Белый Андрей
Котик Летаев

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Оценка: 7.23*29  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В приложениях факсимильное отображение романа в виде многостраничного tif файла

  
   Андрей Белый
  
   Котик Летаев
  
  ----------------------------------------------------------------------------
   Белый Андрей. Старый Арбат: Повести.- М.: Моск. рабочий, 1989.-
  (Литературная летопись Москвы).
   OCR Бычков М. Н. mailto:bmn@lib.ru
  ----------------------------------------------------------------------------
  
   Посвящаю повесть мою той, кто работала
   над нею вместе со мною -
   - посвящаю Асе ее
  
   - Знаешь, я думаю, - сказала Наташа
   шепотом... - что когда вспоминаешь,
   вспоминаешь, все вспоминаешь, до того
   довспоминаешься, что помнишь то, что было еще
   прежде, чем я была на свете...
   (Л. Толстой. "Война и мир". Том II)
  
   ПРЕДИСЛОВИЕ
  
   Здесь, на крутосекущей черте, - в прошлое я бросаю немые и долгие
  взоры...
   Мне - тридцать пять лет: самосознание разорвало мне мозг и кинулось в
  детство; я с разорванным мозгом смотрю, как дымятся мне клубы событий; как
  бегут они вспять...
   Прошлое протянуто в душу; на рубеже третьего года встаю пред собой; мы
  - друг с другом беседуем; мы - понимаем друг друга.
   Прошлый путь протянулся отчетливо: от ущелий первых младенческих лет до
  крутизн этого самосознающего мига; и от крутизн его до предсмертных ущелий -
  сбегает Грядущее; в них ледник изольется опять: водопадами чувств.
   Мысли этого мига тронутся мне вдогонку лавиной; и в снежном крутне
  померкнет такое мне близкое, над головою висящее небо: изнемогу я над
  пропастью; путь нисхождения страшен...
   Я стою здесь, в горах: так же я стоял, среди гор, убежав от людей; от
  далеких, от близких; и оставил в долине - себя самого, протянувшего руки...
  к далеким вершинам, где: -
   - каменистые пики грозились; вставали под небо;
  перекликались друг с другом; образовали огромную полифонию: творимого
  космоса; и тяжковесно, отвесно - громоздились громадины; в оскалы провалов
  вставали туманы; мертвенно реяли облака; и - проливались дожди; бегали
  издали быстрые линии пиков; пальцы пиков протягивались, лазурные многозубия
  истекали бледными ледниками, и нервные, бледные линии гребнились повсюду;
  жестикулировал и расставлялся рельеф; пенились, проливались потоки с
  огромных престолов; и говор громового голоса сопровождал меня всюду: по
  часам плясали в глазах на бегу: стены, сосны, потоки и пропасти, камни,
  кладбища, деревеньки, мосты; пурпур трепаных мхов кровянил все ландшафты;
  крутни мокрого пара стремительно выбегали в расколах громадин; и - падали:
  между водою и солнцем; обдавал танцующий пар; начинал хлестать мне в лицо;
  облако падало под ноги: в космы потока пряталась бурно бившая пена под
  молоком; но под ним все: - дрожало, рыдало, гремело, стенало и пробивалось в
  редеющем молоке теми же водными космами...
   Я стою здесь, в горах: и потоки все те же -
   - с на краю их обсевшими
  старыми, деревянно резными домами подножной деревни и с церковною
  колоколенькой; "клянчат" звонкие колокольца коров неугомонно и весело - в
  серо-черном, в обсвистанном, ветром облизанном мире, где бросаются сосны
  приступом на чистейшие ледники, чтоб... разбиться о стену; вот подбросилась
  последняя сосенка; и - повисла; вон бегущие ветры в ветвях разрешаются в
  свисты под черным ревом утесов; вон - гортанный фагот... меж утесами...
  углубляет ущелье под четкими, чистыми гранями серых громад; вдруг почудятся
  звуки оттуда: серебристых арфистов, цитристов; там - алмазится снег; там,
  оттуда - посмотрит тот с_а_м_ы_й (а к_т_о - т_ы н_е з_н_а_е_ш_ь); и - т_е_м
  с_а_м_ы_м в_з_г_л_я_д_о_м (каким - ты не знаешь) посмотрит, прорезав
  покровы природы; и - отдаваясь в душе: исконно-знакомым, заветнейшим,
  незабываемым никогда...
   Я стою здесь, в горах: меня ждет - нисхождение; путь нисхождения
  страшен...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Мысли этого мига тронутся мне вдогонку лавиной; и в снежном крутне
  потускнеет такое мне близкое, над головою висящее небо: изнемогу я над
  пропастью.
   Через тридцать пять лет уже вырвется у меня мое тело...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Восхождение - благодатно: в нем укрыт счет стремнинам; в воспоминании,
  как не бывшие, - они стоят: вот и вот.
   Здесь и здесь ты бывал: здесь и здесь. Как же ты не сорвался?
   В воспоминании сам с собой говорю: - здесь, на крутосекущей черте: -
   -
   "Под ногами все то, что когда-то болезненно из тебя вырастало и
   что было тобою;
   - "что мертвым камнем отваливалось и твердилось утесами...
   - "Природа, тебя обстающая, - ты; среди ее угрюмых ущелий ты мне
   виден, младенец...
   - "Ты, как я: ты - еси; мы друг в друге - узнали друг друга: все,
   что было, что есть и что будет, оно - между нами: самосознание - в
   объятиях наших..."
   . . . . . . . . . .
   Самосознание, как младенец во мне, широко открыло глаза и сломало все -
  до первой вспышки сознания; сломан лед: слов, понятий и смыслов;
  многообразие рассудочных истин проросло и охвачено ритмами; архитектоника
  ритмов осмыслилась и отряхнула былые мне смыслы, как мертвые листья; смысл
  есть жизнь: м_о_я ж_и_з_н_ь; она - в ритме годин: в жестикуляции, в мимике
  мимо летящих событий; слово - мимика, танец, улыбка.
   Понятия - водометные капли: в непеременном кипении, в преломлении
  смыслов они, поднимающем радугу из них встающего мира; объяснение - радуга;
  в танце смыслов - она: в танце слов; в смысле, в слове, как в капле, - нет
  радуги...
   . . . . . . . . . .
   Самосознание, как младенец во мне, широко открыло глаза.
   Вижу там: пережитое - пережито мной; только мной; сознание детства, -
  сместись оно, осиль оно тридцатидвухлетие это, - в точке этого мига детство
  узнало б себя: с самосознанием оно слито; падает все между ними; листопадами
  носятся смыслы слов: они отвалились от древа: и невнятица слов вкруг меня -
  шелестит и порхает; смыслы их я отверг; передо мной - первое сознание
  детства; и мы - обнимаемся:
   - "Здравствуй, ты, странное!"
  
   1915 г. Октябрь
   Гошенен - Амстэг - Глион - С. Морис
  
   ГЛАВА ПЕРВАЯ
   БРЕДОВЫЙ ЛАБИРИНТ
  
   Час тоски невыразимой...
   Все - во мне... И я - во всем.
   Ф. Тютчев
  
   "ТЫ - ЕСИ"
  
   Первое "т_ы - е_с_и" схватывает меня без_о_бразными бредами: и -
   -
   какими-то стародавними, знакомыми искони: невыразимости,
   небывалости лежания сознания в теле, ощущение математически
   точное, что ты - и ты, и не ты, а... какое-то набухание в никуда и
   ничто, которое все равно не осилить, и -
   - "Что это?.."
   Так бы я сгустил словом неизреченность восстания моей младенческой
  жизни: -
   - боль сидения в органах; ощущения были ужасны; и - беспредметны;
  тем не менее - стародавни: исконно-знакомы: -
   - не было разделения на "Я" и
   "н_е - Я", не было ни пространства, ни времени...
   И вместо этого было: -
   - состояние натяжения ощущений; будто все-все-все
  ширилось: расширялось, душило; и начинало носиться в себе крылорогими
  тучами.
   Позднее возникло подобие: п_е_р_е_ж_и_в_а_ю_щ_и_й с_е_б_я ш_а_р;
  многоочитый и обращенный в себя, переживающий себя шар ощущал лишь -
  "внутри"; ощущалися неодолимые дали: с периферии и к... центру.
   И сознание было: сознаванием необъятного, обниманием необъятного;
  неодолимые дали пространств ощущались ужасно; ощущение выбегало с окружности
  шарового подобия - щупать: внутри себя... дальнее; ощущением сон знание
  лезло: внутри себя... внутрь себя - достигалось смутное знание: переносилось
  сознание; с периферии какими-то крылорогими тучами неслось оно к центру; и -
  мучилось.
   - "Так нельзя.
   - "Без конца...
   - "Перетягиваюсь...
   - "Помогите..."
   Центр - вспыхивал: -
   - "Я - один в необъятном.
   - "Ничего внутри: все - вовне..."
   И опять угасал. Сознание, расширяясь, бежало обратно.
   - "Так нельзя, так нельзя: Помогите...
   "Я - ширюсь..." -
   - так сказал бы младенец, если бы мог он сказать, если
  б мог он понять; и - сказать он не мог; и - понять он не мог; и - младенец
  кричал: отчего - не понимали, не поняли.
   . . . . . . . . . .
  
   ОБРАЗОВАНЬЕ СОЗНАНИЯ
  
   В то далекое время "Я" не был... -
   - Было хилое тело; и сознание, обнимая его, переживало себя в
  непроницаемой необъятности; тем не менее, проницаясь сознанием, тело
  пучилось ростом, будто грецкая губка, вобравшая в себя воду; сознание было
  вне тела; в месте тела Hie ощущался громадный провал: сознания в нашем
  смысле, где еще мысли не было, где еще возникали... -
   - (если бы ощущения эти
   остались мне в моих будущих днях и если бы в это темное место
   взошло полноумие их и осветило б мне тело; если бы повернуться мне
   взором в себя и осветить мне себя; - то увидел бы я: наше небо;
   облака там бегут на громах в моем небе духовно-душевности
   белоходным изливом; а изливы - ветрятся, ветвятся; и - л_и_стятся;
   раскидается мыслями все; и это все отражается: в небе над нами;
   оттого-то оно говорит; и оттого оно - ведомо...) -
   - где еще мысли
  не было, где еще возникали мне: первые кипения бреда.
   . . . . . . . . . .
   Образовались мне накипи: накипала мне теплота; и я мучился красным
  исжаром; перекипало сознанием облитое тело (зашипают пузырчатой пеною кости
  в кислотах); и накипел... первый образ: закипела в образах моя жизнь; и
  возникали на накипях накипи мне; -
   - предметы и мысли...
   . . . . . . . . . .
   Мир и мысль - только накипи: грозных космических образов; их полетом
  пульсирует кровь; их огнями засвечены мысли; и эти образы - мифы.
   Мифы - древнее бытие: материками, морями вставали когда-то мне мифы; в
  них ребенок бродил; в них и бредил, как все: все сперва в них бродили; и
  когда прова^ лились они, то забредили ими... впервые, сначала - в них жили.
   Ныне древние мифы морями упали под ноги; и океанами бредов бушуют и
  лижут нам тверди: земель и сознаний; видимость возникала в них; возникало
  "Я" и "Не -Я"; возникали отдельности... Но моря выступали: роковое наследие,
  космос, врывался в действительность; тщетно прятались в ее клочья; в
  беспокровности таяло все: все-все ширилось; пропадали земли в морях;
  изрывалось сознание в мифах ужасной праматери; и потопы кипели.
   Строилась - мысль-ковчег; по ней плыли сознания от ушедшего под ноги
  мира до... нового мира.
   Роковые потопы бушуют в нас (порог сознания - шаток) : берегись, - они
  хлынут.
  
   МЫ ВОЗНИКЛИ В МОРЯХ
  
   В нас мифы - морей: "М_а_т_е_р_е_й": и бушуют они красноярыми сворами
  бредов...
   Мое детское тело есть бред "м_а_т_е_р_е_й"; вне его - только глаз; он -
  пузырь на летящей пучине; возникнет и... нет его; я одной головой еще в
  мире: ногами - в утробе; утроба связала мне ноги: и ощущаю себя - змееногим;
  и мысли мои - змееногие мифы: переживаю т_и_т_а_н_н_о_с_т_и_.
   Пучинны все мысли: океан бьется в каждой; и проливается в тело -
  космической бурею; восстающая детская мысль напоминает комету; вот она в
  тело падает; и - кровавится ее хвост: и - дождями кровавых карбункулов
  изливается: в океан ощущений; и между телом и мыслью, пучиной воды и огня,
  кто-то бросил с размаху ребенка, и - страшно ребенку.
   . . . . . . . . . .
   - "Помогите...
   - "Нет мочи...
   - "Спасите..."
   . . . . . . . . . .
   - "Это, барыня, рост"...
   . . . . . . . . . .
   - "Помогите...
   - "Нет мочи...
   - "Спасите..."
   . . . . . . . . . .
   Так кричать не умеет младенец (так кричать будет после он); з_м_е_и
  ползают - в нем, вкруг него; наполняют его колыбель; и - шипят ему в уши.
   Этот шип слышал ты - в тихий час полудневный, когда все замирает, а
  солнце стреляет лучами...
   Ты этот свист уже слышал: свист сосен.
   . . . . . . . . . .
   Продолжаю обкладывать словом первейшие события жизни: -
   - ощущение мне -
   змея: в нем - желание, чувство и мысль убегают в одно змееногое,
   громадное тело: Титана; Титан - душит меня; и сознание мое
   вырывается: вырвалось - нет его... -
   - за исключением какого-то
  пункта, низверженного -
   - в нуллионы Эонов! -
   - осилить безмерное...
   Он - не осиливал.
   . . . . . . . . . .
   Вот - первое событие бытия; воспоминание его держит прочно; и - точно
  описывает; если оно таково (а оно таково), -
   - д_о_т_е_л_е_с_н_а_я жизнь
  одним краем своим обнажена... в факте памяти.
  
   СТАРУХА
  
   Первое подобие образа наросло на безобразии моих состояний.
   Не сон оно: сон есть то, от чего просыпаются; Я же... - еще не
  проснулся; действительность, сон не чередовались друг с другом в мне данном
  мире. Самая д_а_н_н_о_с_т_ь стояла тяжелым вопросом...
   Непробудности мне роились д_о я_в_и -
   - в кипениях я и жил и боролся! -
   -
  непробудности, неподобные снам...
   Нет, не сны они, а - сказал бы я -
   - подсматривания себе за спину; и -
   желание тронуться с места; не носимости в вихрях бессмыслицы,
   развиваемой тысячекрыло, мгновенно и распадающейся в тысячи
   тысячекрыло летящих смерчей, - не такие носимости в "Я" (с внутри
   его лежащим пространством), а... - движение в ч_е_м-т_о: меня
   самого (мне пространство сложилось уж)... -
   - Тронься -
  н_а_ч_и_н_а_л_о_с_ь, с_л_а_г_а_л_о_с_ь - более всего за спиной: что-то
  такое; оно - не было мною, а было - такое огневое, красное: шаровое и
  жаровое; словом - старухинское: почему? Этого сказать я не мог.
   Без_о_бразие строилось в образ: и - строился образ.
   Невыразимости, небывалости лежания сознания в теле, ощущение, что ты -
  и ты, и не ты, а какое-то набухание, переживалось теперь приблизительно так:
  -
  - ты - не ты, потому, что рядом с тобою с_т_а_р_у_х_а - в тебя полувлипла:
   шаровая и жаровая; это она н_а_б_у_х_а_е_т; а ты - нет: ты -
   т_а_к с_е_б_е, н_и_ч_е_г_о с_е_б_е, ни при чем себе... -
   - Но все
   начинало с_т_а_р_у_ш_и_т_ь_с_я.
   Я опять наливался старухой: наливается так дряблый зоб индюка - в
  ярко-красные пучности; протяжение, натяжение в окружающем, в глотающем, в
  лезущем - в суетном, в водоворотно-пустом - оказывалось: незримо-лежащим,
  припавшим, сосущим; стоило тебе тронуться, как оно, лежащее рядом и
  откровенно старушечье, -
   - опрометью кидалося прочь; на мгновение становилось
   мне зримо: -
   - будто таяла сама тьма огневыми прорезями: молнийный
   многоног огнерогими стаями распространялся и бегал в исколотой,
   черной тверди... -
   - тогда вспыхивал ярый шар и... - в красный мир
   колесящих карбункулов распадались темноты...
   . . . . . . . . . .
   Я не знаю, когда это было, но я... подсмотрел ее: у себя за спиной, -
   -
   когда она, описывая в пространстве дугу, рушилась мне прямо в
   спину: из ураганов красного мира, стреляя дождями карбункулов;
   выгнулась ее бело-каленая голова с жующим ртом в очень злыми
   глазами; я несся в пропасть; и надо мною утесами света и жара она
   ниспадала - мне в спину; и, ухвативши за спину, описывала со мною
   в пространствах,.. - колеса... -
   - Сам я был колесом.
   Думаю, что "с_т_а_р_у_х_а" - какое-либо из вне-телесных моих
  состояний, не желающих принять "Я" и живущих: глухою, особою, стародавнею
  жизнью; эта жизнь прорастает порою: у впадающих в детство старух,
  сумасшедших; и носится по июльским ночам грозовыми зарницами; плевелы ее
  шелестят в пыли жизни:
   Парки бабье лепетанье...
   Жизни мышья беготня...
   Сплетница мне и теперь напоминает "с_т_а_р_у_х_у": в ней есть что-то
  "м_и_с_т_и_ч_е_с_к_о_е"...
  
   ГОРИТ, КАК В ОГНЕ
  
   Первый сознательный миг мой есть - точка; проницает бессмыслицу он; и -
  расширяся, он становится шаром, а шар - разлетается: бессмыслица, проницая
  его, разрывает его...
   Стаи мыльных шаров вылетают из легкой соломинки... Шар - вылетит,
  подрожит, проиграет блеском; и - лопнет; капелька вязкой жижи, раздутая
  воздухом, заиграет светами мира... Ничто, ч_т_о-т_о, и опять ничто; снова
  ч_т_о-т_о; все - во мне, я - во всем... Таковы мои первые миги... Потом -
   -
   вспыхнули едва приметные светочи; стал слезать с меня мрак (как со
   змееныша кожа змееныша); ощущения отделялись от кожи: ушли мне под
   кожу: выпали чернородные земли -
   - Кожа мне стала, как... свод:
  таково нам пространство; мое первое представленье о нем, что оно -
  коридор... -
   - Мне впоследствии наш коридор представляется воспоминаньем о
  времени, когда он был мне кожей; передвигался со мною он; повернись назад -
  он сжимается сзади дырой; впереди открывается просветом; переходики,
  коридоры и переулки мне впоследствии ведомы; слишком ведомы даже: а вот -
  "я"; а вот - "я"...
   Комнаты - части тела; они сброшены мною; и - висят надо мной, чтоб
  распасться мне после и стать: чернородом земли; тысячелетия строю я внутри
  тела; и бросаю из тела: мои странные здания: -
   - (и ныне: - в голове я
  слагаю: храм мысли, его уплотняя, как... череп; я сниму с себя череп; он
  будет мне - куполом храма; будет время: пойду по огромному храму; и я выйду
  из храма: с той же легкостью мы выходим из комнаты).
   . . . . . . . . . .
   Ощущения отделялись от кожи: она стала - навислостью; в ней я полз, как
  в трубе; и за мною - ползли: из дыры; таково вхождение в жизнь... -
   - Сперва
  образов не было, а было им место в навислости спереди; очень скоро открылась
  мне: детская комната; сзади дыра зарастала, переходя - в печной рот (печной
  рот - воспоминание о давно погибшем, о старом: воет ветер в трубе о
  довременном сознании); между д_ы_р (моим прошлым и будущим) пошел ток
  перегоняющих образов: съеживались, распространялись, переменялись, метались
  и, обливая меня кипятком, в меня влипали они (их остатки - стенные обои: и
  по ночам они гонятся мне, как прогоняется звездное небо)... Предлиннейший
  гад, дядя Вася, мне выпалзывал сзади: змееногий, усатый, он потом
  перерезался; он одним куском к нам захаживал отобедать, а другой позже
  встретился: на обертке полезнейшей книжки "В_ы_м_е_р_ш_и_е
  ч_у_д_о_в_и_щ_а"; называется он "д_и_н_о_з_а_в_р"; говорят - о_н_и вымерли;
  еще я их встречал: в первых мигах сознания.
   Вот мой образ вхождения в жизнь: коридор, свод и мрак; за мной гонятся
  г_а_д_ы -
   - этот образ родственен с образом странствия по храмовым коридорам
   в сопровождении быкоголового мужчины с жезлом... -
   . . . . . . . . . .
   Врезал мне э_т_о в_с_е голос матери:
   - "Он горит, как в огне!"
   Мне впоследствии говорили, что я непрерывно болел дизентериею,
  скарлатиной и корью: в т_о и_м_е_н_н_о в_р_е_м_я...
  
   ДОКТОР ДОРИОНОВ
  
   Помню комнатку: в ней предметов не помню; но - беспорядок во всем; все
  - раскидано, разворочено, взрыто, как... в душе моей - затрепетавшей,
  встревоженной, вспугнутой, потому что... -
   - бабушка там, потрясаемая
  испугами, но испуги тая от меня и меня заражая испугами, - посиживает и
  набивает себе папиросы: без чепчика, лысая; морщинится ее лоб, когда она,
  приподымая глаза над очками, поглядывает на меня исподлобья - в коричневатом
  капоте, выделяющемся на стене - из табачного дыма; и капот, и лысина в
  слабых мерцаниях свечки мне не кажутся добрыми. Знаю я - скверновато: даже
  совсем скверновато; а почему - этого не могу я понять; потому ли, что
  открыто мне неприличие бабушки (вместо чепчика с лиловыми лентами вовсе
  голая голова), потому ли, что целая половина стены отсутствует вовсе: не
  четыре стены - три стены; четвертая - распахнулась своим темнодонным оскалом
  со множеством комнат -
   - все комнаты, комнаты, комнаты! -
   - в которые, если
  вступишь, то - не вернешься обратно, а будешь охвачен предметами, еще не
  ясно какими, но, кажется, креслами в сероватых, суровых чехлах,
  вытарчивающих в глухонемой темноте; суть же не в креслах, а, так сказать, в
  протяжениях материи воздуха и в открытой возможности ощутить холодноватый
  бег сквознячка из комнаты в комнату, увидать прыжок в зеркало... кресла.
  Словом - скверные комнаты!
   Между тем: сознавая немыслимость там водиться, кто-то все же наперекор
  всему там завелся; и - безалаберно возится среди кресел - посиживает,
  похаживает, погромыхивает и правит - пустопорожний свой шаг, едва уловимый
  отсюда, по дальним пустотам...
   Если быть вовсе тихим, то шаг не захочет приблизиться, потому что
  привольней ему там стучать одному, чем томить нас в ужасных возможностях
  переживать наступление шага; и - главное: чувствовать - неотделенность
  стеною от шага; можно в таком положении жить; двигаться тоже можно, пожалуй;
  но - без единого стука; стукни; и - примется он: пристукивать, притоптывать,
  крепнуть, перерождаяся в грохоты.
   Чувствую невозможность дальнейшего пребывания без единого звука: хочу
  издать звук; бабушка, задрожав, как осиновый лист, мне грозится рукою:
   - "Этого нельзя: ни-ни-ни!"
   Я - громко щелкаю: и - ай! - что я сделал!
   Оно - совершается; оно уже совершилось, потому что он, кто там жил,
  вызываемый стуком, он - прёт уже; и он уже крепнет; издалёка-далека он мне
  отвечает на вызов; и - ти:-те:-та:-то:-ту! - вытопатывает он мне: т_о_т
  с_а_м_ы_й (а кто, я не знаю)... Это было многое множество раз: из темноты
  перли грохоты бестолкового, сурового шага; если бы добежать до постельки и
  если бы, завернувшись, уснуть, то ничего и не будет: все кончится; засыпая
  уже, буду слышать я разрушение грохота в тихий свист и похрапыванье кого-то,
  успокоительно спящего...
   Поздно... -
   - выбежал из чернотного грохота мне навстречу -
   - весьма
  прозаичный толстяк, с короткой шеей блондин, здоровяк: поворачивал он
  брюшком; на меня он поблескивал золотыми своими очками; и - золотою
  бородкою; он впоследствии появился и в яви: это был Дорионов, Артем
  Досифеевич, доктор мой; мне впоследствии говорили, что я непрерывно болел; и
  в то самое время. У доктора Дорионова, помню я, - были огромных размеров
  калоши, подбитые чем-то твердым: и, попадая в переднюю, производил ими
  грохот он; я всегда его узнавал по громоносному топоту, по огромной енотовой
  шубе, висящей в передней, и по резкому звонку во входную дверь; перед его
  появлением у меня поднималась: ноющая ломота в ногах; он прописывал рыбий
  жир; и при этом он шлепал - себя по коленям, надсаживаясь от добродушного
  хохота; кажется, разводил на дому канареек; и когда слышал пение
  
   вьется ласточка сизокрылая под окном моим,
   под косящатым, -
   - то заливался слезами он: с
  отцом игрывал в шашки, а над бабушкою он подшучивал и утверждал, что мы
  живем не на шаре, а - в шаре.
   . . . . . . . . . .
   Думаю, что погоня и грохоты: пульсация тела; сознание, входя в тело,
  переживает его громыхающим великаном; события этого сна объяснимы мне так.
   И - думаю... -
  
   И ДУМАЮ...
  
   - Переходы, комнаты, коридоры напоминают нам наше тело, преобразуют нам
  наше тело; показуют нам наше тело; это - органы тела... вселенной, которой
  труп - нами видимый мир; мы с себя его сбросили: и вне нас он застыл; это -
  кости прежних форм жизни, по которым мы ходим; нами видимый мир - труп
  далекого прошлого; мы к нему опускаемся из нашего настоящего бытия -
  перерабатывать его формы; так входим в ворота рождения; переходы, комнаты,
  коридоры напоминают нам наше прошлое; прообразуют нам наше прошлое; это -
  органы... прошлой жизни... -
   - переходы, комнаты, коридоры, мне встающие в
  первых мигах сознания, переселяют меня в древнейшую эру жизни: в пещерный
  период; переживаю жизнь выдолбленных в горах чернотных пустот с бегающими в
  черноте и страхом объятыми существами, огнями; существа забираются в глуби
  дыр, потому что у входа дыр стерегут крылатые гадины; переживаю пещерный
  период; переживаю жизнь катакомб; переживаю... подпирамидный Египет: мы
  живем в теле Сфинкса; комнаты, коридоры - пустоты костей тела Сфинкса;
  продолби стену я... мне не будет Арбата: и - мне не будет Москвы; может
  быть... я увижу просторы ливийской пустыни; среди них стоит... Л_е_в:
  поджидает меня...
   . . . . . . . . . .
   Вообразите себе человеческий череп: -
   - огромный, огромный, огромный,
  превышающий все размеры, все храмы; вообразите себе... Он встает перед вами:
  ноздреватая его белизна поднялась выточенным в горе храмом; мощный храм с
  белым куполом выясняется перед вами из мрака; неповторяемы кривизны его
  стен; неповторяемы его точеные плоскости; неповторяемы архитравы колонн его
  входа: колоссального, точеного рта; многозубоколонный рот - вход открывает
  безмерности сумраком овеянных зал: черепных отделений; каменистые пики
  встают в сумрак свода; перекликаются гулким шумом костяные своды его; и -
  опускают объятия; и - образуют огромную полифонию творимого космоса; и
  тяжковесно, отвесно нисходят уступы; падают взоры в оскалы провалов -
  многовидных дыр, - уводящих быстрою линией переходов в лабиринт
  п_о_л_у_к_р_у_ж_н_ы_х каналов; вы выходите в алтарное место - над ossis
  sphenodei... {Наименование одной из костей черепа.} Сюда придет иерей; и -
  ожидаете вы: перед вами внутренность лобной кости: вдруг она разбивается; и
  в пробитую брешь в серо-черном, в обсвистанном, в ветром облизанном мире
  несутся: стены света, потоки; и крутнями вопиющих, поющих лучей они падают:
  начинают хлестать вам в лицо:
   - "Идет, идет: вот - идет" -
   - и уносятся под ноги космы алмазных
  потоков: в пещерные излучины ч_е_р_е_п_а... И вы видите, что Он входит... Он
  стоит между светлого рева лучей, между чистыми гранями стен; все - бело и
  алмазно; и - смотрит... Тот Самый... И - тем самым в_з_г_л_я_д_о_м...
  который вы узнаете, как... то, что отдавалось в душе: исконно-знакомым,
  заветнейшим, незабываемым никогда...
   Голос: -
   - "Я..."
   Пришло, пришло, пришло: пришло - "Я..."
   . . . . . . . . . .
   Вы представьте скелет: крестообразно раскинул он руки - кости; и -
  неподвижно простерт, чтоб... восстать в т_р_е_т_и_й д_е_н_ь... Вы
  представьте: -
   - вы - маленькин-маленький-маленький, беззащитно низвергнутый
  в нуллионы эонов - преодолевать их, осиливать - схвачены черным свистом
  пустот и стремительным пунктом несетесь (это первая прорезь сознания:
  воспоминание его держит прочно и точно описывает); дотелесная жизнь обнажена
  ужасно и мрачно; за вами несется с_т_а_р_у_х_а; и ураганом красного мира она
  протянула свои гигантские руки; а вы - беспокровны; вдруг - толчок: вы -
  малюсенький-маленький вдруг ударились о скелетное тело храма; вы спасаетесь
  во внутренность храма; и слышите, как разбиваются о него океаны красного
  мира: там склонилась с_т_а_р_у_х_а; она не может войти -
   - вы представьте: вы
  входите; и - поднимаете голову: справа и слева симметрично бегущие своды
  ребер; изогнуты прихотливо их плоскости; встают перед вами, как
  п_а_м_я_т_ь... о п_а_м_я_т_и; чудесные дуги скелетного храма; впереди -
  проход... к белому алтарю; и там - череп; из огромности гулких зал, среди
  белого великолепия выступов вы повертываетесь назад - к выходу; миры бреда
  горят там; изумление, смятение, страх овладевает: действительность, откуда
  вы выпали - и не мир.
   И нахождение себя в храме подобно вопросу:
   - "Как?..
   - "Зачем?
   - "Почему?
   - "Как сюда ты попал?"
   Из алтаря проливается свет: это "Я", иерей, совершает там службы; и -
  воздевает он руки:
   - "Я, Я".
   Вы узнали Его.
   Как он "Я" там стоит: и простирает навстречу - пречистые руки... Этот
  жест - жест захожего иерея - жест воздетых рук отпечатлели, конечно,
  надбровные дуги: по окончании светлой утрени Иерей уйдет; вы его года не
  увидите... Он вернется на родину...
   . . . . . . . . . .
   Созерцание черепа странно: и он - п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и
  великолепного скелетного храма, выдолбленного нашим "Я" в скалах черного
  мрака; в храме тела - лежат планы храмов; и восстанет, я верую, из храмовых
  обломков: храм тела.
   Так гласит нам писание...
   . . . . . . . . . .
   Созерцание черепа утешает, напоминает; и - смутно учит чему-то; жест
  надбровных дуг ведом нам; это жест окрыленного "Я", вставшего из гробовой
  покрышки, пещеры, чтобы некогда вознестись; чтоб... вернуться на родину...
  
   ЛАБИРИНТ ЧЕРНЫХ КОМНАТ
  
   После первого мига сознания предстают: коридоры и комнаты -
   - все
  комнаты, комнаты, комнаты! -
   - в которые, если вступишь, то - не вернешься
  обратно, а будешь охвачен предметами, еще не ясно какими, но, кажется,
  креслами в сероватых, в суровых чехлах, вытарчивающих в глухонемой темноте;
  множество немых кресел: под любым можно жить; все - мне ведомо; где-то я
  проходил тут -
   - может быть... внутри тела, ощущеньями перебегая от органа к
   органу и охваченный прорастающей жизнью, еще не ясно какою, но
   кажется... в_ы_р_а_с_т_а_ю_щ_е_й; ее глухие наросты вытарчивали
   мне суровыми образами в глухонемой темноте; перебегал я от органа
   к органу и уходил в огромное материнское тело утробного мира... -
   -
  странно ведомы стены, уводящие в неизмеримые глуби: уводящие к
  "м_а_т_е_р_я_м", где все образы тают в без_о_бразном... -
   - Коридоры и
  комнаты, в которые если вступишь, то не вернешься обратно, а будешь охвачен
  предметами, еще не ясно какими, но... кажется... креслами...; сознавая
  немыслимость здесь водиться, я завелся, однако, наперекор всему, вздрагивая
  в глухонемой темноте; и действительность комнат восставала мне - отложением
  расширения ощущений, отбежавших в "Я" и оставивших во все стороны следы
  свои: стены; из морей безобразия поднялись континенты; моря убежали под
  ноги; под полом бушевали они; угрожали разбить все паркеты: затопить меня.
   Казалося: - в отдалении, среди комнатной анфилады, сидит моя бабушка;
  бегают нити на спицах (она вяжет чулок) ; и - бабушка мне грозится среди
  скверненьких сквознячков, перебегающих из комнаты в комнату; далее - в
  глубине переходов еще бегает бестолочь; и гремит кто-то древний; все-то
  ломится он; все-то ищет меня; в торопливых поисках правит он пустопорожний
  свой шаг: по дальним пустотам; он - чужой: Артем Досифеевич Дорионов,
  быкообразный, брюхатый, - бегает в бесконечности лабиринтов; то подбегает он
  близко; а то отбегает - в неизмеримые дали ходов, где еще не обсохла
  действительность, и гад, дядя Вася, купается в грязи там. По ближайшим
  комнатам кто-то водит меня; молчаливо, сурово; кто-то светочем освещает мне
  путь, впоследствии становится ясным: это мама иль няня проводят меня из
  коридора... в мою детскую комнатку...; вспоминаю я это шествие; мне казалось
  оно бесконечным; напоминало оно: шествие по храмовым коридорам в
  сопровождении быкоголового мужчины с жезлом -
   - (я впоследствии видел изображения таких шествий; изображениями этими
  пестрят подземные гробницы Египта; и я видел ведущих: песьеголовых,
  быкоголовых мужчин с длинными жезлами в руках...) Мне казалося: -
   - переходы квартиры ведут к бездне мрака; и все там обрываются: далее -
  чернотные грохоты, по которым несется старуха, стреляя дождями карбункулов
  (переживание это меня охватило однажды: при прохожденьи земли чрез комету);
  я когда-то там проносился; о_н_а м_ч_а_л_а_с_ь з_а м_н_о_ю; меня вытащили из
  громов космических бурь; и - повели коридором; так тянулись века: все-то
  гнались за нами; странно было это суровое шествие по коридору квартиры - в
  сопровождении человекоподобного существа со свечою в руке.
   . . . . . . . . . .
   Еще долго за мною протянута память туда - в лабиринт черных комнат, к
  ч_у_ж_о_м_у: все чужие - оттуда; еще долго спустя подозрительно я
  встречаю... гостей; а когда узнаю про Тезея и про быка Минотавра, то
  становится ясно мне: Артем Досифеевич - Минотавр; я же, щелкнувший в мрак
  пустых, пустых комнат, - Тезей.
  
