Белый Андрей
Египет

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    От Порт-Саида до Каира
    . Каир.

   

Египетъ.

Отъ Портъ-Саида до Каира.

   Дикое зрѣлище представляютъ собою африканскіе порты или вокзалы; издали на васъ кидается вой и гортанный лай; еще вы вдали, а ужъ къ вамъ летятъ со всѣхъ ногъ бронзовые носильщики; одинъ выхватываетъ изъ рукъ вашихъ зонтъ, другой отнимаетъ у третьяго портъ-плэдъ, но портъ-плодъ похищается четвертымъ; четверо еще управляются съ сундукомъ; четверо такъ вообще поощряютъ васъ крикомъ; и всѣ двѣнадцать влекутъ васъ, чуть не подталкивая пинками, въ живую гущу галдящихъ, бьющихъ другъ друга или плачущихъ носачей, чьи изступленные жесты способны нарушить равновѣсіе любого хладнокровнаго джентльмэна; кардонки ваши полетятъ вправо отъ васъ; сами вы увлекаетесь влѣво; крикунъ въ длинной черной одеждѣ (абассіи) и въ круглой коричневой шапочкѣ изъ верблюжьей шерсти кидается на васъ изступленно съ билетомъ, тащитъ васъ за собой въ пестрый водоворотъ; и уже только въ вагонѣ или пароходной лодкѣ вы узнаете, что рядомъ положены чьи-то вамъ совершенно ненужные сундуки; и гдѣ-то, съ неизвѣстной вамъ долговязой миссисъ, путешествуютъ ваппі вещи. Вы протестуете, вы срываетесь съ мѣста, тщетно желая добиться хоть малѣйшаго толка, хоть крупицу понять изъ гортаннаго лая и бѣготни -- все напрасно; васъ вплотную кольцомъ сжимаютъ феллахи; всѣ они вытягиваютъ свои длинныя руки къ вамъ египетскимъ стилизованнымъ жестомъ и дружно кричатъ бакшишъ {На чай.}. П когда вы бросите имъ втрое болѣе противъ установленной платы, чуть ли не въ лицо деньги ваши летятъ вамъ назадъ. Вы испуганы: двѣнадцать грозныхъ, бронзовыхъ парней наступаютъ на васъ -- вы платите не втрое дороже, а впятеро; и все-таки, получивъ мзду, то тотъ, то другой изъ вовсе вамъ ненужныхъ мучителей подбѣгаетъ къ окну вагона и, гортанно крича, выпрашиваетъ -- въ который разъ -- свой бакшишъ; если же вы погоните бронзоваго дѣтину, онъ, отойдя отъ васъ на три шага, вдругъ раскричится обиженно самъ съ собою, самъ съ собою расплачется, разѣвая громадный ротъ; вы увидите слезы на обожженныхъ солнцемъ щекахъ его и, испугавшись свой жестокости, вы невольно въ окно ему кинете еще нѣсколько пьястровъ; ту же комедію будетъ тогда продѣлывать съ вами каждый слѣдующій изъ двѣнадцати васъ сопровождавшихъ чертей; будетъ онъ плакать въ уши и поносить товарищей; вамъ не приходитъ въ голову гаркнуть емши {То есть къ чорту.} или пригрозить палкой рослой ватагѣ;, сдѣлай вы то или другое, вы спасены. Есть три магическихъ слова, дѣйствующихъ стремительно: бакшишъ, мафишъ и емши; при словѣ бакшишъ къ вамъ слетаютъ толпы феллаховъ; при словѣ емши васъ они быстро оставляютъ въ покоѣ; мафишъ {Смыслъ -- все равно, авось, наплевать, какъ нибудь.} -- говоритъ себѣ (день, утро, вечеръ) феллахъ: оттого-то разсыпается его домъ, оттого-то блохи скачутъ на его бронзовомъ тѣлѣ.
   Крикъ, гамъ и шумъ созданы единственно для того, чтобы въ толпу васъ окружившихъ феллаховъ подскочила нарочито-чистая фесочка, предлагая свои услуги на ломаномъ французскомъ языкѣ: "Десять дней -- я къ вашимъ услугамъ, вы заказываете мнѣ поѣздки: въ десять дней вы увидите весь Каиръ. Десять дней -- какихъ-нибудь семьсотъ франковъ: слѣдуйте за мной".
   Сладкой музыкой прозвучатъ вамъ слова нарочито-чистой фесочки, и вы уже, соблазненные, покорно слѣдуете за ней чрезъ галдящую толпу. Берегитесь -- вотъ теперь-то вы, какъ разъ, попадете въ лапы грабителя: семьсотъ франковъ превратятся въ тысячу франковъ: но Каира не увидите вы...
