуна "Бывшее и несбывшееся" (London, 1990. Т. 1. С. 119-120).
   11 Имя Белого, как сотрудника литературного отдела "Знамени Труда", указывалось в объявлениях этой газеты с 30 декабря 1917 г. без его ведома; также без санкции Белого была осуществлена в "Знамени Труда" публикация его статьи "Рождение в Ясли". См. примеч. 4 к п. 75.
   12 Неясно, какая из двух работ Белого о Вяч. Иванове здесь подразумевается -- статья "Вячеслав Иванов" (см. примеч. 8 к п. 69) или "Сирин ученого варварства" (см. ниже, п. 78).
   13 Возможно, этот замысел воплотился в статье Белого "На перевале. I. Весенние мысли. П. Революция и сознание современности" (Наш Путь. 1918. No 2. С. 119-133).
   14 Статью на основе этой лекции Белый, видимо, не подготовил. Лекцию "Свет из грядущего" он прочитал в указанный день в помещении Русского театрального общества на Большой Никитской ул. в Москве; в архиве Белого сохранились ее тезисы (РГБ. Ф. 25. Карт. 3. Ед. хр. 14):

Свет из грядущего. Лекция Андрея Белого

   Тезисы: I. Горизонт сознания. Гибель культуры. Грядущие "Мартиники".
   Восток или Запад. Драконово царство. Предвестия и предчувствия.
   II. Ковчеги культуры. Масличные ветви. Эвритмия сознания. Прорези новой культуры. О магах и "пастухах". Звезда на востоке. Младенец. "В грозные, знойные, душные дни -- белые, стройные, те же они" (Вл. Соловьев).
   15 Юлиан Павлович Анисимов (1886-1940) -- поэт (автор книги стихов "Обитель": М., 1913), переводчик, искусствовед; участвовал в поэтическом кружке, группировавшемся при изд-ве "Мусагет", один из основателей поэтического объединения "Лирика"; антропософ. Его жена -- Вера Оскаровна Станевич (1890-1967) -- критик, поэтесса, переводчик; антропософка. Белый вспоминает об антропософских встречах в январе 1918 г.: "...частые собрания у Анисимовых и у меня (еще живу на Арбате)" (РД. Л. 90об.). Произведения Анисимова и Станевич, предназначавшиеся для 3-го сборника "Скифы", появились в "Знамени Труда"; стихотворение Ю. Анисимова (1918. No 159. 21/8 марта) обнаруживает явную зависимость от идей и образов творчества Белого этой поры:
   
   Мы, русские, простые
   России племена,
   Прочтем ее живые
   Святые письмена:
   
   Р -- рушатся основы,
   О -- мировой простор,
   Двух С, двух змей громовых
   И -- примиренный взор;
   
   И ясли; в яслях тайна <-->
   Покоится дитя:
   В последней букве тайно
   Читаем мы себя,--
   
   Но буквы накипают
   По жилам бытия,
   Кровь свищет и стекает
   Сквозь мировое Я.
   
   Россия, пращур мира,
   Грядущий сквозь меня,
   До -- тварного потира
   Взыгравшая струя!
   . . . . . . . . . .
   Мы, русские, простые
   России племена,
   Мы букв храним святые,
   Живые семена.
   
   Рассказ В. Станевич в "Знамени Труда" не появился, однако там была напечатана ее статья "Идеалистическая стихия максимализма" (1918. No 166. 29/16 марта), а также, позднее, статья "Идея личности и коллектива у М. Горького" (1918. No 192. 30 апреля).
   16 Это письмо Н.А. Тургеневой не выявлено.
   17 Лемуры (римск. миф.) -- призраки мертвецов, вредоносные тени; Белый подразумевает здесь лемуров-могильщиков в одной из финальных сцен "Фауста" Гете (ч. 2, акт 5-й).
   18 В 1918 г. имя Андрея Белого фигурировало в перечне участников неосуществленного сборника памяти А. И. Шингарева и Ф. Ф. Кокошкина -- как предполагаемого автора (вместе с Вяч. Ивановым) статьи "Интересы Кокошкина в области теории поэтического творчества" (Спивак М. Л. "Москва кадетская" Андрея Белого // Литературное обозрение. 1995. No 4/5. С. 188).
   19 Ср. п. 72, примеч. 5.
   

77. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

Около 22-24 января 1918 г. Москва1.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Получили ли Вы мое длинное письмо, где подробно пишу о "Скифе", "Знамени Труда" и т. д. 2 Как мне радостно, что все это недоразумение разрешилось. Я был введен в заблуждение ложными толками; спасибо за "Знамя Труда". Прекрасная, прекрасная газета!3 На днях постараюсь выслать фельетон (при первой возможности); если бы Вы мне высылали и впредь "Знамя Труда", то я бы был Вам чрезвычайно благодарен от себя, и от группы лиц, которым я "Зн<амя> Труда" даю читать (на него у меня образовался хвост очереди: между прочим, в числе жаждущих чтения -- М. О. Гершензон, который прочел Ваши статьи во II-м Скифе4, которого я все еще не видел, и говорит, что Вы выразили его заветные мысли). Милый Разумник Васильевич, пригласили бы его Вы лично в "Скиф", или куда Вам захочется: я знаю, что он горит жаждою писать в духе "Скифа" и даже... "Знамени Труда"5. Когда я передавал ему приглашение в "Скиф", он сказал, что охотно бы пошел, если бы Вы его лично пригласили. М. О. и Лев Исак<ович>6 -- отрадные исключения среди прочих москвичей.
   Пишу так обрывисто, потому что предполагаю, что 1) длинное письмо мое Вы получили, 2) меня ждет дама, везущая с "оказией" это письмо и рукописи (для "Скифа") в Петроград. На днях пишу Вам лично и обстоятельно. Фельетон Блока -- великолепен и радостен7. На днях Вы получите письмо от редактора кооперативного журнала "Рабочий Кооператор", приглашение Вас, Ник<олая> Алексеевича8, Есенина сотрудничать: это журнал для широких рабочих масс: внешне -- беспартийный; и -- абсолютно демократический; в числе сотрудников даже кое-кто из "большевиков" (в том числе Скворцов)9. Я пошел туда: редактор, Зайцев, мне лично известен. Чудо! Он приглашает нас, антропософов, "импульсировать" культурно-просветительный отдел10.
   Вообще происходит -- сказка: среди нашего антропософского ядра "наиболее свежие и заправские" оказываются с левыми не по-внешнему, а по-внутреннейшему, а все то, что пишется о "искусстве" и "культуре" в "Знамени Труда", есть то, что составляет "наше", "внутреннее". В "сказочной" действительности мы живем11.
   Дорогой Разумник Васильевич, кончина Вашей матушки глубоко поразила меня: ведь она была такая бодрая, жизнерадостная и, сказал бы я, "духовно молодая", что я невольно думал, глядя на нее, когда видел ее последний раз у Вас: "Вот человек, дышащий жизнью". Но, стало быть, так нужно: "энергия" ее, и "молодость" понадобились "там". Крепко жму Вашу руку и глубоко сочувствую Вашему горю. Хотелось бы так много высказать Вам об "отшедших"; кое-что написал в "длинном" письме.
   Остаюсь глубоко любящий и преданный Вам

Б. Бугаев.

   P. S. Посылаю стихи Ю. Анисимова и рассказ В. Станевич12. Пришлите "Скиф"13.
   
   1 Заказное письмо, отправлено с оказией из Петрограда. Почтовые штемпели: Петроград. 25.1.18 и 26.1.18; Царское Село. 28.1.18.
   2 Имеется в виду п. 76.
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "Литературный отдел этой газеты редактировал ИР; постоянные отделы в ней вели: Арсений Авраамов -- "Искусство в свете революции"; Александр Блок -- "Россия и интеллигенция"; Андрей Белый -- "На перевале"; ИР -- "Литература и революция"; Евгений Лундберг -- "Под знаком зодиака"; В. Шимановский -- "Искусство и труд"; Шах-Эдин (Ольга Форш) -- "Живопись и скульптура"; Конст. Эрберг -- "Письма о творчестве"" (Л. 15об.). Заглавия авторских рубрик указывались в рекламных объявлениях о содержании литературного отдела "Знамени Труда".
   4 Во 2-м сборнике "Скифы" были напечатаны статьи Иванова-Разумника "Поэты и революция" и "Две России".
   5 М. О. Гершензон в "Знамени Труда" не участвовал.
   6 Л. И. Шестов.
   7 Комментарий Иванова-Разумника: "Речь идет о статье А. А. Блока "Интеллигенция и революция", напечатанной в No 122 "Знамени Труда" от 19 января 1918 г. Это, кстати сказать, является косвенным определением "termini a quo" даты настоящего письма: оно не могло быть написано раньше 20 января 1918 года" (Л. 15об.).
   8 Н. А. Клюев.
   9 Иван Иванович Скворцов-Степанов (литературный псевдоним -- Степанов, 1870-1928) -- публицист; большевик с 1904 г., после Февральской революции член Московского комитета большевиков, редактор газеты "Социал-демократ", глава большевистской фракции в московской Городской думе. В дни вооруженной борьбы в Москве редактировал "Известия ВРК", в начале 1918 г. примыкал к "левым коммунистам", но вскоре отошел от них.
   10 Петр Никанорович Зайцев (1889-1970) -- поэт, издательский работник; близкий друг Андрея Белого в 1920-е гг. и помощник в его литературных делах. См. о нем предисловие Дж. Мальмстада к публикации его переписки с Белым (Минувшее 13. С. 215-231). В автобиографии Зайцев сообщает: "После Октябрьской Революции, с марта 1918 по август 1919 года, работаю <...> в журнале "Рабочий мир", одном из первых советских журналов для рабочих" (Там же. С. 221; см. также: Зайцев П. Н. Журнал "Рабочий мир". Из воспоминаний / Публикация В. П. Абрамова; примечания В. В. Нехотина // Литературное обозрение. 1996. No 5/6. С. 40--53). По всей вероятности, "Рабочий кооператор" -- первоначальное название этого журнала. Начиная с этого времени, Зайцев часто посещал Московское отделение Русского антропософского общества, где слушал лекции и курсы. Неизвестно, стал ли он формально членом Общества, но его стихи первых пореволюционных лет навеяны антропософскими образами, а среди самых близких ему людей числились деятельные антропософы.
   11 Характеризуя собрания московских антропософов в январе 1918 г., Белый отмечает: "...тон социальный радостный, бурно-тревожный соответствует бурно-тревожному времени. Эвритмия, музыка, стихи -- все это процветает, у нас свои поэты (Анисимов, я), свои лектора (Сизов, Григоров, Столяров, я, Викентьев), свои художники, музееведы, библиофилы. <...> Мы радостно смотрим вперед" (РД. Л. 90об.-91).
   12 См. п. 76, примеч. 15.
   13 Подразумеваются экземпляры 2-го сборника "Скифы".
   

78. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

31 января 1918 г. Москва1.

Дорогой Разумник Васильевич,

   посылаю Вам небольшой фельетон2, стихи для "Знамени Труда". На днях (после 6-го февраля) буду много писать туда: газета -- великолепна; почти -- удивительно; все, что пишется там, радует меня ужасно. На днях Вам пишу обстоятельно: до 6-го -- хаос дел3. Этим обусловлена краткость письма.
   Остаюсь глубоко любящий Вас и уважающий

Борис Бугаев.

   P. S. Получили ли 2 моих письма, рукопись и стихи Анисимова? Варваре Николаевне привет; детям тоже.
   P. P. S. Стихи прилагаю4. Фельетон шлю отдельно.
   
   1 Заказное письмо; почтовые штемпели: Москва. 31.1.18; Царское Село. 16.2.18. Первая датировка -- по старому стилю, вторая -- по новому (с февраля 1918 г. был принят новый стиль).
   2 Единственная статья Андрея Белого, напечатанная в 1918 г. в "Знамени Труда", -- "Сирин ученого варварства" (позднее издана отдельной брошюрой: Берлин, "Скифы", 1922): "На перевале. 1. Сирин ученого варварства", гл. 1-VI (1918. No 163. 26/13 марта) и "На перевале. 2. Сирин ученого варварства (По поводу книги В. Иванова "Родное и вселенское")", гл. VII-Х (3 апреля / 21 марта. No 170). В комментарии Иванов-Разумник пишет: "И стихи, и фельетон были напечатаны в "Знамени Труда" и перепечатаны в апрельской и майской книжках журнала "Наш Путь" за 1918 год" (Л. 16), -- однако эта информация неточна: "Сирин ученого варварства" в "Нашем Пути" не был помещен, а двухчастная статья Белого "На перевале. I. Весенние мысли. П. Революция и сознание современности", опубликованная во 2-м, майском выпуске "Нашего Пути", ранее в "Знамени Труда" не печаталась.
   3 О начале февраля 1918 г. Белый пишет: "...напряженная моральная жизнь: антропософские беседы, лекции, собрания; А. В. Сизова постоянно устраивает нам музыкальные вечера; еще более процветает эвритмия" (РД. Л. 91).
   4 При письме на отдельном листе -- автографы двух стихотворений: "Вестью овеяны..." и "Младенцу" ("Играй, безумное дитя..."); оба стихотворения впервые опубликованы в "Нашем Пути" (1918. No 1. С. 13-14), вошли в книгу Белого "Звезда" (первое -- под заглавием "Голубь") с датировками: "1918. Москва" (С. 63, 66).
   

79. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

3/16-8/21 февраля 1918 г. Царское Село1.

16/3--II--1918.

Дорогой Борис Николаевич,--

   спасибо, сердечное спасибо Вам за Ваши письма -- рад я и тому, что недоразумение оказалось недоразумением, и тому, что снова слышу от Вас такие близкие и внятные мне слова; спасибо Вам и за то, что пишете Вы о маме моей. Спасибо за все, -- сердечно обнимаю Вас, как одного из самых близких мне на этом свете людей.
   Хоть оно и безбожно -- звать к себе (дорога из Москвы и в Москву -- действительно тяжела), но как хорошо, как даже необходимо было бы, если б Вы могли не на недельку, а на три-четыре (и больше!) приехать снова в питерский воздух! Сколько надо поговорить -- и о деле, и не о деле! Там Вы -- в отравленном воздухе; лучшие (Л. Шестов, например, -- сужу по последнему известному мне письму)2 -- и те ничего не видят за московским духовным туманом из совершающегося. И у нас здесь -- много людей тумана. А сколько провалилось в бездну злобствования, отчаяния, непонимания, ненависти ко всему идущему и пришедшему! Ремизов, Сологуб, Мережковские, Пришвин3 -- все там. Но есть и другие. Постоянно приходится встречаться и чувствовать духовную связь свою с самыми разными людьми: Блок и Лундберг4, Есенин и Сюннерберг5, Чапыгин и (судя по стихам и письмам) Клюев -- люди разных кругов, разных вер, разных верований. Чувствую, что жутко было бы одному остаться лицом к лицу со всем вражеским станом; но чувствую и другое -- что и тогда бы, один, не перестал бы я делать и говорить то, что делаю и говорю. Как радостно, что Вы, что Блок -- на этой же стороне пропасти!
   21/8. Не закончил письма в тот день -- и снова закружились мы в вихре событий!6 Писать не могу -- посылаю в этом письме из вчерашнего "Знам<ени> Труда" стихи Блока и мою статью -- вместо письма7. Крепко обнимаю Вас и откладываю перо до следующего раза. Напишите пока поподробнее.

Сердечно Ваш Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 76, 77, 78. На бланке изд-ва "Скифы".
   2 В архиве Иванова-Разумника письма Л. Шестова за этот период не сохранились.
   3 См. подборку публицистических статей М. М. Пришвина конца 1917 -- начала 1918 г., предназначавшихся для его незавершенной книги "Воля вольная" (Вопросы литературы. 1995. Вып. Ш. С. 175-216. Публикация Л. Рязановой).
   4 Евгений Германович Лундберг (1887-1965) -- прозаик, критик; в 1918 г. вел отдел "Под знаком зодиака" в "Знамени Труда". Позднее, в начале 1920-х гг., -- организатор и один из руководителей берлинского изд-ва "Скифы".
   5 Константин Александрович Сюннерберг (псевдоним -- Конст. Эрберг, 1871-1942) -- теоретик искусства, критик, поэт, вел в "Знамени Труда" отдел "Письма о творчестве". Подробнее см.: Эрберг Конст. (Сюннерберг К. А.). Воспоминания / Публикация С. С. Гречишкина и А. В. Лаврова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1977 год. Л., 1979. С. 99-- 115; Заблоцкая А. Е. Конст. Эрберг в Научно-теоретической секции ТЕО Наркомпроса (1918-- 1919) // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 20. М.; СПб., 1996. С. 389-403.
   6 Подразумеваются возобновление войны с Германией после перемирия, окончившегося 5/18 февраля, и активные наступательные действия германской армии, в течение нескольких дней занявшей обширные российские территории.
   7 Имеются в виду стихотворение А. Блока "Скифы", опубликованное в "Знамени Труда" 20/7 февраля 1918 г. (No 137), и сопровождавшая эту публикацию статья Иванова-Разумника "Меч Бренна", представлявшая собой отклик на события последних дней и насыщенная цитатами из "Скифов": "Свершается то, что давно предвидели все, имевшие очи, чтобы видеть: Старый Мир собрал свои силы и идет в бой, чтобы растоптать все всходы Мира Нового. Сила внешняя, сила "стальных машин, где дышит интеграл" -- идет на духовную силу революции, чтобы раздавить ее, искоренить ее, эту силу, еще неокрепшую, еще рождаемую в тяжелых муках великих дней. Пушки снова идут против идей, сила штыков идет против духовной силы. <...> Великая ставка -- старое государство и мировая революция -- брошена извне на весы истории. Пусть сегодня долу падет наш жребий, пусть тяжелый меч Бренна еще раз перевесит червонное золото революционной крови, пусть еще раз раздастся клич победителя -- vae victis! Но уже в стан победителя перекинулось пламя русской революции, и пожрет оно его, быть может, гораздо раньше, чем думают это все здравые политики, все обыватели, все мещане социализма. <...> Исход борьбы предопределен: в тяжелых лапах революции социальной хрустнет хребет политического государства. В этом -- вера наша, в этом -- знание наше. И с этой верой, с этим знанием светло смотрим мы в грядущее, хотя бы насмерть раздавила нас стальная машина во временной своей победе. Ибо, если временная победа -- за ней, то конечная, вечная победа -- за великой, грядущей в мире, всесветной революцией. Меч Бренна может победить сегодня, -- может и не победить; ибо меч всенародной, всемирной революции давно уже занесен над мечом Бренна". В образном строе статьи обыгрывается известный эпизод из 5-й книги "Истории" Тита Ливия: галльский царь Бренн (390 г. до н. э.) в ответ на протест побежденных римлян, недовольных тем, что наложенная на них контрибуция взвешивается слишком тяжелыми гирями победителей, бросил на чашу весов еще и свой тяжелый меч со словами: Vae victis! (Горе побежденным!).
   

80. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

27 февраля / 12 марта 1918 г. Москва1.

Дорогой Разумник Васильевич,--

   как много есть Вам сказать? Но сейчас накопилось нечто деловое. 1) Получили ли Вы стихи Анисимова и рассказ Веры Станевич? 2) Получили ли мои стихи и фельетон для "Знамени Труда"? 3) Пришлите мне "Скиф"2. 4) Как обстоит дело с 3-ьим "Скифом"?3 Относительно третьего "Скифа" у меня есть до Вас просьба: разрешите мне не печатать "Карму". За "Карму" получаю 200 рублей; и -- вынужден тотчас отдать4, ибо благодаря сейфам и закрытой Казенной Палате у мамы в кармане 3 рубля, у меня -- 10; мы -- голодаем; на мне -- целый дом, ибо мама в отчаянном положении; за границей Ася живет в долг; а за этот месяц я имел заработка лишь 200 рублей (80 рубл<ей> плачу маме: и рублей 20 приходится в день на одну еду); можете себе представить, в каком виде существую; вдобавок из Москвы собираются нас гнать; т. е. положение отчаянное; вдобавок: С. А. Венгеров5 поставил меня в очень критич<еское> положение. 2 месяца я работал над Ивановым, в рассчете, что получу по 500 рубл<ей> за печ<атный> лист; работа вышла Сизифова... И за около 2 печ<атных> листа получил... 300 рублей с указанием, что я получаю вообще дороже прочих сотрудников. С. А. просил ввиду этого не оглашать суммы; но Вам я сообщаю: ибо Вы мне сказали, что он согласился на 500 рубл<ей> <за> печ<атный> лист6. Собственно: мой рассчет строился на 1) него, 2) на "Скифы". С него думал получить рублей 700; получил 300; думал, что буду в месяц получать от "Скифов" 200 рублей. Вместо этого получил 400 аванса от "Знам<ени> Труда"; аванс думаю отработать -- скоро; но вот, могу ли надеяться на "Скиф"? Во всяком случае сейчас ввиду просто "голода" и отчаянного положения мамы должен запречься, как вол, в срочную работу, за которую обещали гонорар в момент подачи рукописи... Голод вынуждает, увы, согласиться... "Карму" же отдал в другое место; замещу ее.
   Вот какие дела. Я не пишу уже о событиях, нас обставших. Здесь, в Москве, никого не вижу; держусь с антропософами: у нас есть настоящая, духовная жизнь; можно сказать, что просто живу нашим кружком: у нас -- тепло, дружно, крепко, бодро7... Но и тут вклинивается Ариман: нагрянули петербуржцы, и теперь москвичей, не связанных с демократ<ическими> организациями, вытуривают из Москвы большевики8; разгонят и нас. Но я не подчинюсь... Не желаю!.. Довольно!.. Все, чем я держусь, у меня связано с близкими, милыми душами нашего кружка. И я уж ору: меня не надо вешать9; если под предлогом эвакуации Москвы у меня отнимут несколько близких душ, тогда хоть... вешайся.
   Простите, милый, милый Разумник Васильевич... Все же... верю в Россию. 2-ой "Скиф" утешает; многое в "Знамени Труда" радует; огромны "Скифы" Блока, и признаться, его стихи "12" -- уже слишком; с ними я не согласен10...
   Привет Варваре Николаевне, детям, Есенину, Ганину и тем, кои помнят меня. Привет Сергею Дмитриевичу11.

Остаюсь глубоко любящий Вас и уважающий Борис Бугаев.

   Москва. 27 февраля. 18 г.
   
   P. S. Картина Москвы: вечером стрельба. К стрельбе так привыкли, что никто не обращает никакого внимания. Недавно нам в спину стреляли из автомобиля; потом автомобиль "мирно" проехал мимо; около дома, где я сейчас ночую, сегодня весь день перекидывал снег через забор бывший инспектор школы живописи и ваяния мой учитель истории В. Е. Гиацинтов12. Многие интеллигенты в Москве зарабатывают себе пропитание таким способом. В квартиры врываются; мою маму из одного управления погнали к черту (она хлопотала, чтобы ей разрешили взять из ящика последние ее крохи, чтобы платить налоги) -- погнали к черту, сказав: "Идите работать: заработайте и заплатите". Наш швейцар должен получать 200 рубл<ей> в месяц + 18 рублей с квартиры, т. е. 326 рублей в месяц (он -- ничего не делает); я получаю в месяц верных лишь 200; и из нас выдавливают всеми законными и беззаконными средствами все: остается примкнуть к анархистам и выдавливать деньги насильно из других. Чем все это кончится -- Бог весть!
   Вместе с тем: головокружительно интересно жить...
   
   1 Заказное письмо; почтовые штемпели: Москва. 16.3.18; Царское Село. 17.3.18.
   2 См. п. 76, примем. 15; п. 77, примем. 13; п. 78, примеч. 2, 4.
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "Издание "Скифов" закончилось на втором сборнике" (Л. 16). Окончательно эта ситуация определилась, видимо, осенью 1918 г.; ср. запись Блока от 4 ноября 1918 г.: "Р. В. Иванов у меня. <...> "Скифов" и "Нашего Пути" не будет" (Блок А. Записные книжки. 1901-1920. М., 1965. С. 434).
   4 Текст стихотворения "Карма" был послан Белым Иванову-Разумнику с п. 59. Стихотворение впервые опубликовано в альманахе "Эпоха" (Кн. 1. М., "Альциона", 1918. С. 11-13), вышедшем в свет в апреле 1918г.
   5 Семен Афанасьевич Венгеров (1855-1920) -- историк русской литературы и общественной мысли, библиограф; редактор трехтомного издания "Русская литература XX в. (1890-- 1910)" (М., 1914-1918), для которого Белый написал статью "Вячеслав Иванов" (см. примем. 8 к п. 69).
   6 По получении рукописи статьи "Вячеслав Иванов" С. А. Венгеров писал Белому (19 января 1918 г.): "Большое спасибо за статью. Я ее немедленно отдаю в переписку, а то она так написана, что не получается общего впечатления. <...> Я написал издательству об уплате Вам 300 р. Это совершенно исключительный гонорар (у нас все получают по 100-150 р.), на котором настаивал Р. В. Иванов-Разумник, и я во избежание недоразумений с другими сотрудниками даже просил бы Вас не делать размер Вашего гонорара общеизвестным" (РГБ. Ф. 25. Карт. 13. Ед. хр. З). Этот гонорар препроводил Белому сотрудник главной конторы изданий товарищества "Мир" (выпускавшего в свет "Русскую литературу XX в.") М. Лурье вместе с письмом от 23 января 1918 г. (РГБ. Ф. 25. Карт. 28. Ед. хр. 9). О получении гонорара Белый сообщил Венгерову в письме от 31 января 1918 г. (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 55-56).
   7 О занятиях Белого в Московском отделении Русского антропософского общества в 1918-1919 гг. см. в публикации Дж. Мальмстада "Андрей Белый и антропософия" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. Paris, 1990. С. 473-480). 21 февраля (н. ст.) 1918 г. Белый писал А. Тургеневой о своем лекционном курсе "Мир Духа", организованном Антропософским обществом: "Мой курс слушают от 60 до 70 человек, главным образом курсистки; и -- молодежь; и после каждой лекции приходится слышать со стороны изумление, или слова, вроде: "Если это философия антропософии, то -- я хочу быть антропософом". Получается круг друзей (неантропософов) вокруг нас. Пока все это очень зелено и надо много работать, чтобы утвердилась философия антропософии <...>. Недавно читал лекцию об антропософском сознании "Свет из Грядущего" в помещении на 250 человек и по очень дорогим ценам (в пользу нами проектируемого сборничка "Светень")" (РГБ. Ф. 25. Карт. 30. Ед. хр. 19. Упомянутый издательский замысел не был реализован).
   8 Имеется в виду приезд в Москву 11 марта 1918 г. руководителей большевистской партии и правительства, тайно покинувших Смольный в ночь на 10 марта. 15 марта IV съезд Советов, созванный в срочном порядке для ратификации Брестского мира, провозгласил Москву столицей РСФСР. См. статью Евы Берар "Почему большевики покинули Петроград?" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 14. М.; СПб., 1993. С. 226-252). Очевидец свидетельствует: "1/14 марта. С переездом обожаемых в Москву здесь в спешном порядке, порой в 24 часа, реквизируются особняки, гостиницы, магазины, целые небоскребы, или частью, чтобы разместиться всем "правительственным" учреждениям и служащим в них. Многие семьи -- буквально выбрасываются на улицу со всем своим скарбом. Что церемониться с бездарными, глупыми и подлыми буржуями!" (Окунев Н. П. Дневник москвича. С. 160).
   9 "Меня не надо вешать" -- название 3-й главки "Рассказа о семи повешенных" (1908) Леонида Андреева (фраза, повторяемая приговоренным к смерти крестьянином Иваном Янсоном).
   10 Ср. записи Белого о феврале 1918 г.: "Сильное впечатление от брестских переговоров и "Скифов" Блока" (РД. Л. 91 об.). Поэма Блока "Двенадцать" была впервые опубликована в "Знамени Труда" 3 марта / 18 февраля 1918 г. (No 147); 17 марта 1918 г. Белый писал Блоку: "Читаю с трепетом Тебя. "Скифы" (стихи) -- огромны и эпохальны, как "Куликово Поле". <...> По-моему Ты слишком неосторожно берешь иные ноты. Помни -- Тебе не "простят" "никогда"... Кое-чему из Твоих фельетонов в "Знам<ени> Труда" и не сочувствую, но поражаюсь отвагой и мужеством Твоим" (Блок -- Белый. С. 335).
   11 С. Д. Мстиславский.
   12 Владимир Егорович Гиацинтов (1858-1933) -- искусствовед, драматург; профессор Московского университета. О нем см. в мемуарах Белого "На рубеже двух столетий" (М., 1989. С. 262, 283).
   

81. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

28 февраля /13 марта 1918 г. Москва1.

   Дорогой Разумник Васильевич, какая радость, что Вы приехали!2 Я сегодня отправил Вам письмо3. Сейчас идет совещание газеты понедельничной, в которой направление совершенно тождественное, как выясняет материал, со "Знаменем Труда"4. Ввиду того, что собрание меня не отпускает, я завтра в 10 часов буду у Шестова, но... как было бы хорошо, если бы Вы с Мих<аилом> Осиповичем5 заглянули сюда: познакомились бы с чудесными молодыми людьми6... Как ужасно, ужасно, ужасно я рад: у меня есть мысль Вас устроить: есть ли у Вас помещение? Душа стосковалась по Вас; радуюсь Вам. Во всяком случае завтра в 10 часов я у Шестова. Но как бы хорошо Вас увидеть сегодня: если Вы боитесь поздно, то можно было бы устроить Вас сегодня на ночь здесь... Здесь удобно ночевать.
   Обнимаю еще раз, радуюсь.

Б. Бугаев.

   P. S. Простите за подчерк; спешу.
   
   1 На конверте (без марки) -- запись рукой Иванова-Разумника: "От Андрея Белого 13-III-1918. Москва". Комментарий Иванова-Разумника: "После настоящего письма -- перерыв в переписке на 5 месяцев, так как март и апрель ИР пробыл в Москве; письма же за май-июль от АБ к ИР и обратно -- все не доходили" (Л. 16).
   2 Иванов-Разумник приехал в Москву 12 марта (см.: Блок А. Записные книжки. 1901-- 1920. М., 1965. С. 394; запись от 11 марта) на IV Чрезвычайный съезд Советов рабочих, солдатских, крестьянских и казачьих депутатов, состоявшийся 14-16 марта 1918 г.; в числе делегатов было 256 левых эсеров. Белый вспоминает в этой связи: "...приезд в Москву правительства и "Скифов": Разумник Васильевич, Мстиславский, Центральный Комитет левых эс-эров; организация Социалистической Академии, к которой я притянут, встречи с Р. В. Ивановым <...> начало работы в лево-эс-эровской газете "Знамя Труда"; посещение ее редакции" (РД. Л. 91об.-92). Иванов-Разумник отбыл из Москвы 24 марта (см.: Блок. А. Записные книжки. С. 397; запись от 26 марта).
   3 Имеется в виду п. 80.
   4 Вероятно, подразумевается еженедельная газета "Понедельник Власти Народа" (с No 6 -- "Понедельник"), издававшаяся в Москве с 25 февраля до 8 июля 1918 г. под редакцией М. А. Осоргина и Е. Д. Кусковой; всего вышло 19 номеров. В No 1 в редакционной заметке говорилось: ""Власть Народа" успела уже достаточно определенно выявить свою политическую физиономию. <...> Вокруг нее сложится в будущем ядро настоящей социалистической партии, свободной от иллюзий российского максимализма" (см. комментарии Джона Мальмстада и Роберта Хьюза в кн.: Ходасевич В. Собрание сочинений. Т. 2. Статьи и рецензии 1905-1926. Ann Arbor, 1990. С. 517-518).
   5 М. О. Гершензон.
   6 14-15 февраля Белый (вместе с А. С. Петровским) переселился из квартиры в Никольском пер., где жила его мать, в помещение Антропософского общества на Садовой Кудринской (дом 6).
   

82. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

10 августа 1918 г. Москва1.

10 августа 18 года.

Дорогой Разумник Васильевич!

   От Вас ни слуху, ни духу: писал, -- не отвечаете2. Не сердитесь ли? Каково Ваше самочувствие? Очень много раз нужно было Вас до зарезу видеть. Большое спасибо за хорошие слова о "Христос Воскресе"3... Я сейчас, как улитка, спрятался в свою скорлупу: не радуют -- эс-эры (правые, средние, левые), на "большевиков" -- злюсь, на кадетов -- тоже; ощущаю себя анархистом-индивидуалистом4... Не наладилось после Вашего отъезда5 никаких отношений с общими знакомыми: Евг<ений> Герм<анович>6 -- только путал, терял мои фельетоны7 и задолго до прекращения "Зн<амени> Труда"8 отбил у меня всякую охоту там писать. "Путанники" -- Ваши левые эс-эры!.. 9 Не сводитесь: но я не могу ощущать ритм времени с ними. Пошел служить в "Архив"10, ибо 1) ни к каким группам не могу примыкать, 2) теперь нет вне-партийных органов.
   Напишите хоть слово: остаюсь искренне преданный и любящий Вас

Борис Бугаев.

   Варваре Николаевне мой привет. Детям тоже.
   1 На конверте почтовые штемпели: Петроград. 14.8.18; Царское Село. 15.8.18.
   2 Комментарий Иванова-Разумника: "Все письма лета 1918 года пропали на почте" (Л. 16). 31 августа 1918 г. Белый писал Блоку: "Гробовое молчание Раз<умника> Вас<ильевича> меня удивляет, писал: не отвечает. Между тем, так во многом надо было посоветоваться <...>" (Блок -- Белый. С. 337).
   3 Эта поэма Андрея Белого, написанная в апреле 1918 г., была впервые опубликована в "Знамени Труда" 12 мая 1918 г (No 199), перепечатана во 2-м номере (май 1918 г.) журнала "Наш Путь" (С. 101-108). Иванов-Разумник дал отзыв о поэме в статье "Россия и Инония" (Наш Путь. 1918. No 2. С. 134-151; Иванов-Разумник. Россия и Инония. Андрей Белый. Христос Воскресе. Сергей Есенин. Товарищ. Инония. Берлин, "Скифы", [1920]. С. 9-17). Фрагмент этой статьи был напечатан в кн. Иванова-Разумника "Александр Блок. Андрей Белый" (Пб., "Алконост", 1918) под названием "Весть весны", вошел также в кн. Иванова-Разумника "Вершины". Свой анализ Иванов-Разумник заключал: "Я не считаю поэму Андрея Белого чрезмерно удавшимся автору произведением: в ней есть растянутости, длинноты, повторения, есть и замечательно удавшиеся места -- как раз те, где больше конкретного; вся вторая половина поэмы -- значительно сильнее первой. Но все это -- очень и очень "относительно": к Андрею Белому предъявляешь такие большие требования, которые другому бы непосильно выполнить; автор "Петербурга" имеет право на такую тяжелую оценку. Безотносительно, однако, поэма эта, повторяю, является большим произведением большого мастерства; в ней бьют живые ключи "нового Назарета", в ней одной мы более видим живую душу новой России, чем в десятке произведений плачущих и панихидствующих, злобствующих и проклинающих" (Вершины. С. 214).
   4 Об июле 1918 г. Белый вспоминает: "Впервые сериозный перелом от розовой романтики в отношении к революции к исканию чисто реалистического самоопределения в ней <...> пишу Рейснеру письмо с отказом от профессуры в Социалистической Академии; перестаю писать в газетах" (РД. Л. 93об.).
   5 Иванов-Разумник был в Москве во время работы Второго съезда Партии левых социалистов-революционеров-интернационалистов (17-25 апреля 1918 г.), на котором он был избран членом ЦК партии. Согласно дневниковым записям Блока, Иванов-Разумник выехал в Москву 16 апреля и возвратился в Петроград не позднее 30 апреля (Блок А. Записные книжки. С. 400, 403). Если хронологические указания, приводимые в "Записках писателя" Е. Г. Лундберга, точны, то Белый и Иванов-Разумник встречались в Москве также в июне или в начале июля 1918 г.: "На днях, у Шестова, Белый говорил о Советах, как о начале радостной соборности. Иванов-Разумник -- о максимализме, о самосожжении революции -- Белый поддерживал" (Лундберг Е. Записки писателя. Берлин, 1922. С. 179).
   6 Е. Г. Лундберг, заместитель редактора литературного отдела в "Знамени Труда".
   7 Единственная статья Белого из присланных им в "Знамя Труда", которая была напечатана в газете, -- "Сирин ученого варварства" (см. примеч. 2 к п. 78).
   8 Последний номер "Знамени Труда" вышел в свет 6 июля 1918 г. После подавления большевиками так наз. "мятежа" левых эсеров 6-7 июля 1918 г. и разгрома левоэсеровских партийных органов и издательства газета перестала выходить.
   9 Ср. письмо Белого к А. Блоку, написанное в тот же день: "Левые "эс-эры" во всех отношениях путаники <...> Евг<ений> Герм<анович> Лундберг тоже путаник. От всех "путаников" устал" (Блок -- Белый. С. 336).
   10 Белый был избран на должность помощника архивариуса Единого государственного архивного фонда (1-е московское отделение, 2-я (юридическая) секция) 29 июля 1918 г., работал в этой должности с 3 до 24 августа (см. публикацию Д. А. Беляева "Андрей Белый (Б. Н. Бугаев): "...B эпоху моей работы в архиве..."" // Советские архивы. 1986. No 4. С. 62-66). В записях об июле-августе 1918 г. Белый отмечает: "...поступаю на службу в "Русский Архив" <...> изучаю палеографию и разбираю столбцы; служба от 10 до 3-4-х: разбираю Архив "Воронежской Судебной Палаты", регистрирую дела и извлекаю дела, имеющие архивный интерес для проф. Ардашева. <...> Август. Москва. Работа в "Архиве". Профессор Ардашев мною очень доволен, как служащим; проф. Цветаев (директор "Архива") -- тоже, но Рязанов меня не утверждает в "Архиве", мотивируя, что я -- профессор Социалистической Академии, между тем как я уже с месяц послал отказ от профессуры <...>" (РД. Л. 93об.-94. Упоминаются Н. Н. Ардашев, управляющий архивом Д. В. Цветаев и Д. Б. Рязанов).
   

83. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

16 августа -- 5 сентября 1918 г. Петроград1.

Петроград, 16 -- VIII 1918 г.

Дорогой Борис Николаевич,--

   дважды за эти 1 1/2 месяца писал я Вам -- и заказное, и простое, но, по-видимому, вотще2. Только что получил несколько Ваших строк -- обрадовался и огорчился: вижу, что и Вы писали мне, и тоже тщетно. Теперь пользуюсь проездом через Питер Клюева -- и хочу написать Вам не письмо, а письмшце. Выйдет ли -- не знаю; так давно не видались мы -- три-четыре месяца -- три-четыре года!
   Не знаю с чего и начать, столько всякого накопилось; всю ночь проговорить можно, и то не обо всем. Для начала скажу все-таки, в ответ на слова Вашего письма: "не сержусь ли я на Вас": -- Христос с Вами! Ни крупицы темного нет у меня на душе против Вас, и уж если кто имеет все права сердиться -- так это Вы на меня.
   Во-первых: я всецело виноват, что не сумел устранить тормоза между Вами и "Знаменем Труда". Но я понадеялся на то, что Евг<ений> Герм<анович> Лундберг, вне всяких своих литературных симпатий и антипатий, немедленно будет печатать все доставляемое Вами. Оказалось, что литературные антипатии перевесили, а я не сумел учесть этого заранее, в чем и каюсь. Надо ли мне говорить Вам, что я в корне несогласен со словами Лундберга о Вас в No 2-м "Нашего Пути", на стр. 155-ой3; я их намеренно не зачеркнул, предоставляя каждому полную свободу "в своем углу", но Вы же знаете, что я считаю Вас самым "убедительным" из всех наших художников, -- писал я об этом достаточно. Если из-за всего этого "лундберговского" хоть малая соринка легла между нами, то да будет она сметена бесследно. Люблю и ценю Вас по-прежнему, а за тормоза, помимо меня действовавшие, крепко извиняюсь.
   И еще я виноват, -- и тоже без вины виноват -- в том, что до сих пор и "Наш Путь" и "Скифы" перед Вами в большом денежном долгу. "Скифы" непременно рассчитаются с Вами еще в этом месяце (они дали "чистого убытку" тысяч десять!), а "Наш Путь" -- немедленно4.
   Этим кончаю все "деловое"; если из-за этого делового между нами могла бы лечь какая-либо тень -- ну его тогда совсем, это деловое, к которому я насильственно подсунут жизнью, несмотря на всю свою неспособность.
   