   ЛЕВ
  
   Среди странных обманов, туманно мелькающих мне, передо мной возникает
  страннейший: передо мною маячит косматая львиная морда; уж горластый час
  пробил: все какие-то желтороды песков; на меня из них смотрят спокойно
  шершавые шерсти; и - морда; крик стоит:
   - "Лев идет..."
   . . . . . . . . . .
   В этом странном событии все угрюмо-текучие образы уплотнились впервые;
  и разрезаны светом обмана маячивших мраков; осветили лучи лабиринты; посреди
  желтых, солнечных суш узнаю я себя: вот он - круг; по краям его - лавочки;
  на них темные образы женщин, как - образы ночи; это - няни, а около, в свете
  - дети, прижатые к темным подолам их; в воздухе - многоносое любопытство; и
  среди всего - Л_е_в -
   - (Я впоследствии впдывал желтый песочный кружок -
  между Арбатом и Собачьей Площадкой, и доселе увидите вы, проходя от Собачьей
  Площадки, обсаженный зеленью круг; там сидят молчаливые няни; и - бегают
  дети)...
   . . . . . . . . . .
   Образ этот - мой первый отчетливый образ; до него - неотчетливо все;
  неотчетливо - после; мутные, мощные, мрачные, переменные миги мои мне рисуют
  события, со мною не бывшие вовсе; мне действительность города возникает
  впервые гораздо позднее; но осколок ее мне - тот желтый кружок, перекинутый
  от... Собачьей Площадки... в мой мир марева: посередине желтого круга мы
  встретились: я и л_е_в.
   Мне отчетливо: -
   - Лев есть Л_е_в: не собака, не кошка, не утка; смутно
  помнится: льва я где-то уж видел; и видел - огромную, желтую морду.
   Да я знал ее прежде: я ждал ее...
   Это событие встречи упреждает отчетливо мне встречу с близкими ликами:
  мамы, папы и няни... Среди образов снов еще нет этих образов; есть их
  запахи, голоса, ощущение; есть движение с ними в пространстве: вот несут
  меня, переносят, укладывают, гасят свет, защищают от тьмы; переносящих не
  вижу я вовсе; и я знаю объятия; папа, мама и няня мне спрятали свои лики;
  сквозь объятия их мне просунуты все какие-то полулюди: вот ужасный толстяк
  Дорионов, старуха и гад дядя Вася; правда, помнятся: тетя Дотя и бабушка:
  тетя Дотя протянута в зеркалах с выбивалкой в руке; бабушка - и грозна, и
  лыса. Больше образов нет...
   Почему же л_е_в мне знаком?
   . . . . . . . . . .
   Я отчетливо помню, что -
   - линии блещущих лавочек, солнце и желтая суша
  - куда-то отъехали перед львом; лев растет; и - заслоняет мне все; ужасаюсь
  я: рухнули все преграды меж нами; все, что пряталось, появилось - под
  солнцем. Покров солнца на мраке не защищает от мрака; солнце бросило в мрак
  желтый круг; и из мрака ночей повылезали на желтую сушу все дети и няни:
  отдохнуть от опасностей; и тогда-то вот из желтеющей кучю песку, из-под
  круга на круг вылезать стал на нас головастый зверь, лев: и все снова -
  пропало; солнце спряталось; снялось желтое пятно круга; и няни, и дети
  снялись; все снялось: и продолжилась тьма.
   . . . . . . . . . .
   Я впоследствии, четырех-пяти лет, проходил по кружку; и тогда вспоминал
  уже я, что мне снилось когда-то (когда - я не помню) -
   - вот здесь встретил Льва я...
  
   ЧЕРЕЗ ДВАДЦАТЬ ЛЕТ -
   ЧЕРЕЗ ТРИДЦАТЬ ДВА ГОДА
  
   Через двадцать лет: -
   - мне отчетливо кинуто снова: событие с "Львом";
  углублено мне отчетливо; косматая морда опять предо мною; невероятности
  бреда мне врезаны в вероятное; сон стал фактом; понял я до конца: бреды -
  факты; и сны суть действительность; через двадцать лез сызнова Лев стоит
  предо мною.
   . . . . . . . . . .
   Я любил рассказывать сны: пояснять свои миги сознания; и первые миги я
  вспомнил в то время; я любил погружаться в их темное, грозное лоно; научился
  я плавать в забытом; извлекать темнодонное: изучать его; в это время я много
  читал: о дне океанов и гадах; п_а_л_е_о_н_т_о_л_о_г_и_я открывает мне свои
  тайны; я - естественник; мои товарищи - тоже; собираемся мы дружным, тесным
  кружком; и забавляемся небылицами.
   Помню я: уж весна; на носу экзамены; жарко; лаборатория опустела;
  темнеет; уж весенний вечер в окне; угасает жужжание электрической печи;
  бросаем реторты; в прожженных тужурках идем к подоконнику; начинаются
  разговоры о снах; яркими красками рисую жизнь детства: с_т_а_р_у_х_у и
  г_а_д_о_в; говорю о к_р_у_ж_к_е и о л_ь_в_е: о его желтой морде...
   Товарищ смеется:
   - "Позвольте же... Ваша л_ь_в_и_н_а_я м_о_р_д_а - фантазия".
   - "Ну да: сон..."
   - "Да не сон, а фантазия: россказни..."
   - "Уверяю вас: этот сон видел я".
   - "В том-то и дело, что сна вы не видели..."
   - "?".
   - "Просто видели вы сан-бернара...",
   - "Льва..."
   - "Ну да: "Л_ь_в_а..."
   - "?"
   - "То есть "Л_ь_в_а" сан-бернара..."
   - "Как так?"
   - "Этого "Л_ь_в_а" помню я..."
   - "?"
   - "Помню желтую морду... не "л_ь_в_а", а - собаки..."
   - "??"
   - "Ваша львиная морда - фантазия: принадлежит она сан-бернару, по имени
  "Л_е_в".
   - "А откуда вы знаете?"
   - "В детстве и я проживал около Собачьей Площадки... Меня водили гулять
  - на кружок; там и я видел "Л_ь_в_а...". Это был добрый пес; иногда забегал
  на кружок он; в зубах носил хлыстик; мы боялись его: разбегалися с
  криком..."
   - "И вы помните крик "Л_е_в - и_д_е_т"?
   - "Разумеется, помню..."
   . . . . . . . . . .
   Мой кусок странных снов через двадцать лет стал мне явью... -
   - (может
   быть, лабиринт наших комнат есть явь; и - явь змееногая гадина:
   г_а_д д_я_д_я В_а_с_я; может быть: происшествия со старухою -
   пререкания с Афросиньей, кухаркой; ураганы красного мира - печь в
   кухне; колесящие светочи - искры; не знаю: быть может...)
   Товарищ смеялся:
   - "Около Собачьей Площадки есть дом: сан-бернары не переводятся в этом
  доме; около Собачьей Площадки и теперь они бегают; их же праотец - "Л_е_в".
   . . . . . . . . . .
   Очень скоро впоследствии, проходя по Толстовскому переулку, выходящему
  на "к_р_у_ж_о_к", встретил я: желтоногого сан-бернара с шершавой, слюнявою
  мордою...
  
   "Л_е_в" продолжился - в нем...
   Но душа глухо дрогнула:
   - "Л_е_в - идет: близко знаменье".
   В это время я читывал "Заратустру".
   . . . . . . . . . .
   И - прошло лет двенадцать: тридцатидвухлетие отделило меня: от первого
  появления Льва, и тогда, в т_р_е_т_и_й р_а_з, появился он: встал воочию и -
  угрожал мне, погибелью...
  
   ВСЕ-ТАКИ
  
   Из сумятицы жизни, в толпе, среди делового собрания, сколько раз я
  повертывался к странному явлению "Л_ь_в_а": в дальнем детстве, теперь и во
  время студенчества.
   И - глаза мои расширялись; невидящим взором глядел я в пространство;
  толкали прохожие; качал головой собеседник: я отвечал невпопад; изумление,
  смятение, страх овладевали мной.
   Я себе говорил: -
   - "Действительность эта - не сон: но она - не
  действительность..."
   - "Что все это: и - где оно было?"
   - "Приходил д_е_т_с_к_и_й лев: и опять, и опять".
   - "Ты с ним встретился..."
   . . . . . . . . . .
   Явственно: никакой собаки и не было. Были возгласы:
   - "Лев - идет!"
   И - лев шел.
   . . . . . . . . . .
   В это детское время сознание изобразимо мне так: провалился я; и -
  повис в черной древности: блистать в черной древности; иногда вокруг сны -
  дымят: и бегут лабиринты из комнат; и припадают к лицу; и узором обой
  остановятся передо мною; и узором обой прямо смотрят мне в душу; отступят:
  опять провалился; повис в черной древности; все отряхнуто - стены, кресла,
  предметы; все - грозно; все - пусто; действительность - дыра в древнем мире;
  миг - и снова они: лабиринты из комнат; и изо всех лабиринтов глядится:
  т_о_т с_а_м_ы_й; а кто - ты не знаешь: и тянет к нам руки; до ужаса узнанной
  бурей несется без слов:
   - "Вспомни же: это я - старая старина..."
   Страшное роковое решение уже принято: не избежать, не осилить: за ним!
  -
  - все! -
   - туда!.. -
   А куда, я - не знаю.
   . . . . . . . . . .
   Ярче всего мне четыре образа: эти образы - роковые; бабушка и лыса, и
  грозна; но она - человек, мне исконно знакомый и старый; Дориопов - толстяк;
  и он - бык; третий образ есть хищная птица: с_т_а_р_у_х_а; и четвертый -
  Л_е_в: настоящий л_е_в; роковое решение принято: мне зажить в черной
  древности; мне глядеться в т_о с_а_м_о_е (вот во ч_т_о, я не знаю)... И
  о_н_о надвигается; восстает: и окружает меня лабиринтами комнат; среди этого
  лабиринта - я; более - ничего.
   Странно было мне это стояние посредине; или вернее: мое висенье ни в
  чем; и кругом - они, образы: человека, быка, льва и... птицы. Думаю, что они
  - мое тело; черная мировая дыра - мое темя; "я" в него опускаюсь: не сошел
  еще - мучаюсь; распространенный по космосу, я ужасно сжимаюсь; переживаю я
  погружение себя в тело, как... опускание в мировую дыру; но решение принято!
  час жизни пробил; и, выпуская меня из родительских рук, Кто-то давний стоит
  там за "Я"; и - все тянет мне руки: из-за багровых расколов; эти руки,
  желтея, мрачнеют; и - переходят во тьму.
   . . . . . . . . . .
   - "Я - приду".
  
   ОБРАЗОВАНЬЕ ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТИ
  
   Как в пространствах грохнувший метеор, -
   - издалек_а_, неотчетливо,
  говорливо, рассыплется, как горох по паркету:
   - "Д_а в_о_с_к_р_е_с_н_е_т Б_о_г!"
   - "Ха-ха-ха..."
   - "Барин..."
   - "Право..."
   - "Чудак..."
   - "Михаил Васильич, оставьте!"
   - "И р_а_с_т_о_ч_а_т_с_я в_р_а_з_и е_г_о..."
   - "Ха-ха-ха..."
   - "Чтой-то, право..."
   - "Математики, ученые, г_о_ловы: там себе - шутят..."
   - "Ха-ха..." -
   - разорвется - все: стены, комнаты, полы, потолки; или:
  вгонится в темное отверстие без_о_бразно-безвременного, как вгоняется
  мыльный пузырь в отверстие узкой соломинки; лопнет все: лопну я...
   . . . . . . . . . .
   Мне открылось впоследствии (я = подрос уже в эту пору): Афросинья,
  кухарка, с Дуняшею, горничной, - побранятся; и подымется: в кухне крик; папа
  выскочит; из кабинета в гостиную, пробежит по столовой, передней; и - в
  кухню; там он примется:
   "Отче наш... Иже еси на небесех..."
   Или - примется он: "Да воскреснет Бог" -
   - угомонять крикунью-кухарку,
  грызущую все, бывало, Дуняшу: и, потрясенная текстом, молчит Афросинья;
  Дуняща смеется сквозь слезы: папа, мама и няня хохочут; Серафима Гавриловна
  с бабушкой угощаются табачком и разводя руками:
   - "Математик, ученый, чудак..."
   - "Что прикажете делать".
   Я же - падаю в обморок, потому что -
   - "Я" и "в_с_е к_р_у_г_о_м" -
  связаны: ощущение строит мне окружение: распадаются стены в чернотные
  бездны; папа, мама и няня вываливаются; а "Я" - без действительности;
  сотрясение ощущений мне обдувает все, точно пух одуванчика, уносимый от
  брежжущей свечки в пустотные ночи.
   Я - нервный мальчик: и громкие звуки меня убивают; я сжимаюся в точку,
  чтобы в тихом молчаньи из центра сознания вытянуть: линии, пункты, грани; их
  коснуться своим ощущеньем; и оставить меж них зыбкий след; перепонку;
  перепонка эта - обои; меж ними - пространства; в пространствах заводятся:
  папа, мама и... няня. Помню: -
   - я выращивал комнаты; я налево, направо
  откладывал их от себя; в них откладывал я себя: средь времен; времена -
  повторения обойных узоров: миг за мигом - узор за узором; и вот линия их
  упиралась мне в угол; под линией линия; и под днем - новый день; я копил
  времена; отлагал их пространством; здесь - в огромных обойных букетах -
  время мчалось галопом; а у той стены разрывался мне пульс его; я пульсировал
  временем; я пульсировал коридором, столовой, гостиной: коридорные, столовые
  времена!
  
   ВЕЧНОСТЬ В ЧЕХЛАХ
  
   Действительность -
   - выгонялась из... труб, как выгоняется мыльный
  пузырь из тончайшей соломинки: действительность не текла, а надувалась и
  лопалась; комнаты возникали мне; комнаты лопались; в комнатах - топали,
  хлопали, лопались все предметы; и - хаяла тетя Дотя, -
   - все еще она не
  сложилась: не оплотнела, не стала действительной, а каким-то туманом она
  возникала безмолвно: между чехлов и зеркал; мне зависела тетя Дотя: от
  чехлов и зеркал, между которыми -
   - и слагалась она в величавой суровости и в
   спокойнейшей пустоте, протягиваясь с воздетой в руке выбивалкой, с
   родственным отражением в зеркалах, с родственно задумчивым
   взором: худая, немая, высокая, бледная, зыбкая - родственница,
   тетя Дотя; или те: Евдокия Егоровна... Вечность... Родственность -
   отражение моих состояний сознаний (в данном случае: чехлов пустой
   комнаты); отражение было так хрупко, что приближение шага
   отряхивало тетю Дотю тенями: по четырем углам комнаты...
   Мне Вечность - родственна; иначе - переживания моей жизни приняли бы
  другую окраску; голос премирного не подымался бы в них; не спадали бы узы
  крови; меня не считали б отступником; и я не стоял бы пред миром с
  растерянным взглядом.
  
   КОМНАТЫ
  
   Квартирой отчетливо просунулся внешний мир, - то есть то, -
   - что от
  меня отвалилось и на чем летучились сны, прилипая обоями к укрываемым
  комнатам; а сквозь них, из углов, пошел ток мрачной жизни, слагая мне
  будущих спутников: тетя Дотя в то именно время слагалась -^ в углу, на
  обоях, из теней; она еще не сложилась; и -
   - ти-те-та-та-то-ту -
   - погромыхивал
  откуда-то издали папа "Непапа"; старые ямы открыты, как... старые язвы; и
  этот папа Непапа - язвительный, клочковатый, нечесаный; изнутри он горит, а
  извне - осыпается пеплом халата; под запахнутой полой халата язвит багрецом
  он; и он - огнедышащий: папа Непапа, как... Этна: остывает он; громыхая, он
  обнимает... нас: ураганом текущего.
   Воспоминание об огнедышащем папе у меня сливается с воспоминанием о
  позднейших рассказах -
   - папа свечкою поджег штору; штора вспыхнула: но,
   никого не позвав, папа бросился из постели в пламенистые кл_о_ки -
   рвать и босыми ногами растаптывать; затоптав пламена, лег он
   спать; утром входит прислуга и видит: часть стены обгорела; папа
   же - спит себе -
   - настоящий пожарный!
   Линии, светочи, жары отвердевали поверхностями предметов, и, где не
  было никакого порога, - порог появлялся; верилось в иные, таимые комнаты
  среди не таимых, вот этих; потом обнаружились окна к ним - зеркала: тетя
  Дотя связана с зеркалами; все, бывало, выглядывает она на меня из зеркал -
  лицевым, бледноватым пятном.
   С нянюшкой Александрою жили мы в правилах; была правилом комната; и
  жили мы в комнатах: в правильных комнатах, преодолимых и измеряемых, о
  четырех стенах; словом, жили не в трубах.
   И заключили мы договор: -
   - мне жить по закону: около угла, сундучка, -
   при часах; и слушать мне тиканье; здесь, на коврике, одолевались
   пространства; и за ковром, там -
   - охватывал Анаксимандр:
   беспредельностью; -
   - это я кричал про него, по ночам, - всего одно
  только слово:
   - "Афросим!" - просто я перепутал: "афросюнэ" по-гречески
  ведь безумие; а Афросинья служила в кухарках: в то именно время;
  старообразая, все бранилась она.
   Папа ей говорил:
   - "Афросинья молода
   - "Не бранится никогда". -
   Или, скажет наш папа: -
   - "Земля -
   шар..."
   Это - я понимал, как понимал вообще я круглоты, и их я боялся: ведь сам
  же я шарился; и папа - охватывал страхом, становяся папой Непапой, каким-то
  Вулканом, посыпанным лишь для вида чсрпой золой сюртука; под ней все кипит:
  огнедышащий папа!
   Все-то он налезает на нянюшку (все сказали бы - с шутками: а какие там
  шутки!) и грозится извергнуться лавою меня сотрясающих слов:
  
   "Не бил барабан перед смутным полком,
   "Когда мы вождя хоронили".
  
   Еще можно держаться мне в строе, когда скажет, бывало, он:
   - "Вот сидит он на рогоже,
   "Бледный и немой" -
   - это мне и понятно, и просто; даже - на пользу мне: сам я на коврике;
  сам я и бледен, и нем, как бледна и нема моя нянюшка; немота сидящего на
  рогоже понятна; он сидит, как и я; и пребывает, как я, - он; на рогоже -
  одолевается и пространство, и время; за рогожею - рдяный мир.
   Папа же тут з_а_н_е_п_а_п_и_т_с_я; и - пригрозит старой яростью:
  
   "Краски огненного цвета
   "Брошу на ладонь,
   "Чтоб предстал он в бездне света,
   "Красный, как огонь!.."
  
   - А я - я взреву, весь охваченный ярой рдяностью багрец излившего,
  рассвирепевшего - косматого и очкастого Папы, способного меня затащить в те
  миры, откуда, с опасностью жизни, был я вытащен трубочистом.
   Нянюшка меня накрывает от папы, а я - я предчувствую: будет, будет нам
  с нянюшкой гибель от папы; и потом, когда папы уж нет, я пугливо
  оглядываюсь; вот он там на нас набежит; нянюшка в ужасе на меня
  принавалится, меня спасать: папа же - сорвет с меня нянюшку: затащит мне
  нянюшку, может быть... с ней описывать там в пространствах... колеса!
   . . . . . . . . . .
   Переживание звука телесного голоса, как грохота бестолочи, переживание
  тела, как бездны, в которую рухнул ты -
   - без_о_бразно пухнуть и пучиться -
   -
  вот посвятительный образ: в произрастание жизни; вспомните, что говорят наши
  няни:
   - "Это, барыня, рост".
  
   ИЗ СУМЯТИЦЫ ЖИЗНИ
  
   Из сумятицы жизни, в толпе, среди делового собрания, сколько раз я
  повертывался назад, к первому мигу сознания; и - глаза мои расширялись;
  изумление, смятение, страх овладевали мной; я - хватался за голову; я -
  говорил себе:
   - "Действительность, где ты был, - и не мир".
   Мне был мир - ощущением.., даже не органов тела, а -
   - бьющих? рвущих и странно секущих биений, в меня впаянных, меня
  тянущих за собой, развивающих во все стороны от меня крылорукие молнии
  пульсов; образом и подобием моего состояния может служить разве лишь
  изображение чудища, тысячерукого существа (сиамские статуэтки - вы
  помните?).
   Таковы мои первые ощущения; а нахождение себя в ощущении было подобно
  вопросу:
   - "Как?
   - "Зачем?
   - "Почему?
   - "Как с_ю_д_а ты попал?" -
   - То есть: -
   - было сознанье контраста, но - с
  чем? Была память... О чем была п_а_м_я_т_ь? Что "Я" - "Я" - этому я дивился
  позднее, Наконец, было знание, которое я не мыслю без опыта: у
  б_е_с_к_о_н_е_ч_н_о_с_т_и е_с_т_ь п_р_е_д_е_л; и стало быть; законечное;
  "з_а_к_о_н_е_ч_н_о_г_о" не было мне: детской комнаты, няни, мамы и папы - не
  возникало еще.
   З_а_к_о_н_е_ч_н_о_е переживалось, как... прошедшая в ощущение память: о
  д_о_т_е_л_е_с_н_о_м...
   . . . . . . . . . .
   Мои детские, первые трепеты: трепеты ощущаемых
  м_ы_с_л_е_ч_у_в_с_т_в_и_й сознания; трепеты образованья текучих миров,
  пламенных объятий вселенной (огонь Гераклита); трепеты развивались, как...
  крылья: думаю я, что "к_р_ы_л_ь_я" - подобия пульсов; окрыленный, трепещущий
  рост - существо человека; ангелоподобно оно; и мы все - крылоноги; и мы -
  крылоруки. К_о_н_е_ч_н_о_с_т_и - отложения крыльев. Мои первые детские
  трепеты удивляют меня; удивляет в_с_е: ч_т_о о_н_о т_а_к_о_в_о, к_а_к_о_в_о
  о_н_о е_с_т_ь; почему о_н_о не текуче? Взмахни трепетом, как крылом, -
  перестроится все: будет т_е_м, д_а н_е т_е_м; а о_н_о - не меняется (и
  впоследствии, уж привыкнув к действительности, все боялся я, что она утечет
  от меня и что буду я - без действительности: вне действительности разовью
  миры бреда...). Ощущение уж меня не терзает: не кажется мерзостью; если ж
  в_с_е утечет, ощущение разовьет - во все стороны свои крылья: и я стану
  вращаться, терзаясь пустотами, тысячекрылый, напоминающий изображения
  сиамских богов, колесящих в неправде.
   Про меня говорили:
   - "Какой нервный мальчик..."
   . . . . . . . . . .
   С трепетов, думаю, открывались мистерии: мистерией началась моя жизнь;
  и эта мистерия - рост; круги нарастанья - н_а_р_о_с_т_ы - есть жизнь моя;
  первый н_а_р_о_с_т роста - образ.
   Жизнь моя началась в безобразии: и продолжилась - в образы.
  
   ГЛАВА ВТОРАЯ
   НЯНЮШКА АЛЕКСАНДРА
  
   Все это уж было когда-то,
   Но только не помню когда...
   Гр. А. Толстой
  
   ЛАПА
  
   Я стал жить в пребывании, в с_т_а_в_ш_е_м (как я ранее жил в
  с_т_а_н_о_в_л_е_н_и_и); в нем держу нить событий; не все еще с_т_а_л_о мне;
  многое у_с_т_а_н_о_в_и_т_с_я на мгновение; и потом - утечет.
   Так с_т_а_н_о_в_и_т_с_я мне тетя Дотя; с_т_а_н_о_в_и_т_с_я папа;
  установится; и уже - протечет: станет паром. Папа водится редко; он в
  отсутствии представляется мне огнеротым каким-то -
   - краснокудрые пламена,
   огнерод, вылетают из уст; бородатый, крылатый летает на ясных
   размахах; иногда приколотится он красным миром своим к
   Косяковскому дому, в котором мы жили; и смотрит с Арбата в оконные
   стекла багровым закатом; разразится огромным звонком к нам во
   входную дверь: из Университета влетает в квартиру -
   - (Университет
   - универс!) -
   - громорогие самороды грохочут нам в комнаты;
   воспламятся все печи; а папа гремит за стеною (я впоследствии
   познакомился с греческой мифологией; и свое понимание папы
   определил: - он - Гефест; в кабинете своем, надев на нес очки, он
   кует там огни - среброструйные молньи из стали, которые, наподобье
   складного аршина, он сложит и спрячет в портфель, чтобы их
   утащить в Универс - и отдать их Зевесу: университетскому ректору,
   Пудостопову).
   Он уже вот в огромных калошах, в огромной енотовой шубе, по коридору
  бежит прямо во входную дверь, чтоб оттуда, раскрыв свою шубу, низвергнуться
  в космос (там, за входною дверью, - обрыв: над головой, под ногами и прямо,
  где после возникла стена, дверь и входная карточка с надписью
  "Х_р_и_с_т_о_ф_о_р Х_р_и_с_т_о_ф_о_р_о_в_и_ч П_о_м_п_у_л", - темнеет
  звездистое небо); и папа несется по небу - громадной кометой, по направлению
  к той дальней звезде, которую называют "У_н_и_в_е_р_с_и_т_е_т", уносится на
  пространствах: газообразно раскинутым, повисающим, нам грозящим хвостом; там
  - летают видения; там встречается папа с моею с_т_а_р_у_х_о_й: ее называют
  Натальей Ивановной Малиновскою, к_р_е_с_т_н_о_й м_а_м_о_ю; там, в двери,
  остается папина шуба, большая, пустая; папа мчится в иные вселенные: -
   - в Университет,
   - в Совет,
   - в Клуб...
  Их названья - "п_л_а_н_е_т_ы"; говорит он и дышит он - там.
   . . . . . . . . . .
   Так летят сребропевные облака на громах и на молньях.
  
   РОЙ - СТРОЙ
  
   Первые мои миги - рои; и - "рой, рой, - все роится" - первая моя
  философия; в роях я роился; колеса описывал - после: уже со старухою; колесо
  и шар - первые формы: сроенности в рое.
   Они - повторяются; они - проходят сквозь жизнь: блещет колесами
  фейерверк; пролетки летят на колесах; колесо фортуны с двумя крылышками
  перекатывается в облаках; и - колесит карусель. И то же - с шарами: они
  торчат из аптеки; на Каланче взлетел шар; деревянный тар с грохотом
  разбивает отряд желтых кегель; наконец, приносят и мне - красный газовый
  шарик - с Арбата, как вечную намять о тон, что и я - шары сраивал.
   Сроённое стало мне строем: колеся, в роях выколесил я дыру, с ее
  границей, -
   - трубою, -
   - по которой я бегал.
   Трубы, печи, отдушины, то есть дыры, есть мир.
   Вспыхивал печной рот раскаленным оскалом; или - жевал он золу; черные
  дыры отдушин душили угарами; в трубу - вылетали.
   Мама моя с ударением твердила:
   - "Ежешехинский..."
   - "Что такое?"
   - "В трубу вылетел".
   Это и подтвердил чей-то голос:
   - "Ежешехинский идет сквозь огонь и медные трубы".
   Размышления о несчастиях Ежешехинского, забродившего в трубах и
  бродящего там доселе, - были первым размышлением о превратности судеб.
   В размышлениях этих одолевала память о старом: и я ходил в трубах, пока
  оттуда не выполз я - в строй наших комнат через отверстие печки из-за золы,
  из-за черного перехода трубы; туда уползают и оттуда выпалзывают: в строи
  стен и в строй пережитий.
   Правилом пережитий мне встала тут - нянюшка Александра непосредственно
  у дыры, у трубы; и - строй наших комнат.
  
   ТРУБОЧИСТ
  
   Невыразимое чувство меня охватило, когда -
   - из-за угла коридора
   просунулась жиловатая голова трубочиста и добродушно осклабилась
   белыми своими зубами; глаза мне сказали: -
   - "Да, да, да - вот.
   - "Мы знаем, что знаем...
   - "Но об этом - молчок...
   - "Ни-ни-ни..."
   И трубочист наклонился к отверстию печки: что-то свое там таить,
   вспоминать...
   . . . . . . . . . .
   Думалось: может быть, это он, перегибаясь по трубам, меня выхватил из
  дыры; и - пронес над огнем... -
   - Как он бродит над трубами и опускает в
  отверстие длинную веревку на гире: согнутый, озоленный - посиживает: в
  гарях, в копотях - у перегиба трубы, в темном ходе, спасая оттуда младенцев
  и после выпалзывая из печей, где ему, как ужу, ставят на блюдечке молоко; и
  - трубочист представляется мне змееногим: извивается в комнатах; тихо
  пестует мальчиков.
   . . . . . . . . . .
   Поражался я отвагою трубочиста: любил трубочиста. И, зная, что -
   -
  Ежешехинский впал в трубу, там заползал, как червь, и из трубы по ночам
  подвывает, я думал: -
   - "Как его там найти?"
   Послать трубочиста.
   . . . . . . . . . .
   Видывал трубочиста я после: в окошке... Как он там, - на трубе,
  далек_о_-далек_о_, выдается изогнутым контуром; солнце блещет слепительно;
  снег на крыше - глазастый алмазник; присвистнет метелица; и - взлетят
  снегометы: снегометы бело и неяро летят переносными стаями; легколистая
  снегопись серебреет на окнах.
  
   ТЕТЯ ДОТЯ
  
   Тетя Дотя с_т_а_н_о_в_и_т_с_я - тоже, появляясь сперва в зеркалах
  дальней комнаты; и в величавом спокойствии медленно оплотневает; оплотневшая
  ходит среди нас: с выбивалкой в руке.
   Оплотневшая тетя Дотя становится: Евдокией Егоровной; она - как бы
  Вечность.
   Евдокия Егоровна, Вечность, сочувственно посещает меня, обнимает меня
  своим бледным лицом - без единой кровинки; тетя Дотя - растроена: растроена
  в зеркалах; в том и этом; обнимая меня, указует на зеркало; там - она; и еще
  кто-то там: зеленоватый, далекий и маленький, в бледно-каштановых локонах; а
  тетя Дотя мне шепчет:
   - "Чужие..."
   Становится все очень странно, а тетя Дотя садится к огромному, черному
  ящику; открывает в нем крышку; и одним пальцем стучит мелодично по белому,
  звонкому ряду холодноватеньких палочек -
   - "То-то" -
   - что-то тети-до-ти-но...
   . . . . . . . . . .
   Мне впоследствии тетя Дотя является: преломлением звукохода; тетя Дотя
  мне: мелодический звукоход; а все прочие ходы суть грохоты; и особенно папин
  ход: г_р_о_х_о_х_о_д - п_а_п_а_х_о_д...
   Тетя Дотя - минорная гамма; или - строй торчащих чехлов; и кресло в
  чехле - называю "Е_г_о_р_о_в_н_о_й" я; и мне каждое кресло -
  "Е_г_о_р_о_в_н_а"; строй "Егоровен" - Вечность... Он ряд повторений:
  э-м_о_л_ь; и тетя -" Дотя - э-м_о_л_ь: повторение одного и того же. Тетя
  Дотя - как гамма, как тиканье, как падение капелек в рукомойнике, как за
  окнами с_т_р_о_й солдат без офицера и знамени; ее назвал "д_у_р_н_о_й
  б_е_с_к_о_н_е_ч_н_о_с_т_ь_ю" знаменитейший Гегель.
  
   НЯНЮШКА АЛЕКСАНДРА
  
   Непротканное звездами бледное небо, дневное - за окнами смотрит;
  непроглядная тень на полу: это нянюшка Александра со мной.
   Точней - воздух нянюшки: вселенная, продышавшая многим; и - прогнанная;
  ее прогнали: я плакал.
   Все было в нянюшке правильно нам: и внедырно, и комнатно (она дозирала
  за дырами: трубочист - ее кум) ; я, бывало, ее теребил; я просил ее: мне
  позвать трубочиста; нянюшка мне молчала: ни слова. И голоса я не помню ее;
  да и нрава не помню, но -
   - дозирающий облик из теней, углов и простенков, в
   тускловатой мгле серых стен передо мною встает, как реликвия
   древности.."
   . . . . . . . . . .
   Смутно помнится: -
   - что букетиками васильковых обой - передо мной
  встали стены и что тарелочка с манной кашкой откушана мною; и - перемазан я
  весь (нянюшка на меня заворчала: меня подтирает). Мне немного грустно и
  пусто; вот он кованый, жестяной сундучок; около него, под часами, в
  пунцово-сером платье сидит она -
   - с изможденным, пожелклым, изборожденным
  лицом; и - с желтыми скулами; я валюсь на подушки, потому что я -
   -
   недоволен; мне говорили потом, что в это время был болен я, что
   меня мучил жар; жара нет; и - события нет; то есть нет ничего уже;
   а... кашка... откушана... мною; я кушал - в будни; откушал: и - те
   же все будни; мне хочется плакать; в тиканьях перемогается время:
   уж сумерки.
   Нянюшка на меня посмотрела; и забегали над чулком вязальные, ясные
  спицы -
   - Манная кашка меня обманула; тяготится желудочек и нападают
   сонливости; я простираюсь за помощью; нянюшка склонилась ко мне;
   вместо ее головы -
   - над воротом пунцового платья, без колпака, торча,
   меня лижет, мне блещет и синеньким огонечком моргает мне, дышит
   отверстием: ламповое стекло! -
   - А нянюшка с ясными, вязальными
  спицами - только смотрит!
  