   Назиданье тѣмъ, кто путешествуетъ впервые по странамъ востока: нужно быстро умѣть остранять отъ себя всѣхъ любезныхъ проводниковъ; что касается до толпы феллаховъ, то ее нужно или перекричать, или совершенно обратно: покорно отдаться ей; пусть, какъ мячикъ, бросаютъ васъ изъ рукъ въ руки; пусть, какъ легкіе мячики, вещи ваши летятъ надъ вашею головой; вы заплатите въ десять разъ дороже, чѣмъ слѣдуетъ; все же нервы ваши будутъ покойны. Обыкновенно же путешественники въ Египтѣ сперва уступаютъ натиску фелашской черни, потомъ тщетно пытаются съ ней бороться, и, въ концѣ концовъ, измученные и побѣжденные, вмѣсто пріятнаго путешествія переживаютъ адъ.
   Въ Портъ-Сайдѣ впервые пришлось мнѣ испытать прелести передвиженія на востокѣ; два съ половиной мѣсяца передъ тѣмъ проживалъ я въ Тунисіи. И наивно я думалъ, что, зная тунисскихъ арабовъ, я сумѣю, конечно, имѣть дѣло съ феллахами; тотчасъ же обнаружилось разстояніе между феллахомъ и берберомъ: тотчасъ и я растерянно заметался между толпой бронзовыхъ дьяволовъ и флегматичнымъ египетскимъ чиновникомъ. Флегматическій египтянинъ не пожелалъ сообщить мнѣ элементарнѣйшихъ свѣдѣній о Каирѣ, которыя онъ былъ обязанъ дать.
   И потомъ эта египетская монета, несоизмѣримая ни съ какой другой, гдѣ серебряныя двухпьястровыя монетки (двугривенныя, принимались за малые пьястры (пять милліоновъ), а пятипьястровыя сходятъ за пьястръ. Трудность египетской монетной системы въ томъ, что египетскій фунтъ стерлинговъ немногимъ болѣе англійскаго фунта и состоитъ изъ пьястровъ; а египетскій пьястръ (мелкая монета) немногимъ болѣе турецкаго; это немногимъ болѣе -- вѣчный предметъ вашего затрудненія; вы даете англійское золото, вамъ сдаютъ сдачи крупнымъ египетскимъ серебромъ; крупное серебро размѣнивается на франки, марки и доллары; вы отдаете франки, снова египетскій никкель тяжелитъ вашъ карманъ. И поскольку точнаго счета вы не можете произвести, ибо всюду встрѣчаютъ васъ дробныя отношенія, всюду вы переплачиваете; и египетскій фунтъ стоитъ вамъ чуть ли не полтора англійскаго: васъ надуваютъ; и кромѣ того, вамъ навязываютъ постоянный размѣнъ, чтобы вычесть съ любой суммы извѣстный, размѣнный процентъ. Что бы вы ни купили, вы теряете.
   Экипажъ быстро проноситъ меня по скучнѣйшимъ улицамъ Портъ-Сайда, городка, печально торчащаго надъ моремъ среди песковъ, городка, украшеннаго статуей Лессепса и переполненнаго гамомъ всѣхъ нарѣчій, куда Европа, Азія, Африка высылаетъ своихъ проходимцевъ, и гдѣ вы слышите англійскую, итальянскую, арабскую, нѣмецкую и китайскую рѣчь; здѣсь увидите вы сирійца въ полосатомъ своемъ балахонѣ съ толстыми змѣевидными веревками, зажимающими ему головной уборъ,-- сирійца, важно бредущаго рядомъ съ подозрительной еврейкой въ пернатой шляпѣ и атласныхъ, черныхъ перчаткахъ, натянутыхъ до локтей; вотъ на встрѣчу обоимъ пьяная повалила компанія: грязные, оборванные итальянцы; и съ ними -- элегантно одѣтый негръ; вотъ промелькнулъ сухопарый абиссинецъ, совершенно черный, и съ небольшой, клинообразной бородкой; а вотъ, выгнувъ ноги дугой, обвернувъ вокругъ головы свою жестковолосую косу, китаецъ, защищенный соломенной шляпой отъ ударовъ солнца, робко заглядываетъ безпокойными глазками вамъ въ лицо; онъ бѣжитъ съ какимъ-то кулемъ изъ грязнаго закоулка; и вотъ въ ближайшій закоулокъ, такой же грязный, китаецъ ныряетъ; и оттуда глядитъ какой-то вовсе не по-арабски завязанный тюрбанъ; это, можетъ быть, индусъ, житель малабарскаго берега, случайно попавшій въ Портъ-Сайдъ, да и навѣки застрявшій тутъ.