   5/IX.
   P. S. Начал письмо 16/VIII, кончаю чуть ли не через месяц, -- так жизнь крутит! Вычеркиваю устаревшие строки и сообщаю кратко.
   Письмо это передаст Вам К. А. Эрберг; ему же вручено, для передачи Вам, 707 р. гонорара за No 2 "Нашего Пути"5. -- Сам я должен был 3-го сент<ября> выехать в Москву, но на две недели задерживает небольшая "хирургия", ставшая необходимой6. Во что бы то ни стало хочу быть в Москве к 20-му сент<ября>.
   Вас повидать -- очень хочу и очень. Много и часто говорим о Вас с Ал. Ал. Бло-- ком, который делается мне все ближе и ближе. Вас -- чувствую за сотни верст и знаю, что Вы остались тем же и там же -- за одним главным исключением. Тем скорее хотелось бы Вас повидать.
   Сердечно обнимаю Вас и всегда помню. Надеюсь -- до скорой встречи.
   Искренне Ваш Р. Иванов.
   P. P. S.
   Если бы Вы знали -- что такое теперь Петербург и как Вам необходимо побывать в нем! Какая внутренняя и внешняя красота, какой "воздух" -- несмотря ни на что.
   
   1 Ответ на п. 82. Написано на бланке журнала "Наш Путь". Иванов-Разумник приводит в комментарии черновик этого письма (Л. 1 6об.-17). Машинописная копия текста письма сохранилась в архиве Иванова-Разумника (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 194).
   2 О том же извещал Белого А. Блок в письме от 5 сентября 1918 г.: "...сейчас говорил с Раз<умником> Вас<ильевичем>. Он писал Тебе дважды (простые письма), которые, очевидно, пропали" (Блок -- Белый. С. 338).
   3 В статье "В своем углу. I. Несовершенство формы" Лундберг писал: "Несовершенны, но глубоко убедительны чрезмерности Клейста. Его трагедии заслуживают изучения именно с этой точки зрения. При чтении Пушкина думается порою, что убедительность была основною его заботою, и что, быть может, в ней секрет его лирического и словесного такта. Из современников наших мало убедителен Андрей Белый. Мне кажется, он сам это знает, и, точно при помощи насосов, нагнетает, уплотняет в себе это качество искусственными приемами" (Наш Путь. 1918. No 2. С. 155).
   4 Далее в автографе -- вымаранный абзац. Приводим этот текст (неразборчивые фрагменты восстановлены по машинописной копии черновика, приводимой в комментарии Иванова-Разумника. -- Л. 17): "Прилагаю письмо и документы к т. Бржозе, которого Вы найдете в книжном складе (гост. Дрезден, коми. No 154) и который должен уплатить Вам указанные в документе семьсот рублей гонорара за "Наш Путь". Июльские события помешали своевременной уплате".
   5 Во 2-м (майском) номере журнала были напечатаны: поэма Белого "Христос Воскрес" (С. 101-118), его же "Дневник чудака (Отрывок из повести)" (С. 9-18; фрагмент, озаглавленный: "Писатель и человек") и статьи "На перевале. I. Весенние мысли. П. Революция и сознание современности" (С. 119-133).
   6 5 сентября 1918 г. А. Блок писал Белому в этой связи: "...Р<азумник> В<асильевич> сейчас будет делать небольшую операцию (резать лоб) и, когда поправится (недели через 1 1/2), приедет в Москву и привезет (почти наверное) Твои 1200 рублей за "Скифов" <...> Р<азумник> В<асильевич> просит тебя обнять и передать, что он сочувствует причинам, по ко<торым> Ты ушел из С<оциалистической> А<кадемии> (как и я, конечно)" (Блок -- Белый. С. 338).
   

84. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

23 сентября 1918 г. Москва1.

23 сентября. 1918 года.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Я писал Вам множество раз (т. е. не множество раз, а раз 5); по всему вижу, что Вы не получали моих писем, так что о Вас знаю по письму Блока2. Жду Вас очень и очень. Я мог бы Вам писать многостраничные письма, но как-то берегу слова до личной встречи: все лето Вас ждут. И теперь я слышал, что Вы приезжаете. Откладываю слова до личной встречи, а пока, до слов обращаюсь к Вам по личному очень меня беспокоющему делу, увы, -- денежному: если "Наш Путь" мне должен, то, ради Бога, найдите возможность мне теперь переслать эти деньги: я страшно нуждаюсь; мне надо сейчас платить до 300<-т> портному, до 200<-т> за квартиру, а у меня в кармане лишь 300 рублей: гонорар за "Котика" и за "Наш Путь" выручил бы меня необычайно; по письму А. А. Блока было видно, что здесь в Москве будет Сюннерберг3, и я с приездом его связывал так много надежд (денежных); но, увы, он не приехал, как не приехали и Вы; я сейчас нахожусь в очень бедственном положении; минимум прожития в месяц 600-700 рублей, а теперь, в виду наступления зимы, надо экстра рублей 700 на закупку того, что износилось. Вот этих-то денег и нет у меня.
   Жду Вас очень. Живу изолированно: никого не вижу. И поэтому ничего не могу сказать о нашей литер<атурной> Москве. Здесь сейчас Есенин; он, кажется, ждет Н. А. Юпоева в Москву4. Что-то Есенин мне по линии своего литер<атурного> повед<ения> не очень нравится: уж очень практичен он5...
   Если у Вас есть молодые талантливые поэты, пришлите их стихи: я редактирую один альманах. Нужен материал6.
   Остаюсь любящий Вас и неизменно преданный

Борис Бугаев.

   Варваре Николаевне мой привет. Леве7 тоже. Жду Вас.
   
   1 На конверте почтовые штемпели: Москва. 23.9.18; Царское Село. 26.9.18.
   2 Речь идет о письме А. Блока к Белому от 5 сентября 1918 г. (Блок -- Белый. С. 337-338). См. примеч. 2, 6 к п. 83.
   3 В письме от 5 сентября Блок извещал Белого: "...в начале той недели в Москве будет К. А. Сюннерберг, который привезет Тебе довольно подробное письмо от Р<азумника> В<асильевича> и 707 р. 62 коп. за 11 No "Наш<его> Пути"" (Блок -- Белый. С. 338).
   4 Есенин вернулся в Москву из села Константинова после 15 августа 1918 г. (Базанов В. В. Материалы к биографии С. А. Есенина // Есенин и современность. М., 1975. С. 314). 30 сентября 1918 г. Есенин писал Иванову-Разумнику: "Кланяйтесь Клюеву. Я ему посылал телеграмму, а он не ответил" (Есенин С. А. Собр. соч. В 6 т. Т. 6. М., 1980. С. 87).
   5 Белый вспоминает о встречах с Есениным в это время -- август 1918 г.: "Ряд встреч с Райх, с Есениным <...>"; сентябрь: "...в последних числах <...> заболеваю; значительный разговор с Есениным во время моей болезни" (РД. Л. 94, 95). Во второй половине сентября 1918 г. по инициативе и при непосредственном участии Есенина было создано кооперативное издательство "Московская Трудовая Артель Художников Слова"; Белый участвовал в его организационном собрании, наряду с Есениным (ставшим официальным директором (заведующим) этого издательства), С. А. Клычковым, П. В. Орешиным и Л. О. Повицким. См.: Базанов В. В. Сергей Есенин и книгоиздательство "Московская Трудовая Артель Художников Слова" (1918--1920) // Есенин и современность. С. 121-124, 139.
   6 31 августа 1918 г. Белый писал Блоку: "...я -- редактирую в Москве "Альманахом", посвященным революции; меня просили просить Тебя в него: просить Твоих стихов. Присоединяю горячую просьбу; мне, как редактору стих<отворного> отдела, было бы крайне радостно получить от Тебя стихов <...> совершенно не важна тенденция; важна органическая (пусть внутренняя) связь с переживаемым (рево<люционным>) периодом времени <...> Если у Тебя есть интересные поэты, пришли их; я собираю весь стихотворный материал, но совсем не знаю "поэтов"; за помощь буду благодарен" (Блок -- Белый. С. 337). Блок выслал подборку своих стихов (см.: Там же. С. 337-338), однако альманах издан не был. О том же неосуществленном проекте идет речь в недатированном письме Белого к Вяч. Иванову (1918): "...мне поручили составить стих<отворный> отдел альманаха, посвященного темам революции, который выпускает к<нигоиздательст>во "Змий". Пишу Блоку, Бальмонту, Брюсову, Мережковскому; Брюсов уже обещал; обращаюсь с покорной просьбой к Тебе; к<нигоиздательст>во хочет объединить стихи, выросшие у поэтов "из революции", и дать разнообразную гамму; предприятие глубоко беспартийное; в Альманахе слово будет принадлежать только "Аполлону"" (РГБ. Ф. 109. Карт. 12. Ед. хр. 29). В воспоминаниях о Есенине "Наброски со стороны" (1956) С. Д. Спасский свидетельствует, что Белый приглашал Есенина участвовать в "готовящемся альманахе со странным названием "Змий"" (С. А. Есенин. Материалы к биографии. М., 1992. С. 198).
   7 Л. Р. Иванов, сын Иванова-Разумника.
   

85. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

26 сентября 1918 г. Москва1.

Дорогой и глубоколюбимый Разумник Васильевич,

   обращаюсь к Вам прямо-таки с криком душевной растерянности: сейчас получил письмо, извещающее меня об Асе2.
   Она страшно нуждается; и через третье лицо просит усиленно, чтобы я ей помог; между тем, не имея от нее вестей (я все ждал ее в Москву), я не посылал ей (да и возможности выслать не было)3; теперь: я должен на днях заплатить около 200 рублей портному и около 200 рублей за пищу и помещение; денег вовсе нет; и потому-то единственная надежда на гонорары от "Скифов" и "Нашего Пути". Ради Бога, устройте как-нибудь перевод или пересылку их; прошу не для себя, а для Аси. У меня есть заработок, но для этого надо много работать (сперва дать рукописи); вообще я завален заказами до Рождества, нового не могу писать и немедленно не могу получить; между тем: менее 700 р. не имеет смысла посылать Асе.
   Двояко ждал Вас: для души (чтобы встретиться и провести вместе время) и ради того, что от Блока слышал о гонораре, который Вы хотели мне прислать4. Голубчик, выручите меня.
   Живем под прессом: нет времени думать, нет времени соображать: забот, дел масса.
   Если есть у Вас какое-нибудь предприятие, мог бы дать для него из имеющихся уже вещей; писать нового до Рождества ничего не могу (все насыщено обязательствами, которые не сумею выполнить).
   Надо писать сразу: две повести и статью (15 печ<атных> листов + 2 печ<атных>)5, а времени так мало.
   Извиняюсь за лапидарность, косноязычие и тон письма, жду, жду Вас.
   Остаюсь глубоко преданный и любящий Б. Бугаев.
   
   1 На конверте почтовые штемпели: Москва. 26.9.18; Царское Село. 29.9.18.
   2 Кем было написано это письмо, установить не удалось.
   3 Ср. письмо Белого к А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г.: "Какой болью мне отдалась Твоя просьба, пересланная какому-то молодому человеку, который писал Тебе от меня осенью 1918 года из Берлина; он передал в открытке, Бог знает как дошедшей, Твою просьбу, чтобы я Тебе немного присылал денег. Ася, сердце у меня сжалось, ибо это же было абсолютно технически невозможно, так же невозможно, как попасть на луну" ("Воздушные пути". Альманах V. Нью-Йорк, 1987. С. 303).
   4 Подразумеваются сведения, сообщенные Блоком в письме от S сентября 1918 г. (см. примеч. 3 к п. 84). 27 сентября Белый писал Блоку: "Если увидишь Разумн<ика> Вас<ильевича> скажи, что просто до зарезу нужны деньги: и за "Наш Путь", и за "Котика". Если Сюннерберг не едет и Раз<умник> Вас<ильевич> не приедет, то, может быть, деньги можно было бы переслать с оказией другой" (Блок -- Белый. С. 339).
   5 Комментарий Иванова-Разумника: "Статья -- "Кризис культуры"; одна из повестей -- "Записки Чудака", вторая -- быть может рассказ "Йог"" (Л. 17об.). "Йог", однако, был написан в августе 1918 г. (РД. Л. 94об.). В записях о сентябре 1918 г. Белый отмечает: "...быстро дописываю "Кризис Культуры""; об октябре: "...усиленно сызнова перерабатываю и пишу "Записки Чудака"" (РД. Л. 95, 95об.).
   

86. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

30 сентября 1918 г. Царское Село1.

30 сент. 1918 г. Царское Село.

   Дорогой Борис Николаевич, -- наконец-то хоть одно Ваше письмо дошло до меня! Вы писали мне (сужу по письму), я писал Вам -- тщетно. Посылаю, как всегда, заказным.
   Огорчился я крайне Вашим письмом -- тем более, что и моя вина есть в несвоевременном получении Вами журнального гонорара. Я передал его Эрбергу, который должен был поехать в Москву 3-го сент<ября>, -- и с того времени каждый день откладывал свой отъезд на завтра. Я тоже должен был тогда же попасть в Москву, но подвергся пустячной операции2, которая, однако, так осложнилась, что я три недели ходил (т. е. сидел дома) обвитый пеленами, как египетская мумия: меня резали, сшивали, расшивали, температура доходила до 39° -- и только на днях я ожил, а сегодня снимаю последнюю повязку со лба. А потому -- на днях же повидаюсь с Вами в Москве, о чем думаю с искренней радостью: так о многом надо поговорить, что не стоит и пытаться написать. Давно мы не виделись -- века прошли!
   Но ждать меня или Эрберга Вам невозможно. А потому вот как лучше и скорее всего поступить. Вам надо получить два гонорара: за журнал3 и за "Котика Летаева",--
   1) За статьи и стихи в журнале -- 707 р. 62 к. Эти деньги Вы немедленно получите в Москве же, куда я сегодня пишу категорически Лундбергу; он как раз должен журналу около 700-т рубл<ей>, деньги у него есть, и он завтра же доставит их Вам на Кудринскую.
   2) "Скифы" недоплатили Вам 1213 р. 25 к. Прилагаю здесь же письмо к Серг<ею> Дмитр<иевичу>, которое очень прошу немедленно переслать ему4.
   Надеюсь, что ко времени приезда моего (числа 5-го -- 7-го окт<ября>)5 все дела Ваши будут уже налажены, и мы с Вами хоть одну ночь, да поговорим как следует.
   Со мной приедет Клюев; если увидите Есенина -- передайте ему это. То, что Вы пишете про второго, -- я могу повторить про первого: оба они очень и очень практики, и практичность эта причудливо переплетается с почти "гениальностью" первого и огромным (впрочем, за это слово пока побаиваюсь) талантом второго.
   Сколько мне надо Вам рассказать -- про Блока, про новые планы статей, про "Скифскую Академию"6, -- всего не упомнишь! Сердечно обнимаю Вас и остаюсь крепко любящий Вас

Р. Иванов.

   1 Ответ на п. 85.
   2 См. п. 83., примеч. 6.
   3 Гонорар за произведения Белого, напечатанные во 2-м номере журнала "Наш Путь" (см. примеч. 5 к п. 83).
   4 Белый не сумел своевременно доставить это письмо С. Д. Мстиславскому, о чем уведомлял его 13 октября 1918 г.: "Я не мог переслать Вам записки: лежал больной, в испанской болезни, и ничего не мог предпринять" (РГАЛИ. Ф. 306. Оп. 1. Ед. хр. 116). Гонорар за свои публикации во 2-м сборнике "Скифы" Белый получил только в конце ноября; 19 ноября 1918 г. его извещал С. М. Алянский: "Наконец могу обрадовать Вас. Разумник Васильевич просил меня передать Вам 1213 р. 65 к. -- Ваш гонорар за "Скифы". Т<ак> к<ак> мой приезд в Москву может быть отложен, пользуюсь тем, что в Москву командируется А. И. Смирнов, с которым и посылаю указанную сумму" (РГБ. Ф. 25. Карт. 8. Ед. хр. 9). Согласно гонорарной смете, составленной Ивановым-Разумником по 2-му сборнику "Скифы", Белому причиталось: за статью "Песнь Солнценосца" -- 50 руб., за стихи -- 32 руб., за "Котика Летаева" -- 800 руб. (ИРЛИ. Ф. 79. On. 1. Ед. хр. 45).
   5 Поездка Иванова-Разумника в Москву в указанные дни не состоялась.
   6 Замысел этого учреждения (будущей Вольной Философской Ассоциации -- "Вольфилы") возник еще весной 1918 г., у истоков его стоял также Конст. Эрберг, участвовавший тогда, как и Блок и Иванов-Разумник, в работе Театрального отдела Наркомпроса. Иванов-Разумник свидетельствует: "...мысль об образовании "Вольной философской Академии" возникла в Петрограде в марте-апреле 1918 г. среди петроградцев: А. Блок<а>, меня и Эрберг<а>, а в Москве <инициаторами были>: Андр<ей> Белый и Лундберг" (цит. по: Белоус В. Г. К публикации "Беседы о пролетарской культуре в Вольфиле" // De Visu. 1994. No 1/2 (14). С. 139). В сентябре 1918 г. обсуждения проекта новой организации возобновились; 30 сентября Блок записал: "Р. В. Иванов у меня <...> О "Вольной философской академии"" (Блок А. Записные книжки. С. 429). А. З. Штейнберг в этой связи вспоминает: "В воскресенье я пришел в назначенный час к Эрбергу и застал его и Иванова-Разумника <...> Разумник Васильевич успел в последние дни подробно ознакомить Блока с задачами нового общества, которое он и Эрберг собирались основать, и заручился его безоговорочным согласием стать одним из членов-учредителей. Оставалось выяснить, кого еще привлечь к участию в учредительном совещании, и решить, как осуществить практически намеченный план. Почти сговорились о названии нового общества. Оно должно было стать "Вольной Академией", так чтобы самое его название напоминало бы старое, прославленное и все еще продолжавшее благополучно существовать "Вольное Экономическое Общество"" (Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. С. 25). См.: Блок А., Иванов-Разумник, Штейнберг А., Эрберг К. Объяснительная записка к проекту положения о "Вольной философской академии" // Временник Театрального отдела Народного комиссариата по просвещению. 1918. Вып. 1 (ноябрь). С. 12.
   

87. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

18 декабря 1918 г. Москва1.

Дорогой Борис Николаевич,--

   больше полугола не видались мы, -- а теперь я <приехал в?> Москву на два-три дня, в крайнем случае -- до воскресенья2. Очень и очень хочется повидаться, о многом и многом поговорить.
   Зайду к Вам завтра между 10 и 11 ч. утра3. Если слишком рано, или, наоборот, Вас уже не будет дома -- оставьте мне записку, когда можем свидеться.
   Обнимает Вас заочно А. А. Блок, с которым за последнее время видимся постоянно.
   Впрочем -- все до завтра; а сегодня и я заочно оставляю Вам сердечный привет.

Искренно Ваш
Разумник Иванов.

   18/XII 1918.
   
   1 Записка на клочке бумаги.
   2 22 декабря.
   3 Видимо, во время этой встречи Белого и Иванова-Разумника -- единственной (как выясняется из п. 88), состоявшейся в дни пребывания последнего в Москве 18-23 декабря, -- была достигнута договоренность о деятельном участии Белого в работе будущей Вольной Философской Академии.
   

88. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

21 декабря 1918 г. Москва.

21/XII.

Дорогой Борис Николаевич,

   хотя я уезжаю только в понедельник1, но повидаться еще раз уже не удастся. Зашел попрощаться -- и сказать, что чувство у меня такое, точно мы и не видались. Устройте себе самовольный отпуск2 и приезжайте в наши тихие края отдохнуть и поработать. А я, в середине января, или конце его, провожу Вас в Москву, куда мне надо будет к тому времени попасть.
   Итак -- во всяком случае до скорого свидания. А если события сделают это скорое свидание -- очень и очень не-скорым, то и тогда надеюсь встретиться с Вами, точно вчера видались.
   Сердечно обнимаю Вас и жду.

Ваш Р. Иванов.

   1 23 декабря.
   2 Белый в это время состоял на двух официальных службах -- в московском Пролеткульте (с конца сентября 1918 г.) и в Театральном отделе Наркомпроса (в ноябре-декабре 1918 г.). В письме к А. Тургеневой от 25 декабря (ст. ст.) 1918 г. (7 января н. ст. 1919 г.) он сообщал о себе: "...служил в Комиссариате по Просвещению (заведовал Научно-Теор<етической> секцией Театр<ального> Отдела Комиссариата); теперь служу в "Пролеткульте"" (РНБ. Ф. 60. Ед. хр. 57).
   

89. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

16 января 1919 г. Детское Село1.

16/I 1919. Ц. С.

Дорогой Борис Николаевич,--

   вместо "Скифа" -- С. К. И. Фл, то есть: Социально-Культурный Факультет Искусств, открываемый на днях Вольно-Философской Академией, председателем совета которой избраны Вы2. Поскольку Вы в Москве (а я надеюсь, что Вам теперь хорошо бы хоть на месяца 2-3, до весны и лета -- перебраться в Спб., т. е. Ц<арское> С<ело>, -- ибо В<ольно->Ф<илософская> Ак<адемия> сможет вполне устроить Ваши внешние дела очень большим гонораром и вместе с этим дать очень большое количество свободного времени, когда Вы, в моем кабинете, будете писать "Записки Чудака" и "Кризис сознания"), -- итак: поскольку Вы пока еще в Москве -- заменять Вас в В. Ф. А. буду я, как "товарищ председателя", и вообще я готов взять на себя большую долю всей работы.
   Состав членов-учредителей, открывающих Академию: Авраамов, Блок, Белый, Иванов-Раз<умник>, Кушнер (есть такой молодой теоретик футуризма, невредный для перца в Скифской Акад<емии>)4, Лувдберг, Мейерхольд5, Мстиславский, Петров-Водкин (который сегодня тоже едет в Москву и будет у Вас, хотя и не по делу Скифской Академии), Л. Шестов6, Штейнберг (молодой и очень симпатичный философ, только что вернувшийся из Германии, "ученый секретарь" Академии)7, Эрберг. Всего-"12".
   Члены Совета: Блок, Белый, Иванов-Раз<умник>, Кушнер, Мейерхольд, Петров-Водкин, Штейнберг, Эрберг.
   Председатель Совета -- Вы.
   Товарищ Председ<ателя> -- я.
   Секретарь -- Штейнберг.
   Имеется большое помещение. Запись слушателей уже открыта. Передается Академии большая библиотека по вопросам общей культуры, искусства, философии. Вырабатывается круг лекций и заседаний (по форме сходных с Рел<игиозно>-Фил<ософским> Общ<еством>). Открытие Скифской Академии -- в конце января чтением
   А. А. Блока: "Каталина, эпизод из истории мировой революции"8. Хорошо бы, если б следующее чтение было Ваше! NB. Совершенно необходимо, чтобы Вы приехали на открытие!9
   Надеюсь приехать в Москву до открытия и переговорить с Вами. Но -- могу и не приехать10. Дайте, дорогой Борис Николаевич, хоть словесный ответ "подателю сего"!
   NB. Не очень говорите в Москве об этой Академии со власть имущими: они завидуют Питеру и охотно ставят палки в колеса11.
   Сердечно обнимаю и очень жду ответа.

Всегда Ваш Раз. Иванов.

   1 Царское Село было переименовано в Детское Село декретом Петроградского Совета рабочих и красноармейских депутатов от 7 ноября 1918 г.
   2 Письмо написано на бланке изд-ва "Скифы"; в печатной издательской марке вверху в слове "СКИФЫ" последняя буква вымарана Ивановым-Разумником, к каждой из остальных букв добавлены точки ("С. К. И. Ф."), внизу приписано: "В. Ф. А.".
   3 См. п. 86, примеч. 6. В Уставе Вольной Философской Ассоциации ("Вольфилы") значилось: "§ 1. В. Ф. А. учреждается с целью исследования и разработки в духе философии и социализма вопросов культурного творчества, а также с целью развития и укрепления как среди своих сочленов, так и за пределами Ассоциации, социалистического и философски углублен ного отношения к этим вопросам. <...> § 3. Для достижения своих научно-теоретических целей
   В. Ф. А. способствует объединению деятелей в области научного, социального и художественного творчества на почве их общего стремления философски осмыслить свою работу, дает им возможность находиться в постоянном тесном общении друг с другом и содействует, таким образом, выяснению общих основ культурного творчества человека" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 12. Л. 3). Председателем совета Ассоциации Белый стал по инициативе Иванова-Разумника: "Имя Бориса Николаевича Бугаева -- Андрея Белого невидимо присутствовало с самого начала во всех разговорах Разумника Васильевича о новом философском содружестве. <...> Разумник упомянул, что если Вольная академия чем-либо наперед обеспечена, так это прежде всего своим президентом -- Андрей Белый охотно согласится возглавить ее. <...> В двух словах: не будь Белого -- не нужна была бы и вся наша академия, не он для нее, а она для него" (Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. С. 32-33).
   4 Борис Анисимович Кушнер (1888-1937) -- поэт, прозаик, публицист, сотрудник петроградской газеты "Искусство коммуны" (1918-1919); член Коммунистической партии с 1917 г. В 1920-е гг. примыкал к ЛЕФу, сотрудничал в журнале "ЛЕФ". Арестован и расстрелян в 1937 г.
   5 Всеволод Эмильевич Мейерхольд (1874-1940) в это время был заместителем заведующего петроградским отделением ТЕО Наркомпроса и редактировал его журнал "Временник".
   6 Хотя А. Авраамов, Е. Лундберг и Л. Шестов значились как члены-учредители, причастность их к "Вольфиле" была номинальной, поскольку в годы работы Ассоциации они не проживали длительное время в Петрограде.
   7 Аарон Захарович Штейнберг (1891-1975) -- философ, публицист, получил образование на философском и юридическом факультетах Гейдельбергского университета, вернулся из Германии в Россию в 1918 г. Активный участник "Вольфилы" и ее секретарь в 1919-1922 гг. (в 1920 г. вел там кружок "Основные вопросы философии"); также -- сотрудник Театрального отдела Наркомпроса и Института театральных знаний, преподаватель Петроградского философского института и Еврейского университета. Выехал из Петрограда в Берлин 29 ноября 1922 г., где оставался до прихода к власти нацистов; в 1934 г. поселился в Лондоне. В эмиграции занимался главным образом проблемами еврейской истории и культуры, в 1941 г. стал во главе Культурного отдела Всемирного еврейского конгресса. Воспоминаниям о "Вольфиле" посвящена глава "Философское содружество" книги Штейнберга "Друзья моих ранних лет (1911-1928)" (С. 20-108). См. также предисловие В. Г. Белоуса к публикации доклада А. 3. Штейнберга "Достоевский как философ" (Вопросы философии. 1994. No 9. С. 184-186).
   8 Предполагаемые сроки открытия "Вольфилы" в конце января 1919 г. были нарушены вследствие препон со стороны властных инстанций. Первое открытое заседание "Вольфилы" состоялось только 16 ноября 1919 г.; на нем выступил А. Блок с докладом "Крушение гуманизма". Его очерк "Каталина. Страница из истории мировой Революции" вышел в свет отдельным изданием (Пб., "Алконост", 1919) в феврале 1919 г.
   9 Белый приехал в Петроград на несколько дней в конце января: "Кажется, в конце месяца Мейерхольд и Бакрылов везут меня в Детское для организационных заседаний "Вольфилы". Встречи с Петровым-Водкиным, Р. В. Ивановым, Сюннербергом, Штейнбергом, Мейерхольдом, Блоком, Сологубом и рядом театральных деятелей>" (РД. Л. 98). Общее собрание учредителей "Вольфилы" состоялось на квартире Иванова-Разумника в Детском Селе 26 января; А. Блок записал в этот день: "В Царское -- к Р. В. Иванову и Б. Н. Бугаеву; заседание Вольной философской академии <...>" (Блок А. Записные книжки. С. 447). Ср. позднейшую запись Белого: "Организационное, первое собрание "Вольфилы" (присутствуют: Р. В. Иванов, Штей<н>берг, Эрберг, Петров-Водкин, я, Блок, Мейерхольд, Пунин, Кушнер; еще кто-то" (РД. Л. 98). В Москву Белый вернулся в начале февраля; 1 февраля Блок отметал: "Боря Бугаев, уезжающий" (Блок А. Записные книжки. С. 448).
   10 Это намерение не осуществилось.
   11 В Москве уже функционировала учрежденная в 1918 г. Социалистическая Академия общественных наук, во главе которой стоял А. В. Луначарский, и попытка создания другой "Академии" воспринималась властями как вызов идеологическому официозу. Белый записал в этой связи: "Беседы с Р. В. Ивановым о "Вольфиле". Выясняется ее невозможность, как "Академии"" (РД. Л. 98). Эта обстоятельства выяснились, как следует из дневниковой записи Блока, в день организационной встречи в Детском Селе (26 января 1919 г.): "Телефон от Бакрылова: в Москве нашли "несвоевременной" Вольную философскую академию и предложили учредить Вольное философское общество (с субсидией)" (Блок А. Записные книжки. С. 447). 28 января Е. Г. Лундберг телеграфировал из Москвы Иванову-Разумнику: "Согласны ли заменить слово Академия Ассоциацией? Последнее может быть обеспечено материально. Москвичи склонны принять эту редакцию. Сообщите ваши предложения"; Иванов-Разумник ответил: "Согласны заменить Академию Ассоциацией" (Белоус В. Г. Петроградская Вольная Философская Ассоциация (1919-1924) -- антитоталитарный эксперимент в коммунистической стране. М., 1997. С. 9). "Общество" было решено назвать Вольной Философской Ассоциацией. Иванов-Разумник, вспоминая об обстоятельствах возникновения "Вольфилы" в письме к Конст. Эрбергу от 25 января 1941 г., подчеркивает: "Академия была запрещена правительством в виду рождения московской "Социалистической Академии"; тогда мы остановились на "Ассоциации"" (Собрание М. С. Лесмана-Н. Г. Князевой). А. З. Штейнберг свидетельствует: "...пришлось изменить название нового задуманного сотрудничества. Луначарский счел совершенно неправильным дать нам, каким-то еретикам, народникам, левым эсерам, людям, представляющим какой-то предреволюционный сброд, возможность сделать первый шаг в таком важном направлении, как осмыслить революцию в духе философии и социализма. "Нет, это невозможно, -- сказал он, -- пусть они себе какое-нибудь другое название выберут". Михаил Константинович Лемке, <...> имевший связи с высшими кругами правящей партии, привез из Москвы, после свидания с Каменевым, известие, что наша питерская Вольная философская академия будет разрешена с условием, если мы вычеркнем из названия слово "академия". Срочно созвано было собрание наших учредителей, на котором Константин Александрович Эрберг сказал: "Нам самое важное сохранить заглавные три первые буквы, ВФА, значит, мы будем Вольной Философской ассоциацией, а я ее по-прежнему буду называть про себя, как и прежде, Вольфилой"" (Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. С. 44).
   

90. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

15 февраля 1919 г. Петроград1.

15-II-1919.

   Дорогой Борис Николаевич, черкните мне сюда (камера No 95) о Вашем здоровье2. Писать много не могу, сердечно обнимаю Вас -- до ближайшей встречи.

Ваш Р. Иванов.

   1 Открытка; почтовые штемпели: Петроград. 6.3.19; Москва. 9.III.19. Согласно этим данным, отправлено три недели спустя после написания.
   2 На обороте указан обратный адрес: "Из Гороховой, 2". Вопрос "о здоровье", возможно, содержит намек: арестован Белый или нет? 13 февраля 1919 г. Иванов-Разумник был арестован в Детском Селе (на основании телеграммы из Москвы за подписью председателя ЧК, полученной утром этого дня: "...Произведите тщательный обыск и арестуйте Разумника Иванова Детское Колпинская 20. Препроводите Москву Лацису" // Белоус В. Г. Петроградская Вольная Философская Ассоциация (1919-1924) -- антитоталитарный эксперимент в коммунистической стране. М., 1997. С. 9) и доставлен "на "Гороховую 2", в здание бывшего градоначальства, в знаменитый центр большевистской охранки и одновременно с этим -- пропускную регистрационную тюрьму для всех арестованных" (Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. Нью-Йорк, 1953. С. 35). Приводим два его кратких письма (открытки) Конст. Эрбергу, отправленные, соответственно, 15 и 16 февраля (согласно почтовым штемпелям).

14-II-1919.

   Дорогой К<онстантин> А<лександрович>, если мое пребывание здесь продлится, то просьба к Вам передать Варв<аре> Ник<олаевне> (не могу ей писать -- в Ц<арское> С<ело> письмо пойдет неделю), что мне необходимы: 1) полотенце, 2) мыло, 3) кружка. Надеюсь, впрочем, что мылом умоюсь, а полотенцем вытрусь дома. Желаю Вам успеха в воскресенье у Наркомпроса.
   Жму Вашу руку. Р. И.

15-II-1919. 8 1/2 ч. веч<ера>

   Дорогой К<онстантин> А<лександрович>, передайте Варв<аре> Ник<олаевне>, что сегодня, в 9 ч. веч<ера>, меня увезли в Москву. Крепко жму Вашу руку.
   Сердечный привет. Ваш Р. Иванов.
   
   (Собрание М. С. Лесмана-Н. Г. Князевой. Краткая характеристика писем -- в кн.: Книги и рукописи в собрании М. С. Лесмана. Аннотированный каталог. Публикации. М., 1989. С. 318).
   Утром 14 февраля, на следующий день после ареста Иванова-Разумника, состоялось заседание сотрудников Репертуарной секции и Научно-теоретической секции Театрального отдела Наркомпроса под председательством Эрберга (присутствовали В. В. Бакрылов, А. А. Блок, В. Э. Мейерхольд, С. Э. Радлов, В. Н. Соловьев, А. 3. Штейнберг); в протоколе заседания зафиксировано:
   "1. Вопрос об аресте члена Научно-теоретической секции Иванова-Разумника.
   Пост.: Участники экстренного соединенного заседания PC и Научно-теоретической секции, осведомившись, что член обоих секций Р. В. Иванов на квартире своей в Детском Селе (Колпинская, 20, кв. 2) подвергнут 13-го февраля с. г. личному задержанию и, несмотря на то, что он еще не оправился после перенесенной им тяжелой болезни, перевезен в Петербург. Постановили настоятельно просить Зав. ТЕО ходатайствовать перед соответствующими властями о скорейшем изменении меры пресечения по отношению к ответственному ученому сотруднику ТЕО" (Иванова Е. В. Блок в Театрально-литературной комиссии и ТЕО Наркомпроса. Документальная хроника // ЛН. Т. 92. Кн. 5. М., 1993. С. 206).
   14 и 15 февраля по "делу" Иванова-Разумника (несуществовавший заговор левых эсеров) были арестованы А. Блок, А. М. Ремизов, К. С. Петров-Водкин, М. К. Лемке, Е. И. Замятин, С. А. Венгеров, А. З. Штейнберг, Конст. Эрберг и др.: "Мои знакомые, адреса которых я имел неосторожность занести в свою записную книжку (с этих пор никогда больше я этого не делал)" (Иванов-Разумник Р. В. Тюрьмы и ссылки. С. 40). Все они были быстро освобождены (Блок -- 17 февраля), а Иванов-Разумник был отправлен под конвоем в Москву и находился там в заключении до конца февраля. См.: Там же. С. 33-77; "Памяти Александра Блока". Андрей Белый. Иванов-Разумник. А. З. Штейнберг. Пб., "Вольная Философская Ассоциация", 1922. С. 35--53 (выступление А. З. Штейнберга на открытом заседании "Вольфилы" 28 августа 1921 г.); Блок А. Записные книжки. С. 449-450; Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. С. 35-39, Иванова Е. В. Об аресте Александра Блока в 1919 году // Филологические науки. 1992. No 4. С. 89-92.
   

91. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

16 февраля 1919 г.1

16--II--1919. Вагон Спб. -- Москва.

Дорогой Борис Николаевич,

   Хотя за последний год я не имею ни малейшего отношения к политике и весь ушел в литературу, однако вот еду к Вам в Москву: fata volentem ducunt, No lentem trahunt2. При первой возможности побываю у Вас, а обо мне всегда можете узнать от Евг<ения> Герм<ановича>3.
   Из дому я выбыл вечером 13-го; на сегодня, 7 ч. вечера, назначено собрание у Луначарского в результате Вашего письма4. Какова теперь будет судьба Вольфила?
   Сердечно обнимаю Вас -- и, надеюсь, до свидания.

Всегда Ваш Р. Иванов.

   1 Открытка; почтовый штемпель получения: Москва. 18.2.19.
   2 В оригинале: "Ducunt volentem fata, No lentem trahunt" (лат. -- "Желающего (идти) судьба ведет, не желающего тащит") -- строки из ямбов Клеанфа, приводимых Сенекой (Ad Lucilium Epistulae morales, CVII, 11). См.: Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. М., 1977. С. 270. В "Тюрьмах и ссылках" Иванов-Разумник вспоминает: "Ровно в два часа ночи на 15 февраля поезд тронулся <...> Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается: этот путь в какую-нибудь тысячу верст мы тащились ровно пять суток и прибыли в Москву в ночь на 20-е февраля" (С. 49-50).
   3 Е. Г. Лундберг; весной 1918 г. он вместе с правительством переехал в Москву, служил в Наркомпросе. 24 февраля 1919 г. Белый писал С. М. Алянскому: "На днях узнал о судьбе Ал<ексея> Мих<айловича> и Раз<умника> Вас<ильевича>. Страшно взволнован: сегодня иду к Евг<ению> Герм<ановичу> узнавать" (РГАЛИ. Ф. 20. Оп. 1. Ед. хр. 14. Упоминается А. М. Ремизов).
   4 Речь идет о запланированной на 16 февраля аудиенции у А. В. Луначарского, приехавшего в начале февраля из Москвы в Петроград, с ходатайством о разрешении "Вольфилы", которая не состоялась ввиду ареста Иванова-Разумника и других инициаторов этого учреждения. Ср. относящуюся к этому дню предварительную запись А. Блока: "В Ц<арское> Село -- 3 ч. Юм. ! В 7 час. веч<ера> -- у Луначарск<ого>, в Царское Село по поводу В. Ф. А. (Вольфила)" (ИРЛИ. Ф. 654. Оп. 1. Ед. хр. 365. Л. 13об.). Письмо Белого, как председателя "Вольфилы", заключало обращение во властные инстанции в той же связи. 11 февраля 1919 г. Иванов-Разумник писал Конст. Эрбергу: "Луначарский не только приехал, но, вероятно, уже и уехать собирается; неужто же наш воз и ныне там? Письмо Андрея Белого вполне можно было передать, ибо к Луначарскому могли бы заехать -- Вы, А. А. Блок, А. З. Штейнберг, В. В. Бакрылов, полный кворум. За чем же дело стало?.." (ЛН. Т. 92. Кн. З. М., 1982. С. 483). См. афишу с извещением об открытии "Вольфилы" (январь 1919 г., наборный экз. с резолюцией: "Подтверждаю мое согласие на участие в В. Ф. Ак. Луначарский") (ЛН. Т. 82. А. В. Луначарский. Неизданные материалы. М., 1970. С. 223).
   

92. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

23 февраля 1919 г. Москва1.

23/II 1919.

   Дорогой Борис Николаевич, -- были у Вас сегодня дважды и неудачно. Очень хотелось увидеться, и не знаю, удастся ли. Завтра вечером собираюсь уезжать; если не уеду -- постараюсь зайти к Вам. Варвара Николаевна (мы заходили с ней вдвоем) шлет Вам привет2. Так надо было Вас видеть, досадная неудача. Во всяком случае из Питера напишу Вам немедленно о целом ряде дел.
   Впечатления последней недели у меня довольно несуразные, расскажу при встрече. А пока -- сердечно обнимаю Вас и, надеюсь, -- до скорого свидания.

Искренно Ваш Разумник Иванов.

   P. S. Попробую позвонить Вам сегодня вечером по телефону -- действует ли?
   
   1 Письмо написано, видимо, в день освобождения Иванова-Разумника из-под ареста. В "Тюрьмах и ссылках" (С. 76) он указывает другую дату освобождения -- утро 26 февраля; либо в мемуарах -- ошибка памяти, либо в письме случайно указана неправильная дата.
   2 В. Н. Иванова (по совету В. Э. Мейерхольда, энергично хлопотавшего об освобождении Иванова-Разумника) выехала в Москву, чтобы выяснить судьбу мужа, 14 февраля. "В последний день февраля, -- вспоминает Иванов-Разумник, -- вместе с В. Н. покинули мы Москву, на этот раз не в товарно-пассажирском, а оба в скором поезде, и 1-го марта были уже дома в Царском Селе" (Тюрьмы и ссылки. С. 77).
   

93. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

4 марта 1919 г. Детское Село.

4/III 1919.

Дорогой Борис Николаевич,--

   так обидно было мне -- быть в Москве и не повидать Вас!1 А теперь -- надо писать Вам большое письмо. Сегодня -- только первая ласточка: краткий привет. И -- всего два слова о деле. А именно:
   Знаю о Ваших настроениях: "почему Вы не можете "культурно" работать"2, -- знаю и во многом разделяю. Но вместе с этим -- не торопитесь принимать решение относительно "Вольфила". Ибо Вольн<ая> Фил<ософская> Ак<адемия> -- именно и не есть "культурная" работа3.
   О делах ее -- сообщу на днях, после заседания. Да кроме того напишу Вам и вообще: давно не писал Вам настоящего письма.
   Расскажу Вам всяческие курьезы о том, как мой арест повлек за собою аресты Блока, Ремизова, Эрберга, Замятина, Басова, даже старца Венгерова4. О моих впечатлениях от столкновения с властью предержащею -- тоже расскажу. А пока -- сердечно обнимаю Вас и надеюсь увидеться скорее, чем Вы ожидаете.