   ПРОГУЛКА
  
   Нянюшка Александра и я пробираемся по коридору - из детской: в
  коридорной печи - залетали огни; краснопалое пламя показало нам палец; мы
  проходим в столовую: на летящих спиралях с обой онемели давно лепестки белых
  лилий легкотенным изливом: проходим в гостиную: она - в красных креслах; на
  стенах из огромных гирлянд багрянеют, грозясь: кисти красные роз заревыми
  роями; мы - на кухню: шепоты, шумы, шипы, огни, пары, гари; там на кухне
  стоит, там на кухне бурлит - дымно-шинный котел; и огонь бьет в котел,
  прободая железную вейку; ломти мягкого мяса малиновеют на столике; кровоусая
  кошечка с красным куском в зубах - уж косится; и - морковина сочно трется о
  терку... -
   - Афросинья, замахиваясь рукой над огнем, описывает кочергою дугу,
   вся в отсветах кудрявого пламени, вылезающего на нее из печи
   легкой гривой; в печке - красная ярая морда оскалилась углями; -
   -
   и мне кажется: -
   - Афросинья там борется с гадом, приползающим к
   черному отверстию печки; будет - будет нам гибель: кричу; и
   выводят меня в коридор.
   . . . . . . . . . .
   Нянюшка Александра и я пробираемся по коридору - из кухни; я - прижался
  к подолу; за нами бродят по стенам огромные великаны; то - тени; съеживаясь,
  переменяясь, метаются; а коридор - бесконечен; странно мне это шествие -
  нянюшки Александры, меня - по коридору и комнатам опустевшей квартиры в
  сопровожденьи двух спутников, теней, немых и бесшумных; настроение это мне
  переживалось впоследствии, при созерцанье рисунка, изображавшего шествие по
  храмовым коридорам ведомого пленника в сопровождении птицеголового мужчины с
  жезлом.
   Я впоследствии мальчиком ждал: вот откроется дверь; и - войдет:
  птицеголовый мужчина; и родимый клекот его огласит мою детскую.
  
   ОБМОРОК
  
   Наши комнаты: коридор, кабинет, кухня; и - далее, далее; но - еще есть
  комнаты; их убрали; и их расставляют, как ширмы; только выйдем мы с няней из
  коридора на кухню, как уже в столовую быстро ворвутся губастые черные рожи -
  а_р_а_п_ы: и - раздвигают все кресла; на опростанном месте они учреждают
  "в_е_р_т_е_п": и - обставляют вертеп: кумачами; и папа в парчовом халате, в
  короне и с шаром в руке, появляется сам восседать в золоченом там кресле; и
  - мама становится д_а_м_о_й; и - ходит за папой; подают пузатую чашу и
  открывают паркеты; и опускают туда: под паркеты; под паркетами - синеродные
  воды играют струею; под паркетами плывет водовоз, попирая ногами бубновую
  бочку; и быстроливным ведром наливает в пузатую чашу: сестренок; папа с
  мамой танцуют кадриль, а сестренки их просят: "Отдайте нас Котику!"
   По ночам иногда я не сплю: и в столовой мне слышатся стуки: танцуют
  кадрили - в "в_е_р_т_е_п_е"; утром встает с золоченого кресла мой папа; и
  запирает сестренок моих в крепкий шкап; и д_а_м_а становится м_а_м_о_й:
  проходит за папой; "вертеп" разбирают а_р_а_п_ы; я ищу его...
   Где он, где?..
   . . . . . . . . . .
   Тоже вот: -
   - будет, будет нам гибель: попадают плитки паркетов - в миры
  новых комнат!..
   В ожидании катастрофы я шил; она и случилась однажды: -
   - мы, паркетные
  плитки и я, - мы попадали в обморок (это было во сне); падать в обморок с
  той поры означало: падать в чужую квартиру, под нами, где доктор Пфеффер
  проказникам дергает зубы и откуда грозится нам чернобровая девка, Ардапкц
  "Проказничать больше нельзя..."
   Помню я этот сон: -
   - выбегаю в столовую я, а за мной моя нянюшка с
  криками: "Обморок..." И этот обморок вижу я: он - дыра в лакированном нашем
  паркете; и я вижу в дыре: там - гостиная; она - в красных креслах, как наша;
  на стенах из огромных гирлянд багрянеют, грозясь: кисти красные роз заревыми
  роями; я туда падаю; шепоты, шумы, шипы, огни, пары, гари влетают в открытую
  дверь; и появляется сам доктор Пфеффер в короне; и чернобровая девка Ардаша
  становится дамою; и доктор Пфеффер кричит из отверстия усатого-бородатого
  рта:
   - "Я твой папа".
   А чернобровая девка, Ардаша, стреляет глазами:
   - "Я - мама".
   . . . . . . . . . .
   Метафоры понимаю я точно: упал в обморок - значит! упал, куда падают; а
  ведь падают - вниз; внизу - пол; под полом доктор Пфеффер проказникам
  дергает зубы; и - попадают к нему.
   . . . . . . . . . .
   Ощущение зыбкости стен и таимого мира под ними объяснимо, по-моему,
  крепнущим порогом сознания, беспрепятственно простертого прежде в
  бессознательный мир, где я, з_а_п_о_р_о_ж_е_ц, сшибался со всяким
  т_а_т_а_р_и_н_о_м, - в с_у_б_л_и_м_и_н_а_л_ь_н_о_е п_о_л_е, усеянное
  костями:
  
   "О поле, поле, кто тебя
   "Усеял мертвыми костями?"
  
   Эти кости - порог, а блуждание сознания по костям
   прежде павших существ - стены комнат; сознания в нашем смысле; но
  раздвигаемы кости; мне порог сознанья стоит передвигаемым, проницаемым,
  открываемым, как половицы паркета, где самый о_б_м_о_р_о_к, то есть мир
  открытой квартиры, в опытах младенческой памяти наделяет наследством, не
  применяемым ни к чему, а потому и забытым впоследствии (оживающим, как
  п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и!) в упражнении новых опытов, где древние опыты в
  новых условиях жизни начинают с_т_а_р_у_ш_и_т_ь_с_я в_н_е м_е_н_я и меня -
  тысячелетнего старика - превращают в младенца: то, что я - маленький,
  случайное несчастие, что ли: не истина, а - социальное положение среди
  более, чем я, позабывших и именуемых - в_з_р_о_с_л_ы_м_и; мне, младенцу
  (старику ненашего мира), они объясняют игрушки; и объяснение их игрушек
  перетягивает внимание от во мне живущего мира - к играм, затеянным вне меня;
  и - создается п_о_р_о_г. -
   - Я его помню открытым.
  
   ДРЕВНЯЯ ТАЙНА
  
   На лакированной поверхности шкапчика линии деревянных волокон
  сбежались: -
   - темнородным пятном перепиленных суков -
   - как бы в две фигуры,
  склоненные смутными ликами из разлетевшихся складок - друг к другу: что-то
  поведать друг другу -
   - таить, молчать, вспоминать: какую-то древнюю правду,
  которой касаться нельзя:
   - "Ни-ни-ни!" -
   - которую вспоминаешь ты, так же вот, поклоняясь
  без шепота: образы посвященных переживались мной впоследствии так, как
  полное тайны склонение покровенных фигурок на шкапчике... из разлетевшихся
  складок; и - образы склоненных волхвов в великолепных коронах над ясным
  Дитятей: в киоте; и моргает киот самоцветным рубином; и от рубина потянутся
  красные, ясные лучики; один волхв - трубочист: черен ликом и красен губами;
  и красные губы раскрылись, как будто поет он; и мне говорят про волхва, что
  он - Мавр -
   - на лакированном шкапчике линии деревянных волокон сбежались к
  двум пятнам: перепиленных суков; и эти пятна - не пятна, а м_а_в_р_ы, то
  есть, темные богомольные лица: волхвов.
   . . . . . . . . . .
   Невыразимое чувство: -
   - я его впоследствии узнавал, неоткрытым в своей
  остроте, но мне глухо-звучащим под образами и событиями жизни - в
  произведеньях искусства, в грохоте городов, между двух подъездных дверей;
  более всего - на ребре Хеопсовой пирамиды, в час тихий вечера, когда солнце
  Египта зловеще отускневало в подпирамидной пыли; и - плавали золото-карие
  сумерки; плавали главы пальм, занесенных песчаною пылью; и - будто
  бесствольных; чернея с громадных ступеней, феллах подымал на меня одиноко
  гортанный свой голос... -
   - Много раз приходило ко мне мое странное
  чувство...
   . . . . . . . . . .
   По утрам из кроватки, бывало, смотрю: на узоры стоящего шкапчика; я
  умею скашивать глазки (смотреть себе в носик) ; узоры, бывало, снимаются с
  мест: прилипают мне к носику линии деревянных волокон двумя темнородными
  пятнами перепиленных суков; и мне кажется: две фигуры склонились своими
  неясными ликами, как два Мавра, - из разлетевшихся складок: над маленьким
  мальчиком; пальчиком трогаю их; но легко и воздушно сквозь лики проходит мой
  пальчик; моргну -
   - и темнородные пятна перелетают на шкапчик...
   Среди дня я на них посмотрю - тысячелетием древнего мира мне немо
  склонились фигурки; и мне кажется, что у меня за спиною - не стены, а такие
  же точно миры, как на маленьком лакированном шкапчике: волокнисто-темнеющие,
  золото-карие, где все плавают сумерки меж бесствольными кущами; и чернея
  оттуда, зовет о_н (а кто - я не знаю); и - одиноко подымет гортанный свой
  голос - повертываюсь: -
   - вместо золото-карего мира - стена: этажерочка (та
  же!) стоит себе; и на ней - строй солдат; оловянные гренадеры мои серебрятся
  мне лицами... Сидит моя нянюшка.
   . . . . . . . . . .
   Среди ночи, бывало, лежу; и повешено мне на стенке окошко; там - стылая
  ясность вечернего неба; и стылая ясность вечернего неба дрожит; и -
   - самоцветная звездочка -
   - мне летит на постель; и - уколется усиком; я потру кулачком свои
  глазки: и возникнет в закрытых глазах моих центр; и - исходят из центра мне
  трепеты молний; а центр раздвигается: строятся светлые комнаты; из центра
  несутся: центр ширится - раздвигается в синий глаз: синий глаз - добрый
  глаз; но... я глазки открою: -
   - и вижу: -
   - нянюшка моя под киотом; кладет там
  поклоны; и красным рубином моргает протканная риза; и - Мавр протянул свои
  руки: над ясным дитятей разводит ладонями - из разлетевшихся складок.
   . . . . . . . . . .
   Я впоследствии взрослым смотрел с ожиданием на лакированный шкапчик:
  две фигуры, склоненные смутными ликами, там слагались по-прежнему; и -
  ничего не могли мне поведать; пересчитывал я деревянные волоконца под лаком;
  и рассматривал темнородные пятна перепиленных суков.
  
   ЦЕРКОВЬ
  
   Спины, склоны, поклоны -
   - как полное тайаы сложение деревянных фигурок
  на шкапчике... -
  И за спинами - голоса: -
   - подъемлют какую-то огромную, но позабытую истину:
   древнюю; мне когда-то открытую в храме (когда это было?).
   Громкий зов я забыл: забыл солнцевый голос!
   И - вот он раздался: -
   - дергаю бабушку за края ватерпруфа и собираюсь расплакаться...
   Но меня приподняли (и - мне узреть!): -
   - блистающее, как золотое
  светило небесное, чернобородое божество там стояло перед распахнутой дверью
  - в т_а_и_м_у_ю к_о_м_н_а_т_у блесков; и, подымая высоко десницу, с
  блистательной лентою, провозгласило: голосом, от которого чуть не лопнули
  стены... -
   - блеско-громное, огромное Солнце, на котором я жил, опустилось на
  нас: провозглашенным глаголом - провозглашенным единственный раз, потому что
  мир не способен вторично услышать гласимого: он, наверно, провалится... там
  - в сияющей синеватости дымов вставали светящие: б_л_а_г_а и
  ц_е_н_н_о_с_т_и... неописуемых, непонятнейших форм; там, оттуда, - на миг
  показалась т_а с_а_м_а_я Древность в сединах; и пышные руки свои развела: из
  Золотого Горба; и казалося мне, что стоял перед нами: Золотой Треугольник;
  две руки, как лучи, протянулись направо-налево от белого лика:, белый лик,
  точно око, глядел в золотом треугольнике; и - миры миров там чинились: под
  багряной завесою; человекоглавое серебро из руки затеплило звезду; золотою
  планетою дориносилася Книга... к престолу, сквозь разрывы завесы; но
  таинница строгих дел там закрылась; и -
   - красные, кудлатые люди в огне, по
   бокам, как загаркали в ужасе!.. -
   - Тут меня опустили под спины, но
  еще долго мне слышались какие-то багровые ревы; серебрились и синились
  дишканты: точно четыре животных подхватили провозглашенные вопли; и катали
  их... п_о м_и_р_а_м; из подкинутой чашечки на серебряной цепи вылетали
  душистые клубы... над спинами; как крылами, громами бил храм; и в глаголы
  облекся, как в светы...
   . . . . . . . . . .
   Очень скоро за узренным раздаются глаголы и мне: об ангелах, рае и...
  Боженька; окончательно выясняется мне, что таимая комната - Церковь, где
  староста Светославский обходит с тарелочкой; в Золотом Горбе, у престола
  подъемлющий руки, есть "б_а_т_ю_ш_к_а", или - священ* ник; когда он без
  парчи, то он - "п_о_п"...
   П_о_п, п_о_п_ы, п_о_п_а_д_ь_я, п_р_о_с_ф_о_р_а, п_р_о_с_в_и_р_н_я
  слова, которые меня просветили; главным образом - бабушка; тут она знала
  толк; я ее считал - п_о_д_п_р_о_с_в_и_р_н_е_ю; бывало - она перекрестит;
  бывало - подсунет мне в ручку пузатенький хлебик: "п_р_о_с_в_и_р_к_у";
  поминаньице -
   - лиловая книжечка -
   - все, бывало, с ней рядом; и даже она
  понесет поминаньице, лиловую книжечку, с просфорой на поднос: и ее унесут: в
  миры блеска; и даже, бывало, пошутит она с попадьею; и - даже! - пройдет с
  крестным ходом: за ним, з_а с_а_м_и_м, - - за Иоанникием, Митрополитом
  Коломенским и Московским.
   . . . . . . . . . .
   Мне дорога жизни протянута: через печную трубу, коридор, через строй
  наших комнат - в Троице-Арбатскую Церковь, где наш староста, Светославский,
  обходит с тарелочкой...
  
   СТРОГИЕ СТРОИ
  
   Все, возникающее из-за коврика, было мне не на пользу; там, оттуда -
  шли поступи; и галопада времен приближалась; она разбивалась о правило: о
  мой завет с нянюшкой -
   - мне жить по закону; и - в правиле: около угла,
   сундучка, при часах; слушать тихое тиканье; то есть: жить в
   строгих строях; не перетягивать цепочки за гирю; не останавливать
   тиканье; не искать новых комнат; галопируя, не забегать в коридор;
   и не щелкать под креслами; не залезать под подол; и пушистую
   кисиньку не таскать за приподнятый хвостик; главное чтобы бабушка
   не сломалась, как сломалась однажды она, как недавно мной
   сломанный слоник: -
   - как она к нам подсела; и подзывала меня: ее
   тиснуть; ну, - я ее тиснул; она же сказала: "Сломаюсь". Я тиснул
   еще ее; и - сломал; хохотали все: папа, мама и няня; но я...
   сломал бабушку!.. -
   - словом, мне быть: не шалить; проживать
  формалистом; и даже... буддистом.
   Что-то и доселе живет во мне в фуге Баха и в белой дорической колоннаде
  от моего мира с нянюшкой; и от вечного тети-дотина мира.
   В более позднем младенчестве этот мир строгих строев (строевая служба
  моя) представляется мне миром зданий, гамм, руляд, крамеровских этюдов и
  Ч_е_р_н_и (экзерсисы Ч_е_р_н_и вы помните?); особенно: государственных
  учреждений, массивных и каменных, без орнаментной лепки, но с колоннадою:
  николаевских серых и белогжелтых казарм, александровских и мариинских
  институтов, гуляющих парами, в пелеринках, больниц, богаделен; и даже -
  пожалуй - мне розовый Вдовий Дом напоминал этот мир (неподалеку от
  Пресненской части, где выскакивал бородатый-рогатый козел и,
  бодаясь-брыкаясь, летел впереди вестового, предшествуя "Части"; и где
  бродил он степенно от Пресни и до... Горбатого Моста); все богаделенки няни;
  вдовы же, то есть старые девы (что то же), представляются мне до сих
  пор... и_н_т_е_р_е_с_а_м_и Веры Сергеевны Лавровой: -
   - Вера Сергеевна
  Лаврова - знакомая тети Доти, пахла прелыми яблоками; и загадывала на...
  Бабашкина; выходило всегда, что Бабашкипу предстоят и_н_т_е_р_е_с_ы;
  и_с_п_о_л_н_е_н_и_е и_н_т_е_р_е_с_о_в - четыре десятки ложилось не редко...
   . . . . . . . . . .
   Этот строй мне знаком; противопоставлен он р_о_ю; с_т_р_о_й оковывал
  р_о_й; с_т_р_о_й - твердыня в бесстроице; все остальное - т_е_ч_е_т, как,
  например... дети Ветвиковы: притекают откуда-то к нам - колесить и дразнить.
  Все это на меня налетит, обестолковит и схлынет. И останется тихий мой мир;
  и в нем - я, надо всем -
   - стрекотание спиц из простенка и темные орбиты
   нянюшки Александры: из-под белого чепчика.
  
   ФУНДАМЕНТ АЛИКОВ-ЧЕМОДАНИКОВ
  
   Фундаменталиков-Чемодаников, ученик ремесленной школы, - этот был
  безобразник; на металлический сундучок приходил он посиживать из угла
  коридора; и разговаривал с нянюшкой о ремесленной школе; о воспитанниках
  этой школы; и о том, - сколько их...
   Мне казалось, что они грохотали у нас по ночам; в лабиринте из комнат с
  толпами - вот таких же точно, как и они, безобразников; это были д_и_к_и_е
  п_л_е_м_е_н_а, населявшие миры дальних комнат; я с волнением взирал на
  сидящего б_е_з_о_б_р_а_з_н_и_к_а, учиняющего в ночных переходах ужасные
  нападения на детей; (с Фундаменталиковыми-Чемоданиковыми грозно бьются в
  огнях трубочисты! отражая их черные полчища, нам грозящие и угаром й
  сажами).
   Папа его отчитал:
   - "Знаете: вы - молодой человек...
   - "Ученик ремесленной школы...
   - "И - ай, ай - что вы сделали!
   - "За такие поступки вам, сударь мой, в нос проденут кольцо: и -
  потащат по улицам с городовыми..."
   Мне все думалось после: Фундаменталиков-Чемодаников -
   - ай, ай, ай! -
   -
  п_о_с_т_у_п_и_л, то есть позволил себе своевольно т_я_ж_е_л_у_ю
  п_о_с_т_у_п_ь: н_а_р_о_ч_н_о гремел по паркету; мне открылось тогда: кто
  н_а_р_о_ч_н_о гремит по паркету, тот свершает поступок; за поступок же
  всякий! - огромных размеров кольцо продевается в нос; и тут вспомнилось мне,
  что поступил еще хуже я: щелкнул во мрак пустых комнат; оттого-то и
  прибегал Дорионов: мне продеть в нос кольцо; и - утащить за собою...
   . . . . . . . . . .
   И уже значительно позже: -
   - видя черные рожи индейцев с продетыми в
  носу кольцами, понимал я отчетливо: все они - безобразники: с тяжелою
  поступью: Фундаменталиковы-Чемоданиковы.
  
   ПАЯЦ-ПЕТРУШКА
  
   Курий крик -
   - Крр-кр! -
   - каверзник: растрещался трещоткой; он -
   -
  грудогорбая, злая, пестрая, полосатая финтифлюшка-петрушка: в редкостях, в
  едкостях, в шустростях, в юростях, востреньким, мертвеньким, дохленьким
  носиком, колпачишкой и щеткою в руке-раскоряке колотится что есть мочи без
  толку и проку на балаганном углу -
   - Крр-крр-кр! -
   - высоко!
   Я -
   - подтянутый,
   схваченный,
   вскинутый! -
   - с изумлением, строгостью и безо всякого наслаждения
  рассматриваю вредоносное, вострое, пестрое и очень злое созданьице, как
  дозирают тарантулов в опрокинутой банке: как бы не выскочил укусить; и -
   -
  Кррр-крр-кр! -
   - разрезает картавенький голосок как точеными ножницами:
   подчирикнул, подпрыгнул, подпрыгнул и нет его - на балаганном
   углу; падают лишь снежинки на носик.
  Тут ударили в бубны.
   Меня же, дрожащего, покрытого смертной испариной, продолжают -
   - подтягивать,
   схватывать,
   вскидывать! -
   - тащут за
  руки, без всякого милосердия: под полотно балагана, где кипят и пучатся
  бубны - под полотном балагана! Мы спешим в кровавые кумачи, в мимотекущие
  ураганы и старые-старые ярости, где нас всех прищемят, растиснут, раскрошат,
  завертят, закрутят, зажарят и... сбросят -
   - в пропасти колесящих
  карбункулов! -
   - Вот уже кровавые кумачи с курьим криком Петрушек, из
  которого вдруг выхватывается на нас, обдавая нас пламенами, мелолицый
  колпачник и что есть мочи замахивается своей медной тарелочкой" Мне говорят:
   - Вот - паяц! -
   - но на бывалое безобразие отвечаю я криком!
  
   ФИЛОСОФ
  
   В это время себя вспоминаю философом я: -
   - ползая под столом, под
  подолом, под стулом - при нянюшке! - я не просто ползал, а - так сказать - с
  ударением, как подобает ползать дельцу, побывавшему во всех передрягах; и -
  колесившему по пустотам; ползал я - в настоящема без всяких видов на будущее
  - без проэктов, без планов; и - конечно же! - без надежд (обманула манная
  кашка!)...; с достоинством отдаюсь я огромным рукам; и меня, как царя, уж
  сажают в высокое креслице, откуда взираю я на текущие события мира с
  философским спокойствием: -
   - стародавний орфист; я проник в мир мистерий; в
   о мирах изначальной змеи, вспоминая свою коридорную бытность,
   кое-что рассказать бы я мог. мне в младенческих ужасах открывались
   миры древних гадов, и гад дядя Вася стоял во главе их...
   - Я - боролся со Л_ь_в_о_м...
   - Старый Гераклитианец - я видывал метаморфозы вселенной в
   пламенных ураганах текущего; и я знал очень твердо; что сегодня -
   нянина голова, то когда-нибудь - отверстие лампы; (няни нет уже -
   утекла: я не помню, когда это было; но знаю - прогнали мою
   молчаливую нянюшку).
   - Папа бьет нам вулканом; и - наполняет все комнаты керосиновой
   копотью, в копоти бросается трубочист меня выхватить из пожара;
   передает меня нянюшке; нянюшка строем дорических стен отражает
   огонь; и - отражает нам полчища "корибантов":
   Фундаменталиков-Чемодаников; доктор Пфеффер, паяц - нападают на
   нас; мир х_т_о_н_и_ч_е_с_к_и_х к_у_л_ь_т_о_в пронизан струей
   аполлонова света; и возникает т_р_а_г_е_д_и_я: воспоминаний о
   нянюшке...
   . . . . . . . . . .
   Анаксимандр, Фалес, Гераклит, Эмпедокл пробегают по нашей квартире на
  чувственных знаках:
   Говорю:
   - "Рой, ро_и_ - все роится".
   Фалес меня учит:
   - "Все полно богов, демонов, душ..."
   Передо мною - огни: в страшный мир колесящих карбункулов распадается
  мне темнота; метаморфозы охватывают; а - Гераклит мне твердит:
   - "Все - течет".
   С Анаксимандром мы ведаем беспредельности; Эмпедокл бросается в Этну; я
  - падаю в обморок.
   В эту давнюю пору разыграна и разучена мною: вся история греческой
  философии до Сократа; и я ее отвергаю.
   Перечитывая "И_с_т_о_р_и_ю г_р_е_ч_е_с_к_о_й ф_и_л_о_с_о_ф_и_и":
   - "Нечего ее изучать: надо вспомнить - в себе".
  
   ГЛАВА ТРЕТЬЯ
   БЛЕСКИ НАД БЛЕСКАМИ
  
   И этих грез в мировом дуновеньи
   Как дым несусь я, и таю невольно,
   И в этом прозреньи и в этом забвеньи
   Легко мне жить и дышать мне не больно.
   А. Фет
  
   КОТИК ЛЕТАЕВ
  
   Мне четыре года; родился я вечером: около девяти; вскричал - ровно в
  девять; над моим появленьем на свет постарался - лейб-медик: профессор
  Макеев; тут же его я обидел: -
   - он, взявши на руки, меня хотел приласкать, а
  я... я... я...: словом он побежал к рукомойнику...
   Я его видывал после, на улице; маленький старичок, положивши на плед
  свои руки, пролетит в коляске, бывало; и седою головкой -
  направо-налево-направо; наушники шапки болтаются; и - удивляется улицам;
  детские голубые глаза на меня уставятся - нет их; думаю: вот - профессор
  Макеев, лейб-медик, когда-то старался, чтоб мне его видеть; кабы не он, мне
  бы его не увидеть; я его узнаю; а он - нет.
   Говорили мне: при моем появленье на свет свой огромный том мне прислал
  академик Грот с своей надписью; не видал этой книги я, но всегда ей
  гордился.
   Очень я любил повторять со слов мамы, что, когда меня подносили к окну,
  я увидел вспыхнувший газ в колониальном магазине Выгодчикова, -
  разволновался, затрясся и торжественно произнес - свое первое слово:
   - "Огонь..."
   Это - помнил я твердо.
   Я ходил - тихий мальчик, - обвисший кудрями: в пунсовеньком платьице;
  капризничал очень мало; а разговаривать не умел; слушал речи других,
  склоняясь над сломанным слоником; и, отвечая на ласки, я терся головкой о
  плечи; прогнанный, отходил в уголок, чтобы оттуда мне медленно подбираться к
  коленям: поспать на коленях.
   Или я смирно садился на креслице: мне подумать на креслице; свои руки
  сложив в ручках креслица, - думал на креслице:
   - "Почему это так: вот я - я; и вот - Котик Летаев... Кто же я? Котик
  Летаев?.. А - я? Как же так? И почему это так, что -
   - я - я?.."
   Из-под бледно-каштановых локонов, падающих на глаза и на плечи, я из
  сумерек поглядывал: в зеркала.
   И становилось так странно...
   . . . . . . . . . .
  
   ДЕНЬ КОТИКА ЛЕТАЕВА
  
   Из кроватки смотрю: на букетцы обой; я умею скашивать глазки; и стены,
  бывало, снимаются: перелетают на носик; легко и воздушно сквозь стены
  проходит мой пальчик; ах, туда бы головку; но - непроглядные стены! -
  моргну: перелетают на место.
   Раиса Ивановна, бонна, встает из пастели; одеяло откинет; и голыми
  ножками - в пол; подбежит босиком в белой теплой рубашке: вынимать меня из
  постельки, одевать чулочки и лифчик, и мне - улыбнется.
   Девять часов; а не то - половина десятого; и Раиса Ивановна в ясненькой
  красненькой кофточке разливает чай (мама спит: она встанет к двенадцати);
  сагловар трещит: и самосыпные искры летят нам на скатерть; носик мой
  упирается в край стола; и захрустел на зубах край поджаренной булочки; папа
  - в форменном фраке: кудро. лобый, очкастый; захлебнул чай усами;
  светлоливная капелька капнула с его мокрых усов в синий бархатный отворот
  его синего чистого фрака; фалды фрака, качаются; двуглавые золотые орлы
  золотых его пуговиц - строжайше расставили крылья.
   Папа едет на лекции: лекции - липни листиков; многолетие прожелтело их;
  листики сшиты в тетрадку; по линиям листиков - лекций! - летает взгляд
  папочки; линии лекций - значки: круглорогий, прочерченный икс хорошо мне
  известен; он - с зетиком, с игреком.
   Папа водит по ним большим носом; и, щелкая крепким крахмалом, бормочет:
   - "Так-с, так-с!"
   И получается: "Такс".
   Иксики напоминают мне таксиков: напоминают собачек; таксики (думал я)
  вырастают из этих крючочков; их встречал на бульваре я уже значительно
  позже, весною; продувные, нелистые дерева желтоглазились почками; бульвар
  лился людом; и на пологие лобики песиков я укладывал ручки.
   Самовара нет. Папы - нет.
   . . . . . . . . . .
   За окнами все-то крыши: и удивленные горизонты - раздвинуты, пусты.
   Наша гостиная -
   - уставлена красными креслами; с подоконников подымают
  печальные пальмы свои линии листьев; злые, зеленые зеркала - в ясном золоте
  рам: и Раиса Ивановна передается из зеркала в зеркало; и все - валится, не
  падая, набок; а пол - скачет вверх. И Раиса Ивановна принимается меня
  обнимать; и - зеркалами пугать; и - все валится, не падая, набок, а пол -
  скачет вверх...
   . . . . . . . . . .
   Наша столовая, как денница, вся белая: -
   - на летящих спиралях с обой
  онемели давно: лепестки белых лилий легкотенным изливом; у обой гнули стулья
  ломкие полукруги сидений; из обой просунулась круглота: деревянная голова;
  стрекотала строгими стрелками на циферблатном оскале; кружевные гардины, как
  веки, тишайше белели под окнами; дубостопный желтый буфет - он один
  будоражился; и, бряцая посудой, кидался на прохожих у двери.
   После ночи, бывало, войду, посмотрю; и окнами, как глазами, посмотрят
  одни бледноглазые стены; и бледноглазая ясность покроет покоем.
   Наша столовая - утренница; а -
   - темно в коридоре: в коридорной печи
  залетали огни; чернорогая женщина меня ждет в коридоре.
   Тонкою нитью прояснилось многокружие паутины; и -
   - Раиса Ивановна, -
   -
  милая! -
   - глядя искоса на меня, наклонилась кудрявой головкой к своим
  красным тряпкам, перекусивши зубками нитку; протягивается иголка; и -
   - "Was ist das?"
   - "Das ist..." -
   - мне не помнится слово.
   Мои кубики порассыпались; и - головкой - в колени; ручка в ручку; и -
  ничего; мы - пройдем... коридором...
   Чернорогая женщина, может быть, забодает нам - маму...
   . . . . . . . . . .
   Мама проснулась - зовет нас: -
   - меня берет на постель; треплет кудри; и
  я - перед ней кувыркаюсь:
   - "Котик, маленький..."
   Альмочка кувыркается тоже: и уже бьет двенадцать часов; пора маме
  вставать: уж на кухне стоит дымно-шипный котел; и огонь бьет в котел,
  прободая железную вейку; там - в железной печи, - окаляет поленья: краснорогий огонь из трескучих печей поедает поленья. Побегу в кухню я - шепоты,
  шумы, шипы, огни, пары, чады.
   . . . . . . . . . .
   После завтрака -
   Наш веселый кузен Веревитинов с дымнокудрой сигарой в руках все-то
  щелкает пальцем на Альмочку, которая поедает щеняток, и Раисе Ивановне нежно
  посмотрит он в глазки: в агаты; из кудрокрылого личика мамочка бирюзеет
  глазами на нас и капризно качается на качалке в своей красной косыночке,
  поджидая к себе Поликсену Борисовну Блещенскую в великолепной карете:
  кататься; и бледная ленточка с ясным бубенчиком гремит в ее пальцах: это -
  лиловая ленточка; бубенчик - серебряный; Миловзориков перевязал ею мамину
  руку.
   Миловзориков - светлогрудый гусар; и это все - "котильон".
   Поликсена Борисовна позвонилась: мамочка привскочила с качалки и
  протянула мне ручки; я зарылся головкой в коленях: пеньюар разлетается от
  нее самокрылыми змеями.
   Кучер - с лазурной подушкой на голове: прирос толстым задом; вороные
  кони хрипят, жуют мыльные удила - с угла Арбата: ждут мамочку; это вижу я из
  окна: из серебряных листьев мороза; мамочка, в коричневом казакине и в
  брошке, надела ротонду; она - к Блещенским на весь день; и вечером - в
  бенуар.
   Нам пора на прогулку.
   . . . . . . . . . .
   Тут с меня снимут туфельки; и проденут ножку чулочком - в меховой
  сапожок; и принимается кто-нибудь, сапожок уперши в колени, крючочком щипать
  мою ножку.
   Каждый день мы идем: на Пречистенский бульвар погулять (на Смоленский
  бульвар мы не ходим: там дурно воспитаны дети) ; кто-нибудь ходит там; и
  вдруг сядет на лавочку; на меня поглядит; и - значительно посылает улыбки;
  все они улыбаются мне; все они уже знают, что Котик Летаев гуляет; хлопает
  крыльями чернокрылый каркун, и вислоухая шуба сутулится в снеге; спегосынное
  дерево вздрогнуло; а уж кто-нибудь, вставши -
   - медленно уходит туда: в
  крылоногие ветерки; обернется, кивает...
   А уже набежали на нас: крылоногие ветерки; веют бе-, лые вей на
  разгасившихся щечках; дымит куча снега; песик к ней подбежал и над нею он
  поднял: мохнатую ногу; я бросаюсь к лимонному пятнышку, но Раиса Ивановна -
  "пфуй"!
   Ах, как жалко!
   Безрукая шуба щетинится комом древнего меха в снега; и хлопает в
  воздухе крыльями; я бросаюсь на шубу; обхватить ее ручками; она нагибается
  низко, и из шершавого меха, под шапкой, уставятся: два очка; и белая борода
  прожелтится усами; шуба - гуляет, как я; и она называется: Федор Иваныч
  Буслаев; и Федор Иваныч зашамкает -
   - птичка ему рассказала, что Котик Летаев
  сегодня гуляет; и он Котику принес на бульвар кое-что: и дрожащей рукой меня
  треплет по разгасившимся щечкам; и кусочек рябиновой пастилы осторожно
  просунет мне в ротик, кивая очкастою головой; Федор Иваныч Буслаев гуляет,
  не на ногах, а... на шубе (живет в своей шубе), а шуба проходит: чернокрылые
  каркуны сквозь суки пропорхнул" ей вслед.
   Рассыпаются снеговые вьюны; рассыпаются неосыпные свисты; пахнет
  трубами в воздухе; золотою ниточкой фонарей многоочитое время уже побежало
  по улицам: предвечерним дозором; все на небе расколото; кто-то блистает:
  оттуда, из-за багровых расколов; желтеет, мрачнеет; и - переходит во тьму.
   Мы - домой.
   . . . . . . . . . .
   Вечером: -
   - на летящих спиралях, с обой, кружевеют, горя, косяки
   красных зорь: бледно-розовым роем, а -
   - Раиса Ивановна мягким,
  агатовым взглядом таинственно переводит мой взгляд: переводит туда, где -
   -
  багровая голова, со стены хохоча, огрызнулась оскалом.
   Не успею я вскрикнуть: Раиса Ивановна -
   - милая! -
   - шаловливо уж клонит
  свой локон в мой локон; и - начинает смеяться.
   Кружевные дни - на ночи: повторяют себя - на ночи; тени свеялйсь из
  углов; тени Свесились с потолков; и, возникая из воздуха, - чернорогие
  женщины проходили но воздуху.
   . . . . . . . . . .
   По вечерам мне Раиса Ивановна все читает -
   - о королях, лебедях; ничего не
   пойму: хорошо!
   Мы - под лампою; лампа лебедь; и ширятся лучики - в белоснежные блески
  развернутых солнечных крылий, пересекаясь в ресницах; застревая в волосиках,
  пощекочут ушко они; полудремотно ласкаюсь я к лучикам; голова на коленях:
  ласкаюсь к коленям; все отхлынуло - в теневое, темное море; спинка кресла -
  скала; она набегает, растет: хорошо!
   Со скалы: -
   - (Явь ушла в полусон: в полусон вошла сказка) - стародавний
   король просит верного лебедя по волнам, по морям плыть за дочкой в
   страну незабудок (когда это было?) -
   - лампа -
   лебедь: с лебедем улетаю и я: -
   - мы - кидаемся в волны; несемся по
   воздуху в голос: забытый и древний: -
   - . . . . . . . . . . . . . . .
  