   Скучные, грязные плоскокрышіе дома во всѣ четыре стороны горизонта разбѣжались скучными, грязными верандами; сбоку на мигъ открылся каналъ: бокъ морского чудовища, влекущаго грузъ въ Австралію, глянулъ тупо; и опять спрятался за дома; площадь, пыль, чахлыя колючки вмѣсто растеній,-- и уже вой, лай, мяуканье бронзовыхъ дьяволовъ: полетѣли люди, тюки, кардонки, хитоны; усмѣхается атласная феллахиня, черная, какъ вороново крыло, бѣленькимъ личикомъ изъ-подъ кружевного сквозного платка, закрывающаго ей нижнюю часть лица. И забилась съ носильщиками компанія европейски одѣтыхъ фесочниковъ: на нихъ сиренево-блѣдные и розовые смокинги; отъ нихъ разитъ одеколономъ и язвительнымъ чеснокомъ. Мимо, мимо: вы проходите всѣ десять египетскихъ казней; чудомъ прорвали вы свирѣпо галдящіе строи, и вотъ уже вы въ вагонѣ, съ билетомъ въ рукѣ и съ головной болью.
   Тронулся поѣздъ. Пролетѣли дома -- коробки; плоскіе, тусклые пески быстро стали переходить въ бѣлыя тусклыя воды громаднаго озера, подходящаго къ Портъ-Саиду; это озеро -- Мензалехъ; издали увидали мы надъ водяной равниной какихъ-то птицъ, бьющихся крыльями: это были, кажется, пеликаны.
   Вотъ и станція Кантара, лежащая на берегу озера; на платформѣ нѣсколько рослыхъ негровъ въ длиннѣйшихъ верблюжьяго цвѣта пальто съ перетянутой таліей и такого же цвѣта длиннѣйшихъ фескахъ; ловко они пробѣгаютъ вдоль станціи съ короткими ружьями въ рукахъ: эти бравые молодцы -- солдаты суданской арміи. Съ противоположной стороны въ окнахъ вагона лента воды среди унылыхъ песковъ: то -- Суэцкій каналъ. Здѣсь проходитъ караванный трактъ изъ Египта въ Сирію; по этому такту нѣкогда ворвались въ Египетъ арабы; по этому тракту Наполеонъ переправилъ въ Сирію войска.
   Дальше въ окна стали влетать желтоватые столбы пыли; наши сосѣди арабы повскакали съ мѣстъ затворять вагонныя окна, всюду раздалось щелканье захлопываемыхъ оконъ; всюду грязные на стеклѣ показались зигзаги: побѣжала пустыня, простираясь по обѣ стороны поѣзда; жалко Суэцкій каналъ затеривался средь нея стальной своей водяной лентой и линіей телеграфныхъ столбовъ.
   Пустыня!
   Какъ будто желтоватое море, не то мертвенно засѣрѣвъ, не то отдавая въ блѣдноватую едва видную прозелень, закипѣло, забило своими сухими валами, и вдругъ -- замерло: замеръ вдругъ сухой шелестъ здѣсь бѣгущей волны, на пологихъ скатахъ которой прочертились черноватыя тѣни, отдавая солнцу стальной, непріязненный блескъ. Бѣлесоватую, гладкую поверхность пустыни всюду, всюду мягко избороздили пересыпающіяся другъ въ друга волны, желтовато-беззвучныя, говорящія сердцу ему одному понятную рѣчь; и на этихъ волнахъ безконечностью черныхъ линеекъ начертились зигзаги, отмѣчая тишайшаго вѣтерка тончайшую рябь, отчего бѣловатыя волны -- рябыя волны.
   Можно было бы легко назвать тѣ цвѣта, въ которые одѣта эта поверхность: бѣлый, сѣрый и желтый -- вотъ цвѣта; но оно -- не такъ: нельзя назвать цвѣтъ, въ который одѣта пустыня! Назовешь его бѣловатымъ -- увидишь, какъ въ его тусклую мертвизну отовсюду въѣдается сѣрая, сѣрая тѣнь: кое-гдѣ улыбаются бѣловатые холмы, кое-гдѣ улыбаются бѣловатыя пятна на склонахъ; назовешь сѣрымъ пустыни цвѣтъ, по и вовсе не сѣрая сѣть покрываетъ пески, а поблекшая, грифельно-сѣрая, легко тронутая желтизной; желтизна же та -- зеленоватая желтизна...