Всегда Ваш Разумник Иванов.

   1 Комментарий Иванова-Разумника: "ИР был отвезен в Москву и там освобожден в конце февраля. С АБ в Москве не увиделся -- о чем и говорит первый абзац письма" (Л. 17об.).
   2 Подразумевается очерк Белого "Дневник писателя. Почему я не могу культурно работать" (Записки Мечтателей. 1921. No 2/3. С. 113-131), к этому времени уже отправленный им С. М. Алянскому для публикации. В письме к Ал янскому от 17 февраля 1919 г. Белый сообщал: "Написал для 2-го No журнала статью"; о высылке рукописи статьи он писал ему же 28 февраля (РГАЛИ. Ф. 20. Оп. 1. Ед. хр. 14). Иванов-Разумник, видимо, ознакомился с этой рукописью Белого благодаря Алянскому.
   3 Слова Иванова-Разумника, возможно, содержат косвенный ответ на признания Белого в письме к Алянскому от 19 февраля 1919 г.: "Я, должно быть, откажусь от "председательствования" в В<ольном> Ф<илософском> О<бщест>ве. В Москве -- работается: не такие теперь времена, чтобы последние силы отдавать на обществ<енную> деятельность. Надо сосредоточиться; и -- работать внутренно" (РГАЛИ. Ф. 20. Оп. 1. Ед. хр. 14).
   4 См. примеч. 2 к п. 90. Сергей Александрович Басов-Верхоянцев (1869 или 1866-1952) -- поэт-сатирик, революционер; до лета 1918 г. левый эсер. В журнале "Наш Путь" была напечатана его стихотворная сказка "Макар" (1918. No 2. С. 57-69). С 1919 г. в РКП(б), затем работал в ВЧК-ОГПУ (1920-1925), Главлите (1925-1929).
   

94. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

12 марта 1919 г. Москва1.

12 марта 19 года.

Дорогой и милый Разумник Васильевич,

   просто какой-то рок не хотел, чтобы мы с Вами встретились; Вашу открытку, по которой не ясно понял, в чем дело2, получил в день, когда в газете "Всегда Вперед" прочел о Вашем аресте3 (по открытке понял не то: мне показалось, что Вы просто уехали из Петрограда от белогвардейского наступления); тотчас бросился к Лундбергу, его -- не застал; лишь на другой день был у него; он -- направил меня к О. Д. Форш, именно в то время, когда Вы у меня были (Вы только что ушли от О. Д.)4. Как я рад, что эта глупая история благополучно разрешилась.
   Что поделывает "В. Ф. А."?
   Жажду узнать подробности.
   Видите, Разумник Васильевич, как хорошо, что я уехал? Свидание с Луначарским отсрочилось ровно на 1 1/2 месяца5. Я так привык к этому темпу движения дел, коль скоро они попадают к "начальствующим", что был непререкаемо уверен, что "В. Ф. А." начнется через несколько месяцев, -- не ранее.
   Чувствую себя очень не важно; иссякает энергия жить и бороться за право писать; "Пролеткульт" все более и более засасывает. Читаю курс, за который так не хотелось приниматься ("Теор<ия> Худ<ожественного> Слова")6) и радость от общения с моими слушателями, которых заставил попутно обучаться гносеологическим проблемам, -- радость общения не заглушает чувства горечи от того, что "Записки Чудака" завязли ровно в тот момент, как я по долгу службы вынужден был неформально отнестись к курсу: он -- отнимает у меня 3 дня в неделю (надо готовиться к нему); 2 вечера заняты заседаниями; и того среди 7 вечеров в неделю только 2 мои; а при этих условиях почти невозможно писать "Записки Чудака"7.
   Дорогой Разумник Васильевич, пишите для "Записок Мечтателей"8. Пока "В. Ф. А." будет налаживаться своим путем, надо ее начать маленькой, инициативной группой (Вы, Блок, я) на страницах "Записок Мечтателей".
   Как хотелось бы Вас видеть, но... приеду лишь тогда, когда "В. Ф. А." фактически будет возможна, а то мне сейчас уже нельзя отлучиться от "Пролеткульта", а бросать его, не имея точного заработка, тоже нет возможности (ибо мама моя в отчаянном положении).
   Дорогой Разумник Васильевич, привет от меня Варваре Николаевне и детям. Привет всем членам "В. Ф. А.". Скажите Мейерхольду и Сюннербергу9, чтобы они не сердились на меня: за отъезд.

Остаюсь искренне любящий Вас Борис Бугаев.

   1 На конверте (без марки) помета рукой Иванова-Разумника: "12--III--1919".
   2 Имеется в виду п. 91 (п. 90, написанное ранее, получено Белым позднее).
   3 Имеется в виду информационное сообщение под заглавием "Арест писателей": "Нам сообщают, что в связи с так называемым заговором левых эсеров в Петрограде арестованы писатели: Иванов-Разумник, Ремизов и Сологуб. Иванов-Разумник привезен в Москву". Это сообщение предварялось другим на ту же тему ("К делу левых С.-р."): "Как нам сообщают, все арестованные по делу левых эсеров содержатся в Бутырках. До сих пор никто из них допрошен не был. Свидания с ними не допускаются" (Всегда вперед! 1919. No 12. 21 февраля).
   4 См. п. 92.
   5 См. п. 91, примеч. 4.
   6 Белый читал этот курс в московском Пролеткульте до мая 1919 г.; о марте 1919 г. он вспоминает: "Пишу конспект курса, подробный; усиленно собираю материалы для него" (РД. Л. 98об.). В составленном Белым перечне прочитанных лекций "Себе на память" этот курс расписан под NoNo 404-412 -- девять лекций, прочитанных в феврале (3), марте (4) и апреле (2): "Теория слова 404) фев<раль> (Чем она должна быть); 405) фев<раль> (Логические теории); 406) фев<раль> (Лингвистич<еские> теории); 407) март (Психологические теории); 408) март (Творчество речи); 409) март (Миф слова); 410) март (Опыт описания стихотворенья); 411) апрель (Опыт описания); 412) апрель (Средства изобразительности)" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 96).
   7 В недатированном письме к С. М. Алянскому, относящемся к этому же времени, Белый сообщал: ""Записки Чудака" я могу кончить, т. е. написать конец "Возвр<ащения> на родину" и 2-ую часть "Великий взрыв". На все это нужно месяцев 4-5 спокойной жизни <...>" (РГАЛИ. Ф. 20. Оп. 1. Ед. хр. 14).
   8 Журнал-альманах "Записки Мечтателей", организованный по инициативе и при ближайшем участии Белого, выходил в свет в Петрограде в издательстве "Алконост" (владелец -- С. М. Алянский) в 1919-1922 гг. (NoNo 1-6). Замысел издания, определившийся еще в 1918 г. (см.: ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 480), оформился к февралю 1919 г. (см. фрагменты из письма Алянского к А. Блоку от 19 февраля 1919 г., затрагивающие вопросы программного самоопределения будущих "Записок Мечтателей", в кн.: Белов С. В. Мастер книги. Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. Л., 1979. С. 43-44; в тот же день Алянский писал Белому: "Вы очень обрадовали меня, что не остыли к журналу. Лично для меня это единственная цель, и я забросил все и гоню по мере сил журнал. Посылаю Вам начало корректуры "Чудака" с ремингтонированной рукописью <...> Статьи же Ваши обязательно нужны. Это вполне естественно, что Вы будете доминировать в журнале, ибо другие сотрудники еще не заразились Вашим желанием писать" // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 149); ср. записи Белого о марте 1919 г.: "Появление Алянского; ряд бесед организ<ационных> о журнале "Записки Мечтателей"" (РД. Л. 99). 1-й номер "Записок Мечтателей" вышел в свет весной 1919 г. (7 мая 1919 г. Белый писал Ал янскому: "...первый No "Журнала" -- преинтересен, он приглашает к работе, не сомневаюсь, что он будет все интереснее и интереснее" // РГАЛИ. Ф. 20. Оп. 1. Ед. хр. 14), он открывался программной статьей Белого "Записки Мечтателей" (С. 5-8); в нем были напечатаны также его "Дневник писателя" (С. 119-132) и начало "Записок чудака" ("Я. Эпопея. Т. 1. Записки чудака. Ч. 1. Возвращение на родину". С. 11-71).
   9 В. Э. Мейерхольд был одним из членов Совета "Вольфилы", К. А. Сюннерберг (Эрберг) -- товарищем председателя.
   

95. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

23 августа 1919 г. Детское Село.

23 авг. 1919.

Дорогой и дорогой Борис Николаевич,--

   года и года прошли с тех пор, как мы с Вами виделись -- или хотя бы отозвались друг другу в тесных строчках письма. Сегодня пользуюсь оказией и пишу наспех, но все равно -- разучился я совсем писать письма и, кажется, с самого начала года никому не написал ни одного дельного письма. Жизнь, трудная внешне, ушла в подполье -- и каждый из нас, вероятно, много работает для самого себя, "наедине с своей душой"1. Как-то живете Вы? Думаю о Вас часто, скучно без вестей от Вас и без Вас. Как раз в последние дни читал я (с корректурными целями) "Кризис Культуры"2 -- и одновременно первую часть "Дневника Чудака"3 -- с глубоким чувством радости и за Вас, и за себя, и за всех нас. Мы с Вами -- в разных мирах, но тем искреннее мое чувство радости, ибо верю, что два мира эти одинаково враждебны третьему -- теперь уже не радующемуся, а ненавидящему. Если выйдет No 2-ой "Дневника Мечтателей"4 (название, достойное элегантности Вяч. Иванова), то прочтете в нем мою старую (1918 года!) статью "Эллин и Скиф", на темы, родственные и кризису культуры и кризису гуманизма5. На эту же тему -- статья Блока, которую я слышал в его чтении еще в апреле6.
   Блока тоже не видел века7. Разбросала всех нас жизнь, -- соединит ли? "Вольная Философская Академия" во всяком случае не осуществится: кому-то надо было нагромоздить много пней на дороге8. Кому? -- очевидно, все той же многообразной "вороне", о которой вспоминаете Вы9. (После Вашей книжки я вынул и вспомнил "Winterreise"10 -- как глубоко и всегда современно!). О книге Вашей хотелось бы говорить часами, ночами -- как когда-то ночами говорили мы обо всем в январе-феврале 1917 года, перед началом второго взрыва (первый -- война).
   Тороплюсь кончать. Как хотелось бы еще и еще раз повидаться не мимолетно, не спеша, вплотную. Когда-то удастся? Напишите мне по крайней мере (письма ко мне доходят исправно); отвечу не таким случайным письмом, как сегодня.
   Я много работаю для себя, твердо и радостно смотрю вперед -- несмотря ни на что "настоящее", вижу победу "вороны" и теперь и в ближайшем будущем, но, кроме вороны, вижу и воронов Вотана11. "Гибель богов" неизбежна и работа Логе впереди12.
   Простите за спешную нескладицу, милый Борис Николаевич, -- и не забывайте сердечно любящих Вас царскоселов. Крепко обнимаю Вас -- и верю, что еще увидимся.

Ваш Разумник Иванов.

   1 Цитата из "Евгения Онегина" А. С. Пушкина (гл. 6, строфа IX).
   2 Книга Андрея Белого "На перевале. III. Кризис культуры", готовившаяся тогда к печати в издательстве "Алконост", вышла в свет только в первой половине 1920 г. (на титульном листе выходные данные: Пб., 1918; на обложке: Пб., 1920); Иванов-Разумник проводил сверку ее наборного текста.
   3 Имеются в виду "Записки чудака", начатые печатанием в "Записках Мечтателей" (см. примеч. 8 к п. 94). Под заглавием "Дневник чудака" ранее был опубликован фрагмент из этого произведения в журнале "Наш Путь" (1918. No 2).
   4 Подразумеваются "Записки Мечтателей"; 2-й выпуск их был к тому времени подготовлен к печати. 3 июля 1919 г. комиссар по делам печати и пропаганды в Петрограде М. Лисовский запретил печатать ряд книг издательства "Алконост", в том числе "Записки Мечтателей" и "На перевале. III. Кризис культуры" Белого; вследствие этого была организована депутация к А. В. Луначарскому (в которую входил и Белый), а М. Горький направил Лисовскому 9 июля 1919 г. письмо в защиту "Алконоста" (см.: Вйтязев П. Частные издательства в Советской России. Пг., 1921. С. 20-21; Чернов И. А. А. Блок и книгоиздательство "Алконост" // Блоковский сборник. Тарту, 1964. С. 535-536). 14 февраля 1921 г. Алянский писал Белому: "Алконост чуть было не задушили. Теперь он расправляет свои крылья и готов опять заявить о себе" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 149). Сдвоенный No 2/3 "Записок Мечтателей" вышел в свет только в июне 1921 г. (Алянский оповещал Белого об этом в письме от 21 июня // Там же).
   5 В "Записках Мечтателей" статья Иванова-Разумника "Эллин и Скиф" напечатана не была. С одноименным докладом Иванов-Разумник выступил на 2-м заседании Вольной Философской Ассоциации 23 ноября 1919 г. (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 8. Л. 2). Текст статьи "Эллин и Скиф" в архиве Иванова-Разумника не сохранился.
   6 Имеется в виду статья "Крушение гуманизма", которую Блок читал на собрании сотрудников издательства "Всемирная литература" 9 апреля 1919 г. См.: Блок А. Собр. соч. В 8 т. М.; Л., 1962. Т. 6. С. 93-115.
   7 Ср. фразу из письма Иванова-Разумника к Блоку от 19 июля 1919 г.: "...давно-давно не видались мы -- века прошли" (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 410).
   8 Ко времени написания этого письма хлопоты об учреждении "Вольфилы" результатов не дали; рассматривался даже проект об организации "Скифской Академии" в Москве (см. письмо Е. Г. Лундберга к Конст. Эрбергу от 15 апреля 1919 г. // ЛН. Т. 92. Кн. 3. С. 486).
   9 Подразумеваются фрагменты из "Кризиса культуры", в которых Белый символически на разные лады обыгрывает образ вороны ("Die Krähe") из песенного цикла Франца Шуберта "Зимний путь" (на слова немецкого поэта Вильгельма Мюллера); в интерпретациях Белого это -- образ мертвой, изжившей себя культуры. См.: Андрей Белый. На перевале. III. Кризис культуры. С. 34-51.
   10 Комментарий Иванова-Разумника: "Winterreise -- любимый АБ цикл романсов Шуберта "Зимний путь")" (Л. 18). Ср.: Бугаева. С. 95.
   11 Вороны -- спутники и "курьеры" верховного бога Вотана, хозяина Валгаллы (германская мифология; тетралогия Р. Вагнера "Кольцо нибелунга", 1869-1876).
   12 "Гибель богов" (1876) -- заключительная часть "Кольца нибелунга". Логе -- бог огня, отличающийся непостоянством, хитростью и коварством; советуя Вотану (в "Золоте Рейна", первой части "Кольца нибелунга") отдать вечность за призрачное величие Валгаллы, он стремится реализовать свою всеуничтожающую силу. "Работа Логе" -- гибель Валгаллы в пламени в финальной сцене тетралогии. Вагнеровский сюжет и образы служат Иванову-Разумнику для предсказания будущей участи утвердившегося в России нового общественно-государственного устройства.
   

96. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

26 августа 1919 г. Москва1.

26 августа. 1919 года.

Милый и дорогой Разумник Васильевич,

   как порадовало меня Ваше письмо! Вы и не можете представить. Порадовало так, как радует голос близкого человека, пробуждающий от лихорадочного сна, или от бессонницы, в которой невесть что творится. Я никогда не забуду тех долгих часов в темноте, когда все замирало в нашей старой квартире; я был мальчиком (лет шести). Обыкновенные звуки переходили невесть во что; кто-то, бывало, недалеко сонно вздыхает; и знаешь, что это гувернантка, которая рассказывала такие чудесные сказки; вон -- видишь в сумраке ее постель; вон -- стены; но -- стены ли стены? И -- вздохи ли вздохи? Ты -- чутко прислушиваешься к днем не слышным шорохам ночи; и кажется -- наблюдательность, изощренность дневного сознанья утроены; но это иллюзия; именно: в изощренье сознания -- сон, или -- страшный кошмар; сонный вздох гувернантки, в котором ты днем не расслушаешь ничего, кроме вздоха, -- рельефится, углубляется, разрастает обер-тонами, в которых теперь вплетено что-то новое, странное... просто ужасное; и -- неизвестное прежде. Не вздох, а растущий прибой Океана в вздохе; в полуоткрытую дверь разрастается коридор; и -- уводит в безмерные, неизвестные дали; и крадутся дали на скрипах; и ты говоришь себе: "Это -- Томка" (наш понтер)2. Но -- Томка ли? Чувствуешь, как ты выхвачен из всего, в чем ты жил; и ничто -- не защита; ни стены, ни Томка, ни вздохи Раисы Ивановны (гувернантки)3; и, главное, -- знаешь, что это словами нельзя передать; и что если вдруг все прибегут защищать тебя от прихода Безвестного, -- не защитят, потому что ты -- чувствуешь: ты за стенами; в стенах, на постельке не ты, а -- твой палец, просунутый в воду стакана; ты сам -- вне стакана, вне стен; прибежавшие -- папа, и мама, и гувернантка, и Томка -- какие-то пузырьки около пальца, просунутого тобой в стакан; если б раньше они прибежали, могли бы тебя удержать от ухода (куда?), разлитья в безмерности; вздох гувернантки и тихое шлепанье Томки в передней -- лишь поры, которыми дышит Огромное, Странное, в чем ты разлит.
   Так бывало со мной по ночам, -- в час бессонницы, в миг отчетливого изощренья дневного сознанья; весь ужас был в том, что сознание -- становилося сном, бредом, ужасом, невыразимой тоскою кошмара. Бывало, привскочишь с постели и тихо зовешь: а Раиса Ивановна -- не откликается: странно вздыхает; потом пробормочет сквозь сон: -- "Schlafen Sie!" {"Спите!" (нем.).} Нежеланье вступить в разговор воспринималося в эти минуты так точно, как если бы кто-нибудь утопающего, меня, ухватившегося за край лодки, ударял веслом по голове, после этого без перерыва сознанья со мной начиналися ужасы бессознания; я, отвергнутый, утопающий в ночь, -- утопал безвозвратно; мне чудились невероятные ужасы; обыкновенно на крик мой сбегались (я вскрикивал чуть ли не каждую ночь); но, окруженный Раисой Ивановной, мамой и Томкою, нюхавшим успокоительно край моей детской постели, не сразу еще приходил я в себя: все казалось, что это -- "чужие"; и вдруг -- понимал, что -- "свои"; и что "то" -- миновало; ужасное "то"! И я знал: будет ночь, разойдутся, погаснет свеча; но -- теперь я спокойно усну, потому что теперь разобрался я: вздохи Раисы Ивановны -- подлинно вздохи Раисы Ивановны (близкой мне); шарканье в коридоре есть -- "Томка"; и -- больше никто; стены дома -- крепки; двери -- заперты; папа вернулся из клуба; а когда я подрос, ожидания Неизвестности ночью сменялись боязнию... жуликов (на нашей лестнице кто-то шалил). "Жулики" в молодости превратилися просто в сомнительных, мне неизвестных людей; таким был для меня... Брюсов?!?! Потом -- Чулков4...
   Но зачем я пишу это все?
   А затем, чтобы Вы поняли, что Ваше письмо разбудило меня от тяжелого сна этих месяцев "Зимней Ночи"5. Давно уже я, живя, не живу; и бодрствуя, сплю; состояние, в котором ходишь, ешь, пьешь, читаешь лекции, тревожишься за маму, которая без всего и т. д., пишешь книги, работаешь, -- та сонная тишина, когда все засыпает; и вот -- вздох Раисы Ивановны не узнаешь; Томка же -- неизвестный "хромец" из "Сев<ерной> Симфонии": "ковыляет на хорошо известных путях"6. Таким, засыпающим, приезжал я в прошлом году к Вам в Петроград. Вы, конечно, заметили, что я был как бы в "полусне" -- сам не в себе; вокруг раздавались слова близких мне о близком (об "Академии")7; это -- "успокоительные вздохи Раисы Ивановны"; но не к ним я прислушивался, а к чему-то иному, своему, сонному; и вернувшись в Москву, я -- чувствовал, что это мое состояние продолжается: состояние "сна без грез" или "грезы без образа" при ясном сознании; оцепенение я пытался разрушить попытками растормошить наше антр<опософское> общество8, но получал сонное: -- "Schlafen Sie doch!" {"Спите же!" (нем.).} И -- как-то отвалился от всех: от себя самого; и какие-то последние вопросы, переоценки переоценок опять совершались в "домыслии" -- что ли. И вставало: "Есть ли Академия?" И -- не верилось: ее не будет. "Есть ли Алексей Сергеевич Петровский?" -- "Schlafen Sie doch!" -- "Есть ли то, что есть?" -- "Есть ли прошлые годы, которые я хотел бы затронуть в "Чудаке"?9 И -- были ли?" -- "Schlafen Sie!" -- "Есть ли Ася? Есть ли Доктор? Есть ли Дух? Есть ли Бог?" И вопрос за вопросом в безмыслии поднимался, в безмыслии протекал и в безмыслии утопал... -- "Schlafen Sie!" Между тем: я прочел курс: "Теория худож<ественного> слова"10. Прочел горку книг: одно время с головой ушел в Толстого; и все, что я ни читал, казалось мне еще не читанным никогда; книга Толстого "О жизни" показалась неопровержимой, едва ли не откровением11; я уехал в Карачев; сидел там 2 месяца12; перечел многое, прочел Моммсена13, переработал заново "Путевые Заметки"; вышла -- совсем как бы новая и очень недурная книга14, прочел Фойгта15, Стэнли, путешественников16, -- всё шорохи и скрипы "Томки", успокоительно грызущего кость, из передней, а "Чудака" временно отложил: ибо -- писание его не может быть "ночью" -- в бреду "слишком отчетливой стукотни испугавшегося себя и оторванного от глубин сознания". Сознание бегало по Смоленскому рынку, а оторванная от него "Духовная жизнь" немо усумнялась в себе самой. Я не мог писать "Чудака", ибо надо там писать "про правду", а ночные бреды и " Winternacht" (еще не "Reise") смешивали все звуки; и вот я вскричал: в плане внешней действительности я просто "заскандалил"; сбежались к постели "папа", "мама" и Томка (Борис Павлович, Ал<ексей> Сергее<в>ич, друзья-"антропосо<Ьы")17, а я -- не верил им; я оказался увезенным к моим милым друзьям, Васильевым1 , где занемог нервным переутомлением и чем-то в роде "дизентерии"; и вот, полубольной, на попечении друзей; тут-то получаю Ваше письмо; и оно -- "звук близкого, знакомого Голоса". Теперь -- прошло; еще -- ночь; все разойдутся; но "того" -- не будет!
   Спасибо за поданный голос!
   Да, -- все это не умею передать в словах: вероятно оттого, что во мне что-то назревает; но -- верю: "Будущее будет!" И, милый Разумник Васильевич, я ощущаю Вас как близкого и дорогого (Вы простите за фамильярность!) друга, с которым что-то большое "пережито", как залог мне еще не ведомого "завета", "обетования"; я чувствую, как во мне сейчас перерабатываются и "Дорнах", и "Скифы", и 17-ый год, и 14-ый и 12-ый во что-то, так что, когда я вернусь (если вернусь?) в Дорнах и к Асе, то -- с чем-то "неизгладимым".
   Очень трудно живется: чтобы мама не голодала, мне надо зарабатывать тысяч до "семи-восьми", а зарабатываю службой пока менее 2{В автографе: 2000.} тысяч; из "Пролет-Культа" меня "ушли" (в Центр<альном> Бюро) за "моральную связь", как мне кажется, со слушателями, ушли "благородно" (т. е. попросту "свински" подвели материально)19; теперь туда возвращают Лебедева-Полянского и Богданова20.
   Оставшись без места, я был вынужден сосредоточиться во "Дв<орце> Иск<усств>"21 -- смесь "Луначарии" с "Ндраву моему не препятствуй" всегда пьяного Ивана Рукавишникова, который располагает на словах миллионами для помощи писателям, для печатания их книг, для содержания их и приюта во "Дв<орце> Искусств"), пока же он приютил в оном "Дворце" сам себя и выпустил книгу стихов "Ивана Рукавишникова"; лекторам -- задерживаются деньги; Ив<ан> Серг<еевич> заявляет в качестве распорядителя и заведующего: -- "Я враг порядка и... оккультист!" Можете себе представить, что творится в сем Учреждении? Кажется, всем заведует его супруга -- комиссар цирков; на сем основании, кажется, "Дв<орец> Иск<усств>" вступил в какие-то особые отношения с цирками22. Мне предложили организовать курсы, да и вообще, так себе, посматривать за всем и за вся -- во все входить за 1400 рублей в месяц23; попробовал я раза 3 пойти на службу, и всякий раз возвращался, точно ободранный: присматривать "за всем и за вся" невозможно. Я понимаю, что Анат<олий> Васильевич приезжает туда вдохновляться поэт<ическим> творчеством24, пишет там "мистерию"25 и, кажется, занимается "хиромантией" ("хиромантия" там процветает: M-me Рукавишникова, комиссар московских цирков, -- "хиромантка", а Рукавишников собирается ввести курс лекций "херософия").
   Словом -- я побежал в "Отдел Охраны Пам<ятников> Старины" умолять о месте хотя бы писца26, дабы не попасть как-нибудь из "Дв<орца> Иск<усств>" в цирк или в "херософию".
   Да, -- забыл сказать: на днях меня чуть было не назначили в Коллегию Лит<ературного> Отдела, но я... отказался27: пусть уже "товарищ" Иванов идет во власть имущие: недавно в "Известиях" было написано: "Пролетариат может быть спокоен, когда во главе чего-то там стоят такие люди, как товарищ Иванов"28. Так мне передавали: сам не читал.
   Теперь буду ходить в " музею) собирать справки в "Отдел"; сапог -- нет; калош -- нет; все -- донашивается; если не замерзнем, то -- увидимся. Как бы хотел перелететь к Вам! Простите за окончание письма, за все письмо (оно -- сумбурное). Не забывайте меня.
   Остаюсь искренне преданный и любящий Б. Бугаев.

Варваре Николаевне и детям привет.

   1 Ответ на п. 95. На конверте надпись фиолетовыми чернилами: "От Андрея Белого 26/VIII/1919"; карандашная помета рукой Иванова-Разумника: "(Получено "с оказией")".
   2 Пес (породы английских легавых собак с короткой шерстью), живший в семье Бугаевых в детские годы Белого. См. основанный на детских впечатлениях рассказ Белого "Томочка-песик (Отрывок из романа "Эпопея")" // Дни (Берлин). 1922. No 48. 24 декабря; по тексту из собрания А. Я. Полонского напечатан Жоржем Нива в кн.: Русский альманах. Париж, 1981. С. 9-20.
   3 Раиса Ивановна Раппопорт -- гувернантка Белого в 1884-1885 гг. (см.: МБ. Л. 1-1об.; Андрей Белый. На рубеже двух столетий. М., 1989. С. 186, 188, 192).
   4 Белый намекает на сложные психологические коллизии своей "умственной дуэли" с В. Я. Брюсовым в 1904-1905 гг. (см.: Гречишкин С. С., Лавров А. В. Биографические источники романа Брюсова "Огненный Ангел" // Ново-Басманная, 19. М, 1990. С. 536-564) и на ожесточенную печатную полемику с Георгием Ивановичем Чуйковым (1879-1939), прозаиком, поэтом, критиком, идеологом "мистического анархизма", в 1906-1908 гг.
   5 Обыгрывается заглавие песенного цикла Ф. Шуберта "Зимний путь" ("Winterreise"). Далее это измененное заглавие дается по-немецки: Wintemacht.
   6 Имеется в виду фраза из 2-й части "Северной симфонии (1-й, героической)" (1900): "На знакомом пути ковылял незнакомый хромец" (Андрей Белый. Симфонии. Л., 1991. С. 59).
   7 Имеется в виду приезд Белого в Петроград и Царское Село в конце января 1919 г. и его участие в собрании учредителей "Вольной Философской Академии".
   8 Ср. записи Белого о январе 1919 г.: "...срыв нашего инициативного кружка в "А<нтропософском> О<бществе>". Работать в ритме с тяжеловесным советом, которого я член, -- нельзя" (РД. Л. 98).
   9 Подразумеваются прежде всего годы антропософского "ученичества", ставшие для Белого одним из важнейших объектов осмысления в "Записках чудака".
   10 См. п. 94, примеч. 6.
   11 Имеется в виду философская книга Л. Н. Толстого "О жизни" (1886-1887; см.: Толстой Л. Н. Полн. собр. соч. Т. 26. М, 1936. С. 311-442). Ср. записи Белого -- март 1919 г.: "Усиленная работа над Толстым ("Дневник", "О жизни" и т. д.) в контексте с "Бхагават-Гитой""; апрель: "...пишу статью "Лев Толстой и йога"" (РД. Л. 99). Это изучение Л. Толстого нашло отражение в статье Белого "Учитель сознания (Л. Толстой)" (Знамя. 1920. No 6(8). Декабрь).
   12 Белый жил в Карачеве Орловской губ., у В. Г. Анненковой (Малая Дворянская ул., дом Светославской) с мая по июль 1919 г. (вместе с К. Н. Васильевой). Сообщая о предстоящем отъезде туда в письме к С. М. Алянскому (Москва, 7 мая 1919 г.), Белый добавлял: "...мой "пламенный" привет петербургским друзьям -- Блоку, Разумнику именно "пламенный", и именно "друзьям", так их ощущаю" (РГАЛИ. Ф. 20. Оп. 1. Ед. хр. 14).
   13 Теодор Моммзен (Mommsen, 1817-1903) -- немецкий историк, автор многотомного труда "Римская история", многочисленных работ по истории Древнего Рима и римскому праву. Об июне 1919 г. Белый записал: "Читаю главным образом Моммсена (том за томом)" (РД. Л. 99об.).
   14 Новую редакцию текста "Путевых заметок" Белый подготовил в апреле-июле 1919 г. для печатания в "Книгоиздательстве писателей в Москве". См.: Андрей Белый. Офейра. Путевые заметки. 4. 1. М., Книгоизд-во писателей в Москве, 1921. В записях Белого о пребывании в Карачеве сообщается -- май: "Усиленно пишу "Пут<евые> Заметки". И кажется, кончаю с Тунисией"; июнь: "Весь месяц перерабатываю второй том "Путевых Заметок""; июль (Москва): "...кончаю 2-ой том "Пут<евых> Заметок"" (РД. Л. 99об., 100). 29 мая 1919 г. Белый писал из Карачева А. Е. Грузинскому (тогда -- одному из руководителей "Книгоиздательства писателей в Москве"): "Я очень недурно устроился здесь: перерабатываю пока что II-ую часть "Заметок". Карачев -- тихий город, легкий какой-то, без собственной атмосферы; и в нем работается просто и хорошо <...> поэтому думаю отсрочить отъезд в Москву до июля: может быть, это задержит Вас со второй частью "Заметок", но зато я основательно подчищу эти "Заметки"; они некогда писались быстро, частью во время пути, частью потом; я старался быть "кодаком" и нащелкать ряд моментальных снимков, чтобы потом проявить памятью; и теперь вижу, что ретуш необходим; но я к июлю проработаю все" (РГАЛИ. Ф. 126. Оп. 2. Ед. хр. 2).
   15 Георг Фойгт (Voigt, 1827-1891) -- немецкий филолог и историк, исследователь раннего итальянского гуманизма, автор фундаментального труда "Die Wiederbelebung des classischen Alterthums, oder Das erste Jahrhundert des Humanismus" (2 Bde, Berlin, 1880-1881; русский перевод И. П. Рассадина: "Возрождение классической древности, или Первый век гуманизма". В 2 т. М., 1884-1885). Белый пишет о пребывании в Карачеве в мае 1919 г.: "Усиленное чтение по ренессансу: Фойгта: "История ранн<его> итал<ьянского> гуманизма" (2 тома)" (РД. Л. 99об.).
   16 Генри Мортон Стэнли (Stanley; наст, имя и фамилия Джон Роуленде; 1841-1904) -- журналист, исследователь Африки. Белый вспоминает об июне 1919 г.: "Читаю <...> ряд сочинений, путешествий по Африке: Стенли, Беккера, еще кого-то; читаю Элизе Реклю часть, посвященную "Малой Африке"; читаю и другие геогр<афические> брошюры об Африке" (РД. Л. 99об.).
   17 Б. П. Григоров и А. С. Петровский. Подразумеваются обстоятельства, затронутые Белым в "Материалах к биографии": "Осенью: конфликт с Григоровыми и Сизовым из-за метода ведения занятий в Антр. О-ве <...>" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. Paris, 1990. С. 485).
   18 К. Н. и П. Н. Васильевы. Об августе 1919 г. Белый пишет: "...перебираюсь к Васильевым" (РД. Л. 100). Клавдия Николаевна Васильева (урожд. Алексеева, во втором браке Бугаева; 1886-1970) -- антропософка, ближайший друг и спутница жизни Белого после его возвращения на родину в 1923 г. из Германии, с 1931 г. официально -- его жена; автор "Воспоминаний о Белом" (Berkeley, 1981) и воспоминаний о встречах с Р. Штейнером, изданных в немецком переводе (Bugajewa K. N. Wie eine russische Seele Rudolf Steiner erlebte. Basel, 1987). Петр Николаевич Васильев (1885-1976) -- врач, антропософ; первый муж К. Н. Васильевой. В то время Васильевы жили в Неопалимовском пер. (д. 12, кв. 5). Белый переехал к ним 26 августа. См.: Жемчужникова М. Н. Воспоминания о Московском Антропософском обществе (1917-23 гг.). Публикация Дж. Мальмстада // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 6. Paris, 1988. С. 20-22.
   19 В перечне событий за август 1919 г. Белый отмечает: "Заседание в Пролет-Культе, после которого бросаю Пролет-Культ" (РД. Л. 100). О работе Белого в Пролеткульте см.: Богомолов Н. А. Андрей Белый и советские писатели. К истории творческих связей // Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 312-320.
   20 Павел Иванович Лебедев-Полянский (1881-1948) -- член РСДРП с 1902 г., марксистский критик и литературовед; в 1918-1920 гг. -- председатель Всероссийского совета Пролеткульта. С 1922 до 1932 г. возглавлял Главлит. Ф. А. Степун свидетельствует: "Хорошо помню рассказ Белого о том, как горячо молодые пролеткультцы пытались защитить его от нападок узколинейного марксиста Лебедева-Полянского" (Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Т. П. London, 1990. С. 268). Александр Александрович Богданов (наст. фам. Малиновский, 1873-1928) -- член РСДРП(б) с 1903 г., политический деятель, публицист, автор научно-фантастических романов; один из организаторов и член президиума Пролеткульта (1918-1921). В основу идеологии Пролеткульта легли построения Богданова. О нем см. публикацию М. П. Одесского и Д. М. Фельдмана "А. А. Богданов. Пять недель в ГПУ" (De Visu. 1993. No 7(8). С. 28-43).
   21 Белый принимал участие в организации "Дворца искусств" в Москве (Поварская ул., 52; сохранилось адресованное Белому приглашение принять участие 24 декабря 1918 г. в собрании инициативной группы по созданию "Дома искусств" // РГБ. Ф. 25. Карт. 29. Ед. хр. 5) и в течение года играл активную роль в его деятельности; 29 марта 1919 г. открывал "митинг искусств", устроенный "Дворцом искусств" в Большой аудитории Политехнического музея (На митинге искусств // Вестник театра. 1919. No 18. 4-8 апреля. С. 6). В августе 1919 г. Белый получил "заведование курсами "Дворца Искусств"" (РД. Л. 100); в "Материалах к биографии" он отмечает: "Короткое время заведую курсами "Дворца Искусств"; приглашен в коллегию будущего "Лито", но -- отказался" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. С. 485). О деятельности "Дворца Искусств" см.: Евстигнеева А. Л. Особняк на Поварской (Из истории Московского Дворца Искусств) // Встречи с прошлым. Вып. 8. М., 1996. С. 116-140.
   22 Иван Сергеевич Рукавишников (1877-1930) -- поэт, прозаик; после 1917 г. -- профессор Московского Литературно-художественного института имени В. Я. Брюсова, в 1919-1920 гг. руководил работой московского "Дворца искусств". Том "Стихотворений" Рукавишникова (кн. 18 его Сочинений) был выпущен в издании "Дворца искусств" в 1919 г. Его жена -- Нина Сергеевна, заведовала цирковой секцией Театрального отдела Наркомпроса. О Рукавишниковых см. в очерке В. Ф. Ходасевича "Белый коридор" (1925): "Рукавишников, плодовитый, но безвкусный писатель, был родом из нижегородских миллионеров. Промотался и пропился он, кажется, еще до революции. Он был женат на бывшей цирковой артистке, очень хорошенькой, чем и объясняется его положение в Кремле. Вскоре Луначарский учредил при Тео новую секцию -- цирковую, которую и возглавил госпожой Рукавишниковой" (Ходасевич В. Колеблемый треножник. Избранное. М., 1991. С. 398). О Рукавишникове ("самом сумбурном человеке в мире") и его жене пишет также В. Г. Шершеневич в воспоминаниях "Великолепный очевидец": "За всей трезвой логикой его рассуждений была какая-то грань пропадания в никуда. Все, за что брался Рукавишников, конечно, никогда не имело и признака реальности, все было в этом реальном мире обречено на провал"; "Долгие годы Рукавишников был женат на какой-то брюнетке, купеческой дочери из Одессы. <...> Позже она стала комиссаром цирков, и Рукавишников выступал несколько раз в цирке: читал стихи с лошади" (Мой век, мои друзья и подруги: Воспоминания Мариенгофа, Шершеневича, Грузинова. М., 1990. С. 451, 453). О Рукавишниковых и "Дворце Искусств" см. также в воспоминаниях Эсфири Шуб "Крупным планом" (Шуб Э. Жизнь моя -- кинематограф. М., 1972. С. 46-47, 57-65) и в указанной работе А. Л. Евстигнеевой "Особняк на Поварской".
   23 О своей работе в этом учреждении Белый писал в отчете "Из хроники московской жизни. "Дворец Искусств"" (1919): "В Москве начал свою деятельность "Дворец Искусств", возникший при Комиссариате Народного Просвещения; задания "Дворца Искусств" широки; в нем, по мысли А. В. Луначарского, пересекаются отделы Комиссариата <...> во "Дворце Искусств" 4 отдела: литературный, художественный, музыкальный и историко-археологический; "Дворец Искусств" устраивает литературно-музыкальные вечера, лекции, рефераты, дискуссии; он открывает филиальные отделения в провинции <...> в инициативную группу "Дворца Искусств" вошел ряд художников, поэтов, музыкантов и беллетристов, как-то: И. С. Рукавишников, В. И. Иванов, Г. И. Чулков, М. Криницкий, Андрей Белый, М. В. Сабашникова, <К. Ф.> Юон и пр. В скором времени предполагается ряд курсов, в ближайшее время откроют свои курсы: М. О. Гершензон по русской литературе пушкинского периода, Андрей Белый ("Теория художественного слова"), И. С. Рукавишников ("Литературные беседы"), А. К. Топорков ("Каллистика"). <...> Литературный Отдел открыл ряд рефератов и собеседований; первое вступление в беседу взял на себя И. С. Рукавишников на тему "Я, мы и вы"; к сожалению, составитель хроники не присутствовал на этой беседе. Вторым референтом выступил Андрей Белый с темой "Пути Культуры"" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 66. Л. 1).
   24 Анатолий Васильевич -- Луначарский. Белый выступал вместе с ним 29 марта на "митинге искусств" (см. примеч. 21) в Политехническом музее ("тысячи 1500-2000 народу"): "Во время моей речи приходит Луначарский и принимает председательствование.
   После меня говорит он: начинает он с задания "Дворца Искусств". "Дворец Искусств" -- это остров, коммуна художников, соединяющая разрозненные силы людей творческого устремления и помогающая им пережить трудное, катастрофическое время; люди творческих устремлений нужны нам всем, без них наша жизнь -- не жизнь. Пространно и долго он характеризует роль искусства в жизни; искусство -- нужная каждому роскошь; обычное понимание роскоши -- неправильно; обычная роскошь -- даже не роскошь, а бессмыслица, не нужная "роскошествующему"; искусство -- необходимая каждому роскошь. Далее характеризует он отношение искусства к революции: революционное творчество сказывается не всегда в момент революции; style empire -- порождение революции; последующая реакция лишь парализовала свободное его развитее; в настоящее время надо сохранить очаги культурного творчества; "Дворец Искусств" есть палатка, раскинутая над творчеством, чтобы бурный вихрь переходного времени не задул его.
   Во время речи Луначарского получаю ряд записок: иные из них характерны по глупости, другие так вообще характерны; привожу 2 записки: "Ты -- гений, и я должна всегда тебя слушать, когда только можно. Если можно, помоги мне в этом. Кремль. Кавалерийский курпус <так!> комн. 7. Аушева". Или: "Напрасно Вы говорите здесь, перед такой аудиторией такие вещи"... Чего-чего не приходится выслушать писателю! <...> Потом выходит Бальмонт: начинается скандал, как всегда.
   Я спешу уйти" (Уцелевший отрывок дневника Андрея Белого 1918-1919 гг. (27 марта -- 7 апреля 1919 г.) // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 98. Л. 11об.-12).
   25 Намек на драматические произведения А. В. Луначарского. 10 июля 1919 г. Луначарский выступал во "Дворце Искусств" с чтением своей драматической поэмы "Митра-Спаситель" (оставшейся неопубликованной); см.: Ашукин Н. Заметки о виденном и слышанном / Публ. и комм. Е. А. Муравьевой // Новое литературное обозрение. 1998. No 31. С. 188.
   26 В Отделе охраны памятников старины Белый служил с сентября 1919 по март 1920 г. О сентябре 1919 г. он вспоминает: "...бросаю бывать в "Дворце Искусств", бросаю курсы его. Машковцев, устроив меня в Музейный отдел, поручает работу "История движений коллекций" в великой фр<анцузской> революции. Я каждый день с 10 работаю в "Рум<янцевском> Музее"; и по 5-6 часов читаю с выписками материал: энное количество книг по 1) музееведению, 2) истории вел<икой> фр<анцузской> революции, 3) специальную литературу по коллекциям и законодательству "Конвента"" (РД. Л. 100об.). В архиве Белого сохранились его рукописи, относящиеся к этой работе, общим объемом 291 л.; их подборке предпослана позднейшая пояснительная записка Белого: "Материал, собиравшийся по истории коллекций в эпоху великой фр<анцузской> революции (по заданию Отдела Охраны Памятников) в 1919 году: для предполагавшейся монографии. Выписки из музееведческой литературы, группировка материала, извлечения из "Moniteur" и т. д. Всё в стадии сырья. Часть материала пропала" (РГАЛИ: Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 63. Л. 1).
   27 Белый отмечает в записях об августе 1919 г.: "Заседание в связи с новой структурой "Лито" (во "Дворце Искусств": Луначарский зовет в Совет "Лито": отказываюсь)" (РД. Л. 100).
   28 Комментарий Иванова-Разумника: "Речь идет о Вячеславе Иванове" (Л. 18). Имеется в виду хроникальная заметка "Коллективное творчество" В. Ф. Ахрамовича (Ашмарина), в прошлом секретаря издательства "Мусагет", представлявшая собой отклик на лекцию Вяч. Иванова о коллективном творчестве, прочитанную в Москве в Бюро художественных коммун 8 августа 1919 г.; в ней, в частности, утверждалось: "Философ и эрудит, тов. Иванов давно уже работает и мыслит в круге идей коллективизма, чем снискал себе немало насмешек и издевательств в буржуазной желтой прессе и критике. <...> Было радостно наблюдать то почти единомыслие (расхождение лишь в философских тонкостях), которое обнаружилось у докладчика с выступившим вслед за ним тов. А. В. Луначарским. Коммунист и революционер, т. Луначарский расцветил спокойный реферат философа тов. Иванова яркими и сильными поправками и дополнениями. Чувствовалось, что пролетариат, владеющий мощной экономикой, в таких беседах, в таком обмене мнений выковывает свою эстетику, свои формы новой красоты, может быть, новой религии" (Известия. 1919. No 176. 10 августа. С. 4. Подпись: В. Аш.). Об участии Вяч. Иванова в 1918-1920 гг. в официальных культурно-организационных начинаниях см.: Зубарев Л. Д. Вячеслав Иванов и театральная реформа первых послереволюционных лет // Начало. Сб. работ молодых ученых. Вып. IV. М., 1998. С. 184-216.
   

97. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

27 августа 1919 г. Москва1.

Дорогой Разумник Васильевич

   я бесконечно благодарен Вам за Ваш труд: за корректуру2; мне стыдно, что я, не ведая, Вас утруднил. Еще раз, горячее спасибо; и заодно: спасибо за хорошие и незаслуженные слова обо мне в книге "Александр Блок и Андрей Белый"3. Всего хорошего.

Любящий Вас Б. Бугаев.

   27 августа 19 года.
   
   1 На конверте (без марки) карандашная помета Иванова-Разумника: "27--V-- 1919".
   2 См. примеч. 2 к п. 95.
   3 Книга Иванова-Разумника "Александр Блок. Андрей Белый" (Пб., 1919) вышла в свет в издательстве "Алконост" в августе 1919 г. В нее вошли две статьи о Белом -- "Пылающий" (С. 38-128) и "Весть весны" (С. 174-189).
   

98. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

17 сентября 1919 г. Детское Село1.

17 сент. 1919.

Дорогой и милый Борис Николаевич,--

   с радостью получил я, с двойной радостью читал я Ваше письмо -- словно голос далекого друга через горы и моря времени. Весь год не переписывались мы с Вами -- и все время чувствовал я Вас самым близким, точно по-прежнему мы с Вами глухою ночью ведем и продолжаем прежние разговоры в нашей столовой, такой уютной, когда Вы у нас. И если письмо мое хоть в слабой доле могло быть "эхо" далекого знакомого голоса, пробуждающего от сна с открытыми глазами, то в этом одна подлинная правда: никогда не скажу я Вам "Schlafen Sie", всегда рад буду Вашему бодрствованию во всем. Это "все" теперь для Вас -- антропософия, и я рад за нее и за Вас, верю в Ваш путь и крепко желаю Вам -- идти до конца. Но если Вы были иной раз "засыпающий", то слишком часто год тому назад был я "умирающий", и Вы сами не знаете, как много жизни дали мне, сами того не зная, в трудные для меня месяцы конца 1918, начала 1919 года. Теперь -- прошло, снова дух бодр, несмотря на иной раз непосильно тяжелые внешние условия. А в трудные духовные часы читал я корректуру "Кризиса" (спасибо Вам за нее, а не мне от Вас)2 и выходил сам из своего кризиса. И еще -- если уж вспомнилось старое: по-другому трудные -- но и радостные -- дни и месяцы конца 1917, начала 1918 года, совсем одинокий в своей работе, резко разошедшийся с прежними друзьями, -- только в Вас, и еще Блоке, нашел я поддержку, сочувствие, одномыслие. Тогда были "Скифы" -- пережитые, перечувствованные, -- ненавидимые. Помните наше московское сражение у Шестова, с ним и его присными?3 -- И вот что казалось мне тогда не до конца понятным, откуда у него особенно была та острая вражда к Вам (не лично к Вам, а к "вам", к "вашему"), которая характерна для "Krähe" {Вороны (нем.).}, но не для Шестова же, даже не для Гершензонов, многих и многообразных? А ведь чувствовалось, как сильно хочется сказать им то, чего они так и не договаривали: Schlafen Sie, Борис Николаевич, -- бросьте то, чем кипите и живете; Schlafen Sie, многообразные тоже "Скифы", Schlafen Sie -- но дайте и нам schlafen. И в союзе с теми, кого они ненавидели и считали худшими врагами (а на деле -- с лучшими их союзниками по духу), они победили: такое чувство сопровождало, вероятно, и Ваш сон, сопровождало и мое умиранье зимы 1918-1919 года. Надо было собрать все силы, чтобы очнуться, чтобы проснуться, чтобы за их временной победой увидеть подлинный ее лик. Все ли мы очнулись, проснулись? Не знаю. Боюсь, что Ал<ександр> Ал<ександрович> еще в летаргии, -- при нем мне еще надо встряхиваться, просыпаться, щипать себя за руку. За него надо теперь или бороться, или подождать, -- от летаргии не будят насильственно, человек сам просыпается. Вот отчего, вероятно, так редко-редко вижусь теперь я с Ал<ександром> Ал<ександровичем> не видал чуть ли не с полгода, живя бок-о-бок, чуть не рядом4.
   Все это -- бессвязно, сумбурно, глухо; не умею рассказать иначе. Но чувствую Вас как бодрого и бодрствующего, такого далекого (везде, во всем), и такого во всем и везде близкого, милый и дорогой Борис Николаевич. Писать и говорить об этом -- не люблю и не умею, но раз уж пришлось к слову -- то хоть косноязычно сказал, что мог и как мог. Простите за всю эту бессвязицу. Листок кончается -- ставлю точку и перехожу ко всяческой прозе, а эту нескладицу даже и не перечитываю, -- а то знаю, что не пошлю. А хотелось бы сказать еще много и много. Быть может -- когда увидимся?..
   И вот -- не увидимся ли? Послушайте, милый Борис Николаевич, -- устроились ли Вы в Москве? Мне вчуже страшно стало, когда я представил себе "херософию" нелепого Ивана Рукавишникова, разыгрывающего в московском Доме Искусств (или "Дворце"?) роль культурнейшего prince des lettres {князя от литературы (фр.).} -- точь-в-точь как М. Горький в Петербурге. И отчего это всегда наименее культурные духовно люди всегда так рыцарствуют за культуру? Фатальный признак ее кризиса и facies hyppocraticf {Гиппократова лица (лат.; т. е. признак близящегося конца).}. И Вы, принужденный работать с этим "херософом" -- или служить изо дня в день в каком-то "Отделе" от 10<-ти> до 4-х. Меня назначили на завтра и послезавтра выгружать дрова с барки у Николаевского моста -- это я понимаю, это хорошо; но неужели было бы экономно для какого бы то ни было правительства приставить меня к этой работе ежедневно, на месяцы, по шесть рабочих часов в сутки? Узнав из письма Вашего о том, что Вы принуждены взять себе подобную же (только гораздо менее осмысленную) работу в каком-то отделе, я в тот же день предложил в Научно-Теоретической секции избрать Вас в члены5; Вы были избраны, уведомление Вам послано. Работа живая, на положении "специалиста, без определенного количества часов работы", гонорар около 3000 р. в месяц. Одновременно -- возможность ряда курсов во "Всемирной Литературе", у нашего петербургского "херософа" (человека все же подлинного, вне сравнения с растерзанным "херософом" московским)6, очень коротких (4 ч<аса> в неделю) и очень хорошо оплачиваемых; одновременно и другие возможности. Но пока я Вам собирался об этом написать -- случилась катастрофа: волею судьбы упраздняется весь отдел, включающий в себя и Научно-Теоретическую секцию. Однако от этого потопа Научно-Теорет<ическая> секц<ия>, по-видимому, уцелеет, в другом виде, но с той же работой; и если бы Вы мне черкнули, что Вам возможно перебраться на зиму в Питер (вернее -- в Царское, где всегда можно жить у нас, а если не у нас, то рядом -- комната "с отоплением и освещением"), то я немедленно стал бы действовать в этом направлении -- и уверяю Вас, что через неделю Вы получили бы уведомление: "переезжайте; все устроено; в неделю занятых два дня и восемь часов чтений; общий гонорар -- 7-8 тысяч". Подумайте и напишите. "Невозвратного" -- ничего нет, всегда можно отказаться, если увидите, что не подходит. Вы только напишите: действовать или не действовать? Если да -- начну немедля; si no -- no {Если нет -- нет (итал.).}: быть может, Вы в Москве устроились уже по-другому? -- Но с какой радостью, эгоистической, думаю я, что Вы могли бы провести у нас всю зиму! И, право -- не только с эгоистической: я верю, что здесь удалось бы Вам засесть за продолжение "Записок Чудака".
   Так вот -- жду ответа, и этим кончаю сумбурнейшее письмо. Шлет Вам сердечный привет Варвара Николаевна и очень рада будет приветствовать Вас снова в Царском; дети очень Вас помнят. А я соскучился без Вас -- до того, что могу вот писать длинные, хоть и нелепые письма, я, не написавший ни одного коротенького письма за все время летаргии.
   Сердечно обнимаю Вас, дорогой Борис Николаевич, и жду ответа. Приедете к нам -- поговорим о многом; не приедете -- еще раз и еще раз напишу Вам о многом. Но лучше бы Вам приехать. Правда, московские друзья Ваши возропщут (чувствую, что не любят они меня, за то что хочу я сделать из Вас на время петербуржца и царскосела), но ведь отъезд Ваш из Москвы -- на время, до Рождества, на 2-3 месяца (уезжали же Вы в Карачев!), после Рождества еще на 2-3 месяца, а там, переживя трудную зиму, вновь двинетесь Вы на юг, с написанной новой частью "Чудака". На юг, -- а может быть, и на Запад? Я, "враг" антропософии, с любовным чувством читал в "Чудаке" о Дорнахе, об Иоанновом Здании7 -- и крепко желаю Вам еще раз туда вернуться.
   А пока -- пишите мне. Обнимаю сердечно.

Ваш Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 96.
   2 Отклик на слова благодарности Белого в п. 97.
   3 См. примем. 5 к п. 82. Бывший у Л. Шестова (видимо, при этих обстоятельствах) вместе с Ивановым-Разумником и Белым, Е. Г. Лундберг подмечал: "Иванов-Разумник на моих глазах уходит от позитивного народничества к самосожиганию, к революционной "марийности", к духовному максимализму" (Лундберг Е. Записки писателя. Берлин, 1922. С. 179).
   4 Ср. п. 95, примеч. 7. Последнюю перед этим письмом встречу с Ивановым-Разумником Блок зафиксировал 23 апреля 1919 г. (Блок А. Записные книжки. С. 457). 5 августа 1919 г. Иванов-Разумник писал Блоку: "Когда увидимся? Иногда чувствую очень, что надо повидаться, и все не удается. А право, очень соскучился без Вас" (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 411). В ходе предполагаемой встречи Иванов-Разумник собирался поговорить о Белом; в этой связи он писал Блоку 26 сентября: "Второе -- о Борисе Николаевиче, который в Москве находится в тисках и о котором надо бы подумать. Не подумаете ли до нашей встречи?" (Там же).
   5 Осенью 1918 г. Иванов-Разумник начал сотрудничать в Научно-теоретической секции ТЕО Наркомпроса (входил в бюро Репертуарной секции). Белый был избран членом секции и приглашен в Петроград, чтобы участвовать в организации Института театральных знаний (см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 57).
   6 Подразумевается М. Горький (о его отношениях с Ивановым-Разумником см. вступительную статью Е. В. Ивановой и А. В. Лаврова к публикации переписки Горького и Иванова-Разумника // ЛН. Т. 95. Горький и русская журналистика начала XX века. Неизданная переписка. М., 1988. С. 706-711), возглавлявший основанное 4 сентября 1918 г. в Петрограде при Наркомпросе РСФСР издательство "Всемирная литература", при котором была знаменитая "Литературная студия". См.: Зайдман А. Д. Литературные студии "Всемирной литературы" и "Дома Искусств" (1919-1921 годы) // Русская литература. 1973. No 1. С. 141-147.
   7 Имеются в виду главки "Снова в Дорнахе", "Иоанново Здание", "Храм Славы" в "Записках чудака" (Записки Мечтателей. 1919. No 1. С. 51-59).
   

99. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

15 октября 1919 г. Детское Село.

15/Х 1919.

Дорогой и милый Борис Николаевич,

   -- от Вас ни ответа, ни привета. Думаю, поэтому, что мое большое (огромное!) письмо -- заказное -- не дошло до Вас, хотя отправилось в путь месяц тому назад1. А Ваше письмо, тоже большое, от конца августа я получил, на него и отвечал; сильно досадую, если пропало. Теперь пользуюсь "оказией" и наскоро пишу хоть немного -- снова перед порогом надвигающихся событий.
   Чудесное письмо Ваше обрадовало меня очень; Вы "проснулись" -- но Вы и не спали; шла глубокая, внутренняя работа, и я знаю, что "сон" -- "энергия положения" скоро обратится у Вас в "энергию движения". Читал и перечитал, кроме трех "Кризисов"2, -- и "Записки Чудака" (или "Дневник"? Все забываю). Это ли сон? Чудесно. (Имею возражения -- против "Леонида Ледяного"3. К чему он, раз известно, что это он написал и "Котика" и "Петербург"? Конечно -- мелочь). Лишь бы условия жизни позволили приложить, перевести эту энергию из одной в другую.
   Надвигается опять "белое" -- то есть черное; и надвигается на "черное"4. Но если уж пошло на физические уподобления, то ведь мы знаем, что при интерференции, при диффракции черное + черное дает светлую линию. Не радостно, но бодро смотрю на приближающиеся годы; не думаю, чтобы нам, многим из нас, пришлось уцелеть в этом сложении духовных сил, духовных миров; но ведь и не в этом дело. Много задуманной работы, -- другие придут работники, хоть и не близка смена.
   Меня торопят и отрывают, надо кончать. Не успею рассказать Вам то, о чем говорил в прошлом, по-видимому, недошедшем письме: что Вы выбраны членом бюро Научно-Теоретической секции, что это дает возможность жить и работать (два заседания в неделю, гонорар около 6000 р.), что звал я Вас для этого в Петербург, что в Царском Селе нашел для Вас и комнату "с отоплением, освещением и столом". Все это сегодня -- не ко времени; но если бы волна схлынула, то написал бы я Вам обо всем этом еще раз и подробно. А сегодня, когда взят Орел5 и бои идут "на Гатчинском направлении"6, -- писать об этом или поздно, или рано.
   Напишите же мне о себе. Вы и Ал<ександр> Ал<ександрович> Блок -- единственные друзья, с которыми хочется говорить, хочется видеться, хоть помолчать вместе. Его я не видел полгода -- и повидал случайно вчера7; все тот же он; зная, что я сегодня напишу Вам, просил обнять Вас заочно. Делаю это и за него, и за себя. Увидимся ли? Да или нет -- обнимаю Вас крепко и люблю сердечно.
   А вдруг -- увидимся? Буду надеяться -- "до свидания", дорогой и милый Борис Николаевич. Искренний привет Вам от Варвары Николаевны. Не забывайте нас.

Сердечно Ваш Разумник Иванов.

   1 Имеется в виду п. 98 (ответное на п. 96).
   2 Книги Андрея Белого, выпущенные в свет издательством "Алконост" и составляющие цикл "На перевале" -- "I. Кризис жизни" (Пб., 1918), "II. Кризис мысли" (Пб., 1918), "III. Кризис культуры" (Пб., 1920).
   3 Alter ego автора в "Записках чудака". В главке "Леонид Ледяной" Белый отмечает: ""Леонид Ледяной" (мой писательский псевдоним) превратился из тени в меня самого" (Записки Мечтателей. 1919. No 1. С. 46).
   4 11 октября 1919 г. Северо-Западная армия под командованием генерала Н. Н. Юденича начала активное наступление на Петроград, в последующие дни были заняты Гатчина, Красное Село, Детское Село и Пулково, однако в конце октября -- начале ноября войска Юденича отступили под натиском красноармейских сил во главе с Л. Д. Троцким. См. дневник М. С. Маргулиеса в кн.: Юденич под Петроградом. Из белых мемуаров. Л., 1927. С. 176-198. Первое наступление Северо-Западной армии на Петроград было весной 1919 г. Е. Г. Лундберг свидетельствует о тех днях: "Я был в Петербурге в дни натиска Юденича. Изредка слышались пушечные удары <...>. Я заторопился обратно в Москву, чтобы не быть отрезанным. Иванова-Разумника убеждаю уехать. Если Юденич войдет в Петербург, Иванову-Разумнику не сдобровать. Он молчит, и я знаю уже, что уговоры тщетны" (Лундберг Е. Записки писателя. Берлин, 1922. С. 221).
   5 12 сентября 1919 г. началось масштабное наступление Добровольческой армии под руководством генерала А. И. Деникина на Москву; Орел был взят 13-14 октября.
   6 Ср. относящиеся к этим дням детские дневниковые записи И. Р. Ивановой, дочери Иванова-Разумника: "Гатчина взята белыми. <...> Все красноармейцы уехали, а штаб 7-ой армии собирался, но уехал после всех. <...> Когда Лева пришел из вечерней школы, то там говорили красноармейцы, что Стрельна, Красное Село, Лигово и Гатчина взяты белыми. -- Суббота 18. Мама с папой будут сидеть дома, потому что стреляют ближе и белые могут перерезать дорогу, вчера в гимназии говорили, что белые в 8 верстах от Царского Села и что дорогу перережут вечером" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 2. Ед. хр. 13. Л. 16).
   7 Ср. запись Блока от 13 октября: "Свидание с Р. В. Ивановым и Сюннербергом у Алянского" (Блок А. Записные книжки. С. 478).
   

100. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

2 ноября -- 1 декабря 1919 г. Москва1.

Москва. 2 ноября 19 года.

Дорогой и близкий мне
Разумник Васильевич,--

   Вчера вечером получил Ваше второе письмо (от 15 октября), которое так много, много дало мне; и хотя знаю, что писем в Петербург не принимают на почте, что нет у меня никакой оказии Вам переслать его, -- все-таки пишу: если оно и не дойдет до назначения, знаю, что "нечто" дойдет до Вас от самого факта письма; все эти дни душой с Вами; с трепетом следил за газетами о событиях в Царском2; и все время был с Вами в Вашей квартире. Именно в дни, когда пришли известия, что Петроград отрезан, -- получил письмо, уведомляющее меня об избрании меня членом "Тео" (Научно-Теор<етической> Секции), но... даже не ответил, ибо какой же ответ, когда нет сношений; в Москве все эти недели была такая бездна слухов, что просто нет возможности разобраться; слухам никаким не верю, но... они достаточно деморализуют желание писать, ибо все равно -- думаешь -- письмо не дойдет.
   Вы спрашиваете меня, почему от меня нет вестей; между тем: я все время о Вас думал и все время собирался Вам писать "по-настоящему", а не было ни тишины внешней, ни тишины внутренней вокруг меня; а при этом условии (знаю по опыту) в словах написанных передаются не слова Сердца или Разума, а пыль слов, взвеянная сотрясением внутреннего Голоса, не имеющего силы войти в слова и направить их по назначению; в словах тогда передается не подлинный смысл; в личном разговоре даже в минуту душевной немощи остается жест, интонация и то непередаваемое "как", которое одно и доносит до назначения случайно-сорвавшееся слово с "неверным адресом"; в письме нет этого жеста; и оттого-то слова с "неверным адресом" только мутнят; и -- отводят людей друг от друга.
   Не то, чтобы я устал: сил у меня больше, чем когда-либо, но... условия жизни до последнего времени создавали вокруг меня сплошной кавардак, не позволяющий ни на минуту сосредоточиться; оттого-то я все откладывал ответ на Ваше глубоко меня задевшее письмо: спасибо Вам! Так нужна дружеская перекличка -- именно теперь, в эти дни; так важно людям, взыскующим о правде среди правых и левых лжей, которые все износились, утверждать друг друга в новом и вечном. Я положил Ваши слова к себе в душу, и они -- зажили: но внешние события жизни принялись пылить на меня; и -- день за днем откладывался ответ; за эти месяцы я трижды переменил квартиру: а Вы знаете, что это за канитель в наше время; едва я переехал к Васильевым3, друзьям моим, которые так много сделали для меня, как нас всех -- верней, весь переулок -- выселили петербургские рабочие; нам не дали ни лошадей, ни указаний, где искать помещения, -- просто вышвырнули на улицу (никто тут не виноват, менее всего виноваты рабочие, которые, попав в Москву, не имели пристанища); словом, мы неделю перетаскивали на тачке вещи в... сырой подвал (иного помещения нельзя было найти)4; в этом подвале у меня разыгрались всяческие болезни, и я должен был опять перебираться: на этот раз в уютную комнату (со столом и отоплением) -- у знакомых: теперь, угомонившись и осев на месте, -- мо<гу> очнуться5.
   Вот уже 2 месяца, как служу в Отделе Охраны Памятников: моя служба заключается в том, чтобы собирать материал по истории коллекций в революционное время; я сосредоточил свою тему на истории коллекций в эпоху Великой Фр<анцузской> Революции; собрав материал, я буду писать книгу по этому вопросу6; согласитесь: это -- удобная служба; но -- и неудобная (в другом отношении); удобность ее в том, что каждый день я сижу в Музее и общаюсь не с "коллегиями", "комиссиями", а с -- хорошими книгами; неудобность в том, что книгу я не могу писать механически; а следовательно, книга о коллекциях вытесняет другие книги. И -- в первую голову "Чудака" на неопределенное время7; не могу сказать, чтобы я роптал на судьбу, видя, как другие -- изнемогают на службах, не имеющих никакого отношения к их роду деятельности; все-таки: 3900 р. я получаю в месяц за то, что избавлен от обязанности заседать или тащиться на заседания; я благодарен Отделу, давшему мне в это трудное время возможность существовать; о своем прямом деле не грущу: я давно примирился с мыслью, что неисполненное здесь на земле (что могло бы быть исполнено, но по внешним обстоятельствам пресечено) -- есть импульс в дух<овном> мире: и будь оно исполнено здесь, на земле, оно было бы лишь бутоном; в дух<овном> мире оно -- махровая роза; и когда порой до смерти хочется к Вам в Царское, или в Дорнах (проводить вечера с Вами или слушать д<окто>ра Штейнера, а днями работать) -- то я думаю: "Дневник Чудака", захирев здесь под спудом "Коллекций", -- будет цвести в "мирах духа"; при этой мысли я действительно успокаиваюсь: ведь не душевная немощь или лень, а судьба не позволяет написать (или -- писать теперь) эту серию томов, и я говорю себе: значит, ты не готов для этого!
   Да и кроме того: у нас в Москве ругают "Чудака". Говорят: "Это -- неврастения, мания" и т. д.
   Вообще: атрофируется всякая возможность проявляться: писать книги -- нельзя: нет бумаги; писать письма нельзя -- города отрезаны друг от друга; работать нельзя -- ибо в комнатах у людей стоит такой мороз уже сейчас, что люди прячутся под одеяла; есть -- тоже нельзя. Что же можно? Все немногое, что разрешено, обставлено столькими бумагами, расписками, удостоверениями, талонами, что люди просто отказываются от счастия получить сухую селедку, когда получение ее обставлено всякими стояниями на морозе; спрашивают не только талоны и бумаги, спрашивают... корешки от талонов (чаще и чаще)8; словом, право на жизнь -- чисто биологическую -- обставлено столькими бумагами, что многие задумываются, стоит ли жить; умирать -- разрешается сколько угодно: вот она, "новая жизнь"! И право, если бы я конкретно описал бы, что я делал эти 2 месяца, когда возвращался со службы, то следовало бы описывать: ходил в домовый комитет, бранился в карточном бюро за категории, выклянчивал ту или иную бумагу, или обменивал ту или иную бумагу; думается мне: если бы обыватель Москвы вел "Дневник" всего того, что он ежедневно проделывает, чтобы съесть кусок черствого хлеба, выдаваемого раз в неделю, то "дневник обывателя" оказался б чудней "дневника чудака". Вот разговоры культурных москвичей: -- "Что вы делаете завтра под праздник?" -- "Еду рубить дрова, иду на Сухаревку; мы -- разбираем забор" и т. д. Так живут обыватели, "Бердяевы", "чудаки" и не "чудаки"; когда выпадет день отдыха, -- одно желание завладевает: заснуть, накрывшись одеялом, и забыть все, все, все: и "культуру", и "некультурицу"... Но это состояние сознания -- отнюдь не отчаянье, не квиетизм, а чисто физическое ощущение отмороженных пальцев; стоит посидеть день в теплой комнате, быть сытым и выспаться, как чувствуешь себя бодрым, крепким и работоспособным. Для тех, кто переживет голод, холод, болезни, кто избежит "левых" или "правых" кар -- переживет ни с чем не сравнимые годы: годы второй молодости, второго расцвета сил: в прошлом, которое покажется очень далеким прошлым, у него будет жизнь воспоминаний; за плечами -- ни с чем не сравнимый опыт; впереди -- "новая жизнь": как мы ни ворчим на "новую жизнь", а она, "новая жизнь", -- идет; и уже есть: родилась в индивидуальных сознаниях; чем чудовищней оплотневают абстракции общественного сознания, чем дубоватей трамбуют ими все нежные поросли тупоголовые "общественники" (от "кадэ" до "анархистов" включительно), тем нежнее, пышнее, чудесней уже теперь рвутся к свету проросты нового самосознания человека; шум новой жизни я всюду слышу. Мне приходится встречаться с удивительными мыслями, признаниями, людьми -- всюду; и эти новые, почти гениальные в высказываниях люди -- не дипломированные гении, а простые, обыденные люди без различия сословий и классов: здесь и рабочий, и вчерашний "буржуй", осознавший, что к старому нет возврата, и старик, и ребенок, и служащий совнархоза, и профессор. И я подчас стою умиленный; жизнь идет... к мистерии; жизнь уже наполовину мистерия; но эта мистерия -- мистерия Голгофы; мы понемногу начинаем припоминать ее; кстати: прочтите изумительную книгу Льва Толстого "О Жизни"9, и Вы меня поблагодарите: не сомневаюсь, Вы читали ее; не сомневаюсь и в том, что Вы по-иному прочтете ее теперь: эта книга отныне стала для меня в ранг книг, сопутствующих каждому дню; как "Заратустру", как "Бхагават-Гиту"10 я полюбил ее; это книга эпическая, не уступающая "Войне и миру". Кроме тона, она вся проникнута новой эрой сознания: положенная на одну чашку весов, она перевешивает все тома Соловьева, даже если в привесок к ним присоединить сумму написанных книг нового религиозного сознания (от томов Мережковского, Розанова до... Флоренского, Бердяева, Белого и прочих); все мы "старички" пред Толстым, не говоря уже о том, что мы ребятишки перед Достоевским; но Толстой по сравнению с Достоевским... "младенец", родившийся в будущую эру; его от Достоевского отделяет смерть, загробная жизнь, странствие в духовных сферах, может быть "полуночь". Но и в ветхом смысле книга безукоризненна "гносеологически"; не удивляюсь, что двадцать пять лет назад ее считали "ненаучной"; нужны были величайшие усилия гносеологов Европы (от неокантианцев до Гуссерля11 включительно), чтобы дорасти до "гносеологического" сознания Толстого, не помышлявшего ни о какой гносеологии, все, что сказано Гуссерлем, уже там есть; все, что мною затронуто в "Котике" о мире воспоминаний, там есть; кроме того: там точная формула Христова Импульса... "Христианство" Толстого не понято, непротивление не понято; вершины иоги вскрыты Толстым в простой народной форме, философия антропософии предвосхищена. И -- что за язык!
   Нет, перечтите эту книгу: и Вы поймете мой восторг. Как кощунственно мерзко исказил Мережковский Толстого (кстати: у меня срывается с пера дурного тона каламбур: Мережковскому, чтобы "сказать" что-либо, надо "исказить": он "сказитель" лишь как "исказигель". Простите!)...; он оклеветал Пушкина, Толстого, Достоевского, Тютчева, вероятно -- Петра12 (Петровской историей не занимался). Воистину вредная деятельность: "Клопиные шкурки"13 -- Ваше определение прекрасно!
   Кстати: я теперь более, чем когда-нибудь, оценил Вашу книгу "О смысле жизни"14; для того, чтобы понять многое в современности, надо вновь и вновь к ней возвращаться; она теперь нужна: со многими выводами я не согласен, но "всем-всем" реком<ен>довал бы я ее внимательно изучить.
   Да! Мы все вступили в полосу, когда прежде аристократический лозунг сознания становится лозунгом для всех:
   
   Die Sonne schaue
   Um mitternächtige Stunde.
   Mit Steinen baue
   Im leblosen Grunde.
   So finde im Neidergang
   Und in des Todes Nacht, --
   Der Schöpfung neuen Anfang,
   Des Morgens junge Macht.
                                                     Rud Steiner15.
   
   Кстати: изумительная инструментовка, не говоря уже о ритме: например:
   
   So finde im Niedergang
   Undinde -- s Todes Nacht.
   
   Или: гласные этих строк расположены так:

0x01 graphic

   Точно груз скатывается в пропасть (Nie-der-gang-und), подпрыгивает, ударившись о дно (und-ind), и снова падает: des-To-des, опять подпрыгивает; и замирает в слове Nacht\ гул обрыва в leblose Grund слышится в звуковой пляске и в гулкой инструментации: ind-e-der-ang-ung-ind-to-des... Вообще: поражают меня ритмы мистерий Штейнера: или я ничего не понимаю в поэзии, или хороши, именно как стихи, выбранные наугад строки:
   
   In deinem Denken leben Weltgedanken,
   In deinem Fühlen weben Weltenkräfte,
   In deinem Willen wirken Weltenwesen;
   Verliere dich in Weltgedanken,
   Erlebe dich durch Weltenkräfte,
   Erschaffe dich aus Willenswesen;
   Bei Weltenfernen ende nicht
   Durch Denkenstraumesspiel;
   Beginne in den Geistesweiten
   Und ende in den eignen Seelentiefen: -
   Du findest Götterziele.
   Erkennend dich in dir6.
   
   По-моему -- хорошо: я расставляю эти слова себе так:

0x01 graphic

   когда читаю первые три строки, происходит -- вот что17:

0x01 graphic

   Спирально развертываюсь я в дали мира. Но тут меня охватывает страх, ибо "мировое" кажется моему "буржуазному" сознанию ужасным, как слова кажутся герою, Капезию (мистерии "Die Prüfung der Seele")18, ужасными: он восклицает:
   
   Zu viel... zu viel --
   Wo ist Capesius?
   Ich fleh' zu euch,
   Ihr, unbekannten Mächte...
   Wo ist Capesius?
   Wo bin -- ich selbst?
   Benedictus (tritt ein)
   Es ist mir kundgeworden,
   Dass ihr verlangt, mit mir zu sprechen;
   So sucht' ich euch in eurem Heim19.
   
   Капезий между прочим отвечает:
   
   Doch hättet ihr mich kaum
   In einer schlechtren Lage treffen können.
   Benedictus
   Verborgen ist's mir nicht,
   Dass ich im Lebenskämpfe euch getroffen.
   Ich wusst's es lange schon,
   Dass wir uns so begegnen müssen.
   Gewöhnet euch, zu wandeln mancher Worte Sinn,
   Wenn wir uns ganz verstehen sollen.
   Und wundert euch dann nicht,
   Wenn euer Schmerz in meiner Sprache
   Den Namen ändern muss.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Ich finde euch im Glücke20.
   
   И вот мы: умирающие, голодающие, сомневающиеся подчас, вскрикиваем именно теперь:
   
   Zuviel!.. Zu viel!..
   
   И темные неизвестности нас окружают: и мы находим себя "in... schlechtren Lage"... A Benedictus стоит и говорит: "Ich finde euch im Glücke..."
   Далее он прибавляет:
   
   Die Lösung wird euch dieser Rätselfrage,
   Wenn ihr mit wachem Seelenauge
   Euch stellt vor manche Wunderdinge,
   Die bald in eure Wege treten sollen.
   Zur Prüfung seh' ich euch gefordert
   Von Schicksalsmächten und von Geistgewalten21.

-----

4-го ноября 19 года.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Так мое письмо осталось недоконченным: пришли, и -- оторвали... Продолжаю: собственно, могу продолжать ad infinitum {Без конца (лат.).}; ведь послать почтой -- не дойдет: мне говорили, что письма в Петербург не отправляют; поэтому я и продолжаю: пусть хоть часть мысленной беседы моей с Вами (беседы, которую веду часто) передается бумаге; мне тем более хочется писать Вам много, что нет у меня в душе верных слов; душа отвернулась от языка и безъязычно летает в ей свойственных ритмах, в ей свойственных сферах, зацепляясь за случайные слова: так неумелый танцор зацепляется за стулья; и -- производит грохот; мои слова -- многий грохот стульев неумелого танцора; чем бледнее они, тем больше хочется их произнести: хочется качество заменить количеством; вот, возвращаясь со службы, я и беседую с Вами.
   Странно мне: знаете, чем я занимаюсь это время? Последнее время в "Истор<ическом> Музее" читал сочинение "de Labarte'a" под заглавием "Les émaux" (эмали)22: 2 толстых тома; во 2-ом томе есть "Glossaire", своего рода словарь вещей: так, например, к слову "tapis" целая историческая картина (ковры Франции в XIV, XV веке), к слову "émaillé" опять-таки: целая картина. А последние дни читаю "Moniteur" (журнал фр<анцузской> революции)23: внимательно слежу за прениями в "Нац<иональном> Собрании", где появляется изредка monsieur Robespiere24, еще ничем не прославивший себя: прочитываю для себя потрясающе интересные картины тогдашней жизни и делаю отметки в местах, не интересующих живого читателя (читаю-то я под специальным углом зрения: "коллекции"); холод -- адский: сегодня 3 1/2 градусов; просто смерзается мозг; зато у меня дома пока уютная комната; пока есть дрова и температура не падает ниже 10er: вполне тепло; у нас в Москве с дровами обстоит дело, кажется, хуже, чем у Вас: уже ряд домов (деревянных) уничтожен; вероятно, к Рождеству уничтожится все, что из дерева: дома, заборы, сады, бульвары, столы, стулья; с ужасом думаю об участи большинства друзей и знакомых...
   Радуют меня люди: сейчас, в помещении нашего О<бщест>ва, несмотря на холод, собирается милый кружок людей, интересующихся "духовным знанием": читаю им курс лекций25; и поражаюсь: за эти два года какой колоссальный сдвиг; мое задание даже не вводительный курс, а введение в вводительный кружок Бориса Павловича2, и это введение не могу кончить; оно -- разматывается в серию лекций; то, что прежде было уделом антропософских кружков, переносится вовне; приходится вслух говорить о деталях антропософии; об оккультном строении человека и т. д.: и -- относятся сериознейшим образом; слушающие -- главным образом молодежь.
   Собирается в Москве возникнуть "О<бщест>во духовной культуры", намечен ряд курсов27: беда одна -- не можем найти помещения; задания -- во многом близки: "Вольно-философскому О<бщест>ву". Среди курсов проектированы: 1) курс Шпетта28: "Два начала совр<еменной> культуры" 2) Бердяева: "Судьба Человека (философия истории)", 3) Степпуна29, 4) Чулкова30, 5) Успенского31: "Антиномии нравственного сознания", 6) Муратова: "Венецианская живопись"32, 7) мой: "Фил<ософия> духовной культуры"33, 8) Флоренского: "Платонизм и христианство"34, 9) М. В. Сабашниковой: "Ступени космического сознания", 10) Нилендера35: "Оккультные {В автографе: Оккультная.} науки у древних греков". И два семинария: 1) Б. П. Григоров: "Введение в антропософию", 2) свящ. Абрикосов (католик). "Семинарий по схоластической философии". Курсы готовы: боюсь, что ничего не выйдет, ибо до сих пор помещения нет. Будет читать курс и В. Иванов.
   Однако вместо того, чтобы писать о себе, я занимаюсь сплетнями; но это оттого, что письмо все равно теперь сразу не отошлешь: буду искать возможности переслать с оказией; есть чувство, что еще и еще вернусь к этому письму: мне так хочется с Вами вести беседу. Пока же приканчиваю сегодня.

-----

30 ноября.