   "Я плакал во сне.
   "Мне снилось: меня ты забыла.
   "Проснулся... И долго, и горько
   "Я плакал потом..."
  
   (Это - кто-то: поет из гостиной...)
   Полусон мешается мне со сказкой, а в сказку вливается голос: -
   - мы - в
   воздухе: на лебединых, распластанных крыльях, где на протянутых
   струнах воздуха разыгрались арфисты и где лебединые перья, как
   пальцы, сиянием проходят по ним; лебеди переливаются по лазурям, а
   из лазурей -
   - (б_е_з_з_в_у_ч_н_о, к_а_к п_р_е_ж_д_е, у_ж_е
   к_и_в_а_е_ш_ь м_н_е т_ы: тебя не было; плакал я без тебя; все
   забывши, я плакал; ты вернулась ко мне - лебединая королевна моя) -
   - . . . . . . . . . . . .
  
   "Я плакал во сне.
   "Мне снилось: ты любишь, как прежде.
   "Проснулся, а слезы все льются...
   "И я но могу их унять..." -
   - Несемся! все вместе.
   Несется и красный Наставник за нами: тысячелетием, пламенами и
   пурпуром: -
   - открываю глаза: лебедь - лампа. Лебедя вырежет мне
   Раиса Ивановна завтра...
   . . . . . . . . . .
   Воспоминание детских лет - мои танцы? под лампою; в_с_е в_о в_с_е_м:
  насыпают в чайницу чай; и над куском кабинетной стены под самоваром бормочет
  быстроглазый мой папа; в кабинете стен нет! вместо стен - корешки, эа
  которые папа ухватится: вытащить переплетенный и странно пахнущий томик!
  вместо томика в стене - щель; и уже оттуда нам есть; -
   - проход в иной мир; в
   страну жизни ритмов, где я был до рождения и оттуда теперь вынимаю
   я пальчиком... паутинник; папа же томик раскроет; и -
   - бросятся -
   -
  крючковатые знаки: дифференциала и... функций; эти функции ползают на
  крючочках; и, вероятно, кусаются, как... мурашки, которые позаводились в
  буфете и которые... -
   - раз принесли мне кусочек черствого хлебика... из него
   делать грешника, то есть обмакивать в чай; разломили кусочек, а
   там-то -
   - в кусочке-то! -
   - мурашки: -
   - красные! -
   - ползают! -
   - папа
  придвинул свой нос, и, подпирая очки двумя пальцами, он заерзал лицом и
  воскликнул:
   - "Ай! Какая гадость: мурашки!"
   Сам же он поразвел на дому всяких функций на листиках (до функций
  Лагранжа включительно), и существа иных жизней во всем: и в буфетных щелях,
  и в паутине под шторой -
   - видел я там брюхоногую функцию: -
   - папа пестрит
  своей ф_у_н_к_ц_и_е_й белые листики; ф_у_н_к_ц_и_и с листиков расползаются
  по дому; листики бросит в корзиночку; я же листики вытащу; и - Раиса
  Ивановна мне из них нарежет ворон; все вороны мои не простые, а - пестрые; и
  - на себе они носят; многое множество растанцевавшихся иксиков; мне надоели
  вороны; и я - гляжу в иксики: -
   - в иксиках - не бывшее никогда!
   В них - предметность отсутствует; и - угоняются смыслы...
   Вечер: мне - пора спать. Мамы нет (она на "Маскотт" - в бенуаре); мы с
  Раисой Ивановной за вечерним столом вместе с бабушкой и Серафимой
  Гавриловной, старушонкой; папа там, под самоваром, бормочет: у чайницы,
  черной, лаковой и китайской; на этой к_и_т_а_й_н_и_ц_е - вижу я: золотые
  сады, многокрышие домики, золотые птицы и люди - китайцы.
   Все одно: золотой Китай или... чай.
   Папа выставит на Серафиму Гавриловну из-за книги и таинственно
  подмигнет ясноглазым лицом:
   - "Серафима Гавриловна: Страшного Суда-то не будет".
   - "А как так не будет?"
   - "Судную-то трубу украл, видно, черт: переполохи на небе... Об этом
  писали в газетах".
   И Серафима Гавриловна нам обиженно пожует блеклым ртом.
   - "Переполохи и неприятности: у Николая Угодника с Михаилом
  Архангелом..."
   И тут примется утапатывать в коридор повеселевший вдруг папа: и уже -
   -
  "Почистите сюртучок!" -
   - раздается оттуда; мне - не весело: что-то будет!
   Папы нет; папа в клубе: один; и все - в бесподобиях; переполохи в
  углах; и неприятности - под полом; и лишь один потолок в световых кружевах;
  комнаты, как ковши, зачерпнули за окнами мраку; и, как ковши, - полны мраку;
  Серафима Гавриловна спряталась в листья лапчатой пальмы: озираться,
  топтаться и, содрогаясь, бояться - темнотного топота; тихонравная бабушка -
  ушла в кухню; переливается звездами неосыпное небо.
   И - ползает функция.
   Раиса Ивановна меня уложит в постельку.
   . . . . . . . . . . .
   Мне не спится... Повешено мне на стенке окошко: там - стылая ясность
  вечернего неба и стылая ясность вечернего неба дрожит; и -
   - самоцветная
  звездочка -
   - мне летит на постель; глазиком поморгает; усядется в локонах;
  усом уколется в носик: чихну.
   А звездоглазое небо моргает в окошке.
   Вот откроют форточку, и, как безгорбое облако, тихо-плавно войдет
  синий холод; остужать синеродом: -
   - и певчая стаечка звезд - к нам
   ворвется; кружить по углам и наполнить все щебетом: -
   - две от
   стаечки отделятся и начнут порхать друг над другом, затеяв веселую
   драку, а какая-нибудь сядет к Боженьке в уголок; трогает крылышком
   огонек и пробует маслица из лампадки: -
   - все же другие блистающим
   одеяльцем опустятся на меня: распевать небесные песни: -
   Сплю... -
   . . . . . . . . . .
   А за окнами все подтянуто, втянуто: в синеродную вышину, а она-то
  носится звездами, то - под собою их гонит; катится наливная звезда за
  перекладину рамы; и быстротечное небо несется, чтобы прогнаться под утро:
  уйти восвояси.
  
   ВПЕЧАТЛЕНИЕ
  
   Впечатления первых мигов мне - записи: блещущих, трепещущих пульсов; и
  записи - образуют; в образованиях встает - что бы ни было; оно - образовано.
  Образование меняет мне все: -
   - и точки моих впечатлений дробятся -
   - душою
  моею! -
   - и риза мира колеблется; по ней катятся звездочки законами пучинного
  пульса; и безболезненно гонится смысл любого душевного взятия метаморфозами
  красноречивого блеска, где точка -
   - понятие! -
   - множится многим смыслом; и
  вертит, и чертит мне звенья летящей спирали: объяснение - возжение блесков;
  понимание - блески в блеснах, где ритм пульса блесков мой собственный,
  бьющий в стране танца ритмов и отражаемый образом, как -
   - п_а_м_я_т_ь о
  п_а_м_я_т_и!
   Преображение памятью прежнего есть собственно чтение: за прежним
  стоящей, не нашей вселенной; впечатление детских лет - пролеты в небывшее
  никогда; и - тем не менее сущее; существа иных жизней теперь вмешались в
  события моей жизни; подобия бывшего мне - сосуды; ими черпаю я - гармонию
  бесподобного космоса.
   П_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и - такова; она - ритм; она - музыка сферы,
  страны -
   - где я был до рождения!
   Воспоминания меня обложили; воспоминание - музыка сферы; и эта сфера -
  вселенная. Впечатления - воспоминания мне моей мимики в стране жизни ритмов,
  где я был до рождения.
  
   СИНИЙ ГЛАЗ - ДОБРЫЙ ГЛАЗ
  
   - "Сколько надежд дорогих", - поет мама, бывало...
   - "Сколько счастья", - подхватит, бывало, двоюродный мой дядя.
   - "Благих", - сливаются голоса...
   Светослужение - начинается; -
   - свои глазки закрою я; их потру
  кулачками; и возникнет в закрытых глазам моих центр -
   - желто-лиловый,
  бьющийся, светлый! -
   - и трепеты молний, из центра летящих спиралями и
  исходящих мне точками блесков, дробимых метаморфозами красноречивейших
  светочей.
   Желто-лиловый центр - счастье; а светопись молний - мои дорогие
  надежды; образуют мне - светлую ризу под веками; я потру кулачками глаза; и
  светлая риза колеблется; по ней катятся звездочки и развивают хвосты светлых
  блесков - вокруг лилового центра; и из светочей вылагаются: образы и подобия
  комнат; это - комнаты космоса; это - таимые комнаты; это - церковь,
  перенесенная мне под веки; папа там на мгновение возникает; перебегает мне
  комнаты: кивает, как память о чем-то; и образует проход - в иной мир:
  желто-лиловый центр мчится навстречу мне, раздвигается в синий глаз; синий
  глаз - добрый глаз: он моргает ресницами блесков, он - ширится; и
  громаднейшим синим кругом несется навстречу; мгновение: -
   - я бросаюсь туда, в
  эти звенья летящих спиралей и в ритм пульса блесков (мой собственный), где я
  -
  - был до рождения!..
   Мгновение - я забылся: и с открытыми глазками протянул свои ручки
  навстречу: -
   - из-под моргающих вен улетел космос света; и - васильковая
  комната передо мною: все та же,
  
   "Сколько надежд дорогих,
   "Сколько счастья!.."
  
   Блески - счастье: они - дорогие надежды; и синий глаз - добрый глаз! -
  небо; и небо люблю я; люблю лучики; миллионами светлых пылинок клокочут они;
  я тянусь к ним: их взять моей ручкой; и - свободно проходит рука в ясном
  блеске пылинок; огоньки свечей и, главным образом, мамины алмазные серьги
  вызывают воспоминанье во мне: моих замкнутых глаз и под веками светлого
  желто-лилового центра, бьющего блеском молний и открывающего мне проход -
   - в
  иной мир.
   . . . . . . . . . .
   Синий глаз узнаю я и после: он - глаз в треугольнике; этот глаз - в
  церкви Тихона-на-Тупичках - видел я.
  
   САМОСОЗНАНИЕ
  
   Самосознание этих мигов - отчетливо: -
   - самосознание: пульс; мыслю
  пульсом без слова; слова бьются в пульсы; и каждое слово я должен расплавить
  - в текучесть движений: в жестикуляцию, в мимику; понимание - мимика мне; и
  трепет мысли моей: -
   - есть ритмический танец; неизвестное слово осмысленно в
  воспоминании его жеста; жест - во мне; и к словам подбираю я жесты; из
  жестов построен мне мир; передо мной пробегают слова: папы, мамы, Дуняши,
  профессора, которого я запомнил в то время (он - в желтом) и слова
  напечатаны на душе мне неведомым гиероглифом: -
   - и смысл звуков слова
  дробится -
   - душою моею, -
   - и понимание мира не слито со словом о мире; и
  безболезненно гонится смысл любого словесного взятия; и понятие прорастает
  мне многообразием передо мною гонимых значений, как... жезл Аарона; гонит,
  катит значенья; переменяет значенья...
   Объяснение - воспоминанье созвучий; пониманье - их танец; образование -
  умение летать на словах; созвучие слова - сирена: -
   - поражает звук слова
  "Кре-мль": "Кре-мль" - что такое? Уж "крем-брюлэ" мной откушан; он -
  сладкий.; подали его в виде формочки - выступами; в булочной Савостьянова
  показали мне "Кремль": это - выступцы леденцовых, розовых башен; и мне ясно,
  что -
   - "к_р_е" - крепость выступцев (к_р_е-мля, к_р_е-ма, к_р_е-пости), а: -
  м, м_л_ь - мягкость, сладость: и потом уже из окошка черного хода (ведущего
  в кухню), где по утрам водовоз быстроливным ведром наполняет нам бочку, -
  показали мне: на голубой дали неба - кремлевские бащнки: розоватые, крепкие,
  сладкие: -
   - эти башенки - животечные звуки слов, восстающие подкидною линией
   красок; и - самоглавым собором; линии - беги ритмов, цветущих мне
   сонно-знакомою мимикой, -
   - свои глазки закрой; и - потри кулачки:
   животечная светопись молний из лилово-желтого центра - летает,
   блистает; центра пульсирует молньями: -
   - животечная светопись
  молний - слова; а пульсация - смыслы; животечная светопись слов гонит в сон;
  гонит в комнаты смысла: -
   - понятие (душевное взятие слова) есть светопись
  дробимого ритма; она ветвится, как древо; и возжигается блеском образов,
  точно свечек на елочке; но ритм пульса блесков - мой собственный, бьющий в
  стране танца ритма и отражаемый образом, как п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и.
   И впечатления слов - воспоминания мне.
  
   ВАЛЕРИАН ВАЛЕРИАНОВИЧ БЛЕЩЕНСКИЙ СГОРАЕТ ОТ ПЬЯНСТВА
  
   - "Валериан Валерианович Блещенский..."
   - "Что такое?"
   - "Сгорает от пьянства".
   И Валериан Валерианович Блещенский встает предо мною: черноусый, в
  мундире со шпагою, и - в треуголке с плюмажем - в огнях; звенья ярких
  спиралей трескучего пламени возжигают в нем блески; Валериан Валерианович
  Блещенский дробится огнем светлых дымов и уж гонится он -
   - метаморфозами
  дымных пеплов на небе; или он прогоняется мне под веки (кулачком потру я
  глаза) и там крутится он на фонтанных огнистых хвостах, в пьянстве светов, в
  метаморфозах красноречивого блеска: его - нет; он сгорел; мир сгорит от
  огня; светопреставление - гибель вселенной в пламенных ураганах на нас
  летящего ока; Валериан Валерианович - мне уже преставился в свете: сгорел в
  беге блесков.
   От него остался лишь пепел.
   И вот снова звонится к нам Валериан Валерианович Блещенский, как ни в
  чем не бывало.
   Валериан Валерианович все равно что полено: деревянная кукла он;
  деревянная кукла в окне парикмахера Пашкова мне известна: она похожа на
  Блещенского; Блещенских продают саженями; и потом их сжигают; Поликсена
  Борисовна Блещенская покупает себе Валериан Валериановичей саженями; и
  постепенно сжигает их: одного за другим.
   И пока один из них к нам заходит с визитом, другой уже -
   - растрещался в
  камине в спиралях летящего пламени и выгоняется метаморфозами дымов под
  небо: сгорает от пьянства.
   Объяснение - возжение блесков; понимание - свет под веками; и Валериан
  Валерианович Блещенский возникает в глазах из желто-лилового центра
  спиралями молний.
  
   МАМОЧКА ЕДЕТ НА ВАЛ
  
   Моя милая мамочка - молодая; и - ходит се5е именинницей; а бледноустая
  тетя Дотя разводит... грустины н праздноглазо уставится в мамочку: мамочка
  скажет ей:
   - "И в кого ты такая".
   Щечки мамины - полнокровный, розовый мрамор; и твердые руки - в
  трещащих браслетах: с Поликсеней Борисовной Блещенской, в великолепной
  карете, поедет - на предводительский бал: веера, сюра, тюли! в мочках ушек
  алмазные, мелкогранные серьги слезятся перебегающим пламенем; мамочка - в
  бальном, бархатном платье, к опопонаксовом воздухе, из нежно-кремовых кружев
  Склонила свою завитую головку и веющим веером: на меня гонит холод...
   Тетя Дотя разводит кислятину; старая бабушка курит опопонаксом; из
  пульверизатора вылетает струя; из пульверизатора прытко прыщутся шипры; и
  этими смесями душится мамочка; завитые валиком волоса -
   - пуф-пуф-пуф! -
   -
  покрывает пудрой пуховка: двенадцатисвечие - в зеркалах (по четыре свечи - в
  трех углах: по четыре свечи в зеркалах!). Зажмешь глазки; текучая
  светопись самородного блеска уже закачалась в закрытых ресницах: -
   - и мне
  кажется: -
   - мамочка, в великолепной карете, от нас проедет под аркою: в иной
   мир и в светлые сферы мазурок, где Миловзорпков в малиновом
   ментике гремит ясной шпорой, а красногрудый гвардеец, Гринев,
   гордо выпятил грудь, где, раскинувши в воздухе фалды фрака,
   двубакий Азаринов завивает вальс в белом блеске колонн; и неслышно
   несутся за ним - на легчайших спиралях...
   И Поликсена Борисовна Блещенская позвонилась... за мамочкой; мамочка в
  ротонде проходит; карета несется по улицам; за каретой ряды огней: ряды
  убегающих дней - в рой теней; -
   - людоедное время хоронится там, в туманных
  роях; людоедное время погонится на черноярых конях...
   . . . . . . . . . .
   Мамины впечатления бала во мне вызывают: трепетания тающих танцев; и
  мне во сне ведомых; это - та страна, где на веющих вальсах носился я в белом
  блеске колонн; и память о блещущем бале - одолевает меня: свет* лая сфера не
  нашей, за нами стоящей вселенной, где... -
   - раскинувши в воздухе фалды
   фрака, вьет вальсы Азаринов, где красногрудый гвардеец Гринев
   гордо выпятил грудь в белом блеске колонн, где Владимир Андреевич
   Долгорукий... -
   - блещущие существа посещают нас и смещают мне
  представления: драгун, дракон - то же; появился однажды он: в розово-рдяных
  рейтузах; я все трепетно ждал: вот он будет из уст нам выкидывать пламень;
  но этого не случилось,,, И был - Глянценродэ (огромная шапка с султаном!):
  носолобый, запутанный в серебро; впечатление блещущих эполет было мне
  впечатлением: трепещущих танцев; и потянулся я все к колесикам шпор;
  воспоминание это мне - музыка сферы, страны -
   - где я жил до рождения!
  
   ПАПА
  
   Быстроглазый мой папа: приземистый, головастый, очкастый; множит нам
  толчею; и - угоняет нам смыслы.
   Распахивает столовую дверь; и оттуда он смотрит, как... память о
  памяти; п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и такова: она - проход в иной мир; и папа
  вторгается из проходов поговорить, пожить с нами; и образуется - что бы ни
  было; образования - строи; папа - строит нам строи мыслей, приподымая при
  этом очки и вперяяся добродушно на нас; это он - учит мамочку:
   - "Математика - гармония сферы... Риза мира колеблется строем строгих
  законов: по ней катятся звезды... От ближайшей звезды лучевой пучок
  пробегает к нам, знаешь, три года..."
   В очках дрожит солнышко; я - закрываю глаза; и - умножаются блески; и -
  светлая риза колеблется; пролетели все смыслы, а папа стоит, открыв дверь в
  кабинетик, оттуда он смотрит.
   И поплачу я за окно - в ясноглавое облачко.
   Вот, бывало, заря; вот - оконная рама; вот - я: бабушка, мама и я - мы
  живем своей жизнью; а папа врывается... из-за книжного шкафа; и - убегает
  обратно: к корешкам толстых томов, таящих в себе все какие-то гиероглифы: -
   -
  дифференциал, интеграл! -
   - я их знал: до рождения!
   - "Математика - гармония сфер..."
   А мы папу не слушаем; и нос уткнет в книгу он: вертит - чертит на
  листики звенья какой-то спирали; а войди к нему в комнату: он в распахнутом,
  пыльном халате целится в толстый томик: в него бьет пыльной тряпкой: моргает
  в закаты...
   Вижу я мамочкин взгляд, переведенный на папу.
   Бабушка оправляет косынку; мамочка оправляет наряд; мамочка моя, как...
  картинка; папин опущенный взгляд: папа у нас как бы... "так". Я - не рад,
  видя мамочкин взгляд, переведенный на папу: -
   - воспоминания облагают меня;
  это - не бывшее никогда; и точно - бывшее прежде; папа мне - существо иной
  жизни; ходит с согнутым томиком, и, махая рукой, ею черпает гармонию
  бесподобного космоса: -
   - папа мой - математик Летаев; и папа - мой папа:
  только мой, ничей иной; математик Летаев не может быть папою никому на
  земле; он - папа мне; и почему это так, что папа мой - математик Летаев?
   Разве я виноват?
   И поплачу я - за окно: в ясноглавое облако.
   . . . . . . . . . .
   Знаю я: -
   - математику чистится сюртучок; и он, быстротечный, несется
  посиживать: -
   - в Университет,
   - в Совет! -
   - если же математику не сидится на месте, то
  математик забродит; без толку и проку по кабинетику - от книжной полки до
  полки; барабанит пальцами: по углу, по столу, по стене; прибормочет,
  пришепчет - приземистый, темноглавый, очкастый:
   - "Эн-эм два на це три!"
   Тарарах-тах-тах-тах!
   - "И по модулю шесть..."
   Тарарах-тах-тах-тах!
   И тонко очинённым карандашиком чертит-чертит на листиках.
   И что он набормочет, нашепчет, то - расскажет им всем: Василисимову,
  Притатаенке и Брабаго.
   Василисимов - "к_о_н_г_р_у_и_р_у_е_т".
   Серафима Гавриловна, с бабушкой и старой девою Верой Сергеевной
  Лавровой, на математиков собираются посмотреть: из гостиной; и разводят
  руками на них - из-за листьев лапчатой пальмы.
   - "Математики... Ученые... Головы..."
   - "Все у них там - свое..."
   - "Дифференцируют там они!"
   . . . . . . . . . .
   А бывало, папа, прояснясь, наклонится великаньим лицом; и -
  ясновзорным, и - добрым, с растормошенными космами и устало раскосыми
  глазками; и уставится ими в душу; на заморщиненный выпуклый лоб приподнявши
  блеск очков, осторожно положит мне ручку на свои большие ладони и из
  усатого-бородатого рта надувает тепло под рукавчик; и легкодышащим ртом
  что-то шепчет про небо:
   - "Оно - сфера: гармония бесподобного космоса - в нем: по нем катятся
  звезды законами небесной мехапики..."
   И чертит и вертит под носом моим карандашиком звенья спирали; и
  впечатлеет мне в душу; и точки моих впечатлений - дробятся; и риза мира
  колеблется.
   Наливное, безглазое облако - посмотрю - там проходит за окнами; своим
  пламенным ободом ополчинится в небо.
  
   ПАССАЖ
  
   Изредка берет меня мама.
   И на саночках, мимо саночек, пролетаем мы - в саночки: в белом шипне
  метелицы; из метелицы - в вьюгу; из переулков и улиц- переулками, улицами: в
  переулки и улицы.
   Переулки и улицы пролетают домами.
   И уже таинственно пахнет Поповский пассаж; и надо мною, пустой,
  раздается он гулкими переходами сводов; зажигают лапчатый газ; в окнах
  лоснятся ленты; малнновсют материи; от окна - к окну: веера, сюра, тюли.
   Мы бежим прямо в дверь, и -
   - приказчики принимаются -
   - из стены
  выхватывать валики и кидаться ими в прилавок и, вертясь на руках, по
  прилавку забьют -
   - вам -
   - вам-вам -
   - волосистые валики, разливая
  б_о_р_д_о_в_о_г_о ц_в_е_т_а материю; и - на мамины руки! Мама щупает
  добротность материи, а галантерейный приказчик над нею разводит руками; и
  говорит ей:
   - "Шан-жан!"
   И уже накидаются желтые, плотно сжатые плитки; развернутся, раскроются;
  и - ах! - все малина; развернутся, раскроются; и - ах! - все в шелках.
   Мамочка залюбуется желто-красным атласом; из руки приказчика
  остервенело лязгнули ножницы; закусались и прытко запрыгали по желто-красным
  атласам: отхватить атласца и нам.
   Мы выходим; мы - вышли; и - видим уже, что взлетел подкидной огонек;
  что на улицах поредел людоход; тихий месяц прорезался; чешется многогрудая
  психа о трубу водостока: спиною; и - звездное небо выносится - от зари до
  зари, чтоб другое, беззвездное выгнать: от зари до зари.
   Уже мы - к носорогой портнихе; черная, она выскочит каркнуть нам:
   - "Ну, и атлас: ну, и вкус же у вас!"
   Забодается длинным носом на маму... Мама все ей отдаст; и она убежит за
  альков: раскромсать нам атлас.
   Вновь на саночках, мимо" саночек, пролетаем мы в саночки; приморозило,
  а - тепло мне под полостью; вздернешь голову вверх: иззвездилось все -
  донельзя; неосыпное небо кипит, дрожит, дышит: переливается звездами!
   - "Нет, нет, нет: ты - не папин, не - мамин... Ты - мой!.."
   А Млечный Путь - приседает.
  
   ЧЕТЫРЕХЛЕТИЕ
  
   Четырехлетие перечертило жизнь надвое: я как бы пересыпался из эпохи в
  эпоху -
   - понимаю я пересыпь поколений - из эпохи в эпоху: за сквозным
   людолетом времен проясняется явственно - ангел эпохи -
   - иная эпоха
   мне светит: -
   - будто ночь, мрачный бык, бодал стены столовой;
   блескородные диски кидались спасительно в окна; жизнь освещалась
   моя: будто: -
   - на вновь образованной суше приподнялся я со дна
  океанов, где виделись гады; но суша сознания простиралась: моря отступали;
  самовольные воздухи наполняли мне легкие; иногда начинало душить: это -
  трогались зараставшие жабры во мне древним ужасом; и подымались -
  гадливости; в миголетах времен начинал я дрожать, потопляемый миголетами
  времени; да, я плакал в пучинах: и -
   - впоследствии, будучи уже гимназистом,
   прочел, что к Калигуле приходил... Океан; приход Океана был ведом
   мне в детстве: Океан и Титан - это прощупи прежних бездн -
   - (мне
   впоследствии представлялся Титаном, огромным и грохотным, Помпул)
   -
   - эти прощупи гонятся: стародавним Титаном.
   Титан бежит сзади.
   . . . . . . . . . .
   Между тем все менялось: сухо веяла в окна метельная пересыпь; а потом:
  рыхло стала носиться она, - омягчая дома в навеваемой снежини; тепленело:
  вставали туманы; закапало бисерным дождичком; после дождиков -
  гололедица-лединица блистает; и - хруст ледорогих сосулек; и - ломко, и -
  скользко.
   Уже нет снегопада; в сырых, в обливных деревах - ветроплясы стоят;
  кудревато дымы выпрыгают из труб и расчесано низятся склоны их; уже моют нам
  стекла окон! и - запах замазки; стаканчики яда стоят; убирается вата;
  открыто окошко.
   И грохотно.
   Я внимательно изучаю дома: по косяковскому дому я знаю, что все это -
  тайны; может быть, в тех домах нет печей; может быть, там не водятся п_а_п_ы
  и м_а_м_ы, но д_я_д_и и т_е_т_и.
   Перевивы орнаментов, надоконные арабески и полные каменных виноградин
  гирлянды - глядятся нам в окна; то - розовый дом Старикова; но вот столб
  желтой пыли взлетит с мостовой и окно - закрывают.
  
   ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
   ОЩУПИ КОСМОСОВ
  
   О, страшных песен сих не пой!..
   Ф. Тютчев
  
   ВСЕЛЕННАЯ
  
   Все смотрю я из окон: -
   - примечательно мне говорят: жесты каменных,
  стенных, длинных линий, подающие кучами крыш оконченные трубы - под облако,
  которое вылагается в небо; на трубе сидит кот; к ней идет трубочист; с малой
  лесенкой, с гирями; грохотно скалится мостовая - внизу: крепким, белым
  булыжником; многогрохотно бредит она -
   - ppp... ррр... ррр... -
   - с колесом
  ломового, с пролеткой, - внизу из ущелий: в безмерностях переулков и улиц,
  ведущих в тупик - к мировой безоконной стене с водосточной трубою, в которой
  зияет жерло в никуда, и откуда в дождливые дни изольются небесные хляби;
  жерло ведет в бездну, около которой сидит рваный нищий и указует на страшную
  свою язву; песик тоже почешет о край водосточной трубы, о дыру, безволосую
  спину свою; и - скулит там: над бездной.
   Тротуары, асфальты, паркеты, брандмауэры, тупики - образуют огромную
  кучу; эта куча есть мир; и его называют "М_о_с_к_в_а"; на асфальтах,
  паркетах, брандмауэрах повисает "М_о_с_к_в_а" посредине пустого, огромного
  шара; в этом шаре живем мы; он - небо; открываются форточки в нем; и -
  пропускается воздух; этим делом заведует: пристав Пречистенской части,
  проживающий в каланче и оттуда нас извещающий приподнятым шаром, что он
  бодрствует и что "м_и_р" беспрепятственно повисает. Окончание нашей квартиры
  - глухая стена; если в ней пробить брешь, то небесные хляби - хлынут; и
  будут потопы; по булыжникам будут пениться белогривые волны; и "М_о_с_к_в_а"
  переполнится, как... водовозная бочка.
   Между тем, за глухою стеною, вне мира, давно проживает - сосед:
  Христофор Христофорович Помпул; непосредственно за стеной тяжело повисает во
  мрак - его письменный стол; и четыре колесика кресла блистают - в ничто; в
  нем-то вот воссел Помпул, с огромнейшей книжищей; и колотится ею - нам в
  стену; полосатый живот из-за кресельных ручек урчит и громами, и бредами; в
  животе - блеск огней; будут дни - разорвется он, в стену ударит осколками;
  образуется черная брешь: в нее хлынет потоп.
  
   ПОМПУЛ
  
   Христофор Христофорович Помпул - был совсем как... буфет, хоть и жил он
  вне мира, за нашей глухою стеною, он все же в "м_и_р" хаживал.
   Если бы хорошенько приплюснуть наш столовый желтый буфет, то середина
  буфета бы вспучилась; было бы - набухание; было бы - круглотное брюхо
  буфета: в н_и_к_у_д_а и н_и_ч_т_о; были бы уши рвущие грохоты посудных
  осколков в буфете; и был бы он - Помпулом.
   Говорилось у нас: собирает все какие-то д_а_н_н_ы_е Помпул; за
  с_т_а_т_и_с_т_и_ч_е_с_к_и_м д_а_н_н_ы_м бросается в Лондон; и Л_о_н_д_о_н, я
  знал, есть л_а_н_д_о (л_а_н_д_о видели мы на Арбате). И Христофор
  Христофорович Помпул в моем представлении целый день гнался в Лондоне за
  с_т_а_т_и_с_т_и_ч_е_с_к_и_м д_а_н_н_ы_м; то есть: целый он день, проезжая в
  л_а_н_д_о (его все-то обыскивал он), - с двумя желтыми баками; и - во всем
  п_о_л_о_с_а_т_о_м; п_о_л_о_с_а_т_о_е - думал я - и есть образ жизни: по
  с_т_а_т_и_с_т_и_ч_е_с_к_и_м д_а_н_н_ы_м.
   По ночам же он, наперекор всему, - заводился у нас за стеною: в_н_е
  м_и_р_а... -
   - я впоследствии знал его комнату; я впоследствии понимал:
   заводился он среди очень громких предметов, безалаберно там
   возился; и вытаскивал переплетенные томы - огромнейшей библиотеки;
   погромыхивал, колотясь имя в полки, в столбе книжной пыли; мне
   казалося: кто-то там заживал; слышалось наступление дубостопного
   шага; из-за стены - в коридоре; чуялась: неотделенность стеною от
   шага; и стало быть: появление Помпула у постельки; и - с толстым
   томом в руке; думал я: вот идет теперь Помпул: -
   - и глухо бубукали
  звуки - из мировой пустоты: выбивал Помпул пыль; и от этого дубостопный
  буфет начинал будоражиться.
  