   Назовите же цвѣтъ, въ который одѣта пустыня!
   Всѣ тѣ переходящіе другъ въ друга цвѣтовые оттѣнки образуютъ рельефъ пустыни, напоминающій контуры какого-то еще вчера милаго, громаднаго трупа, едва узнаваемаго сегодня. Таковъ основной фонъ Ливійской Пустыни, образующей въ этомъ мѣстѣ рукавъ; а на томъ основномъ фонѣ едва замѣтные глазу забродили радужные рефлексы: такъ, едва намѣчается издали бликъ красноватый; онъ вливается въ блеклую фіолетовую вуаль; блеклая фіолетовая вуаль пропускаетъ сквозь себя горизонты пространства, затемнѣвшіе -- тамъ, тамъ и тамъ...
   Что море -- пустыня: каждые пять минутъ мѣняетъ она сквозную фату рефлексовъ; вы не уловите ихъ -- нѣтъ, нѣтъ! Замучаетъ васъ невѣрная зыбкость постояннаго ея на первый взглядъ выраженія; зыбкость ту въ себя вбираетъ все то, что ни вступитъ въ пустыню; какъ электричество, тяжело гремящее въ тучахъ, ощущаете вы порой, когда и нѣтъ тучъ, такъ же въ пустынѣ ощущаете вы дрожанье миражей, когда ни одинъ миражъ не смущаетъ гладь вдаль летящихъ пространствъ; невидимый миражъ излучаютъ предметы въ пустынѣ: вотъ надъ сѣрымъ холмомъ приподнявшій морду верблюдъ кажется зеленоватымъ верблюдомъ... А вонъ полосатый тамъ бедуинъ въ головномъ развѣвающемся уборѣ перетянутъ черной веревкой: изъ-подъ лиловой вуали невидимаго миража поглядѣлъ онъ на поѣздъ...
   Ежеминутно падаетъ окошко; ежеминутно сосѣдъ нашъ, молодой сиріецъ, въ безукоризненномъ смокингѣ, бросается подымать оконное стекло, плюющее въ насъ желтоватыми струями; и потомъ обтираетъ пальцы одеколономъ; молодой сиріецъ предупредительно потчуетъ насъ папиросами: онъ оказывается христіаниномъ, владѣльцемъ табачной фабрики. Отъ времени до времени сообщаетъ онъ намъ любопытныя свѣдѣнія изъ жизни каирской; къ сожалѣнію, свѣдѣнія эти начинаютъ меня не на шутку обезкураживать: весь Каиръ, по его представленію -- фифъ-оклокъ. Мой сосѣдъ самодовольно сообщаетъ мнѣ это: онъ старается мнѣ доказать, что ничто европейское ему не чуждо. Узнавши, что мы -- русскіе, молодой сиріецъ заводитъ рѣчь о Толстомъ.
   -- О, Толстой, вашъ писатель-философъ: я почитывалъ его -- да, да, да: любопытно, презанимательно.
   -- Никогда я не сталъ бы писателемъ... Никогда не сталъ бы я учителемъ; вы знаете, я былъ чиновникомъ, разъѣзжалъ по странѣ, однажды меня едва не съѣли скорпіоны...
   -- Да, да, да: Россія -- огромная страна... Никогда бы я не поѣхалъ туда; не на что тамъ смотрѣть.
   -- Да, въ Каирѣ -- другое дѣло: въ Каирѣ, знаете ли, превесело жить: балы, туалеты собранья.
   -- Да, да, да: вы и я -- мы христіане, братья; не глядите на арабовъ, не всѣ погрязли въ мусульманскомъ невѣжествѣ: многіе здѣсь -- христіане арабы; ничто цивилизованное имъ не чуждо.
   -- Вы, конечно, побываете у меня: я, конечно, у васъ побываю; и мы будемъ славно проводить время -- всѣ вмѣстѣ.
   -- Видимо, вы интересуетесь мѣстными нравами... Ахъ, эти феллахи, эти феллахи!
   Такъ тараторилъ молодой сиріецъ-арабъ, обтираясь одеколономъ: и чѣмъ болѣе онъ болталъ, тѣмъ болѣе во мнѣ наростала рѣшимость поскорѣй отъ него отдѣлаться.