Дорогой Разумник Васильевич,--

   думал, что буду вести изо дня в день это письмо-дневник Вам, ибо я не верил в возможность послать его Вам, как не верю почте, жел<езной> дороге, телеграфам, телефонам и пр.; а оказии не было. Но и письмо-дневник оборвалось, прошел месяц; и вдруг сегодня нагрянул Алянский37 с целым рядом сведений о Вас, об Академии, о Тео39 и обо мне, о том, что Вы меня избрали (вопреки моим данным быть председателем чего бы то ни было); С М. Алянский передает приглашение в Петербург, застигая врасплох и поселяя всяческую смятенность в сознании, ибо мне очень хочется быть в Петербурге, видаться и участвовать в близком деле с друзьями (Вами, Алекс<андром> Алекс<ацдровичем> и др); и вместе не хочется расставаться со здешними друзьями, работой в кружке40, с теплом и удивительно спокойной комнатой; сильные pro за приезд; но и contra. Эта борьба мотивов и повергает меня в смятение.
   Буду лапидарен:
   За Петербург:
   1) Мое глубочайшее желание Вас видеть и обмениваться часто беседами, что осуществимо, как говорит Сам<уил> Мир<онович>, ибо есть в Детском Селе помещение. 2) Моя радость работать в Ассоциации и возможность прочесть курс, ибо все равно я буду его читать в Москве41. 3) Сравнительное удобство службы в "7ео", если она будет протекать в тех формах, как их рисует Сам<уил> Мир<онович>. 4) Наконец, по духу я, будучи русским, как это ни странно, скорей петербуржец; тяжелый московский дух "устоев" мне вреден; и действует подавляюще. 5) Наконец, скажем откровенно: для поставленных целей во что бы ни стало пробраться за границу мне нужно заработать деньги; имея в виду, что я поддерживаю маму, которая кроме 200 рублей пенсии ничего не имела, я должен зарабатывать минимум до 12000 (6 тысяч на человека по нынешним условиям жизни не много), а мой заработок определяется: 4900 в отделе + 5000 от Копельмана42 в месяц в течение года, т е. 10000 рублей в месяц (5000 на человека); если "Тео" мне будет платить, как говорит Алянский, 6 {В автографе: 6000.} тысяч, сколько-нибудь Ассоциация + курс лекций, который я могу предложить, + 4000 Отдела Охраны Памятн<иков> (ибо я могу работу перенести в Петербург без ущерба для работы: материал почти собран), то -- я заработаю больше количеством рублей (если только в Петербурге или в Детском можно устроиться относительно равнозначно с Москвой). Видите: морально и материально мне полный смысл приехать.
   Сериозные доводы против Петербурга:
   1) Я устроился в Москве идеально в смысле тепла, стола, помещения; ввиду того, что семья знакомых, у которых я живу, имеет особые преимущества иметь продукты из собственной деревни, и ввиду того, что эти продукты ей обходятся дешево, то я имею стол (прекрасный по теперешнему времени), от 10 до 12 градусов тепла (чего нигде в Москве не найдешь: везде от -- 0 до 5, 6, 7 максимум градусов), освещение, милую комнатку и заботливый уход за баснословно дешевую цену (3000 рублей в круг); у меня остаются деньги на папиросы; и -- на маму; кроме того: возвращаясь со службы, я попадаю в тишину, тепло; есть возможность вечернего отдыха; моя уязвимая, ахиллесова пята -- холод; с моей физич<еской> комплекцией в современных условиях московской жизни я бы давно погиб; ибо простудливость моя ужасающа; и доктора определяют у меня отсутствие подкожного жирового слоя, т. е. мгновенную промерзаемосгь; далее: я страдаю неврозом; его особенность: вся кровь приливает к груди и конечности холодеют, вследствие этого конечности начинают замерзать уже при 7, 6 градусов; обратно: холода развивают припадки невроза (во время неврозного состояния первое условие, оттянуть кровь от сердца к рукам и ногам); руки и ноги должны быть в тепле. Видите: сейчас я попал в оранжерею по теперешнему времени, а то бы уже сейчас выбыл бы из строя; намучившись в сыром подвале этой осенью43, нажив острейшую невралгию; у меня слепой страх покинуть это пристанище. И альтернатива: либо держаться Москвы, либо бежать в Туркестан зачислившись к товарищу Иванову, едущему насаждать советскую культуру туда44. Меня удерживают от этого поступка два фактора: 1) Ася, 2) друзья (и московские, и петербургские). Страшно -- уехать; ведь оттуда возврата не будет; скорее будет прогресс -- в Индию? Уедешь от Москвы, Аси, Петербурга, Дорнаха, Штейнера к... к кому?
   2) Я решился предпринять невероятные усилия, чтобы с первой возможностью ехать из пределов России -- разыскивать Асю, от которой не имею никаких вестей; в среду обращусь к Луначарскому с просьбой, чтобы он вник в невыносимость моего положения жить в полной неизвестности, что сделалось с женой45; и при возможности проезда на запад не забыть лично меня и иметь в виду (а то знаю наперед: отъезжающими образуются заторы и хвосты; а во всех хвостах меня отталкивают в самое последнее место; став в хвост, я уеду года полтора спустя отъезда первых путешественников); в этом слепом стремлении ехать, ехать, ехать, ехать во что бы то ни стало есть инстинкт: стоит жизненная задача -- написать ряд томов "Чудака"; в России не напишу никогда46; я готов взять какую угодно миссию, какое угодно поручение от Наркомпроса (культурно-просветительное), чтобы дорваться до Аси; и дорвавшись, совместно с ней обсудить планы дальнейшей жизни; если по условиям жизни вдвоем экономически нельзя будет прожить за границей (если не сумею достать денег под "Чудака" in corpore {В целом (лат.).}: под ряд томов всего дела моей жизни, или под что угодно), то Асю (с ее слабой грудью) придется везти в Россию; и на этот раз не в Петербург, а в Туркестан; поэтому-то я и хотел бы взять поручение от любого отдела, ведомства любого учреждения, дабы не оторваться от возможности существовать в Южной России; все это я хочу объяснить Луначарскому, не как Комиссару, а как человеку, могущему же понять, что все бытие мое, творчество, жизнь зависит от свидания с Асей, Доктором и от того, смогу ли я в грядущих годах советской России рассчитывать быть писателем. Я намерен неотвязно приставать к Луначарскому, Чичерину47 и прочим, напоминать о своем присутствии: словом, бить в одну точку, дабы попасть за границу этой весной или, самое позднее, летом. И оттого-то: я не могу обещать прочной работы на многие месяцы в "Тео" и в "Ассоциации"; и во-вторых: упускать из виду Луначарского, на которого собираюсь нажимать48. Милый Разумник Васильевич, этот план -- между нами: у меня есть чувство, что если разглашу его, если разгласится он, -- он не удастся; и это еще мотив эти месяцы быть в Москве: может быть, предстоят отъездные хлопоты: т. е. бумаги, обивание порогов, разрешения и т. д.
   3) У меня в Москве нет никаких морально-литературных связей: "вся Москва" так же не любит меня, как я не люблю "всей Москвы". Оная Москва всегда меня топила; и Петербург всегда выручал; это -- кармически. Но у меня есть моральная связь с малым кружком людей; и с "делом Доктора", которое волей судеб сосредоточено в Москве; как это ни странно, а Антр<опософское> О<бщест>во, как оно ни скромно, ни хило, есть все же "маленький огонек", люди туда идут с теми сериозными запросами, где быть или не быть, жизнь или смерть встают конкретно перед людьми; скажу откровенно: те запросы, с которыми притекают к нам, -- не поднимаются ни в одном О<бщест>ве Москвы; и отчего-то так сложилось, что, хотя "антропософов" ругают in corpore, с ними все же считаются, и они -- работают. И вот: если судьба велит мне остаться в России еще на неопределенное время, то я чувствую долг по мере сил участвовать в "антропос<офской> работе"; и если Москва есть сейчас единственный центр Антропософии в России, то... не рвать с Москвой; "антропософский центр" -- хил, слаб, мал, рудиментарен, выполняет 1/1000000 того, что должен выполнять, но... все же есть жизнь в нем, а где теперь... жизнь? Я разумею иные моск<овские> О<бщест>ва: "Дворец Искусств", даже "Пролет-Культ". Все эти студии, ритмики и т. д. говорят или о побочном, или если и говорят, то говорят "как будто" о главном; а даже вялый, сухой, педантичный и недаровитый Борис Павлович Г риторов говорит не "как будто". И это люди, приходящие к нам, сквозь всю критику нас, нашего движения, чувствуют; критикуют, но ходят. В частности: мы невероятно распылены, многие выбыли из строя; и -- временно мертвы. Вот инвентарь тех, кто хоть немного может быть работником: Трапезников, Григоров, Сизов, Петровский, Сабашникова, К. Н. Васильева, П. Н. Васильев, я, Столяров49. Остальные пока что еще слишком мало дают; есть горячие, молодые силы, но еще не обстрелянные, не пожившие у Доктора, не работавшие медитативно; и они не идут в счет. И вот из этой группы "работников": Столяров бежал в Пензу -- кормиться; Трапезников -- изнемог; Петровский, Сизов как-то ослабели (заснули, что ли: продукты одолели); в прошлом году на Марг<арите> Вас<ильевне> Сабашниковой, на Кл<авдии> Ник<олаевне> Васильевой и на Петре Ник<олаевиче> висела вся работа; они вполне впряглись; и, как запалённые лошади, довезли антропософское движение до осени: на них лежала работа кружков, интимные беседы, вопросы внешние, "Begeisterung" {"Воодушевление" (нем.).} и т. д. Теперь: Петр Ник<олаевич> Васильев угнан на фронт; у Марг<ариты> Васильевны холод, голод, болезнь родителей, болезнь почек у нее лично; и естественная моральная усталость50; Клавдия Никол<аевна> одна не может справиться: человек 50 О<бщест>вау человек 15 вводительн<ого> кружка, человек 35-40 предвводительного кружка; и еще ряд лиц, -- "диких", но как-то притянутых к нам; с душами, и особенно в такое тяжелое время, нужно обхождение; люди теперь ищут Духа по-иному; иные -- потому, что смерть уставилась на нас (неизвестно, кто уцелеет до весны: голод, холод, болезнь); следовательно -- вопрос о "тайнах вечности и гроба"51 вплотную придвинут; это -- вопрос конкретный теперь: вопрос личный; с этим идут к нам, с этим приходится считаться; на это приходится отвечать. А мы -- сами ослабеваем.
   В этом году на долю меня и Бориса Павловича выпала работа, которую вели Кл<авдия> Ник<олаевна> и Марг<арита> Вас<ильевна>. Борис Павлович -- всегда честный Bekenner {Исповедник (нем.).}, а Марг<арита> Вас<илъевна> -- Begeisterinn {Вдохновительница (нем.).}. Нынешний год на мою долю выпало Begeisterung -- просто как-то само собой; начал я с сентября курс, и вот не могу кончить: образовался кружок столь сериозный, интимный, схватившийся за то, что им подносишь, и буквально не отпускающий меня, ибо люди идут от холода и голода, сидят часы при температуре ниже нуля и все же говорят, что мои лекции будто бы дают им импульс бороться с холодом и голодом (разумеется, не мои слова, а тот материал духовной науки, который я им предлагаю); ну так вот: как бросить это дело! А ведь это дело: дело поддерживать людей в это страшное время пред лицом смерти (у того тот-то умер, у этого тот-то "расстрелян"; и каждый -- "на роковой стоит очереди"52: холод, голод, болезни!); не я поддерживаю, а слова о Духе; слов о Духе теперь нигде нет (официально же они и не разрешены), а потребность в "дух<овной> пище" растет. И сериозная трудность: имею ли я право, оставаясь в России, сбежать с своего дела? Товарищески ли уклониться от круговой поруки, данной каждым сознательн<ым> антропософом друг другу: в эти трудные годы не загасить огонька, зажженного от свечи дела Штейнера. Когда закрывались границы (в 1914 году), в Москве было несколько человек антропософов: для себя (почти все видели Доктора, живали за границей); теперь -- несколько десятков человек, никогда не видавших Доктора, в Москве; и кроме того, ряд кружков (маленьких центров), разбросанных здесь и там (в Карачеве, в Пензе, в Вятке и др. местах); наше дело, чтобы хотя бы в Москве искра от Дорнаха не угасла: если угаснет, несколько десятков человек просто не доберутся до Доктора. А Западу нужен Восток, как и Востоку -- Запад.
   4-ое). Но против Петербурга: мне есть смысл ехать к Асе; и даже -- долг, ибо, может быть, она нуждается во мне; и в этом смысле я со страхом пока должен оставить маму; без этой веской причины мне страшно ее покинуть: она без денег, совершенно беспомощна, как ребенок (ей около 60 лет, а она -- пятилетняя девочка, неприспособленная к жизни); а перетаскивать ее в Петербург -- куда и на что? Жить же вместе мы не можем; но здесь в Москве я как бы одним глазом дозираю ее: и когда нужно, помогаю ей; все это -- не то с момента моего отъезда.
   Вот, видите ли, Разумник Васильевич? Сколько "wo"; и "но" сериозных; но и "за" переезд ряд мотивов.
   Всего в письме не расскажешь, а видеться и договориться, чувствую, как-то надо: может быть, победимы трудности переезда. Я бы приехал недели на 2, да -- переезды такие трудные теперь; пока не знаю многих конкретностей Вашей жизни, Ваших планов и перспектив, боюсь как-то тронуться: оборвать курс, уехать от мамы, от О<бщест>ва, теплой комнаты и т. д. и т. д.
   Чувствую, что надо мне сериозно взвесить этот шаг; кроме того: в силу поставленных заданий (достать maximum денег и вырваться за границу) притянут к тому месту, откуда бы можно было с большим удобством тронуться в путь и -- увы! -- где более шансов заработать денег, или достать максимум аванса под что угодно -- книгу, тело, душу... (только не Дух!). О, если бы Гржебин дал мне 50 000!!53

-----

   Простите, дорогой Разумник Васильевич, что этими "алчными" думами я заканчиваю письмо! Но пора его кончать: оно и так растянулось; передаю его Сам<уилу> Мир<оновичу> Алянскому.
   Остаюсь искренно преданный и любящий Вас

Борис Бугаев.

-----

1-го декабря.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Меня осеняет мысль: может быть, устрояем курс моих лекций в Ассоциации в случае, если бы мне пришлось приехать на время: я бы мог прочесть курс лекций (от 5 до 7-ми), так сказать, залпом: под заглавиями: 1) Философия духовной культуры (одна тема), 2) Культура Духа (другой курс: он -- интимнее). Мог бы, например, в течение недели читать каждый вечер; только тогда было бы желательно дни курса провести в Петрограде (если бы у кого-нибудь было помещение); провел бы после курса несколько деньков, если это Вас не затруднит, -- у Вас; в общем прожил бы дней 10--12; мы бы могли многое обговорить. Если возможно, черкните по этому поводу. Впрочем, спохватываюсь: это нелегко устроить -- ни Вам, ни мне поспеть в срок, ибо проволочки разрешений на проезд и т. д., думаю, непреоборимы. Еще раз всего, всего лучшего. Варваре Николаевне мой сердечный привет. Привет Леве и Леночке54.

Остаюсь любящий Вас Борис Бугаев.

   1 Ответ на п. 99.
   2 Комментарий Иванова-Разумника: "В октябре 1919 года Царское (Детское) Село было на три дня занято войсками ген. Юденича" (Л. 18).
   3 См. п. 96, примем. 18.
   4 Этот переезд состоялся в сентябре 1919 г. Новый адрес Васильевых: Плющиха, д. 53, кв. 1 (на углу Долгого переулка). Комментарий Иванова-Разумника: "Тот самый "сырой подвал", в котором предсмертно болел АБ в 1932-1933 гг." (Л. 18).
   5 В октябре 1919 г. Белый переехал в Большой Конюшковский пер. (д. 25, кв. З, близ Кудринской пл.) в квартиру Веры Александровны Жуковской (1885-1956), племянницы ученого-- механика Н. Е. Жуковского. Белый вспоминает об этом в письме к А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г.: "...я переехал к тройным рамам одной квартиры, где жила моя знакомая писательница В. А. Жуковская (бывшая хлыстовка и "распутинка", а ныне нервная, капризная эфироман-- ка, хотя -- добрый человек). Она приютила меня вроде как из милости в комнате, имевшей лишь 2 шага в длину и 1 1/2 в ширину; комнату замазали, т. е. вентиляции в ней не было. Книги, рукописи лежали грудами на полу (не было ни шкафа, ни комода). Постель, стол, кресло и -- все" (Воздушные пути. Альманах V. Нью-Йорк, 1967. С. 305).
   6 См. п. 96, примем. 26. О своей работе в ноябре 1919 г. Белый пишет: "Продолжаю собирать материал по Музею. Читаю Карлейля, Тьера, Жореса (по истории фр<анцузской> революции) <...> чтение перегружает меня; кипы выписок, конспектов, регистров. Нигде не бываю; читаю с утра до ночи: прочитаны с сентября десятки книг; между прочим по средневековому инвентарю, по истории табакерок и т. д." (РД. Л. 101).
   7 К активной работе над продолжением "Записок чудака" Белый не возвращался с ноября-декабря 1918 г.
   8 Тяготы своей бытовой жизни в Москве в пору разрухи Белый в подробностях изобразил в письме к А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г.; ср.: "Подумай, везде хвосты; Ты получаешь карточки на все, и должна следить за всем: когда выдаются спички, селедки, хлеб, папиросы; о дне выдачи опубликовывается в газетах; далее, узнав, Ты должна за получением 2 коробок спичек, или 1/2 фунта хлеба вовремя занять место в очереди перед продовольственной лавкой; и иногда часами стоять на дожде, морозе и т. д.... Сегодня выдают спички, завтра 2 селедки, послезавтра 1/2 ф. хлеба и т. д. Из хвоста -- в хвост. Подумай, а у меня по 6 заседаний в день <...>. Естественно, что я манкировал всюду: например узнал, что 20 огромных селедок выдают писателям, где-то на Мясницкой, в час, когда у меня было ответственное дело, -- пропали селедки" и т. д. (Воздушные пути. Альманах V. С. 304). См. также статью Белого "О духе России и "духе" в Россию) (Новая русская книга. 1922. No 2. С. 145-147).
   9 См. п. 96, примеч. 11. Чтение книги "О жизни" послужило Белому одним из основных стимулов к работе над философским очерком о Толстом, примыкавшем к его циклу "На перевале", "Лев Толстой и культура сознания" (1920; РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 81).
   10 Философская поэма Ф. Ницше "Так говорил Заратустра" (1883-1885) и древнеиндийская религиозно-философская поэма "Бхагавадгита" (III-II в. до н. э.), входящая в эпический свод "Махабхарата" (кн. 6, гл. 23-40).
   11 Эдмунд Гуссерль (Husserl; 1859-1938) -- немецкий философ, основатель феноменологии. Г. Г. Шпет, с которым Белый часто виделся после возвращения в Россию, пропагандировал философию Гуссерля в московских интеллектуальных кругах.
   12 Имеются в виду интерпретации, предложенные Д. С. Мережковским в статье "Пушкин" (в его кн.: Вечные спутники. Портреты из всемирной литературы. СПб., 1897), критическом исследовании "Л. Толстой и Достоевский. Жизнь, творчество и религия" (T. I-П. СПб., 1901--1902), книге "Две тайны русской поэзии. Некрасов и Тютчев" (Пг., И. Д. Сытин, 1915), романе "Антихрист. Петр и Алексей" (СПб., 1905), составившем третью часть трилогии "Христос и Антихрист".
   13 "Клопиные шкурки" -- название статьи Иванова-Разумника, опубликованной в журнале "Заветы" (1913. No 2. Отд. П. С. 105-114) и позднее перепечатанной в его книге "Заветное. О культурной традиции" (Пб., 1922). В ней резко критически оценивалась деятельность Мережковского как одного из руководителей Религиозно-философского общества в Петербурге.
   14 Книга Иванова-Разумника "О смысле жизни. Федор Сологуб, Леонид Андреев, Лев Шестов" вышла в свет в Петербурге в 1908 г., вторым изданием -- в 1910 г.
   15 Белый приводит первые две строфы стихотворения Р. Штейнера "Wintersonnenwende" (Steiner R. Wahrspruchworte. Dörnach, 1969. S. 73). Как вспоминает Белый, это стихотворение исполняла эвритмистка Татьяна Киселева в Дорнахе в 1914 г. во время встречи Рождества (М., Минувшее: Исторический альманах. Вып. 8. С. 423). В комментарии Иванов-Разумник дает свой перевод (Л. 18):
   
   Солнце, выгляни
   В полуночный час:
   Строй из камней
   На безжизненной основе.
   Так найди в закате
   И в смертной ночи
   Новое начало творения,
   Молодую мощь утра.
   (Руд. Штейнер).
   
   16 Стихотворение Штейнера (Steiner R. Wahrspruchworte. S. 86); перевод Иванова-Разумника в комментарии (Л. 18-18об.):
   
   В твоей мысли живут мировые мысли,
   В твоем чувстве ткут мировые силы,
   В твоей воле действуют мировые существа.
   Потеряй себя в мировых мыслях,
   Воскресни в мировых силах,
   Создай себя из волевых существ.
   Не замыкай себя далями мира,
   Мыслительной игрою грез -- -- --,
   Зачни себя в просторах духа
   И завершись в своих душевных глубинах,
   Тогда обретешь цели богов,
   Познав себя в себе.
   
   Белый цитирует это стихотворение Штейнера в статье "Круговое движение (Сорок две арабески)" (Труды и Дни. 1912. No 4/5. С. 72) и в подробностях разбирает его структуру (отмечая ассонансы, аллитерации, внутренние рифмы, симметрию слов) в письме к Э. К. Метнеру от 22 сентября 1913 г.: "Вот пример инструментовки; равны ей только мировые памятники литературы <...> тут подлинные чары древней рунической поэзии" (РГБ. Ф. 167. КарТ. 3. Ед. хр. 16).
   17 Комментарий Иванова-Разумника к приводимой ниже схеме: "Вставленное в ломаных скобках "Wollen" принадлежит редактору, как несомненно пропущенное АБ" (Л. 18об.).
   18 "Испытание души" (первая постановка -- 17 августа 1911 г.) -- вторая мистерия-драма Р. Штейнера; далее приводятся цитаты из нее (см.: Steiner R. Vier Mysteriendramen. Domach, 1956. S. 157-158, 161-162).
   19 Перевод Иванова-Разумника в комментарии (Л. 18об.).:
   
   Слишком... слишком -- --
   Где Капезий?
   Я бегу к вам,
   Вы, неведомые силы...
   Где Капезий,
   Где я -- я сам?
             Бенедикт (входит)
   Мне ведомо стало,
   Что вы желаете со мною говорить;
   Вот и искал я вас в вашем доме.
   
   20 Перевод Иванова-Разумника в комментарии (Л. 18об.-19):
   
   Вряд ли вы могли бы
   Найти меня в худшем положении.
             Бенедикт
   От меня не скрыто,
   Что я нашел вас в жизненной борьбе.
   Я знал уже давно,
   Что мы так встретиться должны.
   Приучайтесь менять смысл некоторых слов,
   Чтобы мы могли вполне понять друг друга.
   И не удивляйтесь в таком случае,
   Если ваша скорбь на моем языке
   Должна изменить свое имя.
   Я нахожу вас в счастьи.
   
   21 Перевод Иванова-Разумника в комментарии (Л. 19):
   
   Загадочный вопрос этот решится,
   Когда вы с бодрствующим духовным оком
   Поставите себя перед теми чудесными вещами,
   Которые скоро должны встретиться на вашем пути.
   Я вижу вас вызванным к испытанию
   Силами судьбы и духа.
   
   22 Видимо, имеется в виду книга французского археолога и искусствоведа Жюля Лабарта (Labarte, 1797-1880) "Recherches sur la peinture en émail dans l'antiquité et au moyen âge" (Paris, 1856).
   23 "Монитёр" -- французская правительственная газета, издававшаяся с 1789 по 1868 г. Ср. записи Белого о ноябре 1919 г.: "...читаю от доски до доски "Moniteur" с осени 1792 года; прочитываю с октября 1792-ой год и часть 1793 года, отовсюду вылавливая свои материалы" (РДЛ. 101).
   24 Максимильен Робеспьер (Robespierre, 1758-1794) -- один из руководителей якобинцев, фактически возглавил революционное правительство в период якобинской диктатуры (1793-- 1794).
   25 В регистрационном перечне "Себе на память" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 96) Белый указал четырнадцать лекций курса "Антропософия", прочитанных с сентября по декабрь 1919 г. ("Курс для интересующихся при Антропософском Обществе"). См.: Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. С. 480.
   26 Кружок Б. П. Григорова, собиравшийся в Антропософском обществе по субботам (см.: Там же. С. 473; Жемчужникова М. Н. Воспоминания о Московском Антропософском обществе (1917-23 гг.) // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 6. С. 15-16).
   27 Имеется в виду "Вольная Академия Духовной Культуры", образованная по инициативе Н. А. Бердяева и действовавшая под его председательством в 1919-1922 гг. (устраивались курсы лекций, семинары, публичные собрания с прениями). См.: Бердяев Н. Собр. соч. Т. 1. Самопознание (опыт философской автобиографии). Paris, 1989. С. 276-277. Белый отмечает в записях о ноябре 1919 г.: "Начинаю бывать у Бердяева", "Прения у Бердяева в связи с организацией "Академии дух<овной> культуры"" (РД. Л. 101).
   28 Густав Густавович Шпетт (Шлет, 1879-1937) -- философ, переводчик; с 1918 г. профессор Московского университета, вице-президент Российской академии художественных наук (РАХН, впоследствии ГАХН) в 1923-1929 гг. О его деятельности в первые пореволюционные годы см.: Поливанов М. К. Очерк биографии Г. Г. Шпета // Лица: Биографический альманах. Т. 1. М.; СПб., 1992. С. 25-29.
   29 Федор Августович Степпун (Степун, 1884-1965) -- философ, историк, социолог культуры, прозаик; выслан за границу советским правительством в 1922 г. См. его воспоминания о деятельности "Вольной Академии Духовной Культуры" (Степун Ф. Бывшее и несбывшееся. Т. П. С. 272-281).
   30 Г. И. Чулков в то время работал в ТЕО Наркомпроса, в "Вольной Академии Духовной Культуры" читал лекции о Достоевском.
   31 Петр Демьянович Успенский (1878-1947) -- теософ (ушел из Русского Теософского Общества в 1914 г.), философ "гиперпространства", последователь Г. И. Гурджиева; с 1921 г. в эмиграции. Автор книг "Четвертое измерение. Опыт исследования области неизмеримого" (СПб., 1910), "Tertium Organum. Ключ к загадкам мира" (СПб., 1911) и др.
   32 Павел Павлович Муратов (1881-1950) -- прозаик, искусствовед, переводчик; в 1918 г. один из учредителей и лекторов Института итальянской культуры в Москве (Studio Italiano). О венецианской живописи писал в 1-м томе своей книги "Образы Италии" (см.: Муратов П. П. Образы Италии. М., 1994. С. 8-27).
   33 Белый прочел две лекции из этого курса в январе 1920 г., перед отъездом в Петроград; ср. его записи: ""Философия духовной культуры" 1-ая. "Философия духовной культуры" 2-ая. Начало предполагаемого моего курса в "Ак<адемии> Дух<овной> Культуры"" (РД. Л. 102); "1920 год. Начало года: 1) принимаю участие в орган<изации> "Академии Дух<овной> Культуры""; читаю там 2 лекции" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. С. 485).
   34 Павел Александрович Флоренский (1882-1937) -- священник, религиозный философ, мыслитель-энциклопедист (филолог, математик, физик, искусствовед); в 1900-е гг. был в духовно близких отношениях с Белым (см.: Из наследия П. А. Флоренского. К истории отношений с Андреем Белым / Подготовка текста игумена Андроника (А. С. Трубачева), О. С. Никитиной, С. З. Трубачева, П. В. Флоренского, Е. В. Ивановой, Л. А. Ильюниной. Вступ. статья и комментарии Е. В. Ивановой и Л. А. Ильюниной // Контекст-1991. Литературно-теоретические исследования. М., 1991. С. 3-99). Раздел "Платонизм и христианство" обозначен в авторском плане (1917) задуманных глав труда Флоренского "У водоразделов мысли" (гл. III, "Из истории возникновения платонизма"), см.: Игумен Андроник (Трубачев А. С.). Антроподицея священника Павла Флоренского // Флоренский П. А. [Соч.] Т. 2. У водоразделов мысли. М., 1990. С. 356.
   35 Владимир Оттонович Нилендер (1883-1965) -- филолог-классик, переводчик; состоял в дружеских отношениях с Белым с середины 1900-х гг.
   36 Отец Владимир Абрикосов (1880-1966) -- из старообрядческой семьи, перешел в католичество в 1909 г. в Париже, стал священником (восточного обряда) в 1917 г. в Петрограде; выслан в 1922 г. вместе с другими философами и религиозными деятелями. Умер в Париже. О нем см.: Иванова Л. В. Воспоминания. Книга об отце. М., 1992. С. 394; Трубецкой С. Е., кн. Минувшее. М., 1991. С. 315.
   37 Самуил Миронович Алянский (1891-1974) -- издательский работник, владелец издательства "Алконост" (1918-1923), издававшего "Записки Мечтателей" и выпустившего в свет несколько книг Белого. См.: Белов С. В. Мастер книги. Очерк жизни и деятельности С. М. Алянского. Л., 1979; Алянский С. Встречи с Александром Блоком. М., 1972. С. 50-53.
   38 Имеется в виду Вольная Философская Ассоциация, первое открытое заседание которой состоялось 16 ноября 1919 г. (на нем выступил А. А. Блок с докладом "Крушение гуманизма", а также Иванов-Разумник, Конст. Эрберг и А. З. Штейнберг в кратких сообщениях рассказали о задачах и организационных принципах Ассоциации); председателем Совета "Вольфилы" был избран Андрей Белый, товарищем председателя -- Иванов-Разумник.
   39 Театральный отдел Наркомпроса. Предполагаемая служба Белого в этом учреждении была связана, по всей вероятности, с проектом учреждения Института театральных знаний. См.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 57-59.
   40 Подразумевается чтение лекций в Антропософском обществе.
   41 Вероятно, имеется в виду курс лекций "Философия духовной культуры" (см. выше, примеч. 33).
   42 Соломон Юльевич Копельман (1881-1944) -- совладелец и главный редактор издательства "Шиповник" (после 1917 г. перебазировавшегося в Москву). В записях Белого об августе 1919 г. сообщается: "Встречи с Копельманом; продаю ему собрание сочинений"; в декабре того же года эта договоренность была расторгнута: "...освобождаюсь от Копельмана, чтобы закабалиться у Гржебина" (РД. Л. 100, 101 об.; о несостоявшемся Собрании сочинений Андрея Белого в Издательстве З. И. Гржебина см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 65-69).
   43 Подразумевается квартира Васильевых (см. выше, примеч. 4).
   44 Комментарий Иванова-Разумника: "Речь снова вдет о Вячесл. Иванове <...> Вяч. Иванов уехал не в Туркестан, а в Баку <...>" (Л. 19). Вяч. Иванов, однако, уехал с семьей в Баку только осенью 1920 г. Возможно, Белый перепутал его с поэтом (впоследствии -- историческим романистом) Всеволодом Никаноровичем Ивановым (1888-1971), уехавшим в это время на юг (в 1922-1945 гг. жившим в Китае).
   45 Среда -- 3 декабря. В записях о декабре 1919 г. Белый отмечает: "Луначарский содействует моей заграничной поездке"; январь 1920 г.: "Этот месяц -- какой-то кувырк: 1) намечается возможность отъезда за границу, Луначарский -- способствует <...> бываю и у Луначарского и в Наркоминделе" (РД. Л. 101 об.). 4 января 1920 г. Белый, обращаясь с аналогичным ходатайством к М. Горькому, уведомлял: "На днях Анатолий Васильевич Луначарский обещал мне содействие в получении разрешения на выезд из России <...> тревога за жену, тоска по ней настолько сильны, что я, заручившись содействием Луначарского, решил преодолеть все трудности, чтобы пробраться к жене" (Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 293).
   46 Те же планы относительно "Записок чудака" и других примыкающих к ним произведений "эпопейного" цикла "Я" Белый развивает в недатированном письме к С. М. Алянскому, относящемся к тому же времени: "Увы, Россия меня доканчивает: прирезывает без остатка; я намерен во имя того, что чрез Меня не мною может быть сказано, спасаться: бежать из России, оттого я намерен остаток сил предпринять для собирания денег и выискивания возможностей при первом возможном случае уехать за границу в нормальные условия жизни -- к Асе и себе самому <...> к началу 30-х годов (через 10 лет) я должен написать ряд томов "Я"; дабы были высечены ступени в сознаниях к Тому, Что свершится в человечестве сперва около 933-го года, потом 954-ый год будет решителен для судеб России и мира. <...> Если в 1920 году не уеду за границу, в 1921 году ни Бугаева, ни Белого, ни "Я" уже не будет <...>" (РГАЛИ. Ф. 20. Оп. 1. Ед. хр. 14).
   47 Георгий Васильевич Чичерин (1872-1936) -- член РСДРП с 1905 г., народный комиссар иностранных дел в 1918-1930 гг.
   48 Аналогичные доводы Белый приводит в цитированном письме к Алянскому: "...мне удобнее -- остаться в Москве и не переехать в Петроград, ибо в Москве больше шансов хлопотать у властей о выезде или отправке меня за границу <...>".
   49 Михаил Павлович Столяров (1888-1937) -- философ, литератор; член совета московского Антропософского общества, позднее помощник председателя (Белого) в Совете московского отделения "Вольфилы", член-корреспондент ГАХН.
   50 См. главку "Вынужденный антракт", в которой М. В. Сабашникова описывает обстоятельства своей жизни зимой 1919-1920 гг. (Волошина М. (Сабашникова М. В.) Зеленая Змея. История одной жизни. М., 1993. С. 274-278).
   51 Формулировка из заключительных строк чернового окончания ("Я вижу в праздности, в неистовых пирах...") стихотворения А. С. Пушкина "Воспоминание" ("Когда для смертного умолкнет шумный день...", 1828) в текстологической редакции П. О. Морозова: "И оба говорят мне мертвым языком / О тайнах вечности и гроба!.." (Пушкин А. С. Сочинения и письма. Под ред. П. О. Морозова. Т. 2. СПб., 1903. С. 74. В "академическом" издании Пушкина -- иное воспроизведение текста; см.: Пушкин. Полн. собр. соч. Т. 3. 4. 2. [Л.], 1949. С. 655).
   52 Обыгрывается строка "На роковой стою очереди" из стихотворения Ф. И. Тютчева "Брат, столько лет сопутствовавший мне..." (1870).
   53 См. выше, примеч. 42. Зиновий Исаевич Гржебин (1877-1929) -- художник-график, издатель, совладелец (совместно с С. Ю. Копельманом) издательства "Шиповник"; в 1919 г. основал в Петрограде (с филиалами в Москве, позднее в Берлине) издательство собственного имени (см.: Гржебина Е. 3. И. Гржебин -- издатель (По документам и воспоминаниям его дочери) // Опыты (Пб.; Париж). 1994. No 1. С. 177-206; Хлебников Л. М. Из истории горьковских издательств: "Всемирная литература" и "Издательство З. И. Гржебина" // ЛН. Т. 80. В. И. Ленин и А. В. Луначарский. Переписка, доклады, документы. М., 1971. С. 668-703). Договор с издательством З. И. Гржебина на издание своего Собрания сочинений Белый заключил 28 января 1920 г.; ср. запись Белого о декабре 1919 г.: ((Веду переговоры с Гржебиным" (РД. Л. 101 об.).
   54 Ошибка Белого; подразумевается: Иночке, т. е. И. Р. Ивановой.
   

101. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

1919 г.?

Дорогой Глубоколюбимый Разумник Васильевич,

   Пожалуйста, окажите возможное содействие товарищу Тегеру, имеющему полномочия организовать Вятский Нар<одный> Университет. Он -- человек оригинальных, левых убеждений, человек оригинальный и очень культурный. Надеюсь на всяческое содействие Вас ему.
   Жду Вас очень в Москву1.

Борис Бугаев.

   1 Комментарий Иванова-Разумника: "Фраза не дает ключа к датировке этого письма АБ. По справке выяснилось, что Е. К. Тегер был в Вятке в 1919 году" (Л. 19). Не располагая дополнительными сведениями, которые позволили бы уточнить эту предполагаемую датировку, мы условно относим, вслед за Ивановым-Разумником, это письмо к 1919 г.
   

102. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

16 января 1920 г. Петроград1.

16 янв. 1920 г.

Милый и дорогой Борис Николаевич,--

   большое Ваше письмо получил в декабре с "оказией", написал Вам в ответ целое громадное послание2 и все ждал такой же "оказии". Но сегодня -- только два слова о деле:
   1) "Податель сего", Мих<аил> Конст<антинович> Лемке, может в две минуты устроить Вашу командировку из Москвы в Спб и обратно3.
   2) В Питере ждут Вас с нетерпением. "Дом Искусств"4 объявил уже Вашу лекцию на 26 янв<аря>, а наша общая "Вольфила" ("Вольная Философская Ассоциация") открыла запись на 2 Ваши курса5. Это Вам обеспечивает около 8-10 тысяч рублей. Читать можете залпом: ежедневно по вечерам, с 5 до 9 часов на выбор. Записалось много народа.
   3) Остановиться придется Вам в "Доме Искусства" (там тепло и сытно и люди там теплые) -- так как из Царского Села ездить ежедневно невозможно. Но мне было бы очень грустно, если бы Вы уехали надолго обратно, не прожив у нас в Царском Селе хоть несколько деньков -- "нахкура"6, как говорит мой знакомый доктор. У нас тоже тепло, будете тоже сыты, одна беда -- свет, керосиновый и лампадный. Но разговорам он не помешает.
   4) Как председатель "Вольфилы" Вы непременно должны в воскресенье днем прочесть доклад, -- о чем хотите. Раз Вы уже читали (простите за смелость: за Вас читал я Ваш "Кризис культуры")7. Хорошо, если б можно было Вам приехать в Питер в пятницу 23-го янв<аря>, приехать с вещами прямо в Царское Село (поезда: 12 ч. 30 м. дня, 5 ч. 25 м. и 6 ч. 20 м. вечера -- больше подходящих нет), а в воскресенье 25-го выступили бы в "Вольфиле"8. А 26-го -- в "Доме Искусств".
   О времени приезда и темах -- черкните с "подателем сего".
   5) Есть еще масса дел -- и очень срочных; Вам необходимо быть в Петербурге по делам издательским и финансовым. Но об этом -- лично. Пока же -- обнимаю Вас и с искренней радостью ожидаю.

Ваш Разумник Иванов.

   1 Ответ на п. 100.
   2 Текст этого письма неизвестен.
   3 М. К. Лемке в это время входил в Группу петроградской левой профессуры (так наз. красных профессоров), был членом редколлегии Госиздата и соредактором журнала "Книга и Революция" (1920-1921), одним из учредителей Общества изучения освободительного движения в России. См.: Новая русская книга. 1921. No 1. С. 25.
   4 Дом Искусств ("Диск"), общежитие и клуб писателей и художников (1919-1922 гг.), находился в бывшем особняке купцов Елисеевых на углу Невского пр. и набережной Мойки (Мойка, д. 59); описан во многих произведениях: "Шуба" О. Мандельштама (1922), "Сентиментальное путешествие" В. Шкловского (1924), "Сумасшедший корабль" Ольги Форш (1929) и др.
   5 Сохранилось объявление о записи на курсы лекций Андрея Белого "Философия духовной культуры" и "Культура духа" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 8. Л. 11). Белый начал читать в "Вольфиле" в марте 1920 г. два лекционных курса -- "Культура мысли" и "Ритмика" (шесть лекций курса "Культура мысли" он прочел также в январе-феврале 1921 г. в московском Дворце искусств); кроме того, с 15 мая по 20 июня 1920 г. Белый прочел в "Вольфиле" третий курс лекций -- "Антропософия как путь познания".
   6 Nachkur (нем.) -- отдых после курса лечения.
   7 Чтение доклада Андрея Белого "Кризис культуры" состоялось 21 декабря 1919 г., на 6-м открытом заседании "Вольфилы" (повестка -- ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 8. Л. 6, 7).
   8 Сохранилась повестка 11-го открытого заседания "Вольфилы", назначенного на воскресенье 25 января 1920 г.; в программе значилось: "Доклад Андрея Белого. В случае неприезда Андрея Белого из Москвы вместо открытого заседания состоится общее собрание членов-соревнователей ВФА по организационным вопросам" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 8. Л. 62). Белый к указанному дню в Петроград не приехал.
   

103. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

19 февраля 1920 г. Петроград1.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Третьего дня приехал2: специально -- читать курс в В. Ф. А.3; но ни вчера, ни третьего дня никого не встретил; лишь вчера от Пяста узнал Ваш адрес4. Буду сегодня часа в 4; буду ужасно рад много, много с Вами говорить; остановился в "Доме Искусств" (наверху -- над лекционными комнатами). Завтра и в субботу вечером -- не дома: дома -- завтра и послезавтра до 2-х. Мне важно скорейшим темпом прочесть мой курс лекций на 6-5, ибо к началу марта должен быть в Москве. В понедельник читаю в "Доме Искусств". С воскресенья готов читать ежедневно (-- понедельник)5. Обнимаю Вас.

Борис Бугаев.

   1 На конверте надписи: "Письмо А. Белого", "февраль 1920".
   2 17 февраля.
   3 См. примеч. 5 к п. 102.
   4 Подразумевается, видимо, адрес квартиры Василия Александровича Иванова, которую посещал Иванов-Разумник в дни своих приездов в Петроград. Вл. Пяст жил в это время в "Доме Искусств" (см. мемуарный очерк В. Ф. Ходасевича "Диск" (1939): Ходасевич Вл. Колеблемый треножник: Избранное. М., 1991. С. 418-420).
   5 Комментарий Иванова-Разумника: "Письмо датируется на основании его содержания: "завтра и в субботу вечером" -- следовательно "сегодня" четверг; "третьего дня" -- вторник. В феврале 1920 года вторники были -- 3, 10, 17, 24 числа. "В понедельник читаю в Доме Искусств": эта лекция АБ была 23 февраля (последние слова письма "-- понедельник" читаются: "минус понедельник"). АБ сообщает, что должен "скорейшим темпом" прочесть в ВФА "6-5 лекций" (эти лекции читались каждый день), "ибо к началу марта должен быть в Москве". Лекции в ВФА были прочитаны 22-29 февраля. Все это позволяет точно датировать приезд АБ в Петроград 17-м февраля, а настоящее письмо -- 19-м февраля. -- Вместо "начала марта" АБ вернулся в Москву лишь в начале июля, увлеченный работой в ВФА" (Л. 19). Ср. записи Белого о конце февраля 1920 г.: ""Что есть описание переживаний", моя беседа-семинарий в студии литер<атурной> ленингр<адского> "Дома Искусств". Живу в "Доме Искусств": с головой погружаюсь в дела "Вольфилы". Об этих делах и заботах нас можно написать том; предел сложности жизни; 5 месяцев живу в рое людей: ни писать, ни читать книг нельзя; заседаем, организуем, читаем лекции, председательствуем" (РД. Л. 102об.). 29 февраля 1920 г. Белый председательствовал на 16-м открытом заседании "Вольфилы", посвященном докладу Иванова-Разумника "Скиф в Европе" (его текст -- ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 123); вечером того же дня участвовал в заседании Совета "Вольфилы".
   

104. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

20 марта 1920 г.

20/III 1920.

Дорогой Борис Николаевич,--

   не видал Вас со вторника1 -- и соскучился без Вас; когда-то на отдых к нам в Царское (ныне Детское) Село?
   Завтра -- "Беседа", и я буду у Вас между 12<-ю> и 1 ч. дня. Но вот в чем дело: предупрежден ли Горький?2 Если -- нет, то необходимо сделать это сегодня или завтра. Голубчик Борис Николаевич, -- не смогли ли бы Вы сегодня после лекции3 зайти к Горькому, справившись о том, дома ли он и можно ли к нему зайти -- по телефону? (2-12-68). А если не сегодня, то, может быть, завтра до заседания, часов в 12, Вы зайдете за ним и приведете с собой?
   Забочусь об этом потому, что стенографистка найдена и мы издадим отдельной брошюрой "Беседу о пролетарской культуре"4; поэтому речь Горького очень нужна, как altera pars {Другая (противная) сторона (лат.).} большинства других речей.
   А если бы Вы знали, какая погода за городом! Как верба распустилась, как хрустят в парке ледяные корочки на лужах!
   До завтра; обнимаю сердечно.

Ваш Разумник Иванов.

   1 Во вторник 16 марта Белый читал в "Вольфиле" четвертую лекцию курса "Культура мыслю) (РД. Л. 103).
   2 Имеется в виду "Беседа о пролетарской культуре", которой было посвящено 19-е открытое заседание "Вольфилы", состоявшееся 21 марта 1920 г. в Зимнем дворце. Ср. запись Белого: "Март 21. Председательствую на диспуте "Пролетарская культура" и прин<имак" участие в прениях. Зимний дворец. В. Ф. А." (Себе на память // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 11об.; см. также: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1978 год. Л., 1980. С. 41-43). Стенографический отчет этого заседания опубликован Е. В. Ивановой (Беседа о пролетарской культуре в Вольфиле // De Visu. 1993. No 7(8). С. 5-27). В "беседе" принимали участие, кроме Белого и Иванова-Разумника, А. А. Мейер, Н. Н. Пунин, В. Б. Шкловский, К. С. Петров-Водкин, А. А. Гизетти, П. П. Гайдебуров, А. С. Лурье, А. З. Штейнберг, К. Эрберг, Чертков (возможно, Д. К. Чертков), Э. З. Гурлянд-Эльяшева и А. И. Маширов-Самобытник. М. Горький на заседании не был, хотя и дал свое предварительное согласие на участие в "беседе"; см. письмо Иванова-Разумника к Блоку от 15 марта 1920 г. (ЛН. Т. 92. Кн. 2. С. 412-413) и письма Андрея Белого к М. Горькому от 19 марта 1920 г. и недатированное (относящееся к концу марта -- началу апреля 1920 г.), в первом из них Белый напоминает о "любезном согласии принять участие в прениях и беседе на тему "О пролетарской культуре"": "Совет очень надеется на Ваше присутствие, просит меня Вам напомнить об этом" (Крюкова А. М. Горький и Андрей Белый. Из истории творческих отношений // Андрей Белый. Проблемы творчества. С. 296).
   3 20 марта Белый читал в "Вольфиле" 6-ую лекцию курса "Культура мыслю) (РД. Л. 103).
   4 В планах изданий "Вольфилы" значился сборник "О пролетарской культуре", в основу которого предполагалось положить стенографическую запись выступлений Андрея Белого, П. П. Гайдебурова, Р. В. Иванова-Разумника, А. С. Лурье, А. А. Мейера, К. С. Петрова-Водкина, Н. Н. Пунина, А. З. Штейнберга, К. Эрберга (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 8. Л. 68; De Visu. 1993. No 7(8). С. 7). Этот замысел не был осуществлен. Текст выступления Белого лег в основу его статьи "Прыжок в царство свободы", напечатанной в журнале "Знамя" (1920. No 5(7). Стб. 42-48); там же (Стб. 37-42) была помещена статья Иванова-Разумника "Пролетарская культура и пролетарская цивилизация", основанная, в свою очередь, на его "вольфильском" выступлении.
   

105. ИВАНОВ-РАЗУМНИК-АНДРЕЮ БЕЛОМУ

23 марта 1920 г. Петроград.

23/III 1920.

Дорогой Борис Николаевич,

   случилось так, что я не мог Вас повидать после 6 ч. вечера воскресенья -- "Беседы о пролетарской культуре"1. Вчера и сегодня не зашел к Вам нарочно, чтобы дать Вам отдохнуть, но завтра хочу отнять у Вас часа 2 времени: совершенно необходимо "Вольфиле" сговориться о последующем. Буду у Вас завтра, в среду, около 1 ч. дня, а пока -- сердечно обнимаю и желаю отдыха и покоя.

Ваш Разумник Иванов.

   P. S. Более чем когда-либо уверен в удаче Ваших заграничных планов2; буду на днях говорить об этом с возвращающимся из Москвы Кристи3.

ИР.

   1 См. п. 104, примеч. 2.
   2 См. п. 100, примеч. 45.
   3 Михаил Петрович Кристи (1875-1956) -- уполномоченный Наркомпроса и заведующий высшими учебными заведениями Петрограда. В обзорной статье "Литература и наука в советской России" Борис Соколов пишет о нем: "М. Кристи -- комиссар над учеными и высшими учебными заведениями Петрограда -- только исполнитель повелений сверху" (Родная земля. Сб. 2. Нью-Йорк, 1921. С. 60). А. З. Штейнберг сообщает о Кристи: "...личный большой друг Луначарского <...>, который, кажется, даже и не был социалистом. Родом он был из бессарабских помещиков, типичный российский интеллигент, помогавший в годы эмиграции материально Луначарскому подготовиться к посту министра народного просвещения в будущем революционном правительстве" (Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. С. 34). См. о нем также в очерке В. Ф. Ходасевича "Гумилев и Блок" (Ходасевич Вл. Колеблемый треножник. С. 325-326) и в воспоминаниях Н. И. Гаген-Торн "Вольфила: Вольно-Философская Ассоциация в Ленинграде в 1920-1922 гг." (Вопросы философии. 1990. No 4. С. 102. Публикация Г. Ю. Гаген-Торн). Кристи оказывал содействие в организационных делах "Вольфилы". Конст. Эрберг в справке о Кристи отмечает: "Хоть он и симпатизировал Вольфиле, но часто повторял: "Вольфила -- это один из моих грехов"" (ИРЛИ. Ф. 474. Ед. хр. 53. Л. 78).
   

106. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

Первая декада июля 1920 г. Петроград.

Дорогой и глубокоуважаемый Разумник Васильевич,

   Обращаюсь к Вам с нижайшей покорною просьбой; в случае моего отсутствия из России прошу очень Вас заменить меня в общем обзоре порядка следования материала, предоставленного К<нигоиздательст>ву З. И. Гржебина1. Я бы был Вам глубоко признателен, если бы Вы при выходе моих книг проверяли порядок и расположения заглавий статей, рассказов и т. д. в книгах, печатаемых "И<здатель>сгвом Гржеби-- на". Я оставляю "И<здатель>ству" опись материала с указанием книг и страниц; прошу очень Вас, чтобы Вы перед выходом моих книг проверяли порядок расположения материала. Для этого оставляю Вам указатель материала, подобный оставленному мной З. И. Гржебину.
   Заранее глубоко благодарен Вам.

Остаюсь глубоко уважающий Вас и преданный Борис Бугаев (Андрей Белый).

   Петроград. Июль. 1920 года.
   P. S. Издательству З. И. Гржебина оставлены мной предисловия ко вторым изданиям "Золота в Лазури", "Пепла", "Кубка Метелей", "Символизма", "Арабесок", "Луга Зеленого", "Лирики и Эсперимента".
   

Приложение к официальному письму к Р. В. Иванову.

Издание сочинений А. Белого по томам, или книгам2.

   1--ый том. "Симфонии"
   1--ая.
   2--ая.
   3--ья. "Возврат".
   2--ой том. "Кубок Метелей". С предисловием ко второму изданию.
   a) "Кубок Метелей"
   b) Рассказы
   1) "Световая сказка"
   2) "Йог"
   3) "В горах"3
   4) "Адам"
   5) "Куст"
   6) "Человек"
   7) Рассказ из сборника "Свободная совесть"4
   3--ий том. "Золото в лазури". С предисловием ко второму изданию.
   a) "Золото в Лазури"
   b) "Пришедший"
   c) "Пасть Ночи"
   4--ый том. "Пепел". С предисловием ко второму изданию.
   5--ый том. "Звезда над Урной".
   a) "Урна"
   b) "Рыцари и королевна"
   c) "Звезда"
   d) "Христос Воскресе"
   6--ой том. "Серебряный Голубь".
   7--ой том. "Петербург". По сокращенному тексту5.
   8--ой том. "Путевые заметки".
   9--ый том. "Котик Летаев".
   "Возвращение на родину" (предисловие к "Эпопее")6.
   10--ый том. "Эпопея". 1-ый том.
   11 том. "Эпопея". 2-ой том.
   12 том. "Эпопея". 3-ий том7.
   13 том. "Символизм".
   Статьи "Символизма" сопровождаются соответственными комментариями, приложенными непосредственно к каждой статье. Часть материала -- из "Арабесок", одна статья -- из "Луга Зеленого".
   1) Предисловие к первому изданию
   2) Предисловие ко второму изданию
   3) "Проблема Культуры"
   4) "Философия Культуры" (текст в "Ассоциации").
   5) "Культура Мысли" (текст будет дан в "Ассоциацию")8.
   6) "О научном догматизме"
   7) "Критицизм и Символизм"
   8) "О границах психологии"
   9) "Эмблематика смысла"
   10) "Формы искусства"
   11) "Принцип формы в эстетике"
   12) "Смысл Искусства"
   13) "Искусство". Перепечатать из "Арабесок", <с.> 211-219.
   14) "Будущее искусства"
   15) "Символизм". Перепечатать из "Луга Зеленого".
   16) Наброски о Символизме (перепечатать из "Арабесок", стр. 241-318).
   a) "Символизм" -- текст из "Трудов и дней"9
   b) "Символизм и школа в искусстве" -- текст из "Трудов и дней"9
   c) "Еще о школе символизма" -- текст из "Трудов и дней"9
   d) "Детская свистулька"
   e) "Теория или старая баба"
   f) "Realiora"
   g) "О Целесообразности"
   Том 14-ый. "Арабески"
   1) Предисл<овие> к первому изданию
   2) Предисловие ко второму изданию
   3) "Кризис Сознания и Генрик Ибсен"
   4) "Символизм, как миропонимание"
   5) "Пророк безличия"
   6) "Театр и современная драма"
   7) "Символический театр"
   8) "Песнь жизни"
   9) "Фридрих Ницше"
   10) "О Теургии" (из "Нового Пути" за 1903 год)
   11) "Ибсен и Достоевский"
   12) "Лев Толстой и культура" (текст в "Ассоциации")10
   13) "Священные цвета"
   14) "Маска"
   15) "Окно в будущее"
   16) "Химеры" тексты в "Весах" за 1905 год
   17) "Сфинкс" тексты в "Весах" за 1905 год
   18) "Феникс"
   19) "На Перевале" (<с.> 241-384)
   a) "Бодлер"
   b) "Итоги развития русского искусства"
   c) "Отцы и дети русского Символизма"
   d) "Место анархических теорий"
   e) "Генрик Ибсен"
   f) "Вейнингер"
   g) "Распад"
   h) "Слово правды"
   i) "Искусство и мистерия"
   k) "Литератор прежде и теперь"
   l) "Художник оскорбителям"
   m) "Левое устремление"
   n) "Sanctus amor"
   o) "Кинематограф"
   p) "Город"
   r) "О пианстве словесном"
   s) "Мюнхен"
   t) "Розовые гирлянды" и) "Метнер"
   x) "Жемчуг жизни"
   y) "Радужный город"
   Т<ом> 15-ый. "Луг Зеленый".
   1) Предисловие к 1-ому изданию
   2) " " ко 2-ому изданию
   3) "Трагедия творчества" (из брошюры)11.
   4) "Лев Толстой и культура" (оттиск из сборника "Путь")12
   5) Ряд статей книги "Луг Зеленый" без статьи "Символизм"
   6) О писателях (перепечатать отдел из книги "Арабески" -- стр. 387-501)
   7) "Александр Блок" (если успею написать эту статью, то пришлю в Издательство Гржебина)13.
   Том 16-ый. "Кризис Сознания".
   a) "Кризис жизни"
   b) "Кризис мысли"
   c) "Кризис культуры"
   d) "Alter Ego"14
   e) "Революция и Культура" (отдельная статья).
   f) "Дневник Писателя" (из NoNo "Записок Мечтателя" все дневники).
   h) "Песнь Солнценосцев" (из "Скифов").
   i) "Глоссолалия" (поэма о звуке). (Напечатать лишь в том случае, если том выйдет после июля 1923 года: текст статьи с рисунками у Н. А. Оцупа или Н. С. Гумилева)15.
   Том 17. "Лирика и эксперимент". (Из "Символизма" все статьи от стр. 231-448 и комментарии от стр. 567-633. Первой статьей следует статья "Магия слов"). Том XVIII. "О поэтическом смысле"16.
   Том XIX. "Рудольф Штейнер и Гете".
   Том XX. "Антропософия" (будет написана)17.
   
   1 Речь идет о неосуществленном Собрании сочинений Андрея Белого в 20 томах; договор на это издание Белый заключил с Издательством З. И. Гржебина 28 января 1920 г., передал в издательство тексты томов 1-7, 13-17, 19 (см.: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 65). План этого Собрания сочинений приведен в обзоре К. Н. Бугаевой, АС. Петровского, Д. М. Пинеса "Литературное наследство Андрея Белого" (ЛН. Т. 27/28. С. 576); существенных отличий от приводимого ниже плана он не имеет (формулировка содержания томов 19 и 20 -- "Статьи по истории культуры" -- дана в обзоре, безусловно, по цензурным соображениям).
   2 Библиографические сведения о перечисляемых ниже книгах и отдельных произведениях Белого см. в его библиографии, составленной Н. Г. Захаренко и В. В. Серебряковой, в кн.: Русские советские писатели. Поэты. Биобиблиографический указатель. Т. 3. 4. 1. М, 1979. С. 114-153. Мелкие неточности, допускаемые Белым в перечне заглавий, в комментарии не оговариваются.
   3 Имеется в виду рассказ "Горная владычица" (Перевал. 1907. No 12. С. 20-25). Белый перепутал название рассказа с названием стихотворения "На горах" из книги "Золото в лазури".
   4 Имеется в виду рассказ "Мы ждем его возвращения" (Свободная совесть. Литературнофилософский сборник. Кн. 1. М., 1906. С. 160-163).
   5 Речь идет о сокращенной редакции "Петербурга", подготовленной Белым в 1919 г. для Книгоиздательства Писателей в Москве. Экземпляр "сирийского" издания романа с авторской правкой для этого несостоявшегося издания сохранился в собрании И. С. Зильберштейна. См.: Долгополов Л. К. Творческая история и историко-литературное значение романа А. Белого "Петербург" // Петербург. С. 576. В недатированном письме к В. О. Нилендеру Белый указывает: "В Книгоиздательстве Писателей находится экземпляр "Петербурга" с сокращениями автора. Книгоиздательство, буде оно не будет в состоянии выпустить до июля 23 года, должно вернуть экземпляр туда, куда я ему укажу (в данном случае в Книгоиздательство Гржебина)" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 123).
   6 Подразумеваются "Записки чудака", опубликованные в "Записках Мечтателей" (1919. No 1. С. 11-71; 1921. No 2/3. С. 7-95) под заглавием ""Я". Эпопея. Т. 1. Записки чудака. 4. 1. Возвращение на родину". См. также: Андрей Белый. Возвращение на родину (Отрывки из повести). М., Книгоиздательство Писателей в Москве, 1922.
   7 Замысел "Эпопеи" в указываемом объеме не был осуществлен. Сообщая в письме к Е. Г. Лундбергу от 25 апреля 1921 г. о своих хлопотах с целью выезда за границу, Белый отмечал: "Еду работать над "Эпопеей" (10-томная серия романов)" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 121).
   8 Комментарий Иванова-Разумника: "стенограммы этих курсов АБ в ВФА сохранились у ИР" (Л. 19об.). Доклад "Философия культуры", прочитанный Белым 24 января 1920 г. в московском Дворце искусств, опубликован Э. И. Чистяковой в кн.: Философия и социология науки и техники. Ежегодник 1987. М., 1987. С. 225-248; см. также: Андрей Белый. Символизм как миропонимание. М., 1994. С. 311-326.
   9 В журнале "Труды и Дни" были опубликованы две статьи Белого под заглавием "О символизме" (1912. No 1. С. 10-24; No 2. С. 1-7), а также ряд других его статей, заглавия которых с приводимыми здесь не соотносятся.
   10 Иванов-Разумник отмечает в комментарии, что текст этого произведения был у него, и добавляет: "Настоящая статья является расширенным вариантом статьи 4 в томе 15-ом" (Л. 19об.), т. е. статьи "Лев Толстой и культура", опубликованной в сб. "О религии Льва Толстого" (М., "Путь", 1912. С. 142-171). С докладом "Лев Толстой и культура" Белый выступил 14 марта 1920 г. в "Вольфиле" (афиша заседания приводится в воспоминаниях Н. И. Гагенторн // Вопросы философии. 1990. No 4. С. 102). Описывая свою жизнь в Москве во второй половине июля 1920 г., Белый сообщает: "...по ночам читаю Льва Толстого и готовлюсь к переработке статьи в особую книжечку "Лев Толстой и Культура"" (РД. Л. 105об.). Перечисляя сделанное им в России за годы революции (в отделе "Писатели" в берлинском журнале "Новая Русская Книга" -- 1922. No 1), Белый указывает: "Работа о "Толстом" (небольшая): рукопись этой работы у меня взял латвийский издатель для напечатания в Латвии, и взявши, исчез бесследно с нею (копии у меня не оказалось, -- по условиям русской жизни я не мог позволить себе роскоши копировать написанное" (С. 39-40). В доверенности, выданной в Берлине 12 января 1922 г. А. М. Ремизову и К. Ф. Залиту на ведение дел о его пропавших рукописях, Белый сообщал, что в феврале 1921 г. он отдал "представителю Латвийского издательства" (через М. А. Осоргина) несколько своих произведений для опубликования в Латвии: "...он взял у меня <...> рукопись (unicum) исследования "Лев Толстой и Культура" (от 4-х до 5-ти печатных листов). Он обещался в течение 2-х месяцев издать мою рукопись о Толстом и стихи "Звезда". <...> С тех пор прошло 10 месяцев; мы, москвичи, не имели никакого сведения о забранных у нас рукописях"; к тексту доверенности имеется приписка Ремизова: "Рукописи пропали бесследно с чемоданом, а кто его перевозил, сгинул и сыскать невозможно: такого имени нет и не было ни в Риге и нигде" (РГАЛИ. Ф. 420. Оп. 4. Ед. хр. 40). В архиве Белого, однако, сохранилась рукопись его философского очерка "Лев Толстой и культура сознания" (см. примеч. 9 к п. 100).
   11 Подразумевается брошюра Андрея Белого "Трагедия творчества. Достоевский и Толстой" (М., "Мусагет", 1911).
   12 Имеется в виду сб. 2 издательства "Путь" -- "О религии Льва Толстого" (см. примеч. 10).
   13 Как отмечает Иванов-Разумник в комментарии, "статья не была написана" (Л. 19об.).
   14 Комментарий Иванова-Разумника: ""Alter Ego" -- не заглавие статьи, а подпись под статьей "Утопия", впоследствии напечатанной в No 2-3 журнала "Записки Мечтателей"" (Л. 19об.). Этот номер вышел в свет в мае 1921 г.
   15 По-видимому, Н. С. Гумилев пользовался текстом "Глоссолалии" в своей "поэтической студии", в занятиях которой принимал участие молодой поэт Николай Авдеевич Оцуп (1894-- 1958). Гумилев представил Белому Оцупа у себя дома 30 апреля 1920 г. (см.: Степанов Е. Николай Гумилев. Хроника // Гумилев Н. Соч. В 3 т. М., 1991. Т. 3. С. 416). Указываемый временной срок связан с условиями договора Белого с Издательством З. И. Гржебина: "До 1-го июля 1923 г. Бугаеву предоставляется право издать сочинения: 1. Серебряный голубь, 2. Петербург и 3. Путевые заметки -- через Книгоиздательство Писателей в Москве, 4. О поэтическом смысле -- через издательство "Полярная звезда"" (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 66).
   16 В плане Собрания сочинений, предложенном Издательству З. И. Гржебина, Белый указал: "Том восемнадцатый: "О поэтическом смысле". (Книга лежит в рукописи в Книгоиздательстве "Полярная Звезда" у АМ. Эфроса: ее можно печатать с июля 1923 года)" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 7). В перечне своих произведений, написанных до отъезда в 1921 г. в Берлин, Белый называет "книгу О поэтическом смысле" (рукопись осталась в России)" (Новая Русская Книга. 1922. No 1. С. 39). Сохранился договор с "Лито" Наркомпроса, согласно которому Белый должен был представить к 1 августа 1922 г. книгу "О поэтическом смысле" в объеме 25 печ. л. (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 341. Договор скреплен подписями Белого и А. С. Серафимовича -- заведующего Отделом). Книга Белого под таким заглавием издана не была; возможно, что в нее входили его статья "Жезл Аарона (О слове в поэзии)" и статьи, позднее составившие его книгу "Поэзия слова" (Пб., "Эпоха", 1922).
   17 В "гржебинском" плане Собрания сочинений Белый указывает: "Том двадцатый: "Антропософия, как путь самопознания" (этот том будет написан в ближайших годах)" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 103. Л. 8). Как одну из форм осуществления этого замысла можно рассматривать исследование "История становления самосознающей души", над которым Белый работал в 1926 и в 1931 г.
   

107. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

17 июля 1920 г. Москва1.

Москва. 17 июля.

Дорогой Разумник Васильевич!

   Вот я опять живу в Москве2; Москва -- душна, полна народу, грязи, пыли; мостовая расковырена, а люди расхлябаны, студии культурных учреждений пустуют; "Дворец Искусств" устраивает диспуты в театре "Зон"; на последнем диспуте "Преемственность Культур" было до 1000 человек народу3 (очевидно, они взяли пример с "Вольфилы", но до чего дух... не вольфильский!); публика -- сера, малокультурна сравнительно с Петроградом; всюду -- Луначарский, который говорит много, красиво, с успехом на какие угодно темы; на вышепоставленную в программе тему говорили: В. Иванов, Луначарский, я, Эйснер4, и... и... и... профессор Лавров... о резцах, бивнях, мастерских природы вплоть до желудка (всё темы известные!); председательствует... Рачинский (?!) -- как же быть без него? В Москве ведь было всегда только 2 председателя: Брюсов и Рачинский; в Комитетах, Кружке, Эстетике, Думе и где угодно вплоть до "кухонной комиссии" какого-нибудь Клуба -- Брюсов6; там, где надо было наддать "бум-бум", -- там председательствовал Рачинский (на философских, религиозных и прочих достойных собраниях)7; словом -- в Москве искони было два типа заседаний: под лозунгом "Караул" и под лозунгом "Ай-люли"; на "караульных" собраниях председательствовал Брюсов, на "ай-люлийных" -- Рачинский; так и ныне: Григорий Алексеевич 3 года крепился-крепился-крепился; и "ай-люли" возглавлялось не им; теперь наконец занял он свое прежнее место: несменяемого председателя; он -- председательствует, а "нарком"9 говорит. Гром аплодисментов! Где неприятности, сухости, колкости, там -- Брюсов; где -- "ай-люли", там Рачинский ("ай-люли" может быть разное: "Урим и Туним", "Дикирий и Трикирий", "Тарарабумбия"9, "Шиллера столетний юбилей"). Сидит седой председатель Религиозно-философского общества, всю зиму просидевший в тюрьме10, и руководит собранием: "Слово предоставляется товарищу Луначарскому!" И -- нарком говорит. Гром аплодисментов! Урим и Туним, Дикирий и Трикирий? Верней -- III Интернационал. И все это уже понимают: опять никто иной председательствовать не может, кроме Рачинского, бессменного председателя чествований, встреч; приезжает Коген -- профессора отказываются чествовать Когена (Университет искони его ненавидел); тогда выбирают Рачинского: он председательствует11; он председательствует и на докладах Евгения Трубецкого12, и на встрече Москвою Матиса13; выбирают патриархом Тихона14: Урим и Туним! Скорей за Рачинским!! Луначарский выступает на каждом диспуте "Дворца Искусств". Гром аплодисментов! Скорей за Рачинским! Где Рачинский? В тюрьме... Как же так! Ему надо председательствовать! Отрешимся от старого мира!15 Радуйся Невеста Неневестная! Свете Тихий!16 Ура! И -- Рачинский председательствует; и "наркому" это приятно, и публике приятно: осанистый, седой, опытный председатель от "всей Москвы". И Вячеславу Иванову приятно: "Аа, Григорий Алексеевич, -- наконец-то встретились!" И Рукавишникову приятно: "Что? А мы скажем Рачинскому! Пошлем за Рачинским! Рачинский!.." И мне приятно... Во "Дворце Искусств" (в домовой церкви) служит отец Богданов17 (московская знаменитость, духовидец, про которого говорят, что он что-то уж слишком быстро и нервно бегает вокруг престола над Чашей -- точно скачет: соблазн! Говорят, -- что он бесов изгоняет и своих адептов заставляет каждый день причастие принимать); он служит; церковка, полная народу, поет; Рачинский -- тут же, конечно: подтягивает: "Радуйся... Третий Интер... Что я?.. Невеста Неневестная!.. Свете Тихий..." Бедный старик!
   Говорят, что Бердяев нахмурился; и -- совсем уединился. "Академия Духовной Культуры"19 -- остановилась почти, замирает: Григоров на нее ропщет Рачинскому некогда -- "Дворец Искусств"! Шпетт -- профессор, Степпуна -- нет15: Остается -- Грифцов20: кажется, он -- единственная опора Академии.
   В Антропософском О<бщест>ве -- мало народу, но -- живо и бойко; по вторникам -- собрания для членов, по средам -- "Кружок Мистерий", по четвергам -- "беседы" для всех желающих; желающих не более 15<-ти> человек, но народ -- милый; руководителей -- до 4-х! И -- опытных. Мне было досадно: у меня в кружке ("вольфильском") было до 80<-ти> присутствующих, а я -- один; а вопросы -- назревали; на последнем четверге21 было 15 человек "интересующихся": им был предложен великолепный реферат М. П. Столярова; на вопросы отвечали: я, Маргарита Васильевна22, Григоров, К. Н. Васильева и Столяров! Я думал: какая-то роскошь! На 15 человек 5 руководителей, из которых каждого хватило бы на кружок. Какая-то ненормальность есть в неумении собрать людей; интересующихся проблемами Духа -- сотни, тысячи, десятки тысяч: в Москве, в Петербурге, в провинции; 5 опытных руководителей для одного кружочка: есть тут что-то ненормальное! И это -- стиль Москвы: ни афиш, ни лекций, ни помещений, ни инициативы.
   Вот я разроптался; а все-таки -- "Московское Антропософское О<бщест>во" живо.
   Уговариваю М. В. Сабашн<ико>ву ехать в "Вольфилу": она и хочет; но какая-то неподвижная: связана Москвой по рукам и по ногам. Столяров в Москве: переезжает из Пензы; если бы я поехал в Дорнах, то он лучше всего заменил бы меня; он -- прекрасный лектор (в хорошем смысле слова!); и очень -- "антропософ-философ". Но, кажется, я вернусь.
   Мои дела были бы в блестящем виде (Луначарский дает командировку: она -- дана уже), если бы не... 2-ой зарез (мне не везет!)23. Каменев сказал: "Если Бальмонт обманет, то не выпустим ни одного писателя, ни одного интеллигента"24. А уже появилось, говорят, ужасное интервью: Луначарский посылает в Ревель курьера расследовать это дело; может быть, Бальмонт не повинен; если же он нарушил слово, то -- я даже не пойду в Комиссариат, где уже имеется протокол о моей командировке. Тогда сам отказываюсь ехать.
   Не везет мне! Сперва зарезал Мережковский25; потом таки дали мне командировку, а я не знал и сидел в Петрограде26; и никто не уведомил меня из Москвы; я бы мог уехать до Бальмонта; Теперь, накануне быстрого движения дела -- второй зарез: Бальмонт! Слишком горько! Спасаюсь иронией, чтобы не сказать словами "Пепла":
   
   Я понял все. Мне все равно.
   Я не боюсь: мой разум -- ясен27.
   
   Если, действительно, и Бальмонт оказался нелойяльным, а за Бальмонта поручились как бы все писатели, то -- стыдно, стыдно до боли. Не пойду ни к кому хлопотать: не хочу, чтобы меня унизили! Черт возьми и заграницу и "Эпопею"28, и все, что дорого. Тут не случайность, а "диавольская насмешка" -- судьбы ли, Господа Бога ли? Ну -- пусть:
   
   Я понял все. Мне все равно.
   
   Нет, да не будет такое настроение: думается мне, что скоро вернусь в "Вольфилу", если Бальмонт -- зарезал; и проситься не стану!! На месте властей я бы не выпустил сам себя!!!

-----

   Дорогой Разумник Васильевич, обнимаю Вас. Сердечный привет Аарону Захаровичу, Козьме Сергеевичу, Конст<антину> Александровичу29; и "милым" сердцу моему "Вольфильцам"; чую я сердцем, что скоро увидимся; может быть, вернусь уже с Лигским30.

Остаюсь искренне любящий и преданный Вам Борис Бугаев.

   Варваре Николаевне и детям привет! Адрес: Москва. Поварская (близ Кудр<инской> площади). "Дворец Искусств".
   
   1 На конверте (без марки) надпись: "Разумнику Васильевичу Иванову. В Вольно-Философскую Ассоциацию (от А. Белого)"; карандашная помета Иванова-Разумника: "1920 17-VII".
   2 Белый вернулся из Петербурга в Москву 10 июля: "Приехав в Москву, попадаю в разгром к Жуковским; часть материалов по "истории коллекций" прислугой растащена; я -- беспризорен. Рукавишников перетаскивает меня жить во "Дворец Искусств". Живу там на юру <...>" (РД. Л. 105об.).
   3 В регистре Белого "Себе на память" записано: "Июль 14 "Преемственность культур". Публ<ичное> введение в диспуте. Театр "Зон"" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 11).
   4 Владимир Владимирович Эйснер летом 1920 г. участвовал в работе возглавлявшегося Белым Историко-Археологического отдела "Дворца Искусств"; в числе других там предполагалось его выступление на тему "Египет и Вавилон" (см.: РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 2. Ед. хр. 31. Л. 1, 10-12). О В. В. Эйснере Белый высказывается в письме к Б. П. Григорову от 1 октября 1921 г. (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. САН).
   5 Комментарий Иванова-Разумника: "Проф. Н. С. Лавров, автор вышедшей позднее книги "Фордизм", выступал в петроградской ВФА с докладами" (Л. 19об.; имеется в виду кн.: Лавров Н. С. Генри Форд и его производство. Л., 1926). 25 апреля 1920 г. в "Вольфиле" состоялся доклад Николая Степановича Лаврова "Философия труда в производственном процессе" СИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 8).
   6 В. Я. Брюсов был членом литературной комиссии Московского Литературно-художественного кружка с сентября 1902 г., председателем дирекции Кружка -- с 1908 г., с 1906 г. -- одним из руководителей "Общества Свободной Эстетики" -- московского литературно-художественного объединения, включавшего в основном представителей творческой интеллигенции модернистской ориентации и поклонников "нового искусства" (см.: МДР. С. 194-219); общественно-организационная деятельность Брюсова особенно активизировалась в пореволюционные годы: в 1917-1919 гг. он возглавлял Комитет по регистрации печати (с января 1918 г. -- Московское отделение Российской книжной палаты), в 1918-1919 гг. заведовал Московским библиотечным отделом при Наркомпросе, с января 1919 по февраль 1921 г. был председателем Президиума Всероссийского Союза Поэтов и т. д.
   7 Г. А. Рачинский был одним из руководителей "Общества Свободной Эстетики" и председателем Московского Религиозно-философского общества. С июля 1920 г. Белый вместе с ним участвовал в работе "Дворца Искусств": "...меня делают членом Совета (раз в неделю заседаем: я, Рукавишников, Рачинский, Мейчик и не помню кто из художников); мне поручают14 там организовать "Археолог<ический> Отдел", которого председателем я состою и веду заседания (я, Рукавишников, В. М. Викентьев, Рачинский, Эйснер, Бороздина, еще кто-то)" (РД Л. 105об.). Первое заседание Историко-Археологического отдела, на котором Белый был избран заведующим отделом, состоялось 1 августа 1920 г. при участии Рачинского, И. С. Рукавишникова, Т. Н. Бороздиной, В. В. Эйснера и др. (см. протокол заседания, составленный Белым ИРГАЛИ. Ф. 53. Оп. 2. Ед. хр. 31. Л. 1-5).
   8 А. В. Луначарский, народный комиссар просвещения в 1917-1929 гг.
   9 Урим и туммим (евр. -- "свет и совершенство") -- предметы на наперснике первосвященника, через которые давалось откровение воли Божией (Исх. XXVIII, 28-30, Лев. УШ, 8 и др.). В мемуарах Белый вспоминает о Рачинском: "...и слышалось: -- "Первосвященник, надев -- Урим-Туним... Бара берешит... Бэт харец..." -- сыпал текстами: по-итальянски, еврейски, немецки, по-русски" (НВ. С. 108). Дикирий -- подсвечник о 2-х свечах, употребляющийся при архиерейском богослужении. Трикирий -- трисвечник, символизирующий троичность лиц в Боге, которым архиерей благословляет народ. "Тарарабумбия" -- запев песенки ("Тарарабумбия, / Сижу на тумбе я, / И горько плачу я, / Что мало значу я" -- восходит, видимо, к популярному "гимну" шансонеток из парижского кафе-ресторана Максима: "Tha ma ra boum dié!"), повторяемый Чебутыкиным, персонажем драмы А. П. Чехова "Три сестры" (1901). См.: Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем. В 30 т. Соч. В 18 т. Т. 13. М., 1978. С. 174, 176, 187, 188, 466 (комментарий И. Ю. Твердохлебова).
   10 Г. А. Рачинский был арестован по так наз. делу "церковников" -- как член Московского Совета объединенных приходов, возглавлявшегося А. Д. Самариным; процесс по этому делу состоялся 11-16 января 1920 г. См.: Солженицын А. Архипелаг ГУЛаг. T. I-П. Paris, 1973. С. 327-- 330; Акты святейшего Тихона, патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917-1943 / Сост. М. Е. Губонин. М., 1994. С. 241. Дело в отношении Рачинского было прекращено, осуждению он не подвергся.
   11 Герман Коген (Cohen, 1842-1918) -- немецкий философ, глава марбургской школы неокантианства. Коген выступал в Москве 1 мая 1914 г. в Большой аудитории Политехнического музея с лекцией "Этическое содержание еврейской религии"; его немецкий биограф отмечает, что Когена тогда приветствовал "видный философ Рачинский" (Kinkel Walter. Hermann Cohen. Eine Einführung in sein Werk. Stuttgart, 1924. S. 93). На следующий день после лекции в честь Когена был устроен обед в доме С. И. Щукина. В хроникальной заметке "Чествование Герм. Когена" сообщалось: "Присутствовали на обеде многие представители московских философских Обществ и Общества распространения правильных знаний о евреях <...> произнес речь Г. А. Рачинский, говоривший от имени Религиозно-философского общества. Он между прочим подчеркнул, что только весеннее время и экзаменационная страда помешали этому обществу достойно почтить дорогого гостя устройством особого заседания" (Русские Ведомости. 1914. No 101. 3 мая. С. 6). В мемуарах Белый пишет о Рачинском: "Распевы о Гете, о Данте, о Канте и тучи цитат из "отцов" <...> перешли в председательствование, в приветствия -- Брюсову, Герману Когену, Матиссу, Верхарну, Морису Дэни, Боборыкину" (HB. С. 110).
   12 Е. Н. Трубецкой регулярно выступал на заседаниях Религиозно-философского общества в Москве.
   13 Анри Матисс (Matisse, 1869-1954) -- французский живописец, жил в Москве в особняке С. И. Щукина с 23 октября до начала ноября 1911 г.; Белый общался с ним в это время -- в частности, 27 октября в "Обществе Свободной Эстетики". См.: МДР. С. 198,505; Русаков Ю. А. Матисс в России осенью 1911 года // Труды Гос. Эрмитажа. XIV. Л., 1973. С. 167-184; Костеневич А., Семенова Н. Матисс в России. М., 1993. С. 24-55.
   14 Митрополит Тихон (Василий Иванович Белавин, 1865-1925) был возведен на патриарший престол в Успенском соборе в Кремле 21 ноября 1917 г. (Поместный Собор Русской Православной Церкви восстановил патриаршество 28 октября 1917 г.).
   15 "Отречемся от старого мира!" -- первая строка революционной "Новой песню) (1875) П. Л. Лаврова (ее распространенное название -- "Рабочая Марсельеза"). См.: Вольная русская поэзия XVIII-XIX веков. В 2-хт. ("Библиотека поэта". Большая серия). Л., 1988. Т. 2. С. 190-191, 591-592 (примечания С. А. Рейсера). В период между Февральской революцией и Октябрьским переворотом была официальным русским гимном.
   16 Ср. свидетельства Белого о Рачинском, председательствовавшем на собраниях Религиозно-философского общества, в "Воспоминаниях о Блоке": "...заседания были действенным священнодействием для него <...> торжественными аллелуями он снаряжал корабль странствия заседания; и -- торжественно закрывал заседание; в каждом "слове" Рачинского был непременно какой-нибудь громкий возглас: "Дориносима чинми", "Святися, святися. Новый Иерусалим", "В начале бе Слово" и т. д. Заседания вел он прекрасно; но многие добродушно посмеивались над торжественным тоном Рачинского <..."> (Эпопея. No 4. Берлин, 1923. С. 62).
   17 См. о нем в воспоминаниях о "Дворце Искусств" М. И. Миллиоти: "...у входа в лиловой рясе сидит самый настоящий священник -- батюшка, о<тец> Александр, синеглазый и кроткий, и продает талончики не на тушу быка, а на скромную пшенную кашу, постный борщ и венец роскоши -- воблу. <...> О<тец> Александр тоже живет во Дворце Искусств, он священник домовой церкви Е. Ф. Соллогуб, б<ывшей> владелицы этого дома" (Евстигнеева А. Л. Особняк на Поварской (Из истории Московского Дворца искусств) // Встречи с прошлым. Вып. 8. М., 1996. С. 128). Этот священник фигурирует и в повести Б. Пильняка "Иван-да-Марья" (1921), описывающей "Дворец Искусств": "...во Дворце Искусств есть церковь -- сердце <...> там у концертной залы и посейчас -- поистине святой священник -- служит Богу в домовой церкви, в черной череде умерших Соллогубов" (Пильняк Б. Иван-да-Марья. Смертельное манит. Рассказы. М., 1922. С. 129-131).
   18 См. п. 100, примеч. 27.
   19 С лета 1919 г. Ф. А. Степун постоянно жил в Ивановке (под Москвой), имении родителей его жены.
   20 Борис Александрович Грифцов (1885-1950) -- критик, искусствовед, литературовед, переводчик.
   21 Четверг -- 15 июля. В регистре "Себе на память" Белый датировал этим днем лекцию в Антропософском обществе "Культуры и расы" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. С. 480).
   22 М. В. Сабашникова.
   23 В письме к А. А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г. Белый сообщал: "...я неустанно хлопотал о выезде. Меня не пустели в феврале 1920 года; потом в августе 1920 года не пустили вторично" (Воздушные пути. Альманах V. С. 306).
   24 Лев Борисович Каменев (наст. фам. Розенфельд, 1883-1936), член Президиума ВЦИК, с октября 1918 г. был председателем Моссовета. К. Д. Бальмонт, получив разрешение временно выехать за границу в командировку, покинул Россию вместе с близкими в июне 1920 г., через Ревель и Берлин в августе 1920 г. приехал в Париж. 22 июля 1920 г. Бальмонт в письме из Ревеля к А. В. Луначарскому (содействовавшему его выезду) заверял в лояльности по отношению к советской власти (см.: ЛН. Т. 80. В. И. Ленин и А. В. Луначарский. Переписка, доклады, документы. М., 1971. С. 210), однако одновременно в Москву поступали донесения о его антибольшевистских выступлениях. Л. В. Иванова (дочь Вяч. Иванова) пишет в этой связи: "Когда Луначарский выхлопатывал командировки Бальмонту и Вячеславу, он попросил их дать ему лично честное слово, что они, попав за границу, хотя бы в первые один или два года не будут выступать открыто против Советской власти. Он за них ручался. Они оба дали слово. Но Бальмонт, который выехал первым, как только попал в Ревель, резко выступил против Советской России. В результате этого выступления Бальмонта командировка Вячеслава была аннулирована" (Иванова Л. Воспоминания. Книга об отце. Paris, 1990. С. 86). В докладном письме к В. И. Ленину от 22 июля 1920 г. Луначарский писал по поводу ходатайства М. П. Арцыбашева об отъезде за границу: "Если Вам угодно в данном случае взять на себя ответственность, то я буду последним, кто стал бы протестовать против отъезда Арцыбашева. Но после скандала с Бальмонтом <...> я начинаю дуть на воду" (ЛН. Т. 80. С. 207).
   25 Д. С. Мережковский, З. Н. Гиппиус и Д. В. Философов 24 декабря 1919 г. покинули Петроград и через Бобруйск и Минск, нелегально перейдя российско-польскую границу, добрались до Варшавы, где затем оказывали содействие Б. В. Савинкову в организации антисоветской вооруженной борьбы.
   26 Речь идет о возможности отъезда за границу, которая представилась Белому в Москве в марте 1920 г. (в Петрограде он жил с 17 февраля по 9 июля); Александра Чеботаревская писала об этом 1 апреля 1920 г. Анастасии Чеботаревской из Москвы: "О выезде за границу я слышала, что здесь хлопотали и получили разрешение выехать А. Белый (первый по счету) <...> Разрешение на выезд за границу А. Белому достал <...> И. С. Рукавишников, т<ак> к<ак> Белый сам хотя и много ходил, но по своей истеричности больше портил себе, чем двигал дело вперед" (ИРЛИ. Ф. 289. Оп. 5. Ед. хр. 310).
   27 Белый цитирует свое стихотворение "В темнице" (1907). См.: Андрей Белый. Пепел. Стихи. СПб., 1909. С. 173.
   28 См. примеч. 6, 7 к п. 106.
   29 А. З. Штейнберг, К. С. Петров-Водкин, К. Эрберг.
   30 Константин Андреевич Лигский (1882-1930; дата кончины сообщена Д. И. Зубаревым) -- член Антропософского общества, участвовал в постройке Гетеанума; некоторое время в 1914 г. проживал в одной квартире с Белым (см.: МБ; Минувшее: Исторический альманах. Вып. 6. С. 399-400, 404, 415; Вып. 8. С. 410, 425). О нем Белый позднее писал в заявлении в ОГЛУ (1931): "...дорнахский антропософ, с которым я работал по резной скульптуре в 1915-1916 годах, Константин Андреевич Лигский, с момента революции бросает работу, является в Россию, становится членом Комм<унистической> Партии с 1918 года, ведет видную работу в ленинградском Отделе Управления; и до смерти остается верным Советским работником (консул в Варшаве, Токио, Афинах)" (Из "секретных" фондов в СССР / Публикация Дж. Мальм-- стада // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 12. Paris, 1991. С. 359). Биографические сведения о себе Лигский сообщает в письме к С. А. Венгерову от 21 августа 1917 г.: "По образованию я только бывший студент Военно-Медицинск<ой> Академии. Гимназию окончил в г. Верном. Был один год на юридическом факультете в Москве. Медицинской Академии не окончил, п<отому> ч<то> был арестован и по ст. 126, П ч., за принадлежность к партии С. Р., Военноокружным судом приговорен был к каторжным работам. О том, что я за человек <...>, мог бы дать Вам самые подробные сведения Г. А. Лопатин, который меня знает довольно хорошо. Знает меня немного <...> и В. Л. Бурцев" (ИРЛИ. Ф. 377. Оп. 6. Ед. хр. 2152; см. также: Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая Змея. С. 281-287). Арестован Лигский был в конце 1906 г., сослан на Нерчинскую каторгу; бежал с поселения в Баргузине по льду Байкала, после чего 7 лет провел в эмиграции (см.: Старр Л. Умер Костя Лигский // Каторга и ссылка. 1931. Кн. 8/9. С. 232-233). За границей сблизился с А. В. Амфитеатровым, который опубликовал его беллетризованный очерк "Via dolorosa", написанный по впечатлениям каторжного этапа (см.: Энергия. Сб. 2. СПб., 1914. С. 173-187); вместе с сыном Амфитеатрова В. А. Амфитеатровым (Кадашевым) перевел на русский язык "Сатирикон" Петрония (перевод остался неопубликованным; см.: ЛН. Т. 95. Горький и русская журналистика начала XX века. Неизданная переписка. М., 1988. С. 388, 547). 12 мая 1914 г. А. В. Амфитеатров сообщил Г. А. Лопатину, что Лигский "уезжает <...> куда-то строить теософские храмы" (Там же. С. 885) -- т. е. в Дорнах. После 1917 г. работал в отряде ВЧК на Карельском фронте, с 1920 г. -- в Наркомате иностранных дел (Управляющий делами Уполномоченного Народного Комиссариата по Иностранным делам в Петрограде).
   

108. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

19 сентября 1920 г. Петроград1.

19/IX 1920 г.

Дорогой и милый Борис Николаевич --

   пишу Вам спешно, несколько строк -- председательствуя в "Вольфиле" на докладе Гарта "О смысле жизни"2 (того самого, который еще в марте приносил нам с Вами тезисы этого доклада!). А потому толком ничего не сумею сказать (слежу за оппонентами!). Скажу только, что Вольфила живет и развивается, что Вас очень и очень недостает, что молодые вольфильцы очень Вас помнят и вспоминают, что я по-прежнему уверен в Вашем осеннем отъезде dahin3, и что утешаюсь тем, что, уезжая туда, Вы проедете мимо нас4. Нагромоздив эти "что" -- должен кончать, ибо оппоненты многочисленны и шумливы.
   Крепко обнимаю Вас. Устал я очень, без отдыха все лето "вольфильствовал" -- на заседаниях, в двух кружках5, читал лекции, а работать по-настоящему не мог.
   Привет Вам от всей моей маленькой семьи -- и от большой семьи вольфильской. Напишу Вам большое письмо (часть его давно написана и лежит в ожидании конца). Напишите о себе, а пока -- обнимаю Вас еще раз и крепко целую.

Сердечно Ваш
Разумник Иванов.

   1 В архиве Андрея Белого текст этого письма отсутствует. Печатается по машинописной копии, приводимой в комментарии Иванова-Разумника (Л. 20).
   2 Гарт (наст. имя Самуил Соломонович Зусман, 1880 -- не ранее 1937) -- публицист, в прошлом -- издатель журнала "Луч" (1907. No 1, 2), в котором участвовали писатели-символисты (см.: ЛН. Т. 92. Кн. 4. С. 403-404). См. о нем статью Л. А. Шилова в кн.: Сотрудники Российской национальной библиотеки -- деятели науки и культуры. Биографический словарь. T. 1.
   Императорская Публичная библиотека. 1795-1917. СПб., 1995. С. 226-228. Доклад Гарта "О смысле жизни" состоялся 19 сентября 1920 г. на 43-м открытом заседании "Вольфилы" в 2 ч. дня (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 25).
   3 Усеченная цитата из стихотворения Гете "Песня Миньоны": "Dahin, dahin, wo die Zitronen blühen" (нем. -- "Туда, туда, где цветут лимоны"); подразумевается стремление в далекие желанные края.
   4 Подразумевается предполагаемый выезд за границу через Эстонию (Ревель).
   5 В июле -- сентябре 1920 г. Иванов-Разумник вел в "Вольфиле" по понедельникам кружок "Философия культуры", по четвергам -- кружок "Критическая история современной литературы" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 14).
   

109. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

14 ноября 1920 г. Петроград.

14-XI--1920. Спб.

Милый и дорогой Борис Николаевич,--

   совсем разучился я писать письма: столько раз начинал писать к Вам, а написать всегда надо было так много, что дальше начала дело не шло. А сегодня пишу кратко, т<ак> к<ак> все деловое "вольфильское" передаст Вам устно Влад<имир> Вас<ильевич>1, командируемый Вольфилой, чтобы привезти из Москвы в Питер своего председателя.
   Приезжайте, приезжайте -- сто раз писал я Вам это, пишу сегодня в сто первый раз. Не знаю Ваших московских дел, но знаю по московским "Известиям", что Вы читаете много лекций2, значит -- не работаете над "Эпопеей". Больно мне думать об этом и чувствовать свое бессилие помочь, но думаю, что условия работы в Петербурге будут для Вас не труднее, а легче. Воскресенье -- "Вольфила"; кружок в ней -- еще один день, лекции в (глупейшем, правда) "Институте Живого Слова" -- еще день3; это даст средства для жизни, а Кристи сказал мне, что со дня приезда в Питер Вы будете получать "писательский паек"4 (подлое слово, чтоб черт приснился тому, кто его выдумал). Четыре остальные дня в неделю -- Ваши; комната, теплая, светлая и совершенно изолированная -- устроена; остается только приехать. Полгода Вы уже в Москве -- и не думаю, чтобы она дала Вам много.
   Впрочем, во мне говорит здесь Вольфильский патриотизм. Неделю тому назад мы торжественно справили годовщину Вольфилы (тема -- "Платон", речи трех ученых профессоров и трех вольфильцев)5, впереди много работы, и Вы сами знаете, какое удовлетворение она дает. И если уж суждено Вам ждать у моря погоды -- пока Комиссариат разверзнет для Вас окно в Европу, -- то пусть лучше это будет действительно у моря, а не в сухопутной и правительствующей Москве. А если Вы все равно читаете лекции, то отчего читать их не в Вольфиле и не для Вольфилы?
   Этим кончаю; кучу подробностей расскажет Вам "податель сего письма"6, а мы здесь будем ждать Вашего скорого приезда, чтобы с новыми силами взяться за новую работу. Знаете ли Вы, что Вольфила организует "Всероссийский съезд философов"1 (причем "философ" здесь -- и Лосский8, и Клюев и Бердяев, и Блок) -- собственно говоря, "съезд интеллигенции", российской Clarté?5 Приезжайте, будем устраивать вместе.
   Обнимаю Вас сердечно. От всех моих -- привет.

Ваш Разумник Иванов.

   P. S. Прямо с вокзала -- в свою комнату: Чернышев пер., д. 20, кв. 50; Ваше житье там уже заранее устроено.
   
   1 Владимир Васильевич Бакрылов (1893-1922) -- журналист, революционный деятель; в 1918 г. был назначен правительственным комиссаром государственных театров, в октябре 1918 г. -- секретарь Репертуарной секции ТЕО Наркомпроса; секретарь Вольной Философской Ассоциации со времени ее основания. А. З. Штейнберг пишет о Бакрылове: "...человек большой инициативы, из народа, прошедший огонь и воду и медные трубы. <...> Был он молчаливым, очень активным, но главным образом решительным человеком" (Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. С. 46). Иванов-Разумник приводит биографические сведения о Бакрылове в статье о нем (Владимир Васильевич Бакрылов // Каторга и ссылка. 1926. Кн. 28/29 (No 7/8). С. 306-308. Подпись: И.-Р., подготовительные рукописи: ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 1. Ед. хр. 35; Оп. 4. Ед. хр. 6). В ней сообщается, что в 1911 г., в Вологде (откуда он родом), Бакрылов организовал "Революционный союз молодежи" и устроил подпольную типографию. Работа продолжалась до марта 1913 г., после чего Бакрылов был арестован, провел год одиночного заключения в Петербурге и затем отправлен в ссылку на "вечное поселение" в Сибирь (село Тельма, под Иркутском). В 1916 г. поселился в Иркутске, публиковал статьи в местном журнале (под псевдонимом Б.А. Крылов). Летом 1917 г. стал секретарем Е. К. Брешко-Брешковской, сопровождал ее в агитационных поездках по России, но еще до Октябрьского переворота порвал с ней и примкнул к партии левых эсеров. Результатом изучения теории и истории театрального искусства стало подготовленное Бакрыловым издание народной драмы о царе Максимилиане (Комедия о Царе Максимилиане и непокорном сыне его Адольфе. Свод Вл. Бакрылова. М., Гос. изд-во, 1921), вышедшее в свет с предисловием Иванова-Разумника ("Максимилиан". -- С. 7-9).
   2 Имеются в виду сообщения о выступлениях Андрея Белого во "Дворце Искусств" на темы "Антропософия" (3 ноября), "Талант и общество" (5 ноября), "Рудольф Штейнер" (13 ноября). См.: Известия. 1920. No 246. 3 ноября. С. 2; No 247. 4 ноября. С. 2; No 255. 13 ноября. С. 2. Ср. свидетельства Белого: "20-ый год -- год максимального лекционного и общественного напряжения; никогда я так бешено не работал; если счесть лекции, рефераты, диспуты и заседания, в которых я принимал активнейшее участие, то сумма их составит: 163 активных общественно-лекционных занятых дней, т. е. через день и редко через два дня выступал там, здесь. Одних лекций мной прочтено за этот год: 71; председательствовал: 20 раз; участвовал в заседаниях 43 раза; выступал на диспутах в прениях 38 раз" (РД. Л. 107).
   3 "Институт живого слова" был открыт в Петрограде в ноябре 1918 г. (ректор -- В. Н. Всеволодский-Гернгросс); одним из его руководителей был К. Эрберг. В мае 1920 г. Белый участвовал в его организационном заседании (РД. Л. 104); ср. свидетельства Белого в "Материалах к биографии": "Принимаю участие в выработке плана занятий на осеннем семестре "Института Живого Слова", куда я приглашен в преподаватели (участие не состоялось за отъездом в Москву)" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. С. 485; см. также: Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 58-61). В архиве Белого сохранилось несколько писем и извещений из "Института живого слова" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 196).
   4 М. П. Кристи входил в состав руководства Петроградской Комиссии по улучшению быта ученых (ПетроКУБУ), учрежденной 18 января 1920 г. (см.: Минц З. Г. А. М. Горький и КУБУ // Труды по русской и славянской филологии. ХШ. Горьковский сборник. (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 217). Тарту, 1968. С. 183).
   5 В архиве Иванова-Разумника сохранилась повестка этого заседания: "Воскресенье, 7 ноября 1920 г., состоится первое годовое собрание (I открытое заседание). Платон. Речи и доклады: С. А. Аскольдов, А. В. Васильев, Ф. Ф. Зелинский, Л. П. Карсавин, Н. О. Лосский, Иванов-Разумник, АЗ. Штейнберг, Конст. Эрберг. В 2 ч. дня. Демидов пер., 8а" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 30).
   6 В. В. Бакрылов.
   7 Неосуществленная идея. Н. И. Гаген-Торн в мемуарном очерке "Вольфила: Вольно-Философская Ассоциация в Ленинграде в 1920-1922 гг." свидетельствует: "Связи Вольфилы были очень широки. В архиве сохранился протокол собрания Организационного бюро по созыву первого всероссийского философского съезда (17 февраля 1921 г.). Составлена программа съезда, намечены секции гуманитарных, биологических и физико-математических наук" (Вопросы философии. 1990. No 4. С. 103). В записях об июле 1921 г. Белый вспоминает: "...приезд Штейнберга <в Детское Село. -- Ред> поднимает вопрос о философском съезде; сначала думали о поездке по России; потом это -- "провалилось"" (РД. Л. 110). АЗ. Штейнберг свидетельствует, что решение не проводить "философский съезд" было принято в начале сентября 1921 г. после сообщения о расстреле ряда лиц по так наз. "таганцевскому делу": "Я прочел это сообщение, и мне стало ясно: философский съезд не должен собираться -- не время для этого! Вполне вероятно, что, если съезд состоится, всех его участников арестуют. <...> Иванов-Разумник, человек здравого рассудка, который еще раньше почувствовал утопию в этой идее, назвав ее маниловщиной, сказал: "Совершенно верно". Таким образом, Международный философский съезд, который должен был бы впервые собраться в России, -- не состоялся" (Штейнберг А. З. Друзья моих ранних лет. С. 72).
   8 Николай Онуфриевич Лосский (1870-1965) -- философ, представитель интуитивизма и персонализма; выступал на 20-м открытом заседании "Вольфилы" 28 марта 1920 г. с докладом "Бог в системе органического миропонимания" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 6), однако стать членом ассоциации отказался (см.: Лосский Н. О. Воспоминания. Жизнь и философский путь. СПб., 1994. С. 228-229). О "вольфильском" выступлении Лосского см.: Лосский Б. Н. Наша семья в пору лихолетия 1914-1922 годов // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 12. Paris, 1991. С. 58-60.
   9 "Кларте" (франц. Clarté -- ясность, свет) -- первое международное "антиимпериалистическое" объединение писателей и деятелей культуры, созданное Анри Барбюсом в 1919 г. В состав Международного руководящего комитета "Кларте" вошли Барбюс, А. Франс, П. Вайян-Купорье, Г. Уэллс, Т. Гарди, Э. Синклер, В. Бласко Ибаньес и др.
   

110. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

1 декабря 1920 г. Москва.

Дорогой Разумник Васильевич,

   не писал Вам целую вечность, потому что все в Москве было столь сложно для меня, что до октября не знал, что со мной будет: двинусь ли за границу, вернусь ли в Петроград, пока не выяснилось окончательно: надо до лета остаться в России с тем, чтобы написать Гржебину первый том "Эпопеи"1. Стало быть: остался писать; обстоятельства мне улыбнулись, и я вполне устроился для работы; живу под Москвой (при Москве, около Воробьевых гор) в уединении, в теплом тихом помещении у знакомых2; во всех отношениях я устроен и уже написал: 1) новый "Кризис", 2) 12 печатных листов "Эпопеи" (всего 16 печатных листов за 2 1/2 месяца)3; вся обстановка -- рабочая; окрестности безлюдны и живописны; почти нигде не служу; раз в неделю читаю в Лит<ературном> Отделе, чтобы числиться на службе4. Но приходится содержать себя и маму; поэтому читаю лекции (лекций 3 в месяц), которые мне дают от 50 до 60 тысяч в месяц; имея паек, это все, что мне нужно; я имею возможность дней по 4 не просовываться в Москву и никого не видеть; работаю регулярно.
   Дорогой Разумник Васильевич, -- все это пишу вот к чему: "Эпопея" -- этап к отъезду; мне первый том надо окончить к лету; пишу вчерне и, пока не кончу писать, не могу думать о возврате в "Вольфилу". Иначе пролетит вся работа, налаженная с таким трудом; 3 рабочих года вырвано у меня; мне минуло 40 лет; "Эпопея" будет в 10 томах , мне надо каждый год писать по тому, чтобы закончить ее к 30-му году7. Видите, -- наступило "прочее время живота" моего, как говорил Соловьев. И потому-то должен строить жизнь по "Эпопее". Если приеду в "Вольфилу" теперь -- сорвусь неминуемо: слишком "Вольфила" близка моему сердцу, чтобы мне жить безнаказанно около нее. Но я надеюсь к февралю окончить черновик и переехать в Петроград8, чтобы март-апрель-май провести с Вами (отделывая и переписывая роман); теперь же: я должен высиживать вне Москвы в рабочей тишине, что я и делаю; мои выбеги для хлебных лекций не утомляют меня нисколько: ведь я возвращаюсь с них в безлюдие, за город.
   Дорогой Разумник Васильевич, я всегда душой с Вами, с Советом, с "вольфильцами". Но -- обрекаю себя на одиночество: для писания. Поймите меня: "Эпопея" есть главное произведение всей моей жизни и вместе возможность, возвращающая к Асе; а мне так трудно наладиться вновь на работу; переезд, две выкинутых недели, неустройство с теплом или с пайком, -- все это при моем переутомлении сломит меня с регулярной работы; и я дал себе слово; пока не будет готов черновик первого тома, -- я никуда не двинусь с места, где все настраивает на рабочий лад. Чуть-чуть не уехал с Вл<адимиром> Вас<ильевичем> Бакрыловым, но вовремя удержался; мне очень грустно: все нити моральные связывают меня с Вами, но не сумею устроиться у Вас на работу так, как случайно устроился здесь.
   Милый Разумник Васильевич, -- мне стыдно числиться бездельным председателем "Вольфилы". Выберите кого-нибудь вместо меня; ведь от этого не изменится суть "Вольфилы", а я к февралю подъеду, и опять проведем вместе весну.
   Желаю всех благ. Обнимаю и крепко люблю. "Вольфильский" (т. е. братский) привет Конст<антину> Алекс<андровичу> и Аарону Захаровичу, Козьме Сергеевичу9, и всем "вольфильцам". Горжусь и радуюсь Вашей деятельности.
   Еще раз обнимаю сердечно.

Борис Бугаев.

   P. S. Варваре Николаевне мой сердечный привет. Леве и Леночке тоже.
   Москва. 1-го декабря 20 года.
   
   1 См. п. 106, примеч. 7.
   2 Речь идет о квартире Анненковых (Бережковская наб., химический завод Анилтреста), Белый переселился туда в середине августа 1920 г.; он вспоминает об этом в письме к А. А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г.: "...в сентябре меня подобрал А.И. Анненков и увез жить за Москву к себе на завод" (Воздушные пути. Альманах V. С. 306).
   3 Комментарий Иванова-Разумника: "Речь идет о "Кризисе сознания" и "Преступлении Николая Летаева"" (Л. 20). "Кризис сознания" (4-ю часть цикла "На перевале") Белый написал в сентябре 1920 г. (РД. Л. 106об.), эта книга осталась неизданной (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 64). Над "Преступлением Николая Летаева" (позднейшее авторское заглавие -- "Крещеный китаец") Белый работал с октября 1920 по май 1921 г.; этот роман был опубликован в "Записках Мечтателей" (1921. No 4. С. 21-164) под заглавием "Преступление Николая Летаева (Эпопея -- том первый). Крещеный китаец. Глава первая". Напечатанная "глава первая" -- единственная сохранившаяся часть этого произведения; в октябре-декабре 1920 г. Белый подготовил вчерне первые четыре его главы. См.: Бугаева К., Петровский А., <Пинес Д.>. Литературное наследство Андрея Белого // ЛН. Т. 27/28. С. 605. 11 марта 1921 г. Белый писал А. Тургеневой о своих работах последнего времени: "...с сентября до января я написал книгу по философии культуры и черновик Эпопеи (1-го тома), работая безумно много, до нервного изнеможденья. Книга по "Философии и Культуре" потеряна (это была лучшая моя книга теоретическая: Антропософское обоснование культуры <...>)" (Воздушные пути. Альманах V. С. 306).
   4 26 октября 1920 г. Белый прочел в "Лито" (московской Литературной студии) свою первую лекцию курса "Стиховедение". 2, 7, 16 и 23 ноября им были прочитаны последующие лекции этого курса (РД. Л. 106об.). См.: Гречишкин С. С., Лавров А. В. О стиховедческом наследии Андрея Белого // Структура и семиотика художественного текста. Труды по знаковым системам. XII. (Ученые записки Тартуского гос. ун-та. Вып. 515). Тарту, 1981. С. 108-109.
   5 Ср. свидетельство С. П. Боброва в письме к Б. А. Садовскому от 2 ноября 1920 г.: "Белый в Москве, работает в Румянцевском музее, собирается уезжать за границу, к жене, по крайней мере, говорит об этом все время" (Новое литературное обозрение. No 3. 1993. С. 208. Публикация С. В. Шумихина).
   6 Комментарий Иванова-Разумника: "План этого цикла неизвестен. Единственное указание на этот план (цикла "Моя Жизнь", теперь переименованного в "Я" или "Эпопею") -- в письме АБ к ИР от июля 1916 г." (Л. 20). В середине декабря 1920 г. Белый писал также Конст. Эрбергу: "Моя миссия -- "Эпопею" написать: написать надо 10 томов, а как их напишешь. когда объявлено гонение на все духовное. Кроме того: "Эпопея" -- шаг к отъезду; пока не будет написан первый том, я даже не могу думать об отъезде" (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 60). В берлинском журнале "Русская Книга" в отделе "Писатели" было опубликовано сообщение о том, что Белый "закончил первый том своего нового романа "Эпопея" (задуман в 10-ти томах)" (1921. No 5. С. 19).
   7 См. примеч. 46 к п. 100.
   8 Ту же надежду Белый высказывает в цитированном письме к Эрбергу: "По окончании "Эпопеи" -- приеду (думаю, в феврале); ранее -- не сумею" (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1979 год. С. 60).
   9 К. Эрберг, А. З. Штейнберг, К. С. Петров-Водкин.
   

111. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

17 декабря 1920 г. Москва.

Милый Разумник Васильевич,

   еще чуть было не уехал с Владимиром Васильевичем1, так потянуло меня к Вам, к "Вольфиле". И -- снова решил временно остаться: дописать вчерне 1-ый том "Эпопеи".
   Ужасно грустно: грустно и тяжело мне сейчас вообще; Москва -- мертвый сон, канцелярщина и все увеличивающийся "идиотизм" правительственной власти; "они" разводят всюду свою отвратительную мертвечину.
   Порой негодование душит: негодуешь, разумеется, не на Революцию, ни даже на коммунизм (хотя -- что "они" сделали с коммунизмом!!). Негодуешь на хамство, мелочность, тупость и жестокую меднолобость руководителей.
   Нет, Разумник Васильевич, -- кажется, и я начинаю не выдерживать России.
   Петербург -- отрадное место; но теперь ведь задает тон Москва, а "московский тон", -- это -- это такое, что пером не опишешь, разве что... крепким ругательством. Еще раз прощайте, -- до февраля-марта.
   Обнимаю Вас крепко.

Борис Бугаев.

   17 декабря.

<ПРИЛОЖЕНИЕ К ПИСЬМУ>2

   Всем, всем, всем, кто меня помнит в "Вольфиле" --
   -- Совету, старостам, руководителям кружков и членам-соревнователям!
   Всем -- низкий поклон; и пожелание -- вести дальше работу; сердцем всегда с "Вольфилой", внутренне сопереживая все радости, сорадуясь им, и сопереживая все огорчения, ими действительно огорчаясь. За четыре месяца жизни совместной в "Вольфиле" я почувствовал "Вольфилу" родиной; упорная, кабинетная работа привязывает меня к Москве, собственно не к Москве, а к подмосковному дому, где удобно устроился; пока не кончу черновика первого тома "Эпопеи", мне думать нечего о переезде в Петроград: я не работоспособен. Как только кончу черновик (надеюсь, что в феврале кончу), тотчас же присоединюсь к общей работе. Желаю "Вольфиле" счастливого и полезного развития "вольфильских" дел. Сердечный привет товарищам Р. В. Иванову-Разумнику, А. З. Штейнбергу, К. А. Эрбергу, А. А. Мейеру, товарищам Кроль, Виссель, Векслер, Меринг, Фехнер, Левицкой, Злачевским, Гурвичу, и многим другим4; надеюсь, что мы еще встретимся; и встретимся скоро на почве общей работы. И -- да здравствует "Вольфила"!
   Считающий себя все еще членом Совета

Андрей Белый (Борис Бугаев).

   Москва. 18 декабря. 20 года.
   
   1 В. В. Бакрылов, приезжавший в Москву во второй половине ноября 1920 г. (см. п. 109).
   2 Комментарий Иванова-Разумника: "Послание АБ, зачитанное ИР на общем собрании ВФА" (Л. 20об.).
   3 Александр Александрович Мейер (1875-1939) -- религиозный мыслитель, философ, член совета Петербургского Религиозно-философского общества; регулярно выступал с докладами в "Вольфиле", в 1920 г. вел там кружок "Философия религии". См. вступительную статью С. Далинского (псевдоним А. И. Добкина и А. Б. Рогинского) в кн.: Мейер А. А. Философские сочинения. Paris, 1982. С. 17-18.
   4 Перечисляются члены-соревнователи "Вольфилы". О мае 1920 г. Белый вспоминает: "В этот месяц особенно сближаюсь с рядом курсантов "Вольфилы", потому что посещаю почти все курсы В. Ф. А.; и всюду участвую в прениях. Знакомство: с Фехнер, Меринг, Мейникес, Данилевским, Виссель, Векслер, Кояловичем и рядом других курсантов" (РД. Л. 104). В приветствии Белым упомянуты: Александра Ефимовна Кроль (1899-?), студентка Петроградского университета и Института истории искусств; Екатерина Юстусовна Виссель; Александра Лазаревна Векслер (1901-?) -- студентка, инструктор секции Народных университетов Нарком-- проса, заведующая канцелярией "Вольфилы", заведующая кружками Ассоциации; об ее обязанностях в одном из списков служащих "Вольфилы" сказано: "ведет запись, присутствует на заседаниях кружков, разрабатывает анкетные данные" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 15. Л. 10-11), позднее -- критик (ее статья "Эпопея" Андрея Белого" опубликована в сб.: Современная литература. Л., 1925. С. 48-75); Надежда Михайловна Меринг -- позднее педагог, вела протоколы заседания Ассоциации, в частности, кружка Конст. Эрберга "Философия творчества" (ИРЛИ. Ф. 474. Ед. хр. 653); Елена Юльевна Фехнер (1900-1985) -- студентка Института истории искусств, позднее -- искусствовед, специалист по классической голландской живописи, автор воспоминаний о Белом, его близкая знакомая и корреспондентка в 1921-1923 гг. (см.: "Зов многолюбимый..." Андрей Белый и Е. Ю. Фехнер / Публикация А. В. Лаврова // Литературное обозрение. 1989. No 9. С. 105-112); Зинаида Петровна Левицкая (1897-7) -- слушательница математического факультета Петроградского университета; Алексей Григорьевич Злачевский и Вера Николаевна Злачевская (первый в анкете членов-соревнователей в графе "Какие вопросы наиболее интересуют" указал: "Культура мысли. Пути к самопознанию"; вторая: "Антропософия и религиозно-философские вопросы" -- ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 6. Л. 16, 20); Исаак Михайлович Гурвич. Некоторые из упомянутых лиц отражены в шуточной поэме Конст. Эрберга "Вольфила" (Литературное обозрение. 1995. No 4/5. С. 105-111. Публикация и примечания В. Г. Белоуса).
   

112. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

Седина января 1921 г. Москва1

   Дорогой Разумник Васильевич, -- пишу из больницы; переезжаю в другую; еще дней 20 придется лежать в больнице2. Обнимаю Вас. Думаю быть весной3. Маргарита Васильевна Сабашникова переезжает в Петроград4. Надеюсь, она будет работать в "Вольфиле"; привет всем "Вольфильцам". Обнимаю Вас.

Б. Бугаев.

   1 Записка карандашом на обрывке листа бумаги. Поскольку письмо хранится в архиве Эрберга (ИРЛИ. Ф. 474. Ед. хр. 491), не исключено, что оно не дошло до адресата.
   2 В декабре 1920 г. с Белым произошел несчастный случай: "...падаю в ванне, ломаю копчик и попадаю в лечебницу" (РД. Л. 107); "... я упал в ванне и 10 дней таскался в Москву из-под Москвы, пока не сделалось воспаление надкостницы крестца и не обнаружилось, что я раздробил крестец; меня сволокли в больницу, где я 2 1/2 месяца лежал, покрытый вшами" (Письмо к А. Тургеневой от 11 ноября 1921 г. // Воздушные пути. Альманах V. С. 306). Белый был помещен в Диагностический институт (б. лечебница Слетова на Садовой Триумфальной), в конце января 1921 г. переведен в лечебницу Майкова (Тверская ул., Благовещенский пер.). Он вспоминает об этой поре: "Грустное время, лежу, покрытый вшами, в диагностическом институте; и тем не менее, лежа на постели, процарапываю из первой главы "Моей Жизни" отрывки, вошедшие потом в "Крещеного Китайца". <...> Под конец месяца переводят меня в лечебницу Майкова (ужасная дрянь, грязь, расхлябанность!)" (РД. Л. 107об.). Белый вышел из больницы только в марте. Сохранилось относящееся к этому времени недатированное письмо Е. Ю. Фехнер к Белому из Петрограда, в котором она, в связи с его болезнью, признавалась: "Если Вам может помочь сознание, что есть люди глубоко сочувствующие Вам и готовые сделать все, чтоб облегчить тяжелое Ваше положение, люди, которые относятся к Вам не как к Андрею Белому, писателю, а как к человеку, горе и страдание которого мучительно отзываются в их душе, то письмо мое не пропало даром <...>" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 283).
   3 Подразумевается намеченный приезд в Петроград.
   4 М. В. Сабашникова выехала из Москвы в Петроград 21 января. См. ее письмо к московским друзьям от 27 января 1921 г., приводимое в комментариях С. В. Казачкова и Т. Л. Стрижак в кн.: Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая Змея. С. 394-396.
   

113. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

1 апреля 1921 г. Петроград.

Дорогой Разумник Васильевич,

   горю жаждой Вас видеть; приехал вчера вечером1. Буду завтра часов в 6-7-8 в "Вольфиле". С 4 1/2 часов освобождаюсь (я -- на службе в Наркоминделе)2. Если у Вас будет свободное время и некуда его деть, то милости прошу ко мне; у меня сможете тихо отдохнуть. Адрес: Морская: первая улица от Адмиралтейства. Гостиница "Спартак" (рядом с "Интернационалом")1, комната No 28. С 4 1/2 часов я -- дома. Ужасно жажду видеть Вас. Заранее обнимаю.

Борис Бугаев.

   1 Ср. позднейшую запись Белого: "В конце марта еду в Ленинград" (РД. Л. 108).
   2 Белый был зачислен помощником библиотекаря в Фундаментальную библиотеку Народного комиссариата по иностранным делам (Морская ул., 3/5). О феврале 1921 г. Белый вспоминает: "Лигский перепиской устраивает меня в библиотеку "Наркоминдела" в Ленинград: гарантирует комнату, стол <...> Так судьба опять гонит в Ленинград, да и "Вольфила" зовет. Да и: разрешение на отъезд за границу обещают из Ленинграда" (РД Л. 107об.). 25 февраля
   1921 г. К. А. Лигский писал Белому из Петрограда: "...могу гарантировать Вам 1) место по Вашему выбору -- библиотека, статистика, архив и пр., 2) помещение светлое, просторное, теплое, недалеко от службы и больше ничего, т. е. паек теперь висит в воздухе". В другом, недатированном, письме Лигский спрашивал у Белого, когда можно ждать его приезда в Петроград: "Место -- заведование статистикой -- Вас ждет. <...> С квартирой -- устрою, если не на старом месте, то в нашем новом помещении" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 214). Белого звал приехать в Петроград, кроме Лигского, также Б. Г. Каплун (управляющий делами Петроградского Совета рабочих депутатов); в частности, в письме от 9 января 1921 г.: "Я усиленно прошу и настаиваю на том, чтобы вы приехали в Питер. Думаю, что вы согласитесь со мной, Константином Андреевичем и др." (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 198). Свою библиотечную работу Белый характеризует в "Материалах к биографии": "...поступаю в Лен. Отд. "Наркоминдела" помощником библиотекаря: моя занятия: участие в организации отделов библиотеки, разметка книг по десятичной системе и т. д.; с середины июня получаю отпуск; это -- моя последняя "служба"..." (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. С. 486).
   3 Гостиница "Спартак" -- на ул. Гоголя (б. Малая Морская), дом 18/20; гостиница-ресторан "Интернационал" -- Вознесенский пр., дом 10.
   

114. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

1 апреля 1921 г. Петроград.

Дорогой и милый Борис Николаевич,

   хотя и ждал я Вашего приезда, но сегодня не совсем даже поверил (1-ое апреля!). Так радостно снова повцдаться. Сегодня не дождался Вас в Вольфиле1, завтра буду здесь же от 7 до 11 ч. веч<ера>, и если Вас не дождусь, то зайду к Вам в воскресенье2 после 11ч. утра. Очень нужно, чтобы Вы были свободны весь этот день, т<ак> к<ак> с 2-х надо повидаться всем Скифам. Обнимаю Вас сердечно -- до завтра или до послезавтра. Как хорошо, что Вы приехали!

Ваш Р. Иванов.

   1 По всей вероятности, Белый 1 апреля в "Вольфилу" (Фонтанка, д. 50) не заходил.
   2 3 апреля.
   

115. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

1 или 2 (?) апреля 1921 г. Петроград1

   Борис Николаевич, -- я здесь, жду Вас до 9 ч. вечера. Если придете позже, -- зайду к Вам в воскресенье в 12 ч. дня.

Р. Иванов.

   1 Текст записан на обороте афиши заседания "Вольфилы", назначенного на воскресенье 10 апреля 1921 г. (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 32об.): "LXVÏÏ открытое заседание памяти П. А Кропоткина. Речи и доклады: А. Bergmann, Emma Goldmann, Кибальчич, Новомирский, А. Мейер, Шёнберг, Андрей Белый, Штейнберг, П. Витязев. Начало в 2 1/2 ч. дня. Зал Географии. об-ва. Демидов пер., д. 8а". Имена А. Мейера, Андрея Белого и П. Витязева вписаны в текст афиши от руки. Первоначально заседание памяти П. А. Кропоткина планировалось провести 6 марта 1921 г., о чем свидетельствует текст, подготовленный для объявления в газете (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 5. Л. 23); афиша с новой датой, видимо, была отпечатана до 1 апреля, а коррективы в нее внесены после приезда Белого в Петроград. Записка, скорее всего, или дублирует п. 114, или написана на следующий день (в указанные Ивановым-Разумником в п. 114 часы его пребывания в "Вольфиле").
   

116. АНДРЕЙ БЕЛЫЙ -- ИВАНОВУ-РАЗУМНИКУ

8 апреля 1921 г. Петроград.

Петроград. 8-го апреля 21 года.