   ЛОМАЕТ ПРОЛЕТКИ
  
   Мы однажды весной шли гулять: было страшно. Над нами слезал тихолазный
  толстяк -
   - "Беда: это - Помпул".
   Христофор Христофорович переламывал оси пролеток: подстережет он
  извозчика и бросается на него - прямо в Лондон: ось - лопнет; извозчик -
  ругается; я, увидевши Помпула, сзади стучащего желтой палкой, все-то думаю о
  извозчике Прохоре - о лихаче; мне хочется выбежать: перед Помпулом хлопнуть
  дверью; и - раскричаться на улице:
   - "Беда...
   - "Помпул сходит...
   - "Спасайтесь, извозчики!.."
   Извозчики от него - врассыпную, бывало; где проходит по улице Христофор
  Христофорович, стуча желтой палкой о тумбы, - там пусто: пи одной пролетки
  уж нет; а за углами их - кучи; они ожидают; желтокосмый там Помпул пройдет;
  с грохотом после этого они вкатятся снова на белые крепкие камни.
   - "С нами, барин!"
   - "Пожалуйте..."
   Выкинется, бывало, пролетка - из-за угла, невзначай; и уже несется она
  в глубину Арбата - от Помпула.
   Христофор Христофорович это знал; и, притаившись на корточках за стеной
  переулка, - пыхтел он ужасно; и отирал себе пот с крепкокостого лба
  полосатым платком; и вот - едет пролеточка: Помпул, уже увидев ее, задрожит;
  и подкрадется на карачках к углу перекрестка, чтоб прыгнуть в нее невероятно
  огромным прыжком: полосатым своим животом; и тогда-то вот, на переломленной
  оси, катается в "Л_о_н_д_о_н_е" Помпул; и собирает в нем "д_а_н_н_ы_е".
   . . . . . . . . . .
   - "Да - вот, знаете: Христофор Христофорович-то - ломает пролетки..." -
   - доканчивал папа свою небылицу (смутно помнится это), лукаво смеясь и
  блистая очками; я - верю; а мама - рассердится: небылицы не любит она.
   Папа скажет ей:
   - "Врать ты мне не мешай: а не любо - не слушай..."
  
   ЛЕВ ТОЛСТОЙ
  
   Смутно помнится: папины небылицы выслушивал - Лев Толстой их любил.
   Лев Толстой - кто такой?
   Я не знал, что такое - т_о_л_с_т_о_е (или, что ли, -
  т_о_л_с_т_о_в_с_т_в_о): ну, там, - звание, как звание архиерея, попа,
  математика; и где водятся архиереи, там есть и т_о_л_с_т_ы_е; так бы я
  ответил тогда на неуместнейший вопрос о Толстом; если бы в это время я знал,
  что университетские города существуют повсюду, то я бы ответил, что на город
  приходится: по математику, губернатору, архиерею и... Льву Толстому;
  впрочем, я знал один город (о нем говорилось, что мы туда едем) ; и этот
  город есть "Клин".
   Всякий город есть "К_л_и_н"...
   . . . . . . . . . .
   Видывал в это время и я - одного Льва Толстого: он пришел к папе в
  гости; сидел в красном кресле; ввели меня и сказали:
   - "Вот - Лев Николаевич..."
   Я его не запомнил. Он брал меня на руки: но запомнились очень ярко:
  пылинки на серых толстовских коленях; и огромная борода, щекотавшая лобик
  мне.
   Эти бороды, думал я, верно, львиные гривы "Т_о_л_с_т_ы_х"; и я думал: о
  небылицах, об оси пролеток, о Помпуле, о костромском мужике и о пророке
  Магди; про "мужика" и "Магди" - это папа рассказывал: всем московским
  извозчикам; и гремело папино имя в городских ночных чайных; извозчики,
  собираясь туда, передавали рассказы о "м_у_ж_и_к_е" и "М_а_г_д_и"...
   . . . . . . . . . .
   Помню после уже: из метели выносятся саночки; в саночках папа несется -
  в огромной енотовой шубе; и из нее торчит - меховой колпак шапки, очки, два
  уса; прижимая к груди свой портфель полуразорваннщм меховым рукавом,
  заливается смехом мой папа - грохочет извозчик:
   - "А костромской-то мужик?"...
   - "Хе-хе-хе-с..."
   И - уносятся саночки.
   . . . . . . . . . .
   Я однажды встретил извозчика (тому назад - шесть-семь лет); это был
  сутуленький старикашка, который узнал меня:
   - "Как не помнить вас: были вы Котенькой-с...
   - "Как же-с: барина-батюшку помню... Хе-хе-с... Михаил Васильевич-с...
  Шутники-с... Ему скажешь, бывало: на Моховую на улицу... А они-то, бывало,
  расскажут! о мужике да о черте.
   - "Не гнушались простым человеком... Бывало: стараются...
   - "Вечная память им".
  
   ПРОФЕССОРА
  
   Подозрительно я встречаю гостей - профессоров и директоров казенных
  гимназий, потому что я знаю про них: -
   - все они - У_к_р_а_ш_е_н_и_я; и потом
   еще: все они - и_з_в_а_я_н_и_я; они украшают И_м_п_е_р_и_ю: это
   слышал я от тети Доти и бабушки; а о том, что они крепколобы, я
   слышал от дяди Ерша: бьются лбами о стены они; и все прочие мне
   говорят, что "п_р_о_ф_е_с_с_о_р" - м_а_с_т_и_т_о_с_т_ь -
   - то есть
  то, чем м_о_с_т_я_т; и у меня слагается образ -
   - "И_м_п_е_р_и_и", то есть
  какого-то учреждения вроде К_а_з_е_н_н_о_г_о Д_о_м_а: колоннады или - ну,
  там, карниза, подпертого теменем, очень крепким; становится ясным: профессор
  -
  - приходит с карниза. -
   - И меня уже грызут мысли: о ненормальности телесного
  состава "профессора"; невыразимости, небывалости лежания сознания в теле
  профессора ведь должны быть ужасны; ведь он весь к_а_к_о_е-т_о - т_о, д_а
  н_е т_о; я со страхом, бывало, все вглядываюсь в их бескровные, мрачные
  лица; да, их лбы - тяжелы, бледнокаменны; их стопы - тяжкокаменны; голоса -
  скрип кирки o булыжник...
   Профессора и "доценты" -
   - бывало, сойдется к нам славная стая их (со
   всех московских карнизов); и рассядется: в красных креслах
   гостиной: горластые дымогоры взлетают -
   - ударяя пальцем по креслу,
  бывало, плетет Грохотунко - изветы: и ветви изветов -
   - а я не пойму; и -
  дрожу -
   - от бессмыслицы громких слов и таимого ужаса
  "п_р_о_ф_е_с_с_о_р_с_к_о_й ж_и_з_н_и"; и старинные бреды подымутся: -
   - сам
  "профессор" есть прощупь в иную вселенную, где еще все расплавлено и куда
  профессор несет свои бреды; в них носится, как, бывало, носилась
  с_т_а_р_у_х_а; с_т_а_р_у_х_а - жена его; моя крестная мать, Малиновская,
  есть с_т_а_р_у_х_а - п_р_о_ф_е_с_с_о_р_ш_а. Очень часто профессор - старик.
   . . . . . . . . . .
   Стариков и старух я боюсь.
  
   БРАБАГО
  
   И когда к нам звонится, кряхтя, головастый Брабаго, то боюсь я Брабаго;
  Брабаго ощупывал взглядом; щипался глазами; свинцовая боль подымалась в
  виске...
   Голос Брабаго ужасен: грохотом головастых булыжников разбивался нам
  громкий брабажинский голос; и всякие "а_б_р_ы", "к_а_д_а_б_р_ы", бывало, как
  камни, слетали из кровогубого рта; разбивали толк в толоки; и толокли
  толчею.
   Папа мой, бывало, не выдержит, задрожит и подскочит:
   - "Как же вы это, мой батюшка: ведь это все только громкие фразы".
   А Брабаго каменно принависнет над креслом, да на меня, притихшего в
  ужасе, он уставится красным ртом; и - о_ч_е_н_ь з_л_ы_м_и г_л_а_з_а_м_и; и
  лицо его наливается кровью, точно зоб индюка; и я - тихий мальчик - бегу:
  прямо к Раисе Ивановне, на колени: -
   - и плачу, и прячу - головку, в колени;
  все - душит; все - давит; кудри мои беспокойными змеями покрывают мне
  плечики; все-то кажется мне, что Брабаго там лезет; подпалзывает; припадает
  ко мне; и мне рушится в спину: -
   - в красный мир колесящих карбункулов
  распадается мрак.
   Посылают за доктором.
   . . . . . . . . . .
   Раз я его подсмотрел: -
   - как он, описывая спиною дугу, прилобился под
  тяжкогрузным карнизом кирпичнокрасного дома - в Криво-Борисовском тупичке:
  неподалеку от домика Серафимы Гавриловны, куда мы ходили с Раисой Ивановной;
  он, Брабаго, одною рукою поддерживал грузы; другой он рукою сжимал -
  опрокинутый каменный светоч и, описывая спиною дугу, собирался обрушиться на
  меня кирпично-красным карнизом; протянулась его белая голова с будто жующим
  ртом и с пустыми глазами; и - смотрела мне вслед глухою, особою, стародавнею
  жизнью.
  
   ДОМ КОСЯКОВА
  
   Впечатления - записи Вечности.
   Если б я мог связать воедино в то время мои представленья о мире, то
  получилась бы космогония.
   Вот она: -
   - Дом Косякова, мой папа и все, что ни есть, Львы Толстые -
   мне кажутся вечными: -
   - все, крутясь, пролетает во мгле, но не дом
   Косякова: -
   - до Арарата он встал из трепещущих хлябей; кусочек
  Арбата - за ним.
   Папа мой переезжает немедленно: в н_о_м_е_р одиннадцать; что-то там
  образует и пишет; между тем: образуются облака, образуются тротуары; мостят
  мостовую; с дальней крыши пожарные Пречистенской части подымают огромное
  Солнце; и законами пучинного пульса с Дорогомилова пристает к нам Ковчег; и
  из него, из Ковчега, -
   - с грохотом выгружается: Помпул; и - что бы и в было;
  Помпула тащит дворник, Антон, в н_о_м_е_р д_е_с_я_т_ь, в квартиру, соседнюю
  с нами; и она же есть - мировое ничто; и бубукает Помпул; и м_и_р_о_в_о_е
  н_и_ч_т_о обставляет б_у_б_у_к_а_м_и он; в него с лестницы ведет дверы
  золотая дощечка на ней: "Христофор Христофорович Помпул"; дощечка глядит,
  точно память о времени д_о_п_о_т_о_п_н_о_г_о б_ы_т_и_я, откуда втащили к нам
  Помпула... -
   - папа мгновенно по этому поводу покупает: дубостопный буфет;
  Помпул бьется к нам в стену: буфет громыхает посудой...
   . . . . . . . . . .
   А по Арбату уже: -
   - в серой войлочной шляпе и в валенках пробегает в
  Хамовники... Лев Толстой; и там раздробляется он в "т_о_л_с_т_о_в_с_т_в_о"
  законами пучинного пульса; и о "толстовцах" мы слышим; "толстовцы" бывают у
  нас; а смысл колобродит: метаморфозами образов} метаморфоза проносится пылью
  по улицам; и возжигается: блеск объяснений над ней, потому что -
   - в то самое
  время с чердака выпускается на зеленую крышу луна: струит блеск над блеском;
  и над фонарными огоньками несутся сияния; - и умножаются блески катимой
  луною) луна, описав дугу, падает -
   - под тротуары: за парфюмерным магазином
  "Безбардис".
   . . . . . . . . . .
   Папа все это создал, бац-бац - быстро хлопает дверь допотопного дома; и
  -
  - папа мой с мировою историей многосмысленно утекает из косяковского дома:
  -
   - в Университет,
   - в Совет,
   - в Клуб! -
   - Наполеоны, Людовики, Киро-Ксерксы и гунны пролетками громыхают за
  ним:
   - "Со мной, барин".
   И - угоняется смысл: на нем Помпул сидит, оповещая Арбат дребежжащей
  рессорой, что он видит д_а_н_н_о_е: видит д_а_н_н_о_е мне представленье о
  мире.
   Оно - несколько фантастично: что делать.
   Так я видел действительность.
   . . . . . . . . . .
   Нет уже Льва Толстого. И нет академика Помпула; Тертий Филиппович
  Повалихинский заседает в Верхней Палате, благополучно избавившись от
  тевтонского плена (по последним известиям, он скончался: мир праху его!);
  над могильным крестом двенадцатилетие падают снежинки на надпись: -
   - Михаил
  Васильевич Летаев -
   - мировая брань не окончена; рушатся в громе пушек
  соборы; и утонул Китченер; риза мира колеблется: скоро попадают звезды... -
   -
  Не падает дом Косякова; он все так же стоит; и - кусочек Арбата пред ним.
  Рухни он, - все исчезнет.
  
   "Я"
  
   Описанное - не сознанье, а - ощупи: космосов; за мною гонятся прощупи
  по веренице из лет: стародавним титаном: титан бежит сзади.
   Нагонит и сдавит.
   В детстве он проливался в меня; и я ширился от моих младенческих въятий
  - титана.
   Но ощупи космоса медленно преодолевалися мною; и ряды моих
  "в_ъ_я_т_и_й" мне стали: рядами понятий; понятие - щит от титана; оно - в
  бредах остров: в бестолочь разбиваются бреды; и из толока - толчеи - мне
  слагается: толк.
   Толкования - толки - ямою мне вдавили под землю мои стародавние бреды:
  над раскаленною бездною их оплотневала мне суша: долго еще средь нее
  натыкался я иногда: на старинную яму; и из нее выгребали какую-то нечисть; и
  ужас вил гнезда в ней; с годами она зарастала; глухонемою бессонницей
  тяготила мне память она. Тяготит и теперь.
   Миг, комната, улица, происшествие, деревня и время года, Россия,
  история, мир - лестница моих расширений; по ступеням ее восхожу: это - рост;
  я - расту; и иногда себя вижу повернутым и склонившимся в ощупи, шелестящие,
  как - дрожащее древо, - о прошлом.
   Об утрате старых громад повествует мне ветер - в сумерки, из трубы; и
  прощаюсь со старою былью: о рухнувшем космосе... Громыхает, а папа
  склоняется; и, склонялся, шепчет мне:
   - "Гром - скопление электричества".
   А над крышами в окна восходит огромная черная туча; тучею набегает -
  т_и_т_а_н; тихий мальчик, я - плачу: мне страшно.
   . . . . . . . . . .
   Я внимательно изучаю дома; и московская улица - передо мной возникает
  стенами; и - орнаментной лепкою!
   Перевивы орнаментов, арабески, вазы, полные камейных виноградин;
  гирляндой опутанный бородач на меня вперяет свои две пустые дыры; я его
  узнаю: это он, Дорионов; из раскаленного состояния он перешел в состояние
  каменное; он томится теперь, прислонясь к углу дома, поддержкой карниза; как
  бы он не соскочил и, потрясая лепною плодовой гирляндой, как бы не принялся
  он оттопатывать по крепкозвучным булыжникам, поспешая к портному Лентяеву:
  себе шить сюртучок.
  
   ГИБЕЛЬ
  
   С вечера громыхал Христофор Христофорович Помпул за нашей стеною: так
  еще он никогда не гремел; да, все - рушилось; сверкания начинали
  подбрасывать ночь: грохотали пожары; казалося: в страшных тресках
  разрушились тротуары и крыши; и - осыпались дома; хляби хлынул в окна: думал
  я - за стеною, как бомба, разорвался тресками Помпул, - пробивая в стене нам
  огромные дыры.
   Вселенная кончилась: тьма. Ничего я не помню.
   . . . . . . . . . .
   Вскоре помню опять: громыхало и рушилось; сверкания начинали
  подбрасывать ночь и освещались не стены, а - обступившие толпы Мавров,
  взирающих очень строго из разлетевшихся складок одежд.
   . . . . . . . . . .
   Утром вижу я; -
   - толпы Мавров - очень многие темнородные пятна
  перепиленных суков на деревянных стенах неизвестной мне комнаты; мне к
  постельке склонилось молоденькое лицо с завитыми кудрями; и говорит, с ясным
  смехом, что уже мы в деревне, в Касьянове.
   Молодое лицо с завитыми кудрями - Раиса Ивановна. Помолодела она.
   . . . . . . . . . .
   "Мир", Москва, переулки распалися; и чернородные, жирные земли
  простерты повсюду; рухнула мировая, глухая стена; и показались за прудом,
  куда все провалилось, - проглядные дали.
   . . . . . . . . . .
   Воспоминание об утрате громад меня давит: повествует ветер в полях мне
  о рухнувшем космосе: "Городе"; в облачной стае башен плывет этот "город";
  тенит поля - прошлым: о Москве, о стене, что-то такое пытаюсь припомнить; не
  помню; и - мучаюсь.
  
   ГРУСТЬ
  
   Небывалая грусть охватила меня.
   Отступило мне все и ушло в кущу листьев: предметы, события, люди; даже
  - папа и мама.
   В прежде бывшей вселенной, в "М_о_с_к_в_е", -
   - вспоминаю я, -
   - мое "я"
  было связано с лабиринтами комнат; и комнаты мне менялись мгновенно: от моих
  о них мнений; все обставшее связано с "я"; все предметы меняются: нянина
  голова мне появится; я подумаю, что мне страшно; и - вот: -
   - вместо няниной
  головы блещет лампа; обои дымятся на стенах: пестреют мне образом; -
   -
  весело, и - уже: за стеною во тьме папа с мамою веселятся кадрилями; грустно
  мне, и - уже: чернобровая девка, Ардаша, выходит из-под полу...
   Это все - отвалилось: все события и предметы от мысли всей отвалились;
  действия мысли в предметах, метаморфоза предметов при моей о них мысли - все
  теперь это кончилось: весело - за стеною уже папа с мамою не веселятся
  кадрилями; грустно - и девка Ардаша не вылезает из-под полу.
   Все лежит вне меня: копошится, живет, - вне меня и оно - непонятно.
   "Курица"... это... это... какое-то: гребенчато-пернатое, клохчет,
  клюется, топорщится; не меняется от моих состояний сознаний; непроницаема
  "курица"; вместе о тем мне она совершенно отчетлива; и - блистательно мне
  ясна в непонятностях своей р_а_с_т_о_п_о_р_щ_е_н_н_о_й, к_л_ю_в_н_о_й жизни.
   Вот он "я"... А вот - "муха",
   И она меня мучает.
   Все, что ширилось, распирало меня, вне меня вылипаясь с_т_е_н_о_ю:
  ужасно распалось, разъялось на части} омертвенело землей, испаряющей вечером
  пар над душистыми травами; и - побежало по небу: обелоглавило небо; -
   - облака бегут на громах и на молньях, а дни - на ночи: повторяют себя
  на - ночи; -
   - светлорогий пастух зовет рогом меня; черный бык - ночь - мычит на
  меня...
   . . . . . . . . . .
   По вечерам, над столом, под открытым окном: мы сидим; и - молчим:
  краснобрюхий комарик с размаху ударится в лампу из мрачного парка; вдруг
  омолнится все; посребреют глазастые окна; посмотрят, закроются; проговорят
  перекатные громы; и это все непонятно.
   Пролетка проехала?
   . . . . . . . . . .
   Где Москва?
   Развалилась она: никогда не увижу ее,
  
   В КАСЬЯНОВЕ
  
   Я смотрю: и я думаю.
   Передо мною на столике молочко: в круглой глиняной крынке; и - два яйца
  всмятку; а я, тихий мальчик, прислушиваюсь: -
   - об утрате старых громад
   повествует мне ветер: о рухнувшем космосе (грозами рушатся
   космосы; и, восставая над липами, набегают Титаны на нас -
   бородатыми тучами) -
   - передо мною на столике молочко: и оно -
  белотечно; и повествует мне ветер о рухнувшем -
   - где-то близко за окнами... -
   - Все-то воздухи веяли; где-то близко за окнами: самозвучные кущи
   кипели: то липы; и - лето ходило по липам; и рушились космосы: липовых
   листьев; и чащи кипели листами; и сочноствольный лесок кипел тоже...
   . . . . . . . . . .
   С террасы ведут на дорожку: четыре ступеньки; направо, налево - трава;
  ты сойди - потеряешь себя; и открыта глубокая яма; она - зарастает;
  глухонемою тоской тяготит; в яме - страшно; там курица... -
   - Миг, комната,
   происшествие, город - четыре ступеньки, мной пройденных; я взошел
   на них; и расширился мир мне деревней; и вместо стен мне открыты:
   проглядные дали...
  
   КУРИЦА
  
   Вспоминаю себя я, сходящим с террасы: над шелестящими травами; колкие
  ощупи трав припадают к лицу; самоводный лужок ходит травами; а перелеты их
  лоснятся: прохожу я - в старинную яму; цветок одуванчика, сорванный,
  огорчает мне ротик; тяжелые зной напали; порхает невнятица листьев;
  бессмысленно - все; я уставился -
   - в курицу:
   - "Здравствуй...
   - "Ты...
   - "Курица..."
   . . . . . . . . . .
   А белоглазая курица клювом уставилась в стену; и - клюнула: мухи нет;
  желторотые шарики побежали... Цыплята...
   И я -
   - вылезаю из ямы; глухонемая тоска тяготит; я - себе на уме: да, я
  знаю, что знаю: и - никому не скажу -
   - как там -
   - бегают... шарики.
   И мне пусто, мне грустно... -
   - склоняюсь головкой к кому-то - в колени,
  вперяясь в пространства; невнятны пространства -
   - (озерцо изморщинилось и издали синилось) ... -
   - личико поднимаю (а оно все горит) и протянутой ручкою тереблю я
  Дуняшу.
   - "Как там курица...
   - "В яме: ж_и_в_е_т... "
   Не понимают меня.
   . . . . . . . . . .
   Вдруг горячим приливом, как матовым жемчугом, я согрет: меня поняли; и
  - бархатисто тепло льется в грудку; Раису Ивановну, милую, которая меня
  поняла, я люблю; и склонилась ко мне своим матовым личиком; и агатовым
  взглядом зажгла: в моей грудке тепло; поцеловала она: ничего -
   - мы над ямой пройдем: еще раз - с ней; вдвоем; мы идем уже; курица
  клохчет, бежит; уморительно убегают за нею все желтые шарики на тоненьких
  лапочках - в травы: и приседаю я в травы; и - вот: белоглавый грибок:
  сыроежка; и - вот: мне сухая лепешка (проходит здесь стадо); над ней вьется
  муха; смеется Раиса Ивановна:
   - "Нет, не надо..."
   Сухую лепешку я трону.
   А Раиса Ивановна:
   - "Пфуй..."
   Подсыхали вокруг очень многие "пфуи"...
   . . . . . . . . . .
   Тихо движемся в спящие чащи, в листы: за листы;! там - жердисто,
  нелисто; схватились колючие поросли - рогорогими чащами; двигаюсь - в сонные
  сумерки, в немо нецветные воды болота.
  
   ВОДА
  
   Там стучат жернова: -
   - и вода, зеленея, летит стекленеющим током; а
   воду дробящие камни прояснились лбами под нею: -
   - Так же вот: -
   - из
  меня, от меня улетит все-все-все, что когда-то мне было; за улетающим током
  душа улетает; а душу дробящие дали окрепли мне берегом; безобразное
  образовано: это - земли; а сонные образы - дымно-кипящие воды: вода,
  зеленея, летит стекленеющим током; а воду дробящие камни прояснились
  лбами.
   . . . . . . . . . .
   У грустного пруда дохнуть я не смею: грустнею, немею... -
   - Сребрится
  изливами пруд: а из него на меня смотрит малюсенький мальчик; он - в
  платьице, с кружевом; беспокойные кудри упали на плечики: -
   - я таков на
  портрете, еще сохранившемся где-то; я - в платьице, в кружеве; кружево это
  помню: оно - бледно-кремовое; помню платьице я - из пунцового шелка... -
   -
  малюсенький мальчик, как я; все, что было, что есть и что будет, теперь
  между нами: изливы; изольется все.
   - "Эй, ты, маленький мальчик..."
   А маленький мальчик запрыгал на ряби: пропал; утекло - все, что было.
   Ничего и нет: ряби...
   Что же это такое, что есть?
   . . . . . . . . . .
   Я, бывало, без мысли смотрю - в эту мутную глубину; и, бывало, без
  мысли смотрю -
   - как из мутных глубин подтечет живородная рыбка; и - пустит
  пузырики; передернулась; нет ее: р_я_би... Дробится и прыгает маленький
  мальчик на ряби: -
   - Ах, рыбка его погубила: "Я" - маленький мальчик; меня,
  ах, меня погубила она.
   То, над чем я сижу, глубина: и она мне темна, и она мне мутна.
   . . . . . . . . . .
   Дерево изветвится, излистится...
   Мне ветв_я_тся, мне л_и_стятся мысли...
   Что-то такое я думаю: но кишит бестолковица... Какая такая - не знаю...
  -
  - Вот он - "я"; вот он - пруд; пруд кишит головастиком, а сребреет
  изливами... -
   - изливается дума моя; и сребреет она предо мною; а не знаешь,
  что в ней.
   Может быть... - головастики?
  
   ГРОЗЫ
  
   Вставали огромные орды под небо; и безбородые головы там торчали над
  липами; среброглазыми молньями заморгали; обелоглавили небо; кричали
  громами; катали-кидали корявые клади с огромного кома: нам на голову.
   Это, спрятавшись в облако, облако рушили в липы - титаны; и подымали
  над дачами первозданные космосы: -
   - рухнувших городов и миров: улицы, дома,
   башни - а кремнели над ними; и грохотали пролетки... -
   - Каменистые
  кучи облак сшибая трескучими куполами над каменистыми кучами, восставал там
  Титан, весь опутанный молньями: да, там пучился мир; да, и в бестолочь
  разбивались там бреды; и - толоклась толчея: -
   - складывался толковый и
   облачный ком в мигах молний, с туманными улицами, происшествиями,
   деревнями, Россией, историей мира; и мировая история разгремелась
   над парками; и Титан, поднимая ее, точно старую быль, на нас
   гнался, врезался грудью в кипящие кущи; уже проходил он по парку
   сквозь листья; под тяжелой стопою Титана дрожала земля... -
   - И я,
  тихий мальчик, увидев носимое - там, над нами, - бежал в темный угол; а папа
  бежал вслед за мною.
   И - принимался нашептывать:
   - "Это, видишь ли, Котенька, - гром...
   - "То есть это...
   - "Скопление электричества..."
   Прощупи прежних лет шевелились во мне; бестолочь прежних лет
  громыхала...
   . . . . . . . . . .
   Помню раз: -
   - обезвоздушилось все; и - душило меня; все притихло;
  вдруг: -
   - заскрипели стволы; бурно хлынули главы; рванулись рои живолистых
  ветвей прямо в окна, треща и кидаясь суками; и - откачнулись назад; увидал
  там, в окошке, что Мрктич Аветович пробегает из чащи с распущенным зонтиком;
  утка хлопала крыльями; и крикливо сухой треснул звук: опустилась в кусты
  многолетняя ветвь; и - повисла на белом расщепе: -
   - белолобое облако
  подошло; белолобое облако хлопнуло частым градом: нам в стекла.
   . . . . . . . . . .
   В этот вечер гуляли; блистали нам слякоти; все проглядные дали
  иссинились тучами; некудрые тучи замазались в небе; и - шлепало стадо на
  нас.
   Громкорогий пастух мне понятен: зовет за собою.
   . . . . . . . . . .
   Снова молнилась ночь.
   Сверкания начинали подбрасывать ночь; глухонемая бессонница нападала, я
  просился к Раисе Ивановне: из постельки в постельку; и Раиса Ивановна
  поднялась: и босыми ногами она полусонно прошлепала - меня взять; я
  испуганно обнял ее; между белыми блесками падали темени; как рубашки,
  срывались с дерев, зеленя их в бесстыдную ясность; то пурпуровым, то
  фиолетовым лётом бросались от края до края летучие лопасти: каменистое тело
  Титана восстало; и над всем, там стояло...
   . . . . . . . . . .
   С той поры начались неизливные дни.
  
   КУПАНЬЕ
  
   Побежали купаться: -
   - Раиса Ивановна, барышни, Нина Васильевна: с
   полотенцами, в сарафанах, по полю.
   Бегу и я с ними; а кругозорное небо над - полем, глядится; работники:
  в белотканых, вспотевших рубахах тут ходят по грядам душистого сена с
  огромными вилами; в воздухе сыплется сено сухое, шершавое; быстрый рог
  длинной вилы мелькает по воздуху; мы бежим, а мужик - обругался...
   Мы дальше: -
   - тропинкою - в ольхи: под гору; тихохолмные брега
  зашершавились мохом; сереют нам издали крышей недымной деревни; песком
  прожелтился откос; и цветы, молочаи, на нем... вот - и засыпалось издали, в
  ольхи - все ближе; и вот - хлынуло холодом; над головой все рванулось; и -
  ясновзорные просветы бросились на летучих листах; и - рогатая веточка ходит
  единственным листиком над живою рекою: купальня; - ту -
   - я, Раиса Ивановна,
  барышни, Нина Васильевна Вербова! -
   - и говорят, что наружу они выплывать не
  хотят; восьмиклассник Щербинин с подзорной трубой залег прямо в ольхи;
  качается лодка; и переходные мостцки - гнутся; и - рыбка пускает пузырик;
  тут в сухие дни - плесенеют круги; в водоливные дни - пузыри...
   . . . . . . . . . .
   Купаются все. А меня посадили на лавочку. Поснимали свои сарафаны; и
  поснимали рубашки; и - длинноногие, белые, ходят: полощатся, мочатся; мне
  отчего-то их стыдно; меня им не стыдно...
   И, скрывая свой стыд, я кричу:
   - "Ах, какие вы все..."
  
   ВОСПОМИНАНИЯ О КАСЬЯНОВЕ
  
   Воспоминания о Касьянове растворяют в себе воспоминания о людях, там
  живших в то время; изумрудные кущи кипят: и туда, в эти кущи, уходят - мне
  люди; бегаю к пруду я, где уходят стальные отливы под липы и ивы; и
  трескает в лобик сухое крыло коромысла; а однорукая статуя встала из зелени
  - стародавним лицом и щитом: на нас смотрит...
   Под ней проповедует папе на лавочке, где ярко-красные розы, - Касьянов.
  Папа с ним не согласен, кричит:
   - "Я бы все эти речи..."
   И на него замахнулся он в споре своим д_у_р_а_н_д_а_л_о_м (корнистой
  дубиной, с которой он ходит) -
   - впоследствии мама сожгла дурандал -
   потихоньку от папы; он в споре махал им; свою палку назвал папа
   мой д_у_р_а_н_д_а_л_о_м, производя это слово от "дюрандаля" -
   меча: (им сражался Роланд) -
   - папа целыми днями, бывало, летает в
  огромных аллеях, махая своим д_у_р_а_н_д_а_л_о_м; это он возмущается: это
  все - р_а_з_л_и_ч_и_я у_б_е_ж_д_е_н_и_й; и натыкается на Мрктича Аветовича;
  Мрктич Аветович есть горбун в ярко-красное рубахе; Мрктич Аветович с папою
  не согласен; припирая к стволу его, папа мой раскричится:
   - "Позвольте же...
   - "Нет-с...
   - "Что такое вы говорите?..
   - "Да вас бы я..." -
   - Мрктич Аветович -
   - много лет уж спустя я читал
   толстый том его: "Эра" -
   - язвительно тыкает папу, блистая зубами
  под папой, огромной рукою - в живот:
   - "Нет, а все-таки.,.
   - "Все-таки..."
   . . . . . . . . . .
   Мрктич Аветович часто, увидевши папу, стремительно убегает под липы;
  приседая в кустах, ой оттуда краснеет горбами; это - р_а_з_н_о_с_т_и
  у_б_е_ж_д_е_н_и_й; - "они" убегают от папы - в лесные убежища; и, убеждая
  "их всех", потрясая своим д_у_р_а_н_д_а_л_о_м, Вспотевший мой папа за ними
  гоняется в кущах Касьянова.
  