   Турки, греки, сирійцы и европейцы, составляя цвѣтъ египетскаго общества, заслоняютъ всецѣло истинныхъ египтянъ; египтяне здѣсь только пыль вѣковая, несвоевременно лѣзущая на васъ своимъ древнеегипетскимъ контуромъ; тѣ же широкія плечи, та же узкая талія, тѣ же плоскія бедра и такой египетскій лобъ: тонкій, высокій, стройный, подчасъ угрюмый, часто выглядитъ феллахъ величавымъ красавцемъ: и любуясь имъ, вы склонны даже его уважать; но когда вы насмотритесь на него -- улетаетъ очарованье.
   Феллахъ высокъ, строенъ, здоровъ, выносливъ и кротокъ: но красота, благодушіе, здоровье его васъ пугаетъ, какъ физическое убожество: красота, благодушье, здоровье подчеркнутъ только изнѣженную праздность его. Во времена недавнія рабства феллахъ мечталъ быть рабомъ, чтобы не обрабатывать землю, но сидѣть праздно на корточкахъ у дома владѣльца въ качествѣ ненужнаго слуги; и за это готовъ онъ былъ выносить и побои, и ругань. Въ тѣ еще сравнительно недавнія времена Магометъ-Али, намѣстникъ Египта, образовывалъ грозную съ виду армію египтянъ по европейскому образцу, колебля вѣсы судебъ европейскихъ; Магометъ-Али рылъ каналы, возводилъ крѣпости и мосты, основывалъ высшія учебныя заведенія. И все -- напрасно: изъ-подъ палки рылись каналы; учебныя заведенія оставались безъ руководителей; грозную армію египтянъ колотилъ суданскій пророкъ Магди; наконецъ, позорно она побѣжала передъ англійскимъ десантомъ.
   До станціи Измаиліи поѣздъ идетъ вдоль песчанаго берега Суэцкаго канала, далѣе окончательно углубляется въ пустыню онъ, чтобъ войти въ зеленую полосу нильской Дельты на станціи Загазигъ.
   Загазигь -- торговый центръ нижняго Египта; еще задолго до остановки мчится поѣздъ мимо лѣпящихся зданій, грязныхъ вонючихъ закоулковъ и усыпанныхъ сѣномъ многолюдныхъ базаровъ. Прежде всего поражаетъ васъ убожество, грязь, смрадъ: дома -- не дома, а какіе-то темносѣрые комья пересохшаго ила; окна и двери -- черныя промоины. Вой, крикъ, лай, утрированно истеричные жесты феллаховъ: останавливаютъ вниманіе феллахини, всѣ въ черномъ, напоминающія монашекъ; лица полуоткрыты у нихъ; ротъ и щеки завѣшаны черной вуалью, прикрѣпленной къ толстенькой палочкѣ на носу, спускающейся со лба; живо, насмѣшливо на васъ бросаютъ онѣ свои какіе-то изумленные взоры; на египетскихъ фрескахъ тѣ же взоры увидите вы.
   -- Многія изъ феллахинь ходятъ уже съ открытыми лицами; вообще женщины здѣсь независимѣе, чѣмъ напримѣръ у насъ, въ Сиріи: ахъ, Сирія, Сирія...
   Такъ трещалъ мнѣ въ уши разлюбезный сиріецъ.
   Отъ Загазигъ тучныя загустѣли повсюду космы омытыхъ влагой листовъ, махровыхъ цвѣтовъ и многовѣтвистыхъ кустовъ; слышно было на остановкахъ, какъ пощипываюзъ тѣсно жмущіеся другъ къ другу стебли;видно было, какъ наклоняются подъ вѣтеркомъ ихъ гребенчатые ряды; въ одиночку сперва, потомъ -- кучками, наконецъ, рощицами закачались высокія пальмы на прямыхъ винтообразно-изрѣзанныхъ стволахъ; здѣсь, тамъ взлетали весело птицы, и затрелили жаворонки въ темнолазурныхъ пространствахъ; уставали глаза отъ чрезмѣрной роскоши и движенія, вдругъ смѣнившихъ мертвизну сухого песка. А въ открытыя окна вагона вмѣстѣ съ дымомъ залетала струя прянаго воздуха; высунувшись въ окошко, можно было легко обонять запахъ какого-то сладкаго тмина, можетъ быть, тѣхъ вонъ желтыхъ цвѣтовъ, засыпающихъ межи зеленаго хлопка.