Дорогой Разумник Васильевич,

   Мне очень грустно, что мой инцидент с Ольгой Дмитриевной Форш так некстати, так грустно ворвался в обсуждение общих и основных вопросов "Вольфилы"1. Я приношу сердечное извинение; мне больно за себя и за Ольгу Дмитриевну, что мы внесли нечто, нас разъединяющее в одной плоскости наших отношений (при понимании и уважении друг друга в других) в тему: "Вольфила"; я не удержался и то, что должен бы был сказать О. Д. с глазу на глаз, сказал "urbi et orbi"2, чем поставил О. Д. в положение "нападающей" на меня, а себя в нелепое, глупое положение: "фанатика" и "!догматика" (на самом деле я ни то, ни другое), врывающегося в "Вольфилу" с своим узким уставом жизни и получающего отповедь, что его взгляды и поведение далеко не... "вольфильские".
   Опять "вынырнула" на сцену "антропософия": опять эти "мертвые" люди врываются с своим узким уставом в "чужой" монастырь!3
   Вот как мне вчера отдалось наше столкновение с О. Д.: она поставила точки на "i". Была "свободная" "Вольфила", в которой О. Д. не ощущала духа насилия, в которой было "скифство", "скифство" и "скифство"... Вдруг!.. Появляется "мертвосхематичная" М. В. Волошина с "нескифским" духом и посягает на "вольную" Вольфилу мертво-догматической точкой зрения, скомпрометировавшей себя пред лицом всего мира4: все независимые уже решили, что антропософия мертва. Это знают в Европе; об этом писал Метнер ("русские штейнерианцы психофизиологически слабые, упадочные люди"); об этом писали Вы ("пер-гюнтизм"); об этом писала "Петербургская правда" ("дельцы, устраивающие свои дела")5, это ведомо Мережковским; это ведомо всем... И вдруг -- о, наглость: мертво-догматическая, антропософская "бледная немощь" появляется среди "вольного" духа; и -- получает от О. Д. отпор; "Вольфила" -- защищена, отражена: "антропософия" получила в ней должную оценку...
   Но -- нет: "антропософы" -- проныры; они в лице Андрея Белого залезают в "Совет" Вольфилы и учреждают в ней особый отдел: "Антропософия"6; О. Д. Форш -- не дремлет; она -- на страже "Вольфилы"; она должна быть в составе "антропософского" кружка; в кружке "философии творчества" ей не место; в кружке "литер<атуры> XX века" ей не место; ей место в "антропософском" кружке именно потому, что она некогда была в "А<нтропософском> О<бщест>ве", откуда ушла с негодованием7, распространяя об "антропософском движении" сведения, ею полученные, среди русских писателей, культур-трэгеров и т. д., что "антропософия" превращает людей в мертвецов; она -- "антропософка" в Вольфильском кружке "антропософии" с единственной целью: уличать каверзы антропософов, парализовать действие "трупного яда", могущего разложить "вольный" дух Вольфилы. И -- да: ее "мудрая тактика" торжествует; руководитель вольфильского кружка скрежещет зубами и выявляет ясно перед всеми "вольфильцами" свою "волчью" натуру из-под "овечьей" вольфильской шерсти, он -- недопустимо фанатичен; он -- не пускает О. Д. в "кружок". И -- О. Д. бросает коварному "уловителю" душ в мертвые сети обвинение: "Вы -- поступаете {В автографе: поступается.} не по-вольфильски"... Ага!.. В "Вольфилу" забрались волки, собирающиеся учинять дела гнусного насилия; маска члена-основателя, члена "Совета", неизвестно почему считающегося "Председателем" Вольфилы, спадает, и под ней выступает мертвая, жуткая физиономия "волка"; "изо рта... выбежал клык... И стал козак -- старик" (Гоголь: "Страшная месть")8. Уличенный "член Совета" и "Председатель Вольфилы" испаряется...
   Простите, дорогой Разумник Васильевич, что я живописал так (карикатурно) вчера бывшее, но когда я шел домой (я ушел от внезапного приступа мигрени и лихорадки), нечто подобное разыгралось в моем сознании; я подсмотрел всю эту сцену со стороны; и -- понял: эта картина, звучащая "химерично" для меня (надеюсь, для Вас, Аарона Захарыча и Констант<ина> Алек<сандро>вича)9, не "химерично" для целого ряда "вольфильцев", не участвовавших в нашей общей вольфильской жизни в прошлом году: для Кояловича, Чебышева-Дмитриева, Пумпянского и многих других10, могущих не знать мотивов моего близкого касания "Вольфилы", действительно может показаться странным, что я -- "член Совета" Вольфилы: я -- антропософ, т. е. "мертвец" (всему миру известно: антропософы -- "мертвые" люди). Вчера сцену в "Воль-- филе" я видел все время со стороны, с точки зрения людей, сидящих на заседании и спрашивающих: "А что такое "Вольфила"!" И если внутри нашего кружка 4-х11 эти вопросы не подымаются, то у Кояловича, даже у О. Д. Форш (в общем, как человека, меня мало знающей) возникновение этих вопросов вполне естественно; я должен показать свой паспорт, что я не узкий, не фанатичный догматик; но Боже мой: в прошлом году 4 месяца я чуть ли не каждый день бывал в "Вольфиле", бывал во всех кружках; и кажется, между нами 4-мя не может возникнуть недоумения, что позиции друг друга нам не известны; я чувствую доверие к себе со стороны того состава "Вольфилы", который действовал в прошлом году; у меня есть чувство, что мне доверяют участники моего кружка; но я чувствую: с той поры (с июля 1920 года) появились и новые люди, и новые задания, что "Вольфила" есть организм, в котором я знаю одни части, но не знаю других частей (и они меня не знают); в частности: я нигде не работал с О. Д. Форш (кроме нескольких встреч с ней, у меня не было длительного общения); я постараюсь узнать теперешнюю "Вольфилу"; но "узнание" не есть дело одного дня, одного, двух заседаний; надо мне в теперешнюю "Вольфилу" вжиться, чтобы решить, есть ли мы "4" + те, кого я знал до июля 1920 года, -- выразители духа "Вольфилы". Вчера я выслушал 2 вопроса: "Что есть Вольфила?". До заседания одна дама спросила меня с нескрываемой наивностью: "Кто такое это "мы"?" (В ответ на мои слова: "Мы, вольфильцы"). А через два часа я выслушал от
   О. Д. Форш реплику: "Вы поступаете не по-`вольфильски'!". И естественно встает вопрос: "Может быть, для целого ряда людей, считающих себя "вольфильцами", мое близкое участие духом в "Вольфиле" при физическом долгом отсутствии кажется неясным: у меня могут потребовать "вольфильский" паспорт, тем более, что я -- "антропософ" (а всем известно, что антропософы и т. д....)". Словом: вчерашнее столкновение с О. Д. Форш, случившееся недоразумение с М. В. Волошиной (в котором виновата и "она", и "вольфильцы" некоторые, усмотревшие в ней то, чего в ней нет (ведь М. В. в "Вольфиле" никто не знает)), -- все это извлекает в душе горькие ноты: даже в "Вольфиле", которая на моем сердце лежит, как "ребенок", в рождении которого я, по моему мнению, тоже отчасти принимал участие, даже в "Вольфиле" я чувствую себя лишь с некоторыми "вольфильцами" (также я чувствую себя и с "антропософами": с маленькой кучкой среди 8000 членов). Словом: в "Вольфиле" я несу свою "антропософию", как инородное тело; в А<нтропософском> О<бщест>ве я несу свое "вольфильство", как "инородное" тело... Где я? Ни здесь, ни тут...
   
   Ты пойми: мы ни здесь, ни тут.
   Наше дело такое бездомное!..
   Петухи -- поют, поют.
   Но лицо небес еще темное12...
   
   И возвращаясь вчера домой, мне твердились слова одного, как и я, мертвеца -- антропософа13, -- слова, прозвучавшие тотчас же после реплики О. Д. Форш: "Вы поступаете не по-"вольфильски"" -- и заставившие меня (вместе с мигренью), как бы отвечая себе на внутренний разговор с собой, тихо скрыться:
   
   Die zur Wahrheit wandern Wandern allein.
   Keiner kann dem andern Wegbruder sein.
   Eine Spanne gehn wir,
   Scheint es, im Chor,
   Bis zuletzt sich, sehn wir,
   Jeder verlor.
   Selbst der Liebste ringet
   Irgendwo fern...14 -- (да, любимейшая мной, Ася, -- далеко от меня; и, как знать, ушла от меня, и когда я вернусь к ней, то в ней прозвучит по отношению ко мне: "Keiner kann dem andern Wegbruder sein"... Да, мы далеки от понимания тайны путей друг друга, но мы говорим друг о друге, как если бы мы друг друга знали: ведь говорят же в Петербурге обо мне, что я не еду к жене, потому что у меня роман с "очаровательной штейнерианкою"...)15 -- doch wer's ganz vollbringet / Siegt sich zum Stem16.
   В "антропософии", да, стоит проблема, как "siegen sich zum Stern" {"Победно достигать звезды" (нем.).}; и это не "догмат", а действительное знание, что на путях искания истины подстерегает "одиночество", что среди самых "умных" разговоров, минуя их, поднимается молча "тайна роковая"17, "Звезда"; что от блестящих арабесок докладов, споров, проектов, исполнительных вечеров ("Но бегает летуний луч звезды алмазами по зеркалу воды и блещущие чертит арабески")18 -- что от блестящих арабесок докладов, отделов, кружков иногда надо повернуть голову, чтобы в противоположной стороне увидеть "Звезду в непеременном блеске"19; зная "звезду", я с тем большей любовью отдаюсь "арабесочному" миру красочного многообразия "проблем культуры"; и знаю, кто не скажет с Гёте "In farbig Abglanz haben wir das Leben" (Фауст)20, тот часто вместо звезды увидит проекцию на бумаге: математическую точку (т. е. ничего не увидит); таковы те, кто только строят на "нет непримиримом"21; и увидят абстрактные "антропософы" -- карандашную точку; по отношенью к ней арабески проблем культуры, "farbig Abglanz" теперешних заданий "Вольфилы", есть жизненное делание (при условии, что проблема "Звезды", "Солнца" ("Die Sonne tönt nach alter Weise")22 не минует в хотя бы далеком будущем исследователя "арабесок". Но есть опасность всецело уйти в красочное многообразие предстоящих "животрепещущих" вопросов дня; тогда утрачивается чувство слуха и ритма целостного начала красочной гаммы культуры (всё только "культуры" с гипертрофированным "ы-ы-ы")23, об этом-то Фет говорит: "На суку извилистом и чудном пестрых сказок чудная жилица... качается жар-птица"... И -- далее:
   
   Переходят радужные краски,
   Раздражая око светом ложным...
   Миг еще -- и нет волшебной сказки
   И душа опять полна возможным24...
   
   Вечером в июле в "Вольфиле" мы говорили однажды о Китеже и Мон-Сальвате; кто-то мне из "вольфильцев" сказал: "Пусть Bau будет вашим Мон-Сальватом, а Вольфила -- Китежем"25. И я положил эти слова себе на сердце, чтобы, глядя на "арабески жизни Вольфилы", прислушиваться к звону Храма Глубин, их производящему; чтобы, глядя на Звезду Антропософии, видеть ее конкретизацию в красочной конкретности жизненных проблем: гармония моего положения в "Вольфиле" была мне ясна; через 8 месяцев устами О. Д. Форш мне сказано: "Я, "Вольфилка", отрешаю Вас от "Вольфилы", от Китежа за то, что у Вас есть Мон-Сальват": от этих слов "ритм" моего бытия в "Вольфиле" мгновенно сменяется чувством "какофонии", "аритмии":
   
   Переходят радужные краски,
   Раздражая око светом ложным...
   Миг еще -- и нет волшебной сказки.
   И душа полна возможным.
   
   "Сказка" моего органического бытия в "Вольфиле" рассыпалась на те полчаса, во время которых я шел вчера из "Вольфилы". И я увидел другую картину: "прозу". Сидят Коялович, Пумпянский, дама, не знающая, кто мы, О. Д. Форш, уличающая меня в фанатизме (и кто еще?) -- и не понимают: "Почему этот фанатик-антропософ -- "вольфилец""... И у меня дернулась рука вытащить мой "вольфильский" билет, но впопыхах я вытащил... членский билет А<нтропософского> О<бщест>ва, попался, испугался и... уличенный, довольно нелепо ретировался, оставляя Кояловича, Пумпянского, "даму" и О. Д. Форш в недоумении: "И это... председатель "Вольно-Фил<ософской> Ассоциации"??!!??"... И вспомнились слова мертвеца-антропософа:
   
   Die zur Wahrheit wandern Wandern allein.
   Keiner kann dem andern Wegbruder sein.
   (Morgenstern)
   
   Но стихотворение оканчивается:
   
   Doch wer's ganz vollbringet
   Siegt sich zum Stern;
   Schafft, sein selbst Durchchrister,
   Neugottesgrund -
   Und ihn grüsst Geschwister
   Ewiger Bund!..26
   
   Да, -- под покровом мертвизны мы, антропософы, минуя дурную бесконечность цифрового подсчета "догматиков", образуем ядро "звездоносцев", Neugottesgrund {Новый божественный завет (нем.).}; каждый из нас, членов ордена "Звезды" (никем не установленного, не имеющего устава), чувствуем себя, что мы "Ewiger Bund" {Вечный союз (нем.).}; в таком контакте я нахожусь с Доктором, с Асей и... с Маргаритой Васильевной, какова бы ни была ее оболочка (ведь у человека, кроме "оболочки", есть и душа, и если О. Д. Форш в антропософах видит одни "оболочки">, то это оттого, что она имела лишь кожное, чувственно-физиологическое соприкосновение с "антропософией"; казня и разоблачая "антропософов", она казнит и разоблачает себя ("Над кем смеетесь, над собой смеетесь!")27.
   Как бы то ни было: ее непременное желание быть в "антропософском кружке", каковой и не собирался возникать, обнаруживает ее в очень неритмичном "аспекте": в желании быть "вольфильской" полицией, вылавливающей "антропософских" жуликов, вошедших в не имеющий тенденцию возникнуть "антропософский" кружок и под флагом кружка вытаскивающих из вольфильской канцелярии некую "динк ан зих" в весьма твердом футляре: вольфильскую свободу... Коялович, Сергей Дмитриевич29, Чебышев-Дмитриев, дама, Пумпянский, присутствующие при этой сцене, награждают О. Д. Форш орденом "Вольфилы" первой степени, а член Совета Вольфилы, участвовавший в воровстве "свободы", получает строгий выговор...
   
   Не сердитесь, милый, милый Разумник Васильевич, на эти слова-пародию; знаю: для Вас это не так; но почем я знаю, что для всех это не так? Я, неповинный в возникновении "антропософского отдела", где я проектируюсь заведующим, получаю в Вашем проекте в качестве сотрудницы "мертвую антропософку", Волошину, -- некоторые из вольфильцев, испуганные засилием "антропософского догматизма" в проектируемом кружке, дабы парализовать опасность, вызывают бряцающего шашкой стража "Вольфилы", О. Д. Форш, а я оказываюсь в положении руководителя в самом несносном положении: по правую сторону я имею Волошину, чувствующую недоверие к ней кружка и ради меня вовлеченную в "трудное свое положение", а слева имею "неукоснительно-бдительную" О. Д. Форш, выслеживающую коварную тактику "мертвеца" Волошиной, с первого же организационного собрания вместо дружной работы вынашивания жизни отдела, предполагающего "спетость" участников, -- трудная политика "фракционной" жизни этого маленького "парламента". Поймите: вот откуда у меня естественный органический протест против "Кружка сознания", вошедшего в "Отдел": но Векслер, Фехнер настаивают на том, чтобы отдел был выражением бывшего "Кружка сознания" (наследство моего курса "Антропософия, как путь самопознания")30; я -- поддаюсь их желанию, тогда появляется О. Д. Форш, с которой я не работал, которая не была ни на одной моей лекции двух курсов, которая не в курсе всех поднятых там вопросов; естественно, что среди создавшегося квартета или квинтета (Виссель, Векслер, Меринг, Ушанова31, Фехнер) появление О. Д. Форш с одной стороны, М. В. Волошиной -- с другой есть появление звуков гармоники и валторны среди рояля, двух скрипок и вьолончелей; какофония неизменно возникает, как она возникла бы, если бы в Ваш кружок "Литературы XX века"32 Вам делегировали бы ну, скажем, Кояловича, Чебышева-Дмитриева, с которыми Вы не работали. На Ваше откровенное признание, что Вам трудно было бы без предварительной репетиции начать работать с Кояловичем, Коялович Вам возразил бы: "А я, считая Ваш взгляд на литературу ложным, тем не менее требую своего участия в Вашем кружке". Вы, естественно, сказали бы: "Ну, тов. Коялович, и руководите моим отделом"... То же сказал вчера и я; но это, видите ли, антропософский догматизм; но позвольте: антропософы -- мертвецы; я -- антропософ; следовательно: я -- мертвец. Первая посылка -- посылка О. Д. Форш; вторая -- моя посылка, ибо я действительно считаю себя антропософом. Вывод -- не мой, а объективный. Вывод Кояловича, Чебышева-Дмитриева, дамы и прочих мне лично не известных "вольфильцев", вывод, вытекающий из посылки О. Д.... Ясно: до тех пор, пока внутри кружка О. Д. Форш не видоизменит посылку на другую ("не все антропософы мертвецы"), -- какая же работа вместе возможна? Вместо работы -- пря между мною и О. Д. о том, мертвецы или нет мы с Маргаритой Васильевной: вместо "Вольфильской работы" естественно тут у меня вырывается признание:
   
   Eine Spanne gehn wir,
   Scheint es, im Chor,
   Bis zuletzt sich, sehn wir,
   Jeder verlor33.
   
   И это чувство "verlor-verlor-verlor" {"пропал-пропал-пропал" (нем.).}, как крик осеннего ворона, вдруг охватило меня вчера (болезнь, жар, и вообще расстройство нервов последнего времени); безотчетно я встал и ушел; это не было ни протестом, ни выходкой, а почти инстинктивным жестом разговора с собой.
   Я упустил из виду, что разговор с самим собой был на людях; и вот за это упущение я прошу извинить меня; мне только ясно: до чего я сейчас устал, до чего временно я стал не социальным человеком (это чувство во мне живет давно, с осени). И пока душа субъективно переживает "Die zur Wahrheit wandern -- wandern allein", могу ли я быть председателем Вольфилы, руководителем Отдела, членом Совета? По отношению к Русскому А<нтропософскому> О<бщест>ву я поступил уже на основании моего внутреннего чувства: я перестал быть "членом Совета" Р<усского> А<нтропософского> О<бщест>ва, продолжая деятельно участвовать душой в жизни О<бщест>ва. Не должен ли я так же поступить и относительно "Вольфилы"? Это -- не уход.
   Просто мое "Wandern" {странствие (нем.).}, мое "allein" {одиноко (нем.).} связано с тем, что я вперен в темы "Эпопеи", которая есть разговор "меня со мной" ("Я не с тобой, с душою говорю")34. В такие жизненные периоды трудно участвовать в организации даже близкого дела (как дела "Вольфилы"); постоянно на людях в это время происходят нелепые жесты человека, Чудака, жестикулирующего с самим собой, и невольно задевающего других; такое чудаковское жестикулирование, несомненно задевшее многих, произошло и вчера со мной: во время инцидента с О. Д. Форш.
   Прошу извинения у всех "вольфильцев"...
   Да: вот, должно быть, началось затмение; и вокруг как будто стало темней {В автографе: томней}, и на душе темней... (сегодня ведь затмение!).
   Нет: затмение -- утка; никакого затмения не было; видно, "советская астрономия" передвинута вместе с передвиженьем часов видно, луна пробежала под солнцем, минуя солнце: солнце по-прежнему светит35. И вчерашний инцидент, как ни больно он меня задел некорректностью моих же жестов, не задевает моего внутреннего касания к делу "Вольфилы". Остается трудность и неясность для меня чисто внешняя: в силу того, что мой отдел возникает на ином основании, чем другие отделы, состав которых образовался из деятельных участников кружков, имея в организационном ядре двух членов (М. В. Волошину, О. Д. Форш), не принимавших участие в общей жизни летнего кружка; как назвать Отдел? От каких критериев строить тему Отдела? От критериев общего "духа" моей деятельности, но он... двойной (есть звезды -- близнецы) "Антропософски-Вольфильский" (антропософская часть моей души, я знаю, "ist echt anthroposophisch gebaut" {"построена подлинно антропософски" (нем.).}, а вот другая сторона "построена ли истинно вольфильским духом" для О. Д. Форш, меня верно не знающей, как вольфильца, судя по ее вчерашнему заявлению?).
   "Zwei Seele leben, ach"36, и т. д. (Китеж-Bau, Вольфила-Дорнах, устроение жизни Отдела37, предполагающее присутствие в Петрограде, и -- хлопоты по отъезду, жизнь в выявлении социальном и... "Эпопея" и т. д.). Вчерашняя моя нервность во время инцидента с О. Д. Форш есть вырвавшаяся моя двойственность; ах, как хотелось бы поговорить интимно с Вами; как много есть Вам сказать, посоветоваться: ведь я чувствую к Вам любовь, близость и доверие не только в делах "Вольфильских", но, что главнее, -- чувствую "по человечеству" Вас близким...
   Между прочим: завтра, в субботу в 7 часов у меня будут: Меринг, Векслер, Ушанова, Фехнер и, может быть, Виссель; как было бы хорошо видеть и Вас (не знаю, как доставить Вам это письмо: сижу, простуженный, весь день дома; выйти и застать Вас в "Вольфиле" не сумею; завтра буду на службе; с 5<-ти> -- дома); в случае, если бы Вы были в Петрограде, как хотелось бы Вас видеть в нашем маленьком ядре (не О. Д. Форш я вижу у себя, а Вас -- всею душою!); будет обсуждаться вопрос, как нам, участникам "Кружка сознания", быть с "Отделом". Это для меня еще проблема; собираемся пока не как "Отдел", а как частная группа "вольфильцев", чувствующих друг к другу доверие38.
   Обнимаю Вас и прошу меня извинить за "инцидент" в Вольфиле. Чувствую свою скомпрометированность перед "дамой", Пумпянским, Кояловичем, Чебышевым-Дмитриевым и другими, с которыми я не знаком (которым я, может быть, не известен).
   Остаюсь искренне любящим

Борисом Бугаевым.

   1 Комментарий Иванова-Разумника: "Сущность "инцидента" выясняется из содержания письма; заключался он в том, что О. Д. Форш пожелала вступить в руководимый АБ отдел ВФА ("Кружок сознания"), а АБ отказал ей в этом -- по мотивам, разъясняемым в настоящем письме" (Л. 20об.). Конфликт возник на "четверговом" организационном собрании "Вольфилы" 7 апреля. В записях Белого "Для памяти (Жизнь в Петрограде. Март -- август 1921 года)", однако, Форш названа в числе участников руководимого им кружка: "Мой кружок -- "Проблемы Символизма": Состав кружка: М. В. Волошина, Р. В. Иванов, Векслер, Виссель, Фехнер, Меринг, Гагенторн, Форш, Пяст, Кроль, Михайлов, Пинес. Вот -- организационное ядро: занятия происходили в том, что каждый высказывался на темы проблем символизма" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 98. Л. 5). О. Д. Форш была постоянной участницей заседаний "Вольфилы", вела там кружок "Творчество слова" и выступала с докладами. О деятельности Форш в "Вольфиле" см. воспоминания Н. И. Гаген-Торн (Вопросы философии. 1990. No 4. С. 90-91) и ее же мемуарный очерк "О встречах с Ольгой Дмитриевной Форш" (Ольга Форш в воспоминаниях современников. Л., 1974. С. 121-127), а также главу "Острый глаз Ольги Форш" в книге А. З. Штейнберга "Друзья моих ранних лет" (С. 179-185); оба мемуариста отмечают спорадически сказывавшийся антагонизм между Белым и Форш. Форш вывела Белого в образе Инопланетного гастролера в своем романе "Сумасшедший корабль" (1930) и в образе Сапфирного Юноши -- в романе "Ворон" (Л., 1934. С. 105-107).
   2 Подразумевается: широковещательно, всем и каждому. Urbi et orbi (лат.) -- Городу (Риму) и миру; одна из формул благословения папы римского.
   3 О том, что основной причиной конфликтов между Белым и Форш было ее скептическое отношение к антропософии, свидетельствует А. З. Штейнберг в мемуарах "Друзья моих ранних лет": "...между нею и Андреем Белым существовала какая-то неприязнь. Некоторое время Ольга Дмитриевна была членом Теософского общества в России, а всем было известно, что между теософами и антропософами существовала непримиримая вражда -- все мосты были сожжены. <...> И что бы Ольга Дмитриевна ни говорила на наших собраниях или в более тесном кругу друзей, Борис Николаевич метал искры, хоть и не очень жгучие: "Это все теософия, а она -- теософка, а значит -- враг!" Когда мы уже достаточно подружились с Ольгой Дмитриевной, я ее спросил: "Вы действительно враждуете с антропософией по сей день?" -- "Слушайте, так это же смешно. Я ни с кем не враждую, я ищу истину. <...>"" (С. 184). О теософских интересах Форш см.: Тамарченко А. Ольга Форш: Жизнь, личность, творчество. Л., 1974. С. 37-50.
   4 М. В. Волошина (Сабашникова) в феврале 1921 г. в Петрограде устроилась на службу в Библиотеке иностранной литературы при Комиссариате иностранных дел (как и Белый, через посредничество К. А. Лигского); одновременно она начала работать в "Вольфиле", первый ее доклад ("О Зеленой Змее и Прекрасной Лилии") представлял собой опыт антропософской интерпретации "Сказки" Гете. "По окончании беседы, последовавшей за докладом, -- вспоминает Сабашникова, -- группа около двадцати человек обратилась ко мне, выражая желание начать систематические занятия духовной наукой. В этом маленьком кружке людей, до того мало знакомых или совсем не знакомых друг с другом, регулярно собиравшемся у меня, участвовали выдающиеся деятели из разных областей культуры" (Волошина М. (Сабашникова М. В.). Зеленая Змея. С. 285). Белый в заметках "Для памяти" отмечает: "Образовался кружок Антропософии у М. В. Волошиной. Был лишь раз на нем" (РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1 Ед. хр. 98. Л. 5об.).
   5 См. п. 9, примем. 13. Белый подразумевает суждения Э. К. Метнера о последователях Р. Штейнера как о людях духовно "немощных", закрепощенных и несамостоятельных: "Типично-русский штейнерианец -- существо самопротиворечивое; оно создалось или вследствие огромнейшего недоразумения, или, при наличии полной сознательности, вследствие крайнего отчаяния и всяческой усталости. <...> Утомившись в борьбе, дух может в этом своем упадке поклониться чуждому, но воспрянув, устыдится своей доли слабости, присоединившейся к слабости психофизиологической стороны, слабости, составляющей именно ту силу, с которою борется дух" (Метнер Э. Размышления о Гете. Кн. 1. Разбор взглядов Р. Штейнера в связи с вопросами критицизма, символизма и оккультизма. М, "Мусагет", 1914. С. 385-386).
   6 Такого "отдела" не было объявлено в "Вольфиле". Ср. записи Белого о его работе весной 1921 г.: "...организация подотделов В. Ф. А.; веду подотдел "символизма": еженедельные заседания, показат<ельные> выступления: читаю 2 лекции, устроенные подотделом: "Символизм", "Символизм и теория знания"" (Минувшее: Исторический альманах. Вып. 9. С. 486).
   7 По всей вероятности, Форш в Антропософском обществе не состояла; Белый, возможно, подразумевает здесь ее близость во второй половине 1900-х гг. к Теософскому обществу и сотрудничество в "Вестнике теософии" в 1908-1909 гг.
   8 Подразумевается эпизод из гл. 1 повести "Страшная месть" (1832): "Когда же есаул поднял иконы, вдруг всё лицо его переменилось: нос вырос и наклонился на сторону, вместо карых, запрыгали зеленые очи, губы засинели, подбородок задрожал и заострился, как копье, изо рта выбежал клык, из-за головы поднялся горб, и стал козак -- старик" (Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. Т. 1. [Л.], 1940. С. 245).
   9 А. З. Штейнберг и К. Эрберг.
   10 Об апреле 1921 г. Белый вспоминает: "Видаюсь часто с <...> членами Совета В. Ф. А., Пумпянским, Бакрыловым, Кристи, Чебышевым-Дмитриевым, Кояловичем, Д. М. Пинесом, вольфилками и т. д." (РД. Л. 108об.); "Председательствую и участвую в прениях на публ<ичной> лекции Пумпянского (не помню темы)" (Себе на память // РГАЛИ. Ф. 53. Оп. 1. Ед. хр. 96. Л. 14). Николай Михайлович Коялович (1889-1941) -- выпускник социально-экономического факультета Петроградского университета в 1920 г., позднее -- преподаватель философии и политической экономии в ленинградских вузах; в "Вольфиле" были объявлены его кружки "Логические учения", "Психология", "Пограничные вопросы теории познания". Алексей Александрович Чебышев-Дмитриев (?-1942) -- преподаватель математики, постоянный участник заседаний "Вольфилы", руководитель кружка "Введение в философию математики". Лев Васильевич Пумпянский (1891-1940) -- философ, литературовед; активно участвовал в работе "Вольфилы" в 1921 -- начале 1922 г. (см.: Белоус В. Г. "На перекрестке": Л. В. Пумпянский и Вольфила // Вопросы философии. 1994. No 12. С. 153-157), его "вольфильский" доклад "Достоевский и античность" был опубликован отдельным изданием (Пб., 1922; см.: Бабич В. В. В поисках "связи времен": "Достоевский и античность" Л. В. Пумпянского // Диалог. Карнавал. Хронотоп. 1994. No 1. С. 83-87; там же перепечатан доклад Пумпянского -- С. 88-103). Начинал свою деятельность в 1918-1919 гг. в Невеле в философском кружке вместе с М М. Бахтиным и М. И. Каганом (см.: М. М. Бахтин и М. И. Каган. По материалам семейного архива / Публикация К. Невельской <псевд. Ю. М. Каган> // Память: Исторический сборник. Вып. 4. Париж, 1981. С. 249-- 281; Лекции и выступления М. М. Бахтина 1924-1925 гг. в записях Л. В. Пумпянского / Публикация Н. И. Николаева // М. М. Бахтин как философ. М., 1992. С. 221-252; Николаев Н. И. М. М. Бахтин в Невеле летом 1919 г. // Невельский сборник. Статьи и воспоминания. Вып. 1. СПб., 1996. С. 96-101); в 1920-е гг. входил в религиозно-философский кружок А. А. Мейера и К. А. Половцевой (см.: Анциферов Н. П. Из дум о былом. Воспоминания. М., 1992. С. 325-327). См. также вступительную заметку Н. И. Николаева "О теоретическом наследии Л. В. Пумпянского" в кн.: Контекст-1982: Литературно-теоретические исследования. М., 1983. С. 289. Пумпянский -- предполагаемый прообраз Тептёлкина, героя романа К. К. Вагинова "Козлиная песнь" (1928); см. примечания Т. Л. Никольской и В. И. Эрля в кн.: Ватинов Конст. Козлиная песнь. Романы. М., 1991. С. 545-546.
   11 Белый подразумевает, видимо, главных руководителей и организаторов "Вольфилы" -- Иванова-Разумника, Конст. Эрберга, А. З. Штейнберга и себя.
   12 Неточно цитируется 1-я строфа стихотворения З. Н. Гиппиус "Петухи" ("Ты пойми, -- мы ни там, ни тут...", 1906); см.: Гиппиус 3. Собрание стихов. Кн. 2. 1903-1909. М., 1910. С. 9.
   13 Подразумевается немецкий поэт и приверженец антропософии Кристиан Моргенштерн (Morgenstern, 1871-1914); Белый познакомился с ним в Лейпциге в начале января 1914 г., за три месяца до его смерти (см.: Лавров А. В. Андрей Белый и Кристиан Моргенштерн // Сравнительное изучение литератур. Сб. статей к 80-летию акад. М. П. Алексеева. Л., 1976. С. 466--472). Книга Белого "Звезда" (Пб., 1922) открывается и завершается стихотворениями, обращенными к нему, -- "Христиану Моргенштерну. Старшему брату в Антропософии" ("Ты надо мной -- немым поэтом...", 1918) и "Христиану Моргеннггерну" ("От Ницше -- ты, от Соловьева -- я...", 1918).
   14 Приводятся первые 10 строк стихотворения Моргенштерна (1913; в оригинале -- с делением на четверостишия); см.: Morgenstern Ch. Wir fanden einen Pfad. Gedichte (Sämtliche Dichtungen. I. Bd. ll). Basel, Zbinden Verlag, 1973. S. 16). Заключительные строки -- в дальнейшем тексте письма. Перевод Иванова-Разумника в комментарии (Л. 21) охватывает весь текст оригинала:
   Стихотворение Моргенштерна:
   
   Идущие к Истине --
   Идут одиноко.
   Никто не может другому
   Быть братом по пути.
   Мы идем по тропе,
   Как кажется, вместе,
   Пока в конце концов, видим мы,
   Каждый -- пропал.
   Даже любимейший бьется
   Где-то вдали...
   Но кто все исполнит --
   Победно достигнет звезды.
   Создает, пронизавший сам себя Христом,
   Новый божественный завет --
   И его приветствуют братья
   Вечного союза.
   
   15 Вероятный источник этих слухов -- доверительные отношения Белого, установившиеся у него после возвращения из Швейцарии с Н. А. Григоровой или с К. Н. Васильевой.
   1611-я и 12-я строки цитированного стихотворения Моргенштерна.
   17 Обыгрываются образы и мотивы стихотворения Вл. Соловьева "Другу молодости" (1896). Ср.: "Враг я этих умных, / Громких разговоров"; "Из намеков кратких, / Жизни глубь вскрывая, / Поднималась молча / Тайна роковая" (Соловьев Вл. Стихотворения и шуточные пьесы. ("Библиотека поэта". Большая серия). Л., 1974. С. 114).
   18 Заключительные строки стихотворения Андрея Белого "Дух" ("Я засыпал... / Стремительные мысли...", 1914). См.: Андрей Белый. Звезда. С. 41.
   19 "Звезда... Она -- в непеременном блеске..." -- строка из того же стихотворения.
   20 Искаженная цитата (в оригинале: "Am farbigen Abglanz haben wir das Leben") из 2-й части "Фауста" Гете (акт I, сцена "Красивая местность", монолог Фауста), ст. 4727. Перевод в комментарии Иванова-Разумника: "В красочном отображении имеем мы жизнь" (Л. 21).
   21 Формула из дифирамба Вяч. Иванова "Огненосцы": "Из Нет непримиримого -- / Слепительное Да!.." (Иванов Вяч. Cor Ardens. 4. 1. М., 1911. С. 27).
   22 Цитата из "Фауста" Гете ("Пролог на небе", слова архангела Рафаила), ст. 243. Перевод в комментарии Иванова-Разумника: "Солнце звучит, как и древле" (Л. 21).
   23 Индивидуальное восприятие Белым звука "ы" было связано с негативными эмоциями, в "значении" этого звука он улавливал связь с психологией толпы и ущемление личного начала. В письме к Э. К. Метнеру от 17 июня 1911 г. Белый говорил о коллективном "ыыы Мусагета" ("мы -- стало мыы, мыыы") и утверждал: "Я боюсь буквы Ы. Все дурные слова пишутся с этой буквы: р-ы ба (нечто литературно бескровное <...>), м-ы ло (мажущаяся лепешка из всех случайных прохожих), п-ы ль (нечто вылетающее из диванов необитаемых помещений)", и т. д. (РГБ. Ф. 167. Карт. 2. Ед. хр. 43); сходные рассуждения -- в гл. 1 "Петербурга" (главка "И при том лицо лоснилось". -- Петербург. С. 42-43).
   24 Цитаты из стихотворения А. А. Фета "Фантазия" ("Мы одни; из сада в стекла окон...", 1847).
   25 Эта символическая параллель включает оперные ассоциации -- со "Сказанием о невидимом граде Китеже и деве Февронии" (1907) Н. А. Римского-Корсакова и "Парсифалем" (1882) Рихарда Вагнера; легендарному Китежу на берегах озера Светлояр, скрывшемуся от татарского поругания, соответствует Монсальват, замок рыцарей Грааля, противостоящий царству злого кудесника Клингзора. В "Путевых заметках" (т. 1. Сицилия и Тунис. М.; Берлин, 1922) Белый пишет: "Монсальват -- это замок, построенный над Святейшим Сосудом: то он -- утаился в Бретани, то он -- перенесся в Испанию; странствует замок, бредя по легендам; и странствуют рыцари, сопровождая его... по легендам. План замка нашел Титурель: Монсальват -- круглый храм" (С. 114-115). Округлые формы Монсальвата вызывают у Белого ассоциации с "Bau", т. е. с Гетеанумом ("Johannesbau").
   26 См. примем. 14.
   27 Неточно приводятся слова Городничего из "Ревизора" Н. В. Гоголя (действие 5, явл. VIII): "Чему смеетесь? над собою смеетесь!.."
   28 Ding an sich (нем.) -- вещь в себе; философский термин, введенный И. Кантом.
   29 С. Д. Мстиславский.
   30 Белый читал курс из девяти лекций "Антропософия как путь самопознания" при "Вольфиле" с 15 мая по 30 июня 1920 г.: "...я увлекаюсь задачами своего курса, читаю лекцию часа по 4; она переходит в семинарий и обратно; семинарий в лекцию; получаю много писем; очерчивается кружок, специально заинтересованный антропософией; из него потом Михайлов, Соня Каплун, Фехнер, Меринг, Соня Мейникес оказываются в специальной антропософской группе; но курс перестает быть курсом: ряд частных разговоров, уже взывающих к проблеме "пути"" (РД. Л. 105. Запись об июне 1920 г.). Занятия кружка "Антропософия как путь самопознания" велись по субботам, с 6 до 8 час. вечера (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 5. Ед. хр. 1. Л. 7).
   31 Имеется в виду Анна Васильевна Уханова -- художница, член-соревнователь "Воль-- филы".
   32 Иванов-Разумник вел в "Вольфиле" кружок "Критическая история литературы XX века".
   33 См. примем. 14.
   34 Вероятно, искаженная цитата из стихотворения М. Ю. Лермонтова "Нет, не тебя так пылко я люблю..." (1841): "Но не с тобой я сердцем говорю".
   35 8 апреля на российской территории наблюдалось солнечное затмение. Ср. дневниковую запись очевидца: "Сегодня день солнечный, что дало возможность москвичам наблюдать частичное солнечное затмение. В 2 ч. 39 м. по новому времени солнце закрылось на две трети. Советская просветительная часть воспользовалась этим астрономическим явлением, чтобы похвастаться своей ученостью: сочинила и издала особые плакаты, хорошо разрисованные и популярно составленные, и расклеила их по всей Москве, как бы говоря: вот как у нас, затмение солнца -- и то предусмотрено!" (Окунев Н. П. Дневник москвича. С. 441).
   36 Имеется в виду строка из "Фауста" Гете: "Zwei Seelen wohnen, ach! in meiner Brust" ("Ах! две души живут в моей груди") -- ч. 1, сцена "У ворот", слова Фауста (ст. 1112).
   37 См. примем. 1, 6.
   38 В архиве Иванова-Разумника сохранился автограф Белого -- составленный им план работы "кружка сознания" с указанием его предполагаемых участников:
   "Программа деятельности кружка сознания (духовной культуры).
   Я. Маргарита Васильевна. Виссель. Векслер. Фехнер. О. Д. Форш. Ушанова. В. А. Пяст. Бруни. Меринг.
   1) Общие проблемы духовной культуры.
   2) История духовной культуры.
   a) Христианство (Бруни, Мейер, О. Д. Форш).
   b) Иудейство (А. З. Штейнберг).
   c) Буддизм и необуддизм.
   d) Браманизм?
   e) Теософия.
   f) Антропософия.
   g) Толстовство.
   3) Связь проблем дух<овной> культуры а) с наукой, с) с искусством, d) с моралью, е) с общественностью" (ИРЛИ. Ф. 79. Оп. 3. Ед. хр. 64. Л. 1).
   

117. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

После 8 апреля 1921 г.1

IV-1921.

   Милый и дорогой Борис Николаевич, -- все вздор и вздор! О. Д. Форш -- дура и нагловатая втируша -- не имела никакого права говорить от имени Вольфилы, к которой не имеет никакого отношения (кроме случайных посещений). На Вашем месте я вспылил бы точно так же. Забудьте весь "инцидент" -- он не стоит яичной скорлупы; О. Д. -- с боку припёка, а Вы -- центр Вольфилы. Так думают все вольфильцы, а не один я.
   Впрочем -- лично поговорим. Это лишь первая ласточка

от любящего Вас Р. Иванова.

   1 Ответ на п. 116. Над текстом -- помета рукой Иванова-Разумника: "Копия". В комментарии Иванова-Разумника приводится машинописная копия текста этого письма (Л. 20об.).
   

118. ИВАНОВ-РАЗУМНИК -- АНДРЕЮ БЕЛОМУ

20 апреля 1921 г.

Дорогой Борис Николаевич,

   пишу на тот случай, если Вас не застану. У меня к Вам "просьба о содействии", требующая телефонных разговоров.
   Вот дело какое: Варвару Николаевну забирают в Детском Селе на общественные работы ("трудовая повинность"); и хотя дело не трудное и "симпатичное" -- уборка парка, разбор огородных семян и т. д., -- но из-за этого вся моя работа грозит перевернуться вверх дном: мне самому теперь надо заменить ее по домашней работе, вся тяжесть которой лежит на Варв<аре> Николаевне. Вместо того, чтобы писать свою статью, я теперь дома должен работать за кухарку и судомойку целый день. Не знаю поэтому, буду ли у Вас завтра (всячески постараюсь!), буду ли в пятницу вечером на заседании в Вольфиле и даже в воскресенье на Вашем докладе1 (что было бы для меня больше, чем обидно).
   Месяца два тому назад по делу о вселении в мою петербургскую квартиру2 мне очень помог т. Белицкий3, хочу еще раз просить его и Каплуна4 помочь мне в только что сообщенном деле, а т<ак> к<ак> сегодня тороплюсь на поезд (все из-за тех же домашних дел), то очень прошу Вас -- не в службу, а в дружбу -- помочь мне в этом. Может быть, Вы могли бы поговорить с Бор<исом> Г<ит>ман<овичем> или Белицким, а они указали бы Вам, куда мне надо обратиться, чтобы освободить жену хотя на это время, пока я так занят, от обязательных работ по Детскому Селу, а себя -- от поглощающих все время домашних хлопот. Мне сказали в Д<етском> Селе, что "Петрокоммуна" может освободить, если пожелает, но куда обратиться, к кому -- понятия не имею. А если бы Бел<ицкий> или Капл<ун> могли бы не только направить, но и дать от себя какую-нибудь записку кому следует, то был бы очень благодарен.
   Простите, милый Борис Николаевич, что занимаю Вас этими кухонными делами. Надеюсь очень быть у Вас завтра (в четверг) в 6 ч. веч<ера>, а в пятницу утром пойду хлопотать, если Вы узнаете -- куда. Еще раз простите; обнимаю Вас и до свидания.

Ваш Р. Иванов.

   20/1V 1921.
   
   1 Пятница -- 22 апреля, воскресенье -- 24 апреля. Повестки этих заседаний не выявлены. Возможно, воскресное заседание подразумевается в позднейшей записи Белого: "Моя публичная лекция Ю максимализме". В. Ф. А. (Прения)" (РД. Л. 108об.).
   2 Речь идет о квартире, принадлежавшей отцу Иванова-Разумника В. А. Иванову (скончавшемуся в конце 1919 г.), в доме 20 по Чернышеву переулку. См.: Штейнберг А. Друзья моих ранних лет. С. 176.
   3 Ефим Яковлевич Белицкий (1895-1940) -- заведующий отделом управления Петроградского Совета в 1917-1922 гг.; возглавлял издательство "Эпоха" (выпустившее в