   РАИСА ИВАНОВНА
  
   Затрясется матрасик под ней; и босыми ногами - к окошку; дырявая ставня
  скрипит под напорами ветра и света; покрывая волною волос, вся какая-то
  мягкая, - тащит меня за подмышки; над одеяльцем нагнется своим мыльным
  личиком; бегаем в одних рубашонках.
   Как весело!
   Завиваются легкие локоны легкими кольцами над ее легким личиком; и, со
  мною отпив молочка, выбегает со мною она - в росянистые колокольчики, к
  лавочке: мне оттуда кивает; и собираем букет колокольчиков; Мрктич Аветович
  к нам подходит: себе попросить колокольчиков; колокольчик протянет она;
  Мрктич Аветович рад.
   Мы все трое - на лавочке: шутим; Раиса Ивановна, не отвечая на шуточки,
  в зонтик уставится глазками, а - кончик зонтика ходит; закушена пухлая
  губка, дрожащая от улыбок, когда снимает с меня, жарящего им из песочка
  котлету, - мурашика: эта бледная ясность лица - мне мила; и Мрктичу
  Аветовичу - мила тоже; и он напевает тогда, что: -
   "Из-под лодки плывут рыбки, -
   "Это милого улыбки", -
   - а пёсинька, с холмика, изогнет свою спину
  и сядет на четырех своих лапах, что-то силясь нам сделать: Мрктич Аветович
  опускает глаза! и краснеет Раиса Ивановна: мне это все - любопытно.
   Такой смешной пёска...
   . . . . . . . . . .
   Бывало, передвигая тазы, мы сидим у жаровни; блистающий таз в пузырях;
  и Раиса Ивановна с ложечки мне дает желто-розовых пенок; и вот
  восьмиклассник Щербинин пристанет:
   - "И мне пеночек".
   А, бывало: на липовый листик положит она землянички; и черною шпилькой
  уколется в ясные ягоды: кушает ягоды:
   - "Мне бы..."
   . . . . . . . . . .
   - "И мне..."
   Пристает восьмиклассник Щербинин.
   - "Нет вам..."
   Мы любили, обнявшись, сидеть, протянув свои личики в зорьку.
   Любили купаться (я еще не купался); она снимет кофточку, юбку, чулочки;
  и, остывая, болтает ногами; дает понять взглядом: ай, ай, будет - Бог знает
  что, когда о досок она прямо бросится в воду; и белоносная пена покроет.
   Любили ходить по грибы; под кустами увидим, бывало, мы тугопучный
  березовик.
   - "Мой..."
   - "Нет, - мой".
   Отбиваем его друг от друга.
   Я ее обирал. Даже, раз она плакала; кузовок тяжелел: подосинники,
  яркие, на черных ножках, жемчуговые сыроежечки, желтяки, белоглавики в нем
  пестрели и пахли листами.
   . . . . . . . . . .
  
   МРКТИЧ
  
   Мрктич Аветович, знаю, - добряк; Мрктич Аветович - весельчак; поднимает
  огромную руку к луне над горбом; и поет из аллей, встав та лавочку:
  
   - "Ты, всесильный Бог любви,
   "Ты услышь мои мольбы..."
  
   И всем это нравится; и встает над Мрктичем Аветовичем красный месяц;
  чернеют горбы на дорожке; то - тени.
   Таинственно...
   . . . . . . . . . .
   Мрктич Аветович возит нас всех - на п_и_к_н_и_к, он садится на козлы -
  высоко, высоко над нами; качает горбами; лошадь встанет, бывало: но Мрктич
  Аветович ни за что не прибегнет к кнуту; а обращается к лошади:
   - "Милостивая государыня, лошадь". -
   - И всем это нравится.
   Нас везет на п_и_к_н_и_к: нам зажарить шашлык: и прочесть под луною
  молитву: а_р_м_я_н_с_к_о_м_у б_о_г_у; приехали: выгружают посуду, бутылки,
  пироги с грибами, паштеты; расстилают скатерть на травы; накидают, бывало,
  сухой и трескучий валежник; зачиркают спичками; куча покроется дымом; и -
  подкидными огнями; желтокрылое пламя заширится; и ясными лапами пляшет: мама
  снимет шелковый фартучек, полосато-пятнистый (и желтый, и красный) и Мрктичу
  Аветовичу перевяжет горбы она; Мрктич Аветович выставит черную бороду, и над
  огромным, теперь полосатым горбом - простирает свои волосатые руки в огни и
  распевает молитвы армянскому богу: над вертелом; дымы вздымаются; падают в
  поле хвостами; шар солнца блистает из них самоварного медью; уже любопытно
  зарница забегала в туче.
   Мрктич Аветович в пламени там стоит; и чадит: шашлыками.
   . . . . . . . . . .
   Смутно помнится мне: -
   - уж колотится колотушка; края тихорогого месяца
  ясно прорезались в ветви; на ясные дали разрезались мраки; взошла
  колоколенка; знаю я -
   - завывают собаки под дачами: у потайной ямы, в
  бурьяне, толкается кучер Федор с Дуняшею нашею, а колючие ежики бегают по
  аллеям; их тронь: станут шариками; над могильным крестом возникает полковник
  Пунонин; фосфорически светится он; и несется в кустах... на касьяновский
  парк... -
   - Мрктич Аветович, обнимая меня, убеждает меня, что нисколько не
  страшно; и говорит:
   - "Вот Иванов-жучок".
   Приседаю на корточки я.
   Убеждения наши сошлись: мы - друзья.
  
   ОСЕНЬ
  
   Дни летели в дожди, в желтолистие.
   Залетали синицы; красногрудая пташка, тиликая, перестала метаться за
  мошкою на стене белой дачи; трещали сороки; пироги с грибами пошли; у камина
  гляделись в огни - в смолянистые трески ветвей; отсырели углы нашей дачи;
  пооткрывались болезни желудка; пооткрывались болезни седалищных нервов; и
  любовались осенним осинником: он - красноглавый.
   Порасставились дощатые ящики - с сеном: огромные банки и склянки туда
  опускались; из поредевших ветвей выкруглялся откуда-то - клинский вокзал:
  красным куполом.
   . . . . . . . . . .
   Как случилося это - не помню, но помню последствия "случая": мы стояли
  растерянно перед множеством полинялых, синих пролеток, перед множеством
  рваных, синих халатов, отчаянно подпоясанных красным и на нас громко лаявших
  из-под лаковых рваных шапок:
   - "Со мной, барыня..."
   - "Со мной..."
   - "Вот извозчик..."
   И - мостовая гремела.
   "С_л_у_ч_а_й" этот мне помнится: и мы вернулись в Москву.
   . . . . . . . . . .
   Удивляемся мы с Раисой Ивановной тесноте наших комнат; передо мной на
  ладони квартира: очень тесненький коридорчик и ползающий по стене таракан:
  очень тесная детская.
   Та ли это Москва?
   Не отсюда уехали мы: мы уехали из огромного мира комнат: он рухнул.
   Вспоминаем Касьяново мы. И мы слушаем музыку.
  
   ГЛАВА ПЯТАЯ
   РЕНЕССАНС
  
   Ему и больно, и смешно,
   А мать грозит ему в окно.
   А. Пушкин
  
   ИЗ КРОВАТКИ
  
   По утрам из кроватки смотрю: на букетцы обой.
   Я умею скашивать глазки (смотреть себе в носик): и уж стены, бывало,
  снимаются - прилипают мне к носику; пальчиком протыкаю я их: легко и
  воздушно сквозь степы проходит мой пальчик; туда бы просунуть головку: стена
  непроглядна.
   Моргну: -
   - перелетают все стены на место; и там они - тверды.
  Действительность, обстающая мне меня, - такова: отвердевает она; изощряюся в
  опытах; передвигаю действительность; пятилетие обстает меня опытом; мне в
  трехлетии опытов не было; были строгие строи. Я - художник действительности:
  в трехлетии я художник "т_р_е_ч_е_н_т_о": копирую строи; четырехлетие
  "к_в_а_т_р_о_ч_е_н_т_о"; и новые опыты жизни встают; и вопрос перспективы
  (смещение зренья) мне жив; вспоминаю картины за нами стоящей вселенной; все
  кто-то там меня ждет; все оттуда моргает: синеющим оком -
   - из желто-лилового
  центра: под веками.
   "О_н" - придет и возьмет: уведет; времена на исходе.
   Я каждое утро жду встречи. В окне -
   - снегометы бело и неяро летят
  переносными стаями: легколистая снегопись серебреет на окнах.
  
   ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ ДРЕВНЕГО МИРА
   У МЕНЯ ЗА СПИНОЙ
  
   И - подкрадутся: тысячелетия древнего мира - в т_и_х_и_й ч_а_с, за
  спиной; как хотелось бы мне обернуться - подсматривать: тысячелетия древнего
  мира; у меня за спиной - все, бывало, дрожит; и, как будто, грохочет: провал
  в иной мир; и миры меня надут, - у меня за спиной; тысячелетия древнего мира
  подкрались; -
   - повертываюсь:
   - вместо пролома в стене - этажерочка (та же!) стоит себе; и
   на ней строй солдат: оловянные гренадеры мои серебрятся мне
   лицами... васильковые стены - за ними: -
   - тысячелетия древнего
  мира гремят за стеной; все предметы смещаются; и - удивляюся я, что я - "Я":
  все вывернуто наизнанку; и - я сместился с себя; все развилось
  преждевременно: развилось - ненормально... -
   - и ненормально я развит...
   . . . . . . . . . .
   Пятилетний, я знал уже: -
   - земля - шар;
   гром - скопление электричества;
   американец гуляет под нами; и - кверх ногами... -
   - Мамочка, бывало,
  целует; вдруг заплачет она; и - откинет меня:
   - "Он не в меня: он - в отца..."
   Начинается про меня разговор; и - разгорается спор: говорят о
  летаевских - лбах, носах, подбородках, раскосо поставленных глазках; мне
  позор: у меня - летаевский лоб; -
   - все Летаевы светлонравные, благородные
  люди: -
   - позор: у меня раскосо поставлены глазки.
   Плачу я под окном - в горизонт, а горизонт - ясновзорен: на стекле, вот
  на той стороне, поуселися точки алмазиков: а вот на этой - плаксиво
  расплющился носик (разве я виноват?); за алмазиками красноречиво перелетают
  снежинки; и - каждая - множится: вертит, чертит спирали; и - новый алмазик:
  у самого носика: разве я виноват, что -
   - умею показывать я цепкохвостую
   обезьяну в зоологическом атласе: и двуутробку с ленивцем? Разве я
   виноват, что я слышу от папы:
   - "Дифференциал, интеграл"?
   Из снежиночек мне розовеет уж дом Старикова; саночки - пронеслись; и
  знакомой фигуркой стоит - городовой Горловасов.
   Разве я виноват, что я - знаю: -
   - папа мой в переписке с Дарбу;
  Пуанкарэ его любит; а Вейерштрассе не очень; Идеалов был в Лейпциге: с...
  эллиптической функцией; очень ею доволен; живет с ней; и ходит: о ней
  разговаривать.
   Удивляется ясноглазое небо (днем оно - ясноглазо); оно - строит мне
  тучи; и - образуются строи; образование - меняет мне все...
   Знаю я: -
   - придет Притатаенко: Притатаенко-Головаенко, - круглоусый,
   курносый: маловласый, обглоданный; придет Василисимов: благодарить
   нас за что-то; и - пальцами повертеть на животике: мамочка
   зазевает; они - уморивши ей мух, остужают нам воду...
   Папа маме на это:
   - "Оставь!"
   - "Василисимов, знаешь ли, умница... Василисимов, знаешь ли, он -
  написал диссертацию: о сходимости несходимых рядов..."
   - "А что он скучноват, так ведь он и не Блещенский: это Блещенский
  сгорает от пьянства; Василисимов - вычисляет..."
   И - уж крадутся - у меня за спиной, из пролома в стене (меня ждут!); и
  повертываюсь - головастый Брабаго с великолепным Нелеповым склепным голосом
  спорит и... ковыряет в носу; папа с ними уже и_н_т_е_г_р_и_р_у_е_т; и -
  пошли: к_о_н_г_р_у_э_н_т_ы; - все сместилося; все пошло наизнанку:
  преждевременно развилось; и - ненормально ужасно; громыхают булыжники слов;
  а - Брабаго сидит, а - Брабаго молчит; это-то и есть - математика; папа мой
  - математик.
   - "Он не в меня: он - в отца!"
   Это кажется мне ненормальным: и - странный мир поднимается во мне - из
  меня: набегает во мне - на меня самого. -
   - Как же так?
   Кто тут "Я"? Я - не я: я - не Котик Летаев! -
   - это-то вот и есть
  преждевременно развиваемый математик: второй математик...
   Гуще снежные хлопья; и - гуще: повалили, посыпали; настоящие, кипящие
  белояры; ничего не видно за стеклами; а уже - редеет, редеет; и - чисто;
  оборвались все снега; пооткрывались над улицей синие шири; пооткрывались за
  крышами светлокрылые блески; в синей шири проносятся облака-белоцветы; и
  уходят в стеклянной прозрачности красноперыми гребнями.
   Там - возжение блесков; там - блески над блесками; я - ничего не пойму:
  -
  - и утекаю на кухню: к Дуняше; она - молодая, красивая; жарко она
  принимается: обнимать, целовать - в лобик, в глазки и в губки; мне стыдно.
   Разве я виноват, что мне весело в кухне? Городовой Горловасов был у нас
  недавно на кухне, в тулупе; и с - двусмысленной рожицей на носу; он проделал
  нам бестолочь: пол толок сапогами; толоки раздавались мне после: пол толок
  Горловасов: -
   - расторговался он красными кумачами; паяцы его покупатели: -
   -
  вон-вон-вон: -
   - он, он, он! -
   - городовой Горловасов постаивает там знакомой
  фигуркою: из башлыка торчит его нос - на перекрестке Арбата.
   . . . . . . . . . .
  
   "МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК"
  
   Утро: девять часов; а не то - половина десятого; самосыпною искрой
  трещит самовар.
   Я - и папа.
   Он едет на лекции.
   Лекции - линии листиков; и по линиям листиков - лекций - летает взгляд
  папы; папа водит по ним большим пальцем; защелкав крахмалом сорочки, свирепо
  он рявкает:
   - "Аа... Так-с!
   - "Так-с..."
   Это - и_к_с_и_к_и, и_г_р_е_к_и, з_е_т_и_к_и... т_а_к_с_и_к_и; таксиков
  я встречал на бульваре.
   Думал я: -
   - из лекционных тетрадочек "и_к_с_и_к_и" прорастают ростком:
   зеленеющим, лепечущим листиком - из набухающей почки; деревенеют
   жердями; и торчат себе после... оставленным молодым человеком: при
   Университете, для папы: -
   - папа сеет их сеточкой, при помощи
   карандашика, на бумаге; и согревает дыханием; сеточка начинает
   расти, зеленеть: -
   - и выгоняется "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к",
   развиваемый папою: так выводятся в парниках: огурцы!..
   . . . . . . . . . .
   "М_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" - просто выросший иксик: "молодой
  человек" ходит к нам; и молодой человек соглашается с папою.
   - "Вы, молодой человек, вот еще почитайте", - старается папа.
   И "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" соглашается тотчас же:
   - "Я, Михаил Васильевич, уж давно собираюсь..."
   Папа же его перебьет:
   - "Почитайте вы о сходимости несходимого ряда..."
   - "Вот-вот именно: о сходимости ряда..."
   - "И о прочих рядах..."
   - "И о прочих рядах..."
   . . . . . . . . . .
   И не то наша мамочка.
   - "Вот бы, Лизочек ты мой, почитал: о сходимости несходимого ряда..."
   - "Ну, нет: ни за что!"
   . . . . . . . . . .
   Университет мне известен; известен оставленный там "м_о_л_о_д_о_й
  ч_е_л_о_в_е_к"; университет - папин дом; молодой человек - папин служащий,
  как и "п_е_д_е_л_ь" с медалью, Скворцов; он, бывало, все ходит с бумагой; и
  у него - бакенбарды; "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" - чином ниже; -
   - папа с
   ним очень вежлив и добр: говорит ему "в_ы" и не "т_ы_к_а_е_т", как
   меня и как мамочку; папа вежлив с прислугой, а мамочка говорит ей
   все "ты"; и поэтому мамочка -
   - проходя чрез столовую, видит:
  "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" там сидит, перебирает неловко руками и ими,
  краснея, мнет шляпу, привстанет, отвесит поклон, станет вовсе малиновым; мы
  бросаемся с папой спасать его: тащу ему - сломанный слоник; а папа ему
  поднесет стакан крепкого чая; "м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к" все, бывало,
  дрожащею, потной рукою мешает в нем сахар; другою рукой держит слоника; я
  хочу его звать с собою - под стол: расставлять со мной кубики.
  
   ЮМОР
  
   Меня поражает рисунок: -
   - широкая, черная ваза подъята с подставки
   овалом; она - полуэллипсис; полукруг, купол храма - я знаю; а
   полуэллипсис поражает меня; и мне хочется плакать, смеясь -
   - на
   овале вазы гирлянда из скачущих дяденек клинобороденьких,
   желто-карих; выразительно приподняв факелы, из них двое
   откинулись, меча диски; все - с хвостиками... -
   - Это - было.
   Нет - было ли? -
   - и не могу оторваться от вазы; дяденьки в черном:
   они - в темноте; темнота - коридор; желто-карие дяденьки - все! -
   побегут в коридор с факелами - из стран, где я был до рождения;
   коридор, начинаясь оттуда, кончается в комнаты; желто-карие
   дяденьки не гнали меня (это было... когда-то) ; мой дяденька (все
   зовут его Ерш) с клинообразной бородкой к нам ходит с портфелем
   под мышкой: у него там припрятан и диск, он живет - в
   полуэллипсисе...
   . . . . . . . . . .
   Косяк пурпура - на стене; и косяк - на полу; папа что-то там чертит на
  листиках: побормочет, почертит, привстанет; и - разогнувшись, ревнет:
  
   "Глядя на луч пурпурного заката".
  
   Краснокрылые косяки - на стенах, краснокрылое облако - в окнах; там -
  закат, на который глядят; и с которым уходят в никогда не бывшее образом;
  о_б_р_а_з, п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и, встанет, и вот -
   - Афанасий Васильевич
   Летаев, присяжный поверенный (дядя Ерш), к нам покажется из
   темного перехода, выдвинув ястребиный, отточенный нос, -
   клинобородый, язвительный, желто-карий, - в золотых очках; из
   Окружного Суда отобедать, и на столовых тарелочках возникают
   ломтики пеклеванного хлеба" и я думаю: -
   - Окружной Суд -
  окружность; окружность и шар суть гармонии; полуэллипсис - ваза...
   И - падают в комнаты легкотенные темени. Дядя Ерш будет с папою долго
  гоняться в пурпуровых заревых косяках: от угла до угла; папа - кряжистый,
  невысокий, темнобородый, курносый, - очки подопрет двумя пальцами и
  живоглядно уставится снизу вверх на Ерша, полуприсядет; вызовет память о
  прошлом; и - точно хочет подпрыгнуть:
   - "Ты бы, Ершик, да знаешь ли, Ершик: ты бы им, братец мой, показал..."
   Думаю: дядя Ерш из портфеля повынимает теперь свои диски (гармонии
  сферы)...
   А каренький дяденька, закусивши кусок бороды, как привскочит на
  цыпочках на черном фоне пьянино; зафыркает носом на папу:
   - "Ух, ух, ух!"
   - "Я, я, я, я..."
   - "Ух, да он!"
   - "Да она!"
   - "Ух, да я!"
   . . . . . . . . . .
   Преображение памятью - чтение: за прежним стоящей, не нашей вселенной:
  -
  - я жду: -
   - из-под желтого дядина пиджака вытиснется быстро бьющий,
   мохнатенький хвостик; думаю - будет пляска; и жду - вот уж схватят
   подсвечники, расставивши уморительно руки, все припустятся друг за
   другом: подпрыгивать, как... -
   - фигурки мной виданных
   желто-коричневых дяденек; из подсвечников вылетят пламеньки -
   - и в
  блещущих ритмах забьет страна ритма, где пульс ритма блесков мой
  собственный, бьющий в стране танцев ритма и образующий мне проход в иной
  мир; существа иной жизни свободно пройдут к нам в квартиру: дяденька
  появился уже; и он, знаю, - юмор: все его поведение таково, как будто бы он
  старался из воздуха сделать "Ю" или его изваять: горельефной гирляндой;
  "ю-ю-ю" - юкает он, бывало, очками; если б все начертания пооседали б из
  воздуха - на кусочек бумаги, то был бы рисуночек -
   - черной вазы, которую бы
  размашисто окаймили гирляндой - клинобородые дяденьки с факелами, мечами и
  дисками.
   . . . . . . . . . .
   Я впоследствии узнаю хорошо: здание Окружного Суда... с полуэллипсисом
  на крыше.
  
   МУЗЫКА
  
   Музыка - растворение раковин памяти и свободный проход в иной мир: и -
  открылось мне: -
   - все, везде: ничего! -
   - мне и грустно, и весело; я ищу под
  подушкою, под диваном, под креслом; но подобия - пусты: -
   - в_с_е, в_е_з_д_е:
  н_и_ч_е_г_о! -
   - без глаз моргало мне в душу; и комнаты - как аквариум; окна
  - выходы в небывшее никогда; можно из них выплывать; и - черпать гармонию
  бесподобного космоса; память о памяти - такова; она - сладкий ритм; она
  садилась в пьянино; водилась в пьянино; и раздавалась - нам в комнаты.
   . . . . . . . . . .
   Я однажды увидел, как старый настройщик снял черную крышку пьянино;
  открылись - миры молоточков; бежали; и настучали мелодию: -
   - "Да-да-да!"
   - "Да-да!"
   - "Все - я-я!" -
   -
  Так этот старый настройщик - настроил: на бытии - бытие; "все течет"
  Гераклита соединилося с Парменидовским постоянством: в пифагорову гармонию
  сферы; и открылся мне путь -
   - к идеальному миру Платона! -
   - Под руладой сижу:
  немой мальчик; и - плачу; и пытаюсь все ручкой поймать мою свободу в "да -
  да"; несутся багровые окна; и из багровых расколов блистает мне золотом:
   - "Ты - был сир... Пришел - "Я"!
  
   ВПЕЧАТЛЕНИЯ
  
   Впечатления первых мигов мне - записи: блещущих, трепещущих пульсов; и
  записи - образуют; в образованиях встает - что бы ни было; оно -
  о_б_р_а_з_о_в_а_н_о; образования - строи. Образование меняет мне все: -
   -
  молниеносность сечется и образуется ткань сечений, которая отдается обратно,
  напечатляяся на душе вырезаемом гиероглифом, и -
   - я теперь - запись!
   Но точки моих впечатлений дробятся -
   - душою моею! -
   - и риза мира
  колеблется (я потом ее не колеблю); по ней катятся звездочки законами
  пучинного пульса, и безболезненно гонится смысл -
   - любого душевного взятия,
  то есть п_о_н_я_т_и_е -
   - метаморфозами красноречивого блеска, где точка,
  понятие, множится многим смыслом и вертит, чертит мне звенья -
   - кипящей,
  горящей, летящей, сверлящей спирали: объясненья - возжение блесков;
  понимание - блески над блесками, образование блеска блеснами, где ритм
  пульса блесков - мой собственный, бьющий в стране танцев ритма и отражаемый
  образом, как п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и.
   Впечатление - воспоминание мне; воспоминание - музыка сферы;
  воспоминания меня обложили; воспоминания - ракушки; вспоминая, я ракушки
  разбиваю; и прохожу через них в никогда не бывшее образом; вызывание образов
  прежде бывшего - припоминание той страны, по образу и подобию коей прежде
  бывшее было; припоминание - творческая способность, мне слагающая проход в
  иной мир; преображение памятью прежнего есть собственно чтение: за прежним
  стоящей, не нашей вселенной; впечатления детских лет, то есть память, есть
  чтение ритмов сферы, припоминание гармонии сферы; она - музыка сферы:
  страны, где -
   - я жил до рождения! Вспоминаю: возникают во мне соответствия -
   -
  и в мимическом жесте (не в слове, не в образе) встает п_а_м_я_т_ь о
  п_а_м_я_т_и, пересекая орнаменты мне в собственный жест мой в стране жизни
  ритмов: там был до рождения я.
   Память о памяти такова; она - ритм, где предметность отсутствует;
  танцы, мимика, жесты - растворение раковин памяти и свободный проход в иной
  мир.
   Воспоминания детских лет - мои танцы; эти танцы -< пролеты в небывшее
  никогда, и тем не менее сущее; существа иных жизней теперь вмешались в
  события моей жизни; и подобия бывшего мне пустые сосуды,* ими черпаю я
  гармонию бесподобного космоса.
  
   ПАПИНЫ ИМЕНИНЫ
  
   Помпул захаживал редко, являяся в папины именины: в Михайлов день, в
  ноябре.
   Я впоследствии вспоминал этот день: многорогая вешалка полнилась
  шубами: грохотала столовая, туго набитая профессорами и членами
  всевозможнейших обществ; поминутно звонили - входили: седые и молодые
  сюртучники; то, бывало, войдет полногрудая дама; с ней плоская девочка
  (делая низкие книксены), то - неславный пиджачник, то - "Лев", молодой
  человек, перекрахмаленный: щелкает грудью; и папа усадит: полногрудую даму,
  пиджачника, "п_е_р_е_к_р_а_х_м_а_л_е_н_н_о_г_о щ_е_л_к_а_ч_а" за уставленный
  закусками стол; то появится модница: серое, тонкое платье с огромным
  турнюром, в боа, в меховой шляпчонке, с наперсточек; и - с огромнейшим
  током; приходил даже раз многобитый нахал с поздравлением папе; и был нами
  не принят; приходил попечитель Учебного Округа: граф Капнист; приходили
  тогда и иные к нам - именитые гости; кудрокрылый, седой Николай Алексеевич
  Умов, присылающий торт: преогромный калач; Алексей Николаевич Веселовский,
  блистающий голубыми глазами и важно текущий меж стульями; Матвей Михайлович
  Троицкий, написавший "Н_а_у_к_у о д_у_х_е": в синем, форменном фраке, с
  огромной звездою: улыбчивый, белоусый и потирающий руки; садился за стул; и
  нежно плакался голосом и замыкался в свое самодушив над куском пирога. Очень
  грузный и пышащий дымом Сергей Алексеевич Усов, хрипя и махая рукой, подымал
  бурю смеха: он подмигивал мне; я глядел все на родинки; и - однажды
  воскликнул:
   - "А скажи-ка мне, мамочка: почему это выросла земляничка у
  "к_р_е_с_т_н_о_г_о" на лице?.."
   На меня замахали руками: Сергей Алексеевич не растерялся; и - прохрипел
  на весь стол:
   - "Это - что... Вот однажды к лицу поднесли мне младенца... А он,
  знаете, рот открыл, да и тянется, тянется... Чуть не схватил меня
  губками..."
   - "Это - что..."
   И Сергей Алексеевич Усов, намазав французской горчицей кусок,
  перевернется на стуле: проявит свое быстродушие перекидным разговором; и
  бросает им всем неизмятое мнение; он - возжаривал мнения; и пускал их
  волчками; и мнение начинало кружиться; и - возвращалось обратно; он его
  убирал; многоносое любопытство стояло, когда из дверей появлялся, круглея
  чистейшим жилетом, - к нам Тертий Филиппович Повалихинский, которого
  называли они "парижанином" и который был "м_а_м_и_н ш_а_ф_е_р": он, бывало,
  меня приподнимет и мягко посадит себе на живот (я его надавлю); в это время
  мне почему-то казалось, что прячется он, что его укрывает Москва (вся
  Москва!); и я думал: хорошо ли стирают там пыль под диваном, где прячется
  Повалихинский (прячутся - под диваном: и все это знают!); должно быть,
  стирали, потому что Тертий Филиппович Повалихинский непосредственно из-под
  дивана являлся к нам завтракать таким надушенным и чистым; похахатывал, брал
  меня на живот и, разжевывая своими, как сливы, губами кусок именинного
  пирога, увлекательно передавал впечатленья о завтраке с профессорами
  Сорбонны и сказанной "пикуле" (путал я: с_п_и_ч и п_и_к_у_л_и).
   Вот тогда-то к нам появлялся и Помпул, в наушнике, и с какими-то
  трубными звуками -
   - "Бу-бу-бу: по штатиштическим данным... бу..." -
   - он
  входил: в полосатом и желтом, с двумя желтыми баками, как подобает
  расхаживать "а_н_г_л_и_ч_а_н_и_н_у", побывавшему в Лондоне и сломавшему ось
  пролетки (я напрасно боялся его: он был нежной души человек); появлялся он
  п_о_д-д_а_н_н_ы_м, то есть: с Анной Петровною Помпул; Христофор
  Христофорович был верноподданным Анны Петровны, которую называл кто-то
  д_а_н_н_ы_м: то есть Помпулу д_а_н_н_ы_м; он садился за стол, пережевывал
  свой кусок пирога (с рисом, с рыбой, с вязигою) и рассказывал: -
   - как ему
   вырвал врач: вместо дуплистого зуба - здоровый и крепкий: -
   - а во
   мне начинается: -
   - вращение набухавшего смысла: в н_и_к_у_д_а и в
   н_и_ч_т_о, которое все равно не осилить мне в водоворотном грохоте
   слов, темнодонных, бездонных, среди плясок ножей на тарелках, в
   тарарыканье передвигаемых стульев -
   - набухание смысла, гонимого
  "светочами" всевозможных отраслей знаний, имена которых впоследствии видывал
  я напечатанными жирным шрифтом во всех повременных изданиях: -
   - и проходил я
  в гостиную, где стояли столбы коромыслом сигарного мнения: в
  п_а_п_и_р_о_с_н_и_ц_у, в п_е_п_е_л_ь_н_и_ц_у и в красные кресла,
  отделанные американским орехом, где тоже сидели все с_в_е_т_о_ч_и, но...
  откушавшие свой пирог и опроставшие место; не понимаю и тут: смысл всего
  темен мне; но понимаю я жесты движения горластого дымогара; и, уплотняя
  словами те жесты вне их яснящих значений, я бы выразил их приблизительно
  так, если б мог выражаться: -
   - у_м_о_з_р_е_н_и_е, выплетаяся, виснет словами
   и дымом из славного рта; и сплетается с у_м_о_з_р_е_н_и_е_м;
   м_н_о_г_о_з_р_е_н_и_е умозрений осядет на креслах табачного
   копотью, став всезрением мнений; и отлагаются в воздухе
   бледноречивые, стылые стразы; скучают: и, поглядев на часы, гость
   за гостем, приподымаясь, кряхтит, говорит: -
   - "Мне пора..."
   И отправляется под карнизы имперского здания: -
   - поддерживать
   грузы там.
   . . . . . . . . . .
   Вот, бывало, Покров; вот уж замелькали снежиночки; Пелагея Семеновна
  Мозгова заказала себе выездное, зеленое платье; князь Носатинский не
  купается; в Университете готовится бунт; и Михайлов день катится: на санях
  из метелицы.
   Жду я - Помпула: будет он говорить нам о зубе.
   . . . . . . . . . .
   Повалихинский, Помпул и Усов - еще мне не люди, а ощупи: космосов...
  Гуманизма; приоткрывают завесу" они; указуют они... на зарю; оттого-то они
  предстают мне впервые в эпоху, когда от меня отступают куда-то: мои
  стародавние бреды; и начинает блистать - р_е_н_е_с_с_а_н_с...
   Я впоследствии их узнаю как людей; но впервые они вырастают из сумрака
  титанически иссеченными в камне на портале огромного Здания: Гуманности и
  Свободы; там они мне висят: кариатидами Вечности - в дочеловеческих формах;
  они мускулистой рукою сжимают увесистый светоч: и ударяют противников
  просвещения: мраморным пламенем.
   Перевивы орнаментов, арабески, гирлянды и вазы, полные каменных
  виноградин, - дары; и они предлагают их мне; я предчувствую: не оправданны
  на меня их надежды; увы - отвернутся они от меня; и поэтому я -
   - с опасением
  созерцаю: -
   - кариатиды подъездов, орнаменты грузных карнизов; и - статуи:
  бюст Ломоносова черен и строг; я его где-то видел.
  
   СНОВА ОБРАЗА
  
   Вот подобие моей жизни с Раисой Ивановной: -
   - если б мог я сказать, то
  сказал бы я так: -
   - перед нею проходит настройщик, снимает рояльную крышку;
  блистают миры молоточков; и разливается море руладой рояля, -
   - где, как
   соль, растворяются желтые плитки паркета и начинают кидаться
   волнами о стульчик, откуда склоняюсь -
   - и вижу: -
   - самую подводную
  глубину - с двумя докторами: доктор Пфеффер и Дорионов в образах, покрытых
  щетиною рыбохвостых свиней, мелодически плавают там на серебряных плавниках
  и лысинами старательно роют подводный песочек: -
   - вместо кресел - кораллы
   там; вместо столиков - гроты; и вместо пепельниц - перламутры; там
   брызжут фонтанчики: словом - аквариум: -
   - там залегает в песках
  аксолотль, дядя Вася; под переливными дишкантами, на глубочайших басах,
  Артем Досифеевич Дорионов, там, упирая под боки кулаки, припустился резво за
  бриллиантовой рыбкой; и, не догнавши, пускает пузырики кроворотою мордою; и
  - потом: он винтами подносится кверху, чтобы высунуть мокрый нос, им
  уставиться на меня и добродушно побрызгать алмазным фонтанчиком,
  перевернуться и нежиться розовеющим животом -
   - и потом: -
   - он низринется в
  темноводные заросли: залегать в этих зарослях и разгрызать слизняков: -
   - Так
  слагались мне звуки, бывало: темнеет; и я проседаю - во мраки с кроваткой и
  спинкой; Раиса Ивановна издали зачитала под лампой; дремотно; в ресницах
  развернуты лучики: белоснежными блесками крылий; там - лебеди: звуки:
  переливаются по лазури они; ничего не пойму: -
   - то серебряный старичок, в
  парике, в лепестистом небесном камзоле, бежит по аккордам на туфлях, смеяся
  и плача; и на ходу принимается кушать печеное яблоко он; мне - старинно,
  смешно; я его узнавал и потом.
   На аккорде споткнется: и бухнет с размаху - он в мраки молчаний; и,
  упадая, рассыплется гранями горных хрусталинок и дишкантовою фугой...
   А то разразится из ночи весенняя буря; из седопенных дождей зеленеет
  нам молнья: -
   - мне все кажется, что я - в воздухе, на распластанных крыльях;
  переливаюсь в лазурях (и - струнно; и - струйно); и перья, как пальцы,
  сияньем проходят по ним; я... заснул.
   . . . . . . . . . .
   Это все вырастало из звуков: кипело, гремело, рыдало, носилось,
  блистало...
   . . . . . . . . . .
  