   Всюду,-- и камальчики, и каналы убѣгали, пересѣкаясь за валами зелеными насыпей, между которыхъ бѣжали на васъ -- вамъ казалось, что прямо съ земли -- бѣлосинія полосы островерхаго паруса. Вонъ изъ все тѣхъ же желтенькихъ, ароматныхъ соцвѣтій толстая, черная морда уныло выставилась на васъ: и то -- морда пряморогаго буйвола, за которымъ выставился и феллахъ темнокубовымъ подрясникомъ. На зеленыхъ поляхъ -- черныя и темнолазурныя пятна феллаховъ, понукающихъ буйволовъ, черныя и темнолазурныя пятна несущихъ воду феллахинь; вотъ за той феллахиней, что стоитъ въ зелени изваяньемъ, на покатыхъ плечахъ укрѣпивъ свой громадный, землистаго цвѣта кувшинъ -- вонъ за той феллахиней расплясались шоколодные феллашенки, съ ногъ до головы вываленные въ липкой грязи камальчика; на высокомъ валу -- колесо вертящій буйволъ; подъ колесомъ поднимается на веревкѣ съ водою бадья.
   На зеленомъ тминными запахами насъ обдающемъ пространствѣ будто изъ ила вылѣпленныя построекъ квадратныя пятна, коричнево-сѣрыя, шоколадныя; дверными отверстіями, точно норами, прозіяли онѣ; плотно жмутся онѣ другъ къ другу, соломенная, плоская крыша трется о крышу сосѣда; и какъ длинныя пальцы, отовсюду воздѣваются предлиннѣйшія жерди колодцевъ: то фелашскія деревушки. Чаще онѣ попадаются на глаза: больше и больше тѣ деревушки -- все люднѣй, безобразнѣй онѣ на пути къ Каиру отъ Загазига.
   А снова вонъ издали забѣлѣла пустыня, краемъ своимъ будто отрѣзывая куски зеленыхъ пространствъ.
   Вотъ поднялась она надъ зеленой страной грядою холмовъ мокаттамскихъ, а на склонѣ холмовъ, будто сѣрая, черносѣрая пыль: то каирскіе дома.
   -- Пирамида, -- вдругъ сказалъ мнѣ сиріецъ, но подгородняя пыль уже проглотила ее.
   -- Пирамида -- опять сказалъ мнѣ сиріецъ.
   -- Гдѣ?
   -- Тамъ, тамъ...
   Издали, въ желтобуромъ отъ пыли пространствѣ вырисовались два небольшихъ треугольника.
   -- Это пирамида Хеопса?
   -- Да, кажется: много ихъ тутъ...
   Я опять посмотрѣлъ: два небольшихъ треугольника уже не были видны.
   Поѣздъ понесся среди неприглядныхъ, грязныхъ построекъ, гдѣ всѣ стили смѣшались, и гдѣ ничего нельзя было разобрать; справа и слѣва торчали, какъ пальцы, крохотные минаретики: минареты побольше; торчали длинныя, безобразныя каланчи.
   Поѣздъ сталъ среди волнъ пыли и пляшущихъ балахоновъ.
   -- Каиръ, улыбнулся сиріецъ мнѣ.
   Я почему-то думалъ... о милой Туниссіи.
   

Каиръ.

   -- Это Каиръ?-- удивился я.
   -- Хаха-а-хаха,-- крикнулъ въ окно вагона чернохитонный носильщикъ.
   -- Да, это Каиръ....

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Пять дней я плылъ, на средиземной раскачиваясь зыби; пять дней я плылъ, и плылъ единственно для того, чтобы увидѣть Каиръ съ прилегающими окрестностями, пирамидами, Сфинксомъ; могъ бы я жить безпечально въ сахарійскомъ оазисѣ, Бискрѣ; на югъ Туниссіи могъ бы я углубиться до Гафсы -- и далѣе: до передовыхъ аванпостовъ; и, какъ знать, представился бы мнѣ случай -- побывалъ бы у туареговъ. Но я предпочелъ пятидневное плаваніе къ Каиру Гафсѣ, Бискрѣ и туарегамъ, чтобъ съ перваго дня глубоко оскорбиться на лордовъ и леди, на хамство феллаховъ, и глотать душную, зловонную каирскую пыль.
   Первое, что рѣзнуло меня въ Каирѣ, это -- "style oriantal"; этотъ "style oriantal" показался дешевой такой поддѣлкой, и при томъ покрытой грязью поддѣлкой; въ напвости своей я воображалъ, что красоты арабской культуры Туниссіи меня встрѣтятъ и здѣсь; но Египетъ -- не сѣверъ Африки; думалъ я -- династія берберовъ, нѣкогда побѣдителей Египта, наложить успѣла и здѣсь печать сѣвероафриканской культуры; страшнаго свойства феллаховъ -- испепелять побѣдителей -- еще тогда я не зналъ.
   Въ Каирѣ милліонъ жителей.
   Стаями кровожадныхъ блохъ впивается Каиръ въ бѣдное тѣло путешественника; чернохитонныя толпы діаволовъ криками разрываютъ барабанную перепонку ушей; затрещитъ голова подъ лучами яростно ниспадающаго солнца (бьютъ отвѣсно лучи); облако пыли ливійской глаза воспаляетъ зудомъ, залѣпляетъ ротъ, уши и носъ; а къ груди прижимаются вампирныя губы хамсина; кажется, что невидимый кто-то начинаетъ медленно удушать; безвкусной громадой подъ небо взлетаетъ европейскій кварталъ Каира; коростомъ грязи растопорщился арабскій кварталъ; надъ вами безвкусно глумится чортъ знаетъ каковскій стиль обоихъ кварталовъ, по которымъ тащутся конки и самодовольно попыхиваютъ керосиновой вонью стаи красныя автомобилей; наконецъ, самъ собой открывается кошелекъ, и круглые золотые англійскіе фунты выпрыгиваютъ оттуда прелегкомысленно, будто и не фунты они, а глупые мѣдяки.
   Пока галдящая черная ватага вещи мои неуклюже кидала въ фаэтонъ, а носатый -- носатый извозчикъ (греко-турко-феллахъ) переругивался плаксиво съ участливо обо мнѣ принявшимъ заботы фабрикантомъ сирійцемъ, съ изумленіемъ я глядѣлъ на повсюду разсыпанный соръ; сзади, съ вокзала раздавались гортанные выкрики всѣхъ нарѣчій: чернохитонные дьяволы видно знали нужныя имъ слова на всѣхъ языкахъ: "mare, ihalassa, mer, See"... раздавалось у меня за спиною; тюки летѣли; надъ тюками прыгали сундуки; сакъ-вояжи летѣли, какъ мячики; и летали красные, потные пассажиры съ испуганными глазами навыкатѣ; чернохитонные дьяволы плясали вокругъ: xвxa-а-xвxa плакало, рыдало, жаловалось изо всѣхъ широкооткрытыхъ ртовъ. "Хаха-а-хаха" только и слышалъ я въ мой каирскій мѣсяцъ. Наконецъ, эта фелашская хаха воплотилась однажды въ проводника по имени Ахметъ Хаха. Всѣхъ крикуновъ, носачей, попрошаекъ мы прозвали хахами съ той поры.
   Мы распростились съ сирійцемъ; фаэтонъ повезъ насъ въ гостиницу. "Здѣсь по утрамъ, вѣроятно, бываетъ базаръ" подумалъ я, глядя на соръ и сѣно; но на слѣдующей улицѣ я вновь подумалъ: "Вотъ и здѣсь бываетъ базаръ"; то же подумалъ я на третьей, четвертой улицѣ: оказалось, на всѣхъ улицахъ Каира ежедневно бывали базары: сѣно и соръ разсыпались повсюду съ чрезмѣрною щедростью; лишь впослѣдствіи понялъ я причину своеобразнаго кокетства Каира -- выглядѣть неприбраннымъ стойломъ: это дѣло рукъ милыхъ извозчиковъ, набирающихъ себѣ подъ ноги неперевязанныя охабки травъ; всюду -- морды траву жующихъ животныхъ: мулловъ, ословъ, верблюдовъ и лошадей.
   Съ любопытствомъ разглядывалъ я уличную толпу: ни одного бурнуса; темносиніе, почти кубовые, и угольнаго цвѣта хитоны, подпоясанные широкими поясами, будто подрясники, колыхались повсюду на широко шагавшихъ феллахахъ; шоколадные, яичнаго цвѣта и кремовые смокинги арабовъ и негровъ, всегда слащавые и съ непремѣннымъ цвѣткомъ въ петличкѣ изступленно летѣли куда-то, щекоча тростями пространство среди полосатыхъ, грязныхъ, нелѣпыхъ стѣнъ, изъ-за которыхъ торчали порой колоссальныя пальмы да какія-то индійскія деревья, гладкостволыя, странныя; какъ на югѣ Европы для шику порой разводятъ низкорослую, сѣвероафриканскую пальму, такъ въ каирскихъ садахъ съ особой любовью насаждается англичанами индійская флора (Каиръ приблизительно лежитъ на одной широтѣ съ Кашмиромъ): и въ каирскомъ зоологическомъ саду, и на островѣ Гезирэ, и вокругъ бывшаго дворца Измаила (нынѣ Gézireh Palace) и въ саду Эсбекіэ, находящемся въ центрѣ города,-- всюду увидите вы индусскую флору; и она -- восхитительна.