   ЕЛКА
  
   Если бы всему тому - смёрзнуться, то ретивые ритмы бы стали ветвями; а
  бьющие пульсы - иглинками; там стояла бы елочка; все мелодийки из нее
  вырастали игрушкой; из трепещущих, блещущих звуков сложились бы нити и бусы;
  а из кипящих, летящих аккордов - хлопушки; застрекотали бы ломкими бусами
  хрустали дишкантов; а басы бы надулись большими шарами из блесков; да,
  мелодия - елочка, где дишканты - канитель, а объяснение звуков - возжение
  блесков над блесками; Дорионовы, рыбы, гоняются там за орешками; риза мира -
  там; и риза мира колеблется.
   Если сесть в уголок и прищурить глаза, - разрастается все это звучно; и
  трепещущий, блещущий мир восстает; и гоняются красноречивые блески в
  яснейших спиралях; и сединится в ясыостях старец; и весь он - алмазный.
   . . . . . . . . . .
   Помню я: -
   - самозвучные половицы скрипели; там от меня запирались:
  стучались; в столовую озабоченно пробегали: Раиса Ивановна, мама и папа: с
  пакетами; расставлялись там кресла; и думал я, что губастые рожи, а_р_а_п_ы,
  уж там: учреждают "в_е_р_т_е_п"; я не спал в эту ночь; к вечеру собирались к
  нам гости; дети Ветвиковы подразнили меня перед запертой дверью; явился мой
  папа; и распахнул быстро дверь: - в эту комнату блесков, где в сияющей
  ясности, из свечей и ветвей рисовались мне б_л_а_г_а и ц_е_н_н_о_с_т_и...
  неописуемых, непонятнейших форм; и уже заиграли кадриль; и уже откуда-то
  ворвались к нам губастые рожи (две маски); и сам папа мой, переряженный,
  появился за ними в енотовой шубе; и - в бумажной короне; велел взяться за
  руки; ходил вокруг "елки": мы ходили за ним. После я присел в уголок: и
  смотрел на алмазную куколку, Рупрехта; белоглавая, все-то она там глядела из
  нитей - задумчивым взором: как п_а_м_я_т_ь о п_а_м_я_т_и; мне казалося, что
  на миг явилась т_а с_а_м_а_я Древность, в сединах; мне казалося:
  человекоглавое серебро - растечется; и встанет: огромный старик, весь в
  алмазах; отслужит обедню; тут меня приподняли к нему; и я сам оторвал от
  ветвей мою куколку, Рупрехта.
  
   РУПРЕХТ
  
   Рождество прошло быстро.
   Хлопнули все хлопушки. И орехи разгрызены; и бусы раздавлены; золотая
  картонная рыбка расклеилась: пополам; уцелел только Рупрехт.
   Я поставлю на печку его: на меня он уставится с печки; он уставится,
  через кресла, на стол, на паркеты, ковры. Я поставлю под кресло его: и -
  глядит из-под кресла. Я его уберу: его - нет; почивает в кардоночке; но все
  ждет его: умывальники, кресла, шкафы меж собой говорят:
   - "Ушел Рупрехт..."
   . . . . . . . . . .
   Наша квартира есть память о той стороне, где я не был; в ней - не
  бывшее никогда оживает; и Касьяново - в ней; на этажерке фарфоровый пастушок
  разговорился с пастушкой... о Рупрехте (где-то он?); а уж Рупрехт алмазится
  издали: он уж их видит; он - помнит; нет, он никогда не забудет
   Будет, будет: -
   - похаживать одиноко в огромнейших комнатах, вмешиваясь
  в события нашей жизни; он - покажется здесь; и - покажется там; и даже
  пройдет по Арбату, замешавшись в толпе; его видели в кондитерской Флейша; и
  в булочной Бартельса; может быть, это - он; а может быть, - это папа (у папы
  огромная шапка и шуба: у Рупрехта - тоже) ; может быть, никакого и не было
  Рупрехта: -
   - Вот он, вон: одиноко стоит там на полке; и слушает слухи о...
  Рупрехте; и слушает он мои мысли о нем... Был ли он на Арбате? Этого не
  расскажет он мне: никогда не расскажет.
  
   МИФ
  
   Куколка затерялась моя; но я верю в нее; мне Раиса Ивановна шепчет, что
  бегает вечерами мой Рупрехт - по замерзшим носам: надирает носы; в пустой
  комнате, там, - он стоит, половицей скрипит; и недавно насыпал серебряных
  рыбок: в почтовые ящики.
   Я прошу показать эти рыбки, настаиваю, а Раиса Ивановна меня уверяет,
  что он бегает в вислоухой, енотовой шубе и в шапке из котика; и я забываю
  про рыбок.
   И - начинаем мы говорить, что... -
   - за Арбатом кончается все (знаю я,
  что не так это; и все-таки верится); "Б_е_з_б_а_р_д_и_с" - последнее
  торговое учреждение; санки, конки, прохожие, как только вылетят за Арбатскую
  площадь - у Безбардиса стараются повернуть; и вернуться обратно, чтобы им не
  низвергнуться... -
   - Под тротуарами, за Безбардисом, -
   - на кубовом небе! -
   - все
  свечечки, свечечки, свечечки; и горят себе, точно звезды: это свечки
  огромной, разросшейся елки, которою -
   - елкою! -
   - мировой старик, Рупрехт,
  точно звездными небесами, подпирает... Арбат.
   . . . . . . . . . .
   Помнится: -
   - раз идем по Арбату; навстречу нам - папа; путаясь в полах
  огромной, енотовой шубы с полуизорванным рукавом - набегает на нас он,
  толкая локтями прохожих, - в огромнейшем меховом колпаке, из-под которого
  выставляется веточка ледорогих сосулек - на огромном серебряном усе; над
  усом торчит красный нос; на носу - два очка, и это все - добродушно ушло в
  шерсти меха (и точно не папа, а... Рупрехт); глядит - и не видит; вместо
  елочки прижимает к груди очень туго набитый портфелик; за папой вдогонку - с
  углов, переулков, с Арбата, - отставая, перегоняя и полозьями натыкаясь на
  тумбы, несутся извозчики; хлопают рукавицами и кричат:
   - "Михаил Васильевич..."
   - "Барин..."
   - "Со мною..."
   - "Недорого..."
   - "На Моховую на улицу..."
   - "Довезу вас скорехонько..."
   Мы - кидаемся к папе. Какое там!
   Разве папа нас видит? У него запотели очки: он стремительно пробегает,
  толкая прохожих и нас - полуизорванным рукавом своей шубы: со сворой
  извозчиков.
   И вечереет Арбат.
   По вечерам - тихолюден Арбат (не такой, как теперь), быстроцветные
  огонечки моргают; синеют все стылые ясности, оплотневая в туманность;
  туманность - чернеет.
   . . . . . . . . . .
   Папа бежал к "Безбардису".
   И вот думаю: -
   - что он, и свора извозчиков будут скоро низвергнуты: в
  н_и_к_у_д_а - за "Б_е_з_б_а_р_д_и_с_о_м": и снова появится папа - из-за
  "Б_е_з_б_а_р_д_и_с_а ", с кардонками; из кардонок нам выложит всей: яства,
  сласти, подарки; совсем папа Рупрехт; и оба они... как попы.
   . . . . . . . . . .
   Музыка научила, играя, выращивать сказки; и вырастали все сказки -
  елового порослью: угол кресла - скала; и на него я вскарабкаюсь; я на нем -
  великан; и мне зеркало - водопад.
   "Р_у_п_р_е_х_т_ы_": -
   - это вот... как -
   - жизнь во мне звука; но жизнь
  звука во мне - не моя: принадлежит она миру звука, который во мне
  опускается: мной играть, как бы... клавишем; переживши тот звук, пережил я
  его не в себе, а в существе страны звука, в которую был приподнят - не
  вовсе, а до открытой возможности (двери!) подсмотреть звуковую квартиру со
  всеми домашними принадлежностями комнат звука; я их не успел рассмотреть; и
  по образу и подобию копии комнат в моем впечатлении тотчас же сфантазировал:
  образ; и этот образ себе начинаю рассказывать я; и рассказик мой - сказочка;
  мои сказочки, собственно говоря, суть научные упражнения в описании и
  наблюдении в_п_е_ч_а_т_л_е_н_и_й, которые отмирают у взрослых; впечатления
  эти живут и во взрослых; но живут за порогом обычного кругозора сознания;
  сознавание взрослого занято кругом иных впечатлений: в них втянуто;
  потрясение иногда, отрывая сознание от обычных предметов, погружает его в
  круг предметов былых впечатлений; и возвращается детство.
   Только этот в_о_з_р_а_с_т - п_о-и_н_о_м_у.
   . . . . . . . . . .
   Игрушки - аккорды; на аккордах мы ходим; аккордами входим; в
  т_а_и_м_ы_е к_о_м_н_а_т_ы смысла.
   Мы с Раисой Ивановной безбоязненно отворяли все. двери; и - проходили
  по всем з_в_у_к_о-к_о_м_н_а_т_а_м; двери нам открывались; и выходили на
  "Рупрехты".
   Прохождение комнат - игра: мы, играя, - вернемся.
  
   НЕ ПАПИН, НЕ МАМИН
  
   Университетские "люди", бывало, со страхом косились на мамочку; со
  страхом ходила к ней в спальню но вечерам Афросинья-кухарка: со счетного
  книгою; мамочка примется: уличать Афросиныо, а папочка примется: выручать
  Афросиныо, а Афросинья-кухарка молчит; и на меня покосится (будут ужасы в
  кухне!): папочка, - крадется с толстым томиком к дверной щелке: подслушивать
  мамочкины недовольства кухаркой, чтобы потом, в нужный миг, повыскакивать
  из-за двери - спасать Афросинью.
   - "Знаешь ли, Лизочек, - оставь ее!"
   А пока же скрипит половицею у приоткрытой он двери; виден: - мамочке,
  мне и Афросинье-кухарке: просунутый папин нос; и на нем - два очка.
   Мама хмурится: Афросинья-кухарка смелеет...
   Дрожу я: -
   - будет, будет нам крик; Афросинья, - она на весь дом
   прошипит нам котлом; и разговоры подымутся - с тетей Дотей и
   бабушкой...
   - "Михаил Васильевич: чудак, эгоист!"
   - "Не в свои дела сует нос..."
   - "Мне он портит прислугу..."
   Через два часа после другие уже разговоры:
   - "Михаил Васильевич чудак: идеалист!"
   - "Светлая, гуманная личность..."
   - "Простяк он, ребенок..."
   . . . . . . . . . .
   Самое страшное начинается: мамочка, разгасяся, меня оттолкнет от себя;
  и со слезами в глазах обращается к бабушке:
   - "Тоже с Котом вот: преждевременно развивает ребенка; воспитание
  ребенка - это дело мое: знаю я, как воспитывать... Накупает все английских
  книжек - о воспитаньи ребенка... Ерунда одна... Нет, подумайте: пятилетнему
  показывать буквы... Большелобый ребенок... Мало мне математики: вырастет мне
  на голову тут второй математик..."
   - "Ах, да что ты..."
   - "Да что вы..."
   Я же тут, уличенный в провинности, начинаю дрожать; одиночество
  нападает: все кажется хрупким.
   . . . . . . . . . .
   Опасения, как бы я не стал "в_т_о_р_ы_м м_а_т_е_м_а_т_и_к_о_м", -
  одолевают меня; мне ужасно, что я - большелобый: поменьше бы лобик мне;
  хорошо еще, что мне локоны закрывают глаза; их откинуть - все конченоа
  страшная, ненормальная выпуклость - лоб - выдается упорно; и лоб -
  расширяется: - у меня громадная голова; она - шар.
   Воспоминание о "ж_а_р_е" и "ш_а_р_е" (я "ш_а_р_и_л_с_я" в "ж_а_р_е")
  опять нападает; сиротливо мое бытие: в беспредельности я - один, окруженный
  печами, отдушиной, трубами, из которых за мною полезут: меня взять от
  мамочки; там живут - "математики": папа водится - с очень странной
  компанией: преждевременно развитой; угрожает она развивать и меня:
  п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о; и мне кажется: -
   -
   "п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о_е р_а_з_в_и_т_и_е" уж со мною
   случилось, когда-то; я откуда-то "р_а_з_в_и_в_а_л_с_я"; и
   "п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о" выгнался: осиливать пустоту и
   упадать (нападает "с_т_а_р_у_х_а" там) в наших комнатах; снова
   свился я с трудом; неужели же мне развиться и - выгнаться вон...
   уже я проседаю во тьму.
  
   Но э_т_о в_с_е - вечерами...
   . . . . . . . . . .
   А утром: -
   - с папой мне легко и просто; перед уходом на "лекции" обнимает меня;
  согревая мне ручки отверстием бородатого-усатого рта, он мне шепчет:
   - "Котинька, повторяй-ка, голубчик, за мною: Отче наш, иже еси на
  небесех..."
   И я повторяю:
   - "Отче наш, иже еси..."
   - "На небесех..."
   - "Небесех..."
   Не проснулась бы мамочка!
   Я люблю очень папочку; а вот только: он - учит; а грех мне учиться (это
  знаю от мамочки я)... Как же так? Кто же прав?.. С мамочкою мне легко:
  хохотать, кувыркаться; с папочкой мне легко: затвердить "Отче наш"; с
  мамочкою оба боимся мы: придут "м_а_т_е_м_а_т_и_к_и"; с папочкою выручаем мы
  "м_о_л_о_д_ы_х л_ю_д_е_й" и прислугу.
   Грешник я: грешу с мамочкой против папочки; грешу, с папочкой против
  мамочки. Как мне быть: не грешить?
   Одному мне зажить: я - не папин, не мамин; а жить - одиноко...
   . . . . . . . . . .
   Милая Раиса Ивановна!
   Мы стоим в хрупком круге: почти на тарелке; она врезана в синерод: и
  синерод полушаром встает там, за окнами...
   Вот попадаем мы незащищенно носиться -
   - "Нет мочи!" -
   - И сорвется все:
  потолки, полы, стены; папа, мама - провалятся; хрупкий круг разобьется, и
  провалится тоже, как хрупкий круг солнца, за окнами: в тучи; а тучи, в
  багровых расколах, проходят за окнами; из-за багровых расколов блистает
  т_о_т с_а_м_ы_й (а кто, ты - не знаешь).
  
   УЖ И ТЕМНО
  
   Уж и темно: нетопыриными крыльями пронесутся там тени, когда -
   перерезая пары, свисты, шепоты, шипы на кухне, полнокровный огонь
  перебежит из печи через воздух на стены; и самокрылые светлые косяки
  задрожат на стенах... Слушаю: толчея за стеною, на кухне; Афросипья-кухарка
  там рубит котлеты; а то снимет железную вейку с печи и забьет кочергою она;
  и - действия Афросиньикухарки мне не кажутся ясными; все они -
  подозрительны; подозрительна ее лихая рука; и - бородавка под носом,
  подозрителен вспученный подбородок, как... зоб индюка; подозрительно жалобен
  муж Афросиньи-кухарки, костлявый Петрович, рукою слагающий мне на печи тени
  зайчика; говорят: Афросинья давно загрызает Петровича; и кидается на него с
  острым ножиком: выгнется ее бело-каленая голова с жующим ртом и очень злыми
  глазами; и, ухвативши за спину Петровича, она стащит портки; и вырезает
  ножом из Петровича... ростбифы (оттого-то на нем мяса нет: только кожа да
  кости), а -
   - ломти мягкого мяса малиновеют на столике; и кровоусая кошечка
  все косится...
   Помню раз: поднималась на кухне возня; и выбегала Дуняша из кухни
  поведать нам с плачем, что Афросинья Петровича душит; чувствовалось:
  н_е_н_о_р_м_а_л_ь_н_о_с_т_и р_а_з_в_и_т_и_я действий; и -
  п_р_е_ж_д_е_в_р_е_м_е_н_н_о_с_т_ь их.
   Думал я:
   - "Вот оно наступило: преждевременное развитие".
   Осознавалося: Петровича уже нет, а есть ломти мяса, малиновеющего под
  точеным ножиком Афросиньи, - в шумах и шипах, в парах.
   Мы бежим в проходной коридор; мы стоим в коридоре; самозвучная половица
  скрипит; переменяясь, ползут наши тени; тени свесились из углов; тени
  свесились о потолков; и чернорогие женщины, возникая из воздуха, - угрожают
  из воздуха.
   . . . . . . . . . .
   Кружевные дни на ночи: повторяют себя - на ночи"
   - "Ту-ту-ту!"
   - "Ту-ту!"
   - "Ту-ту-ту!" -
   - белоглазая Альмочка лапочкой чешет шерстку.
   Красноярая свора огней пробежит по печам: окоптит трубы нам.
  
   МАМИНЫ РАССКАЗЫ
  
   Мамочка, в пеньюаре, положивши на плюшевый пуф алый бархатный башмачок
  и дразня им болоночку: -
   - ("ту-ту-ту - ту-ту - ту-ту-ту" - белоглазая
  Альмочка лапочкой чешет шерстку под мамочкой) -
   - как разблещется глазками,
  принимаясь рассказывать нам: что она была девочкой, "з_в_е_з_д_о_ч_к_о_й"; и
  что дедушка требовал, чтобы мамочкин лобик открыт был; маме былой пять лет;
  а тете Доте - два года; и водился за нею грешок: не просилась она из
  постельки; дядя Вася тогда становился бездельником;
  "П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е" - были куклы; и ездили в гости к
  "Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_м"; "П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е" сохранились у
  мамочки, а "Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_х" я изорвал; когда дедушка умер, то бабушка
  обеднела, а мамочку вывезли: на предводительский бал; и - появились
  "х_в_о_с_т_ы": то - вздыхатели мамочки; где она, там они... двадцать пять
  женихов получили отказ; предлагали они свои руки и сердце; получили они:
  длинный нос.
   Мамочка вышла за папочку: из уважения к папочке; ее приданое - куклы:
  "П_е_р_е_п_р_ы_т_к_о_в_с_к_и_е" сохранились еще; а "Б_р_о_б_е_к_о_в_ы_х" я
  изорвал...
   . . . . . . . . . .
   Мамочка переложит, бывало, ножки с пуфа на креслице; и, продолжая
  рассказы, она вся откинется к длинной спинке качалки: -
   - Мои дяди и тети все
  слушались мамочку; зажигались огни в белом зале с колоннами; дедушка -
  белый, гордый и полный, в чистейшем жилете, держа руки за спину, - с очень
  толстой сигарой в зубах выходил из теней: любоваться на игры.
   - "Детки: деточки-деточки... Ангелы-ангелы, ангелы... Ну-ка,
  "звездочка": матушка... Ха-ха-ха: хорошо..."
   И проходил за колонны...
   Иногда затевалась война: и пребольно дирала капризница-мамочка дядю
  Васю-бездельника за вихор; и тогда из колонн выходил на них дедушка:
   - "Не хорошо: нет-нет-нет... Не хорошо: нет-нет-нет..."
   Дедушка не кричал никогда; он покачивал головою.
   И дом погружался в молчание: бабушка запиралась на ключ; мамочка, тетя
  Дотя и дядя рыдали; прабабушка (мамина бабушка) начинала шептаться с
  бабушкой; в белоколонной комнате дедушка проносил гордый лоб: от колонны к
  колонне; и без всякого гнева шептал бритым ликом:
   - "Нет-нет: так нельзя..."
   Приходили в дом гости: Белоголовый и Иноземцев (тот, которого - капли);
  приходил и Плевако - талантливый молодой человек; дедушка говаривал им:
   - "Покажу-ка вам "з_в_е_з_д_о_ч_к_у"...
   Вызывалися дети - петь хором:
  
   "Нелюдимо наше море:
   "День и ночь шумит оно.
   "В роковом его просторе
   "Много бед погребено".
  
   Если кто-нибудь из гостей начинал петь "р_о_м_а_н_с_ы", его
  останавливал дедушка, безо всякого гнева:
   - "Нельзя, знаете - в н_а_ш_е_м доме: оставьте... Дети тут у меня, Они
  - чистые ангелы..."
   Пелось:
   "Белеет парус одинокий "В тумане моря голубом..."
   По вечерам, задрав волосы детям, подводили их к дедушке: подставлять
  ему лобики; всякий лобик крестя, приговаривал он:
   - "Дай-ка я тебя: в лобик и в глазки..." Занимался коммерцией он;
  временами он ездил в Ирбит, приезжая оттуда с мехами; никто из домашних не
  знал, что он делает утром в амбаре; с кем торгуется он; и - кому продает;
  видывали его, проезжающим по Остоженке, на своей серой лошади, в меховой
  большой шапке; и в шубе с бобрами.
   - "Это едет вот - Пазухов; он - советник коммерции. Очень почтенная
  личность..."
   Дедушка мало знался с гостями; запирался с двумя докторами: Белоголовым
  и Иноземцевым; над молодым человеком, Плевако, подшучивал он; и - заходил он
  к прабабушке перед сном со свечою в руке: рассказывать каламбур и зачем-то у
  ней взять бумажку...
   . . . . . . . . . .
   Так, бывало, нам мамочка, разблиставшись глазами, часами заводит
  рассказы, положивши на плюшевый пуф алый бархатный башмачок; я, бывало,
  заслушаюсь; белоглядные окна - заслушались тоже; белоглазая Альмочка
  лапочкой чешет шерстку под мамочкой.
  
   ТИХОНЯ
  
   С паночкой говорить мне нельзя: а то мамочка скажет: - "Да он
  преждевременно развит..."
   Ну-ка - буду-ка я кувыркаться! И ну-ка: на мамочку поползу, как
  болоночка, прямо к плюшевой туфельке - ее нюхать; и, приложив ручку к
  спинке, лукаво виляю я маленьким хвостиком.
   Я - себе на уме...
   Мамочка рассмеется и скажет:
   - "Ребенок..."
   И похлопает меня, как собачку: и подкину ножками... Весело!
   Если бы я ее расспросил, что такое "оно", что встает в уголочке, и что
  такое там "мыслится", - то она бы сказала;
   - "Нет, он - математик".
   И поднялся бы у нас разговор о большом моем лбе.
   Этот "лоб" закрывали мне: локоны мне мешали смотреть; и мой лобик был
  потный; в платьице одевали меня; да, я знал: если мне наденут штанишки - все
  кончено: разовьюсь преждевременно.
   . . . . . . . . . .
   Кувыркаться я очень любил: и любил я подумать; вот только - подумать
  нельзя:
   - "Ни-ни-ни..."
   Кувыркался я для себя: и еще больше... для мамочки.
   Мне не нравились разговоры: о воспитаньи ребенка; пересекались на мне
  тут две линии (линия папы и мамы): пересечение линий есть точка;
  м_а_т_е_м_а_т_и_ч_е_с_к_о_й точкою становился от этого я: я - немел; все -
  сжималось; и - уходило в невнятицу; говорить - не умел и придумывал, что бы
  такое сказать; и оттого-то я скрыл свои взгляды... до очень позднего
  возраста; оттого-то и в гимназии я прослыл "дурачком"; для домашних же был я
  "Котенком", - хорошеньким мальчиком... в платьице, становящимся на
  к_а_р_а_ч_к_и: повилять им всем хвостиком.
   Но стояло в душе моей:
   - "Ты - не папин, не - мамин..."
   - "Ты - мой!.."
   - "Он" за мною придет.
   . . . . . . . . . .
   Светлоногий день идет в ночь: чернорогая ночь забодает его.
  
   ГЛАВА ШЕСТАЯ
   ГНОСТИК
  
   Белую лилию с розой,
   С алою розою мы сочетаем.
   Вл. Соловьев
  
   ДРЕВО ПОЗНАНИЯ
  
   Вот Раиса Ивановна -
   - милая! -
   - из кургузых лоскутиков делает шерстяной
  червячок: красный, красный такой!..
   - "Was ist das?"
   - "Das ist die Jakke..."
   Глядя искоса на меня, наклонилась она к шерстяным красным тряпкам:
  смеется и клонит свой локон в мой локон.
   "_Яккэ_", "_Яккэ_" - какое-то: шерстяное, змеёвое; ничего не пойму -
  хорошо!..
   Папа раз к нам пришел; наклонился над лобиком толстеньким томиком в
  переплете; прочел мне из томика - об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о
  древней змее, о земле, о добре и о зле: -
   - и я думаю: -
   - об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о древней змее, о земле, о добре и
  о зле; и мне ясно уже: шерстяная змея моя - "_Яккэ_"; -
   - бывало, сшивала
  Раиса Ивановна красненький шерстяной червячок из кургузых лоскутиков.
   . . . . . . . . . .
   Сплю: -
   - из кургузых и узких лоскутиков строится ночью какой-то
  особенный, свой, нарастающий рост: рост лоскутов разроится багровыми
  краснолетами, ходит огромными строями очень громких алмазиков и азиатскими
  змеями, лживыми мигами; близятся - пухнуть в огромных рассказах -
   - о старом
  Адаме, о рае, об Еве, о древе, земле! -
   - обо мне: о добре и о зле! -
   - Начинаю
  мечтать; принимаюсь кричать; -
   - и Раиса Ивановна встанет унять меня, взять
  меня спать: на постельку к себе; я не сплю; я - молчу: чуть дышу; мне -
   - и
  мило, и древне, и жарко, и грозно, и грустно; -
   - ужасно сжимая мне грудку,
  ужасные сжатия в грудку опустятся чувствами: пухнуть... И все начинает опять
  мне кричать в очень громких рассказах; сквозь милое, древнее, крестное древо
  прорежется: -
   - ясно: -
   - уже не Раиса Ивановна дышит со мною тут рядом, а
  пламя тут пышет -
   - "_оно_!" -
   - ужасаюсь и чувствую: произрастание, набуханье
  "его" - в никуда и ничто, которое все равно не осилить; и -
   - что это?
   . . . . . . . . . .
   "Оно" - не было мною; но было мне, как... во мне, хоть - "во вне": -
   - Почему "_это_?.." Где? Не "_оно_" ли уж Котик Летаев? "Где я"? Как же
  так? И почему это так, что у "него" не "я" - "я"? -
   - "Ты не ты, потому что рядом с тобою - какое-то: жаровое такое...
   - "Не Раиса Ивановна - грозовое, глухое "оно"...
   - "Вот "оно" - набухает: растет стародавнею жизнию...
   - "Тело!" -
   - Так бы я уплотнил словом странные строи из мыслей моих в
  том глотающем, лезущем, суетном, водоворотнопустом: и я - вскакивал;
  вскакивала и Раиса Ивановна.
   - "Was ist das?"
   Схватывала, прижимала к себе; но объятия начинали казаться какими-то
  стародавними пламенами; ураганное состоянье сознания в натяжении ощущений
  моих начинало носиться во мне крыдорогими стаями...
   - "Jakke!.."
   . . . . . . . . . .
   "Это, - думал я, - рост"; "это, - думал я, - древо познания, о котором
  мне читывал папа: познания -
   - о добре и о зле, о змее, о земле, об Адаме, о
  рае, об Аггеле..."
   По ночам поднималось во мне это древо: змея обвивала его,
  
   КРАСНОРЕЧИВЫЙ МИГ
  
   "Я помню все: тот миг красноречивый,
   "Которым вы свою любовь открыли..." -
   - Свершилось: я
  вспомнил!
   . . . . . . . . . .
   Это было под вечер; и мама была у Гутхейля: вернулась с романсом; меня
  брали к Дадарченкам; и вернулся я с маленьким, крашеным, деревянно пахнущим
  клоуном; и - та же обложка романса; в красноречивых разводах: клоун же был -
  полосато-пятнистый: и желтый, и красный.
   Он без слов на меня посмотрел; и без слов мне сказал;
   - "Вспомни же!"
   Мама пела: -
  
   - "Я помню все: тот миг красноречивый..."
  
   Красноречивый мой клоунчик; и - певучий мамочкин голос - все вспыхнуло
  мне ярко-красным: мне милым, мне древним; и что-то затеплилось в грудке,
  сжимая мне грудку: -
   - Он пришел - ко мне:
   Меня взять, меня взять -
   - и увести за собой:
   - "Не забудь!..
   - "И возьми!..
   - "В свою красную комнату!.." Красноречие течет к нам оттуда!
   . . . . . . . . . .
  
   "Которым вы свою любовь открыли..."
  
   Клоуна подарила мне Соня Дадарченко - девочка с длинными волосами и
  какая-то вся, как мое пунцовое платьице, о которое мне приятно тереться,
  которое хочется мять, -
   - а пунцовый наш абажур с двумя глазами совы и совиным клювом
  красноречиво посматривает! грустным, ласковым, древним:
   - "Не - папин, не - мамин..."
   - "Я - Сонин..."
   Он же, клоунчик, все зовет:
   - "За ним - все, все, все!"
   И - ослепительна будущность: моей любви... - я не знаю к чему: ни к
  чему, ни к кому: -
   - Любовь к Любви!
  
   - "Я помню все: тот миг красноречивый,
   "Которым вы свою любовь открыли".
  
   Желто-красные пятна заката - в черноватеньких облачках: догорели -
   - последние!
   - "Мой леопардовый клоунчик!.."
   . . . . . . . . . .
   И я - мыслю без мысли: -
   - Раиса Ивановна, милая, там иголкою делает:
  "красненький шерстяной червячок";
   - "Was ist das?"
   - "Das ist die Jakke".
   Как же мог я забыть. _Яккэ_ - красненький шерстяной червячок в красной
  комнате клоуна: -
   - когда время окончится, будет... комната клоуна; там он
  делает _Яккэ_ - всем, всем!..
   Он - за мною, ко мне, - меня взять: в свою красную комнату!
   Я прижался к нему: и он пах деревянным; уже убегаю: решение роковое -
   -
  я завтра утром: к нему!..
   - А пунцовый наш абажур с двумя глазами совы красноречиво посматривает:
  я - не папин, не - мамин; я - даже, не Сонин; я - клоунов.
   Пунцовые отблески гонятся:
  
   "Я помню все: тот миг красноречивый,
   "Которым вы свою любовь открыли".
  
   . . . . . . . . . .
   Засыпаю: и клоунчик - желто-красный! - до ужаса узнанным ликом без
  слов:
   - "О, вспомни!..
   - "Ведь это - я!..
   - "Старая старина!.."
  
   СОНЯ ДАДАРЧЕНКО
  
   Соня Дадарченко -
   - в желтых локонах, с бледным бантом: какая-то вся -
  "т_е_п_л_о_т_а", которую подавали нам в церкви - в серебряной чашке, -
   - ее
  бы побольше хлебнуть:
   не дают! -
   - в желтых локонах: из-под них удивляются два фиалковых глаза
  на мир; опустились безмолвно в меня, прожигая меня, бархатен и ластясь -
   - и
  милым, и древним! -
   - и мне изнутри вылагая грудь - чашу, в которой,
  колышется сердце фиалковой синью и ширью, чтоб малым алмазиком звездочка
  прокатилась туда бы... Сияющим ощущеньем тепла; -
   - и все это вносится
  взглядами Сони Дадарченко, девочки в желтых локонах, о бледным бантом.
  Подходит ко мне;
   - "Ты - не папин!..
   - "Не - мамин!..
   - "И ты - не Раисин Ивановнин,
   - "Мой!"
   И хочет вести за собою - туда, куда катится звездочка малым алмазиком.
   Убегаю за ней.
   . . . . . . . . . .
   Но она - от меня: прямо в дверь.
   Деревянная дверь в долгих складках портьеры свисает сребристыми
  струями; а струи слетают блистающим током: туда -
   - улетает она!
   Оттуда - просунулась Сонечка: лобиком, локоном, глазками, бантиком, в
  блесках и шелестах -
   - милая!
   Все, что было, что есть и что будет: теперь между нами: но локоны,
  лобик и бантик пропали; и нет ничего! рябь.
   И - утекло все, что было.
   Ничего и не было: струи.
   Что же это такое, что - есть?
   Соня Дадарченко - е_с_т_ь: ничего больше нет.
   . . . . . . . . . .
   Она водилась меж кресел: садилася в кресло; и раздавалось оттуда, из
  складок портьеры;
   - "Ау!"
   И я, тихий мальчик, сидел перед нею, - в малиновом кресле, с поджатыми
  ножками: все, что случится, что есть и что было, опять возникало меж нами;
  Сонечка не посмотрит, бывало, своими алмазными глазками; у нее закушена
  губка, дрожащая от улыбок, когда она, отталкивая меня от себя своей ручкой,
  мне что-то такое лепечет -
   - про Диму Илёва, которого у Дадарченок видел я и которого невзлюбил:
   - "Не папы-мамина я...
   - "Не твоя я.
   - "Я - Димина..."
   А сама улыбается ясненьким личиком. Это ясное личико - мило,
   Целую ее.
   . . . . . . . . . .
   Пятна заката в окне догорают: последние!
   Сумерки.
   Сонечку я не вижу, но - знаю, что там, из угла, два фиалковых глаза
  безмолвно проходят в меня, бархатен и ластясь мне синью и ширью -
   - куда -
   -
  самоцветная звездочка... скатится!..
   Косяк пурпура - на стене; косяк пурпура - на полу: там - закат, на
  который глядят...
  
   ЗАКАТЫ
  
   В эту пору впервые мне и открылись закаты...
   Закат: -
   - все отряхнуто: комнаты, дома, стены, тучи: все - четко; все -
  гладко; земля - пустая тарелка; она - плоска, холодна и врезана лишь одним
  своим краем -
   - туда! -
   - где из багровых
   расколов блистает он золотом, -
   - тянет нам руки из-за багровых
   расколов: и руки, желтея, мрачнеют и переходят во тьму: -
   - все -
  отряхнуто: комнаты, дома, стены, тучи: все - четко; все гладко; земля -
  пустая тарелка; она - плоска, холодна и мы - в хрупком круге -
   - почти на
  тарелке! -
   - А кто-то стоит и глядится из полосатых закатов, чтобы уйти в
  стародавнюю, черную, зонную Древность; и до ужаса узнанным ликом -
   - говорит
  мне без слов:
   - "Вспомни же!..
   - "Ведь это - я: старая старина..."
   . . . . . . . . . .
   Уже ширятся огромные очи ночи; и восстает она, ночь; и - страшное,
  роковое решение, -
   - улыбался, -
   - томной тайной приходит: -
   - и мне кануть с
  ним: отблистать в серной Древности: -
   - "За ним!" -
   - "Все!" -
   - "Туда!.."
   . . . . . . . . . .
   Но световые пятна заката уже потухают; желто-красною леопардовой
  шкурою...
  