   Злой, сухой, непріятный, обидный Каиръ: вотъ -- первое мое впечатлѣніе. При сравненіи съ милымъ Тунисомъ впечатлѣніе это только усиливалось.
   Въ Каирѣ милліонъ жителей; въ Тунисѣ ихъ около трехсотъ тысячъ. Тунисъ бѣлоснѣженъ. Издали Каиръ черносѣръ, а вблизи сѣропыленъ, неопрятенъ и грязенъ; и опрятенъ, и чистъ Тунисъ: бѣлизна его стѣнъ распадается, если приблизиться, желтосинимъ, глянцемъ веселаго изразца; и грязнѣютъ темносѣрыя стѣны Каира при попыткѣ приблизиться къ нимъ.
   Будто легкій бѣлый цвѣтокъ, возстаетъ издали незабвенный Тунисъ надъ лепетами бирюзоваго озера; въ шелестѣ желтоватыхъ песковъ залегаетъ Каиръ черносѣрымъ и дымнымъ тѣломъ, надъ которымъ, какъ надъ зловонною падалью -- день, утро, вечеръ -- прямокрылыхъ коршуновъ закружились тяжелыя стаи, точь въ точь такихъ же, какъ на египетскихъ фрескахъ; и фламинго плещутся подъ Тунисомъ розоватыми стаями. Тяжеловѣсные кривые извивы каирскихъ стѣнъ соотвѣтствуютъ прямоугольникамъ стѣнъ тунисскихъ: тяжеловѣсные кривые извивы претенціозно всюду распестрены: всюду здѣсь встрѣтите вы завитки, встрѣтите груды лѣпной работы встрѣтите несуразную роскошь обветшалаго орнамента.
   Вотъ арабская дверь Туниса: высокій четырехугольникъ, и въ немъ -- подковообразный входъ; простота, изящество архитектурныхъ линій пріятно такъ зажжена павлиньимъ хвостомъ искрометнаго изразца. А вотъ первая попавшаяся дверь Каира: она -- низкая, не подковообразная вовсе; высоко взлетаетъ надъ ней стѣна неуклюжими каменными фестонами; и стѣна полосатая (полосатыя стѣны часты въ Каирѣ); черный цвѣтъ вперемежку съ желтымъ, кирпичнымъ и грязновато-розовымъ; вокругъ лепестки, банты, фестоны и прочія загогулины, превращающія тунисскій примитивъ въ арабское барокко (весь Тунисъ примитивъ въ противоположность барокко Каира); весь Каиръ, точно грязный бродяга, спѣшить нацѣпить на пальцы свои краденые перстни: не такъ же ли иные изъ современныхъ египтянъ, не имѣющіе никакихъ традицій, старательно распестрили свою арабскую рѣчь лексикономъ всѣхъ ходячихъ европейскихъ словечекъ; но подъ сиреневонѣжнымъ смокингомъ такого египтянина слышится только вонь непромытаго тѣла; европейскій же лексиконъ понятій -- только личина, за которой прячется варварство.
   Съ любопытствомъ смотрю я и на каирскую мечеть: еще менѣе сходства между мечетями Туниса и Каира; легкій, бѣлый, квадратный тунисскій минаретъ не высокъ; къ Каирѣ онъ уступаетъ мѣсто круглому, тонкому высоко подъ небо взлетѣвшему пальцу съ безобразнымъ утолщеніемъ посреди и вверху; но лѣпная работа стѣнъ мечети, но полосатыя пятна желтыхъ, черныхъ, сѣрыхъ и розоватыхъ стѣнъ Напоминаютъ мнѣ почему-то тѣло, изуродованное струпьями проказы. Эффектны, пожалуй, мечети эти издалека: ихъ эффектность находится въ обратномъ отношеніи къ разстоянію; наоборотъ, роскошную простоту тунисскихъ и подтунисскихъ мечетей начинаете вы понимать, подходя вплотную къ стѣнѣ; здѣсь поднимается малахитъ колонны; тамъ распляшется кружево изразца, переливающееся всѣми цвѣтами радуги; тронешься вправо -- блеснутъ разводы лазури, тронешься влѣво улыбки красныя яхонта.
   То же -- окна домовъ: нѣтъ помину литой зеленой рѣшетки; нѣтъ помину желѣзнаго пузатаго выступа; неуклюже въ Каирѣ надъ улицей выступаютъ цѣлые этажи; справа и слѣва на васъ будто валится грязными глыбами арабская темная уличка, по которой вы пробѣгаете, приложивъ къ носу платокъ: всей персоной своей вы являете во время того пробp