   ПРИХОД... ОТ ГУТХЕЙЛЯ
  
   Я не верил ночам: -
   - красноярая свора огней, мне казалось, неслась по
  печам: накалять печи нам... -
   - Там, бывало, зиял раскаленный оскал... -
   - Я
  кричал над раскалом:
   - "Спасите!..
   - "Нет мочи!.."
   . . . . . . . . . .
   Красноречивые миги случались, -
   - И если бы уплотнить мне при помощи
  слов эти миги! -
   - Когда понимания, мысли, понятия начинали кричать очень
  громко и пухнуть в огромных рассказах; а вещи немели, струясь и расплавленно
  утекая, чтоб Вечность, как вещь, возникала в летучем безвещии: и - объясняла
  себя -
   - очень тихим звонком к нам во входную дверь -
   - (ни глазами, ни ухом
  его не уловит никто, потому что спадают очками глаза; уши, тоже, - не уши:
  наушники) -
   - звонок, знаю я, - от Гутхейля; Дуняша бежит отпирать: кто-то -
  желтый и красный - древнеет, как прежде, в дверях перед дрожащей Дуняшею; -
   -
  подает картонную карточку с красным крапом; на другой стороне - т_у_з
  ч_е_р_в_е_й: - это сердце мое; пламенеет оно; решено, суждено: пронзено! -
   -
  а картонная карточка капает красным краном нам на пол,
   Клоун кланяется: -
   - кипарисовой, деревянной рукою откроет он деревянные
  двери столовой: половою щеткой окрасит бестенные стены; красноречивые миги в
  спокойных покоях растут на обоях кровавыми крапами, точно древнее древо: -
   -
  красноречивые карусели кипят; кипятками калят: колесят краснолетом; и он -
  пролетел в коридор: бьет в упор: -
   - фыркнул фейерверк азиатскими змеями:
  тетками. Тетки тикают!
   - "Ай!
   - "Помогите!
   - "Спасите меня.
   - "Унесите от теток!" -
   - Так бы я закричал, если б мог; так кричать я
  не мог: и я - вскакивал; вскакивала и Раиса Ивановна из белеющих простынь: и
  - чиркала спичкой; и вспыхивал ярый мир; темнота исходила багрово расколами.
   . . . . . . . . . .
   Утро.
   Детская. Девять: не двигаюсь... Десять!
   Довольно.
   Там, бывало, Раиса Ивановна заволнится сквозной рубашонкой; белеет
  босою ногою; покрадется с черным чулком и с фланелевым лифчиком:
   - "Кофе готово!"
   Упираюсь коленом в колено ее.
   Она - милая, мягкая: мну ее; -
   - будто мягкое платье мое, с крупным
  кремовым кружевом, о которое так приятно тереться и которое так приятно
  трепать, мять и рвать -
   - ее стисну: повисну на ней; и - затихну.
   . . . . . . . . . .
   Рукомойники плещут, по лощатся; мылятся руки - до локтя; намылены -
  личико, лобик: до локонов; все - яснеет.
   И ясно.
   Припоминаю сегодняшний сон, то есть красную комнату клоуна: в красной
  комнате клоуна древняя змея, Я_к_к_э, - ждала.
   Может быть, еще ждет.
   Жутко и чутко: жужжат рукомойники; отжужжали! иду коридором - туда!
  может быть, она - там.
   Но, бывало, войду - погляжу; безвременное временее? вещами.
   Столовая - мерзленеет; стенным отложением, точно надводными льдами -
   -
  на легких спиралях, с обой, онемели давно: лепестки белых лилий легчайшим
  изливом; кружевные гардины, как веки, тишайшие нависли, как иней; смотрю: -
   -
  и окнами, как глазами, без слов отвечаю" мне стены; и - бледноглазая
  ясность: покроет покоем.
   . . . . . . . . . .
   У Дадарченок была елка: -
   - Христофор Христофорович Помпул, влезая на
  стул, начинал очень громко кричать, отцепляя хлопушки, бросая их детям;
  Николай Васильевич Склифосовский, чернобородый, веселый, сгибаясь под ветви,
  ловил те хлопушки; свечи таяли, заструясь и расплавленно утекая в безвещие;
  и безвещие трепетало огромнейшим световым ореолом вкруг елочки, объясняя
  себя очень громким звонком -
   - мы уж знали: то - ряженый; фыркал бенгальский
  огонь; в комнату вбегал клоун: и желтый, и красный, но... в масочке.
  
   ТАМАРА
  
   Полиевкт Андреевич Дадарченко раз с Еленой Кирилловной, Сониной мамой,
  - читали: какое-то такое... свое.
   Не пойму: хорошо!
   Понимаю одно я - "Тамара".
   И - Т_а_м_а_р_а сидит; и - Т_а_м_а_р_а молчит: перед окнами; в окнах -
  стылое небо: дрожит; и -
   - самоцветная звездочка, -
   - в звездолучие ширяся,
  падает из огромного синерода, настоя из блещущих звезд, становяся -
   дву-
  лучием: -
   - перемещаются два луча вокруг диска; диск - ширится; и - лебединые
  перья свои протянул он к Тамаре, лаская Тамару сияющим ощущеньем тепла;
  описывал дуги над нею, начался над нею в темнеющем воздухе: -
   - и - Тамара
  сидит; и Тамара молчим перед окнами; в окнах стылое небо дрожит, а какое-то
  в ней "с_в_о_е" - запевает:
  
   "Я тот, которому внимала
   "Ты в полуночной тишине..."
  
   Полиевкт же Андреевич, Сонин папа, окончил тут чтение, приподымая на
  нас толстый нос, ущемленный пенснэ.
   Полиевкт Андреевич, из-за книги прояснись, ко мне наклонялся подчао
  великаньим лицом с преогромною лысиной:
   - "Тоже слушает!.."
   - "Нервный мальчик какой..."
   И принимался меня он подкидывать на огромных, тяжелых ладонях; и
  напевал громким басом:
   - "Ша-ша...
   - "Антраша!..
   - "Ша-ша-ша!"
   А когда опускал меня на руки он, то смотрел я на два бирюзеющих Сонина
  глаза; Сонечка, клонясь из качалки, меня целовала; но я, -
   - простирая над
  Сонечкой руку, - я пел:
  
   "Я тот, которому внимала
   "Ты в полуночной тишине..."
  
   Быстротечное небо кипело, дрожало, дышало, переливаяся звездочкой.
  
   КЛОУН КЛЁСЯ
  
   Поликсена Борисовна Блещенская появлялася в бьющихся, вьющихся лентах:
  черноглазая, с черной мушкой на щечках; прядали пышные перья: белело боа;
  точно небо на ней, стрекозящая сетка стекляруса вся кипела, дрожала, дышала,
  переливайся блеснами.
   Поликсена Борисовна, обнимая мне мамочку, сопровождала слова многим
  смыслом, передо мною гонимых значений.
   Я вникал в те значенья: -
   - являлась не наша вселенная, где и я был
   когда-то: как знать - до рождения? Слушая речи Блещенской,
   закрываю глаза -
   - встают комнаты Блещенских: это - комнаты
   Космоса, где клокочут лучи миллионами светлых пылиночек: где -
   -
   Валериан Валерианович, черноусый, в мундире - со шпагой, встает
   из-за кресла пред ярким камином - с бокалом шампанского... -
   -
   Валериан Валерианович, поднимая бокал высоко, запевает:
  
   "Ах, сколько надежд дорогих..."
  
   Выпивает бокал; разбивает бокал. Длинный же Клёся, который не Клёся, -
  а - Костя ("Клёся" - прозвище Кости) - маленький, юркий и пестрый, подхватит
  уже:
   "Сколько счастья!"
   . . . . . . . . . .
   Эти речи о "К_л_ё_с_е", о "К_л_ё_с_ь_к_е", о "К_л_ё_с_и_н_ь_к_е", - без
  которого Блещенские не могли обходиться, который пришел к ним зажить, им
  устраивать сферу света -
   - за сферою - сферу! -
   - кружить эти сферы: все речи о
  "К_л_ё_с_и_н_ь_к_е" сопровождали мне воспоминания маминой жизни у
  Блещенских: -
   - где за круглым столом подают "к_р_е_м-б_р_ю_л_э" в виде
   формочки с выступцами, где за круглым столом сидят д_я_д_и и
   т_е_т_и перед зажженными канделябрами: -
   - мне казалося: -
   - гости те
   - Азаринов, Миловзориков, Глянценроде, Гринев - быстро выскочат
   из-за кушанья и, схватив канделябры, вдруг пустятся в пляску они,
   угоняемые под арку, раскрытую Клёсей, - туда -
   - где их всех
   поджидает драгун: "д_р_а_к_о_н" Даков - в розово-рдяных рейтузах,
   с женою, цыганкою, в бархатном платье: все - Клёся устроил,
   смеется, с гитарой в руке:
   - "Сколько счастья!"
   - "Надежд дорогих"... -
   - хохоча, подхватывает Валериан Валерианович; и
   в его прытко прыщущим шипром кропит уже дама - цыганка.
   . . . . . . . . . .
   Эта жизнь не есть наша: а - Блещенских; прытко прыщется шипром и
  блеском, разбрызганным Клёсей вокруг, за который ему Валериан Валерианович
  платит: п_р_о_ц_е_н_т_ы...
   Что такое проценты?
   Не знаю...
   Вероятно - горючее вещество; керосин, антрацит, или... уголь...
  Валериан Валерианович посылает лакея - за угольным, тяжелейшим кулем; куль
  приносится... Клёсе; и - жжет его Клёся, превращая горючее вещество в дым и
  блеск. Этот Клёся - искусник: кудесник, чудесник! Вечно бегает по дому,
  поклонялся блеску и треску; и - кланяясь куклою; клоун - он.
   Клоун Клёся есть кукла; он - куплен: уступлен; он - в кардонку,
  скривленный, уложится ночью: на беленьких стружечках!
   Встает же с зарею.
   Он завел себе бубен: повесил на стенку себе; этот бубен есть -
  "г_о_н_г": гонг - гудит.
  
   СУЩЕСТВО ИНОЙ ЖИЗНИ - ОГНЕВ
  
   Клоун Клёся есть кукла не нашего мира: колдун!
   Он - заведует освещением.
   У него есть волшебный фонарь: из него пропускает струею на стены
  цветные свои перспективы... с цыганами, с тройками, - даже: с известнейшим
  тенором оперетки, Огневым, поражая им - всех: -
   - особенно Поликсену
  Борисовну!..
   Сотворенный клоуном Клёсей Огнев появляется в окнах одной фотографии в
  виде демона, поражая Москву (всю Москву!): -
   - это все завел Клёся -
   - жизнь
  катится им колесом на кипящих, огневых спиралях; и Валериан Валерианович
  именно оттого и сгорает, что Поликсена Борисовна - в свете: в мазурочном
  носится пульсе - летающим, блистающим колесом, но -
   - пульс этот Клёсин: -
   - он
  знает, что знает; двусмысленно улыбаяся, катит карету словесных значений -
  под арку: -
   - в театр!-
   - где Огнев! И закрываясь в карете б_о_а -
   - нападающим
  на людей! -
   - Поликсена Борисовна внемлет вещаниям жизни, подсказанным
  Клёсею.
  
   СМЫСЛЫ ЖИЗНИ
  
   Валериан Валерианович есть полено, объятое пламенем; он рассыпался
  головешками; головешки алеют, мутнеют: чернеют, сереют - их нет! Фу -
  развеятся!
   Много поленьев.
   Сегодня сгорело одно; разгорится другое назавтра.
   Твердое основание жизни расплавлено Клёсею: многообразием катимых
  значений: -
   - а карета все катится - катится - катится на четырех колесах: в
  оперетку! И, закрываясь боа, как змеей, в ней, в карете, сидит Поликсена
  Борисовна: с черной мушкою, в перьях.
   . . . . . . . . . . .
   Огнев: -
   - вытаращивая свое черное око со сцены, косится давно в бенуар:
  Поликсена Борисовна - там; загорелась румянцами от Клёсиных объяснений
  двусмыслицы; понимания здесь - блески глаз.
   . . . . . . . . . . .
   Так бы я уплотнил смыслы слов, передо мною встававших в то время, когда
  -
  - Поликсена Борисовна появлялась блистательно в бьющихся, вьющихся лентах,
  белея боа, как змеей, обнимала нам мамочку и уводила с собою в карету: -
   -
  казалося: -
   - что карета помчится в театр (то есть, в то, чего не было, что
  тем не менее существует); в суть иной формы жизни; карета уже улетает; за
  ней - ряд огней: убегающих дней: -
   - в рой теней!
   . . . . . . . . . . .
   Клоун Клёся хоронится там, - в туманных огнях: набегающих днях; Клоун
  Клёся погонится на черноярых конях,
  
   НЕЛАДЫ
  
   Когда Серафима Гавриловна переехала в Гавриков переулок, то нам начали
  назревать нелады; нелады назревали давно; по углам, по стенам: -
   - все-то
  шорохи, шепоты: Серафимы Гавриловны с тетей Дотею:
   - "То же вот: эти нежности..."
   - "Отнимают ребенка от матери!.."
   - "Воображают, что - их!" -
   - что-то тетино-дотино
  возникает; и - вот:
   - "Неестественны нежности эти: развитие это!.."
   - "Наш Кот: не - их!"
   - "Произвели бы на свет его сами".
   - "А тоже вот!"
   - "Воображают, что - их".
   - "Затесалися в дом посторонние личности!" -
   - что-то
  тетино-дотино возникает; и видно из окон, как черные галки летают над
  прутьями.
   Мамочка тут заплачет; и - скажет:
   - "Мой Кот: сюда!"
   А Раиса Ивановна - в слезы.
   И уже скрипит половица: у приоткрытой двери; и нам виден уже: папин
  нос; и на нем - два очка; и он смотрит оттуда.
   - "Знаете ли, Серафима Гавриловна, да и вы, Евдокия Егоровна, - не
  хорошо восстанавливать мать на воспитательницу, так сказать..." -
   - и Серафима Гавриловна уезжает от нас, в свой коричневый особняк:
  смутно сыплются смыслы:
   - "Мой - Кот!"
   - "Кот - сюда!"
   Пуще прежнего примется плакать Раиса Ивановна; шорохи, шепоты пуще
  прежнего примутся; пуще прежнего плачу в окно - за окно: в ясноглавое
  облако.
   - "Ай, ай, ай..."
   - "Мой Лизочек: напрасно ты это, Лизочек".
   Папа мой повздыхает; и вот - убегает обратно; уткнуть нос в очках в
  свои листики и в корешки пыльных книжек; и - там горестно шепчется.
   - "Дифференциал, интеграл!" -
   - тах-тах-тах! -
   - барабанит он по столу
  пальцами. Или же: -
   - он в распахнутом, пыльном халате бьет пыльною тряпкою
  по толстеньким томикам; или же: -
   - он без толку и проку забр_о_дит,
  отбарабанивая по углам, по стенам; и - махая линейкой; очень-очень нам
  грустно! Раисе Ивановне, мне.
   Очень-очень нам грустно!
   Нам болоночка Альмочка все-то тявкает в спины; она - загрызает щеняток;
  Серафима Гавриловна, Афросинья - вот то же: грызутся.
   - "Что -
   - то -
   - те -
   - ти -
   - до -
   - ти -
   - но!" -
  падают капельки в рукомойнике. Грустно!
   Мы сидим: голоса Раисы Ивановны мне не слышно; сидим: никакого события
  нет; да и нет - ничего; те же будни; перемогается в лепете капелек время;
  Раиса Ивановна, милая, - с перемученным, мертвенно-бледным лицом, тут сидит;
  а - дозирающий лик тети Доти из зеркала подымается; по краям серых стен
  повалили на нас бестолковые толоки: Афросинья рубит котлеты.
  
   УЖАС ЧТО!
  
   Произошло ужас что: долго мамочка плакала; папа наш, заскрипев на весь
  дом, громко крался к ней в комнату - разговаривать: наклонялся к мамочке
  бородатым-усатым лицом, на свой выпуклый лоб приподнявши очки, приговаривал
  он и поглаживал мамину руку огромной ладонью:
   - "Лизочек, друг мой: я всегда говорил - пустота жизни Блещенских не
  была наполнена, мой Лизок, никаким содержанием".
   - "Не говорите: ужасно!"
   И мамочка, закусив губку зубками, заходила по комнатам, шелестя своим
  креповым трэном; за ней ходил папа: с линейкой в руке; приговаривал он:
   - "Я всегда говорил".
   Слушал я с замиранием сердца: я понял: -
   - вот что: -
   - Клоун Клёся давно
   уговаривал Поликсену Борисовну дать свиданье Огневу:
   - "Ах нет, ни за что", - отвечала ему Поликсена Борисовна;
   но согласилась она, не снимая ротонды, боа и перчаток, заехать к
   Огневу; Валериан Валерианович это знал: поджидал у подъезда ее:
   хохотал; Клоун Клёся - был с ним: хохотал Клоун Клёся.
   Неправда!
   Валериан Валерианович убежал в тот же день догорать: в Ремешки,
   то есть там, куда-то, - за Пензу.
   . . . . . . . . .
  
   "Сколько надежд дорогих!
   "Сколько счастья!"
  
   . . . . . . . . .
   В комнатах Блещенских, по словам моей мамочки, потушили огни; там
  живет только К_л_ё_с_ь_к_а. Из Трубниковского переулка нам виден уже
  особняк: в темных окнах опущены шторы; эти темные окна недавно еще были
  светлыми окнами; эти темные комнаты были: комнаты Космоса; ныне комнаты
  Космоса - темнота, пустота, о которой сказал с раздражением папочка:
   - "Пустота жизни Блещенских, мой Лизок, не была наполнена никаким
  содержанием".
   . . . . . . . . .
   Содержание это - мое; я - наполнил им все.
   Смыслы слов обманули; и таимые комнаты Космоса оказалися темными
  переходами -
   - комнат, комнат и комнат, -
   - в которые если вступишь, то не
   вернешься обратно, а будешь охвачен предметами, еще не ясно
   какими, но, кажется, креслами в сероватых, суровых чехлах,
   вытарчивающих в глухонемой темноте; там, оттуда -
   - гремит гулкий
  шаг; клоун Клёся там водится: он похаживает, погромыхивает; и - кричит нам
  оттуда:
   - "Ах, ах!
   - "Сколько счастья?"
   И меряет счастье - аршинами; если что-нибудь вспыхнет там, - клоун
  Клёся потушит; -
   - чувствую невозможность так жить; не прорастают понятия
  смыслом: клоун Клёся мне все потушил - навсегда; и мой космос -
   - страна, где
  я был до рождения! -
   - мне стоит серым, каменным домом с колоннами и
  пустоглазыми окнами в глубине Трубниковского переулка. Раз с Раисой
  Ивановной проходили мы там; шла фигурка - с крыльца: в переулок; длинный нос
  она прятала в свой барашковый воротник, нахлобучив на лоб свой колпак из
  барашка: то был клоун Клёся.
  
   НЕЛАДЫ - ВСЕ ЕЩЕ
  
   Тетя Дотя и бабушка толокли все еще толчею; смыслы слов смутно
  сыпались; мамочка в кремовом кружеве тут ходила; бирюзела глазами на нас; а
  Раиса Ивановна - поникала все ниже и ниже у окон: поплакать.
   Бывало вот: -
   - легкие локоны льются; поплачет, поплачет она;
   напоминанием, как весной, надо мной, нежно никнет она; и вот -
   снежно: -
   - леденеет морозом алмазная лилия; уж и солнце садится; и
  лилия прогорает: легчайшими переливами; и лилия, алым кристаллом блистая,
  погаснет. Темно.
   И уже скрипит половица у приоткрытой у двери; папин шаг; папа наш,
  заскрипев половицею, громко крадется в комнату: утешать Раису Ивановну и
  меня от назойливых шепотов Серафимы Гавриловны - мамочке: будто бы меня
  отнимает от мамочки наша Раиса Ивановна; зажимает папочка ручку в большие
  ладони: посмотрит, -
   - и на усатого-бородатого рта надувает тепло под
  рукавчик; он - шепчет про небо: под небом все сгладится.
   Эдакий он неловкий - зачем он скрипит половицею?
   Он напортит нам все!
   Нас, наверно, подслушают; и - Раиса Ивановна будет плакать опять.
   . . . . . . . . . .
   Ночь: все - пусто; огни потолками проходят: застыли они, кружевея; и -
  комнаты, как ковши: зачерпнули за окнами мраку; и, как ковши, - полны мраку;
  Серафима Гавриловна спряталась в листьях лапчатой пальмы: пугаюсь темнотного
  шепота.
   Знаю я, что -
   - Раиса Ивановна плачет в кроватке: трясется матрасик под
  ней; и я - к ней из кроватки: поплакать вдвоем.
  
   БОА
  
   Папа снова пришел; наклонился над лобиком толстеньким томиком; и
  прочел: -
   - об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о древней земле, о добре и о
  зле: обо мне: -
   - мне бы надо трудиться, учиться, молиться, чтобы мочь
  зарабатывать хлеб наш насущный: и денно, и нощно.
   - "Хлеб наш насущный даждь нам днесь! И остави нам долги наши, якоже и
  мы..."
   . . . . . . . . . .
   Воспоминание о потерянном рае гнетет; и я - ходил в Рае.
   Где он?
   Был под веками он: прыщущим пламенем разверзалося древнее древо ветвями
  из молнии, огненностью задевая меня; световая смоковница силами крепла; глаз
  оттуда смотрел, раздвигаяся, лепестясь мне цветком; голубой цветок цвел;
  древо жизни мое покрывалось цветами; золотое яблоко зрело; и вот: облетело
  оно; как и старый Адам, - изгнан я; изгнана Поликсена Борисовна из
  Трубниковского переулка; я боюсь, что Раиса Ивановна будет изгнана тоже; мне
  надо: и денно, и нощно молиться: -
   - трудиться, учиться! -
   - чтобы мочь
  зарабатывать хлеб.
   - "Даждь нам днесь".
   Поликсене Борисовне, знать, недаром белело боа; боа - змей; да, о_н_о -
  обвивается вокруг древа из блесков; оно водится в старых косматых лесах; и
  зовется ужасно: "Constrictor..."; там, в косматых лесах, состоящих из
  блесков, - боа извивается.
   - "Избави нас от лукавого!"
   Поликсена Борисовна не сняла при Огневе ротонды, боа и перчаток, и все
  ж была изгнана; что же было бы ей, коль ротонду сняла бы она?
   Раз я видел Дуняшу: она - раздевалась; смотрел на Дуняшу, какая такая
  Дуняша - без платья: она - длинноногая.
   Дуняша же вдруг рассмеялась; и мне пригрозила:
   - "Ни-ни!"
   Я расплакался: стало мне стыдно.
   . . . . . . . . . .
   Как же так?
   А Раиса Ивановна каждый вечер снимает с себя свое платье; и - нижнюю
  юбку: при мне! Снимает чулочки: стоит в рубашоночке; даже: берет меня спать.
   - "Ай, ай, ай!"
   - "Что ей будет за это?"
   В ожидании катастрофы я жил: световая смоковница силами огненно крепла
  в фейерверк молний - под веками: зрели ветви; и голубой цветок зрел; но
  з_м_е_я там таилась.
   В ожидании катастрофы я жил; она и случилась однажды; мы - Раиса
  Ивановна, я - были изгнаны; я - из светлых миров; а она - на Арбат: за
  Арбат.
  
   ВОСПОМИНАНИЯ
  
   Небывалая грусть охватила меня; -
   - с ней, с Раисой Ивановной, было
  связано все, что есть; и - предметы, события, комнаты Мне менялись мгновенно
  от ее о них мнений: -
   - круглота, деревянная голова, мне, бывало, стрекочет
  со стен очень строгими стрелками и блистает язвительным циферблатным
  оскалом; но Раиса Ивановна -
   - милая! -
   - мягким агатовым взглядом посмотрит; и
  - скажет: -
   - "Часы!" -
   - Круглота, деревянная голова, не страшит.
   Где Раиса Ивановна?
   Затерялась, исчезла она; знаю я, что прошла -
   - мимо стен, коридоров,
  передней, по лестнице, в переулки и улицы; из метелицы - в вьюгу; а вьюга
  бушует; прошли - снегометы. -
   - "Туда!" -
   - "За ней!" -
   - "Все!" -
   . . . . . . . . . .
   Я ищу мою милую; втихомолку прошусь с мамой в город, в Пассаж: там она!
   Серафима Гавриловна, бабушка мне грозит: е_е прячут - далеко; Серафима
  Гавриловна... загрызает щеняток, а бабушка - лысая.
   Мама берет меня в город: мы на саночках пролетаем; и - в саночки;
  переулки и улицы пролетают домами; Раисы Ивановны нет; в этом розовом доме,
  на Кисловке, может быть, она прячется; этот розовый дом я люблю; пролетел
  этот розовый дом; пролетела Никитская; вот - Столешников переулок; Пассаж -
   -
  зажигается газ; в окнах - лоснятся ленты; малиновеют материи; от окна - к
  окну: там она!
   И - бегу прямо в дверь: открываю -
   - какая-то дама стоит; и -
  б_о_р_д_о_в_о_г_о цвета материя льется на руки ей.
   Но она - не о_н_а: е_е - нет!
  
   ДНИ ТЕКЛИ
  
   Вспоминаю утекшие дни: дни - не дни, а - алмазные праздники; дни теперь
  - только будни: -
   - дни текли вереницами в тени, которые свесились с
   потолков, от углов, сопрягаясь в огромное многорожие, которое есть
  теперь: не таимая пустота; и она мне темна; и она мне грустна! -
   - уж и
  гости-то Блещенских давно расхватали подсвечники и уморительно припустились
  бежать - прямо в стены; и, продолжая бесшумную скачку, они теневыми роями
  летят в коридор: там метаться огромнейшим многорожием; пролетели они: -
   -
  пролетели огни вереницами - в дни; дни - текли; и - безглазо моргали мне в
  душу; ищу - под подушкою, под диваном, под креслом: Раису Ивановну! -
   - Но
  подобия пусты: все сказки рассказаны.
   Звуки - остались.
   . . . . . . . . . .
   Звуками говорила со мною о_н_а; и - садилась в пьянино; водилась в
  пьянино; и - раздавалась нам в комнаты.
   . . . . . . . . . .
   Ходим с бабушкой мы: на Пречистенский бульвар - погулять; не Арбатом,
  как прежде, а - Сивцевым Вражком; выходим -
   - какая-то дама уж ходит: одна -
   по бульвару; там, там она - издали... Сядет тихо на лавочку;
   закрывая муфтою личико, на меня тай посмотрит; значительно
   посылает улыбки; срываюсь я с лавочки; -
   - я хочу к ней бежать,
   потому что это - о_н_а; моя милая! -
   - За дрожащую ручку меня моя
  бабушка: хвать!
   - "Ни-ни-ни!"
   Я - попался... -
   - Какая-то дама -
   - медленно уж уходит туда, в крылоногие
  ветерки; убегаю за ней: ее нет; крылоногие ветерки набежали; безрукая шуба
  щетинится комом меха: в снега; и - хлопает по воздуху крыльями.
   . . . . . . . . . .
   Сиротливо бредем мы домой - не Арбатом, как прежде, а - Сивцевым
  Вражком; расколото небо, багрово мрачнеет оно; переходит во тьму,
   . . . . . . . . . .
   Чернорогие ночи мои, чернорогие дни!
   По вечерам мне никто не читает - о милой моей королевне; о королевне я
  думаю; и лучики лампы расширились мне в белоснежные блески развернутых
  крылий; и голос, забытый и древний -
   - как прежде! -
   поет:
  
   "Я плакал во сне...
   "Мне снилось: меня ты забыла...
   "Проснулся... И долго, и горько
   "Я плакал потом..."
  
   . . . . . . . . . .
   Умирает во мне жизнь какого-то звука: не меняет значений, не гонит
  значений; объяснение - не возжение блесков уже, потому что комнаты
  Блещенских Клёсей потушены, а объяснение папино, что эта жизнь есть пустая,
  мне - мрак; объяснение это сдувает все блески; понимание мне -
   - превращение
  клоуна Клёси в фигурочку пустых комнат; получает проценты она; и за векселем
  вексель она предъявляет, грозя Поликсене Борисовне подметными письмами.
   Все я сиживал, мальчик в матроске, в штанишках -
   - (это все мне сшили
  недавно: штанишки!.. Все кончено! Математики близко!) -
   - прислушиваясь, как
  похаживал, погромыхивал Клёся: там - за стенкой; бабушка там, бывало, сидит,
  копошится: не понятна она; мне страшна. И вот - думаю: -
   - бабушка... это...
  это... какое-то: т_о - д_а н_е т_о... коричневато-сутулое; и - шершаво
  жующее ртом: -
   - "Эй!
   - "Ты!
   - "Бабушка". -
   - Но очкастая бабушка мне грозится:
   - "Ни-ни!
   - "А то Клёся придет...
   - "А то Клёся возьмет..."
   А уж Клёся - там, близко: я лезу под стол: да, я знаю, что знаю; и -
  никому не скажу: -
   - как о_н_а жует ртом; и как смотрит о_н_а очень злыми
   глазами: я знаю, что бабушка... это... это... с_т_а_р_у_х_а: -
   - "Возьмите!
   - "Спасите!
   - "Поймите!.."
  
   МЕЖДУ ТЕМ
  
   Между тем: -
   - был же мир жизни Блещенских, где гусар Миловзориков в
  малиновом ментике гремел ясной шпорой и где красногрудый гвардеец Гринев
  гордо выпятил грудь, где, раскинувши в воздухе фалды фрака, двубакий
  Азаринов завивал легкий вальс в белом блеске колонн, где на веющих вальсах
  носился и я в белом блеске: -
   - обман это все: -
   - потому что Азаринов,
  Миловзориков и Гринев припустились бежать друг за другом, тенея, вливаяся в
  стены, сливаясь в огромное многорожие мне безглазо моргающих теней и
  поджидая меня в коридоре: устраивать скачки бесшумных своих косяков вкруг
  меня: -
   - тени свесятся с потолков, мне протянутся от углов: и -
   - уродливым
  роем проходят по комнатам...
   . . . . . . . . . .
   Я себя вспоминаю вторым математиком, отвергающим ранние смыслы мои и не
  могущим еще мне составить вне этих отверженных смыслов - единого смысла,
  которым живет математик: мой папа. Он меня обещает учить: он дарит мне
  букварик: -
   - букварик - не шарик: -
   - катается шарик; букварик откроешь -
  беззвучно пурпурится буква: наука... -
   - без звука!
  
   БЛИСТАЮЩАЯ, НО... "ОПАСНАЯ" ЛИЧНОСТЬ
  
   Я не знаю, когда это было: -
   - и было ли? -
   - помню тонкий, но громкий
  звонок: -
   - к нам вошел "д_у_х_о_в_н_и_к" -
   - о д_ы_х_а_н_и_и,
   д_у_х_о_в_е_н_с_т_в_е, д_у_х_о_в_н_о_с_т_и, д_у_х_е я слышал:
   "духовник" - это дух, у Престола подъемлющий руки, а после -
   ходящий по улице в черной шляпе с полями и с длинными волосами: -
   -
  вошел "духовник" обвисающий волосом: волоса, опустясь на глаза, фосфорически
  ясные блеском, упали на плечи под круглою шляпой с полями; гремел он
  калошами (громы - действия духов); и высекся отблеск во мне -
   - о добре и о
  зле! -
   - уподобляемый блеску солнца, упавшего очень громко на нас; и во мне
  родилося ощущение себя мыслящих мыслей, мятущихся крылорогими стаями: -
   -
  ожидания приподымались во мне! -
   - лебединые перья коснулись меня: мне
  сияющим ощущеньем тепла, которое подавали нам в церкви - в серебряной
  чашечке...
   "О_н" стоял перед мамою; чернокосмая борода, чернокосмая голова и до
  ужаса узнанный лик осветили сознание мне, вылезая из крылий огромной
  крылатки; как двулучием, встряхивал крыльями; прошел он в гостиную;
  надломился, сел в кресло; качался крылатою головою в темнеющем воздухе. И
  казалося: -
   - приподымется, снимется с кресла, качаясь в темнеющем воздухе;
   подхвативши меня, он со мною помчится сквозь окна: -
   - зажжемся за
  окнами: тысячесветием в тысячелетиях времени, осыпайся песней без слов,
  которую в старине он певал: -
   - невыразимости, небывалости состояния лежания
  его головы в волосах, падающих на глаза и на плечи из сумерек и крыловидно
  порхающих в разговоре, напали своим многим смыслом. -
   - Хотелось, -
   - чтоб
   мамочка окропила его опопонаксом "Пино" или шипром: многий
   прыщущий смысл прытко нрыщущим шипром! -
   - Крылорогими стаями рой
  себя мысливших мыслей носился по комнате... Он исчез как-то вдруг.
  
   ВЛАДИМИР СОЛОВЬЕВ
  
   Рассуждали у нас о каком-то Владимире Соловьеве - прохожем: -
   - без
  проку и толку он ходит: его принимают за черта!..
   - "Блестящая, знаешь ли, личность!"
   - "Опаснейший человек!" -
   - говорилось у нас.
   Казалось: -
   - Владимира Соловьева я видел: и есть он - т_о_т с_а_м_ы_й
  (а к_т_о ты не знаешь); и т_е_м с_а_м_ы_м взглядом глядит (а к_а_к_и_м - ты
  не знаешь): незабываемым никогда!
   . . . . . . . . . .
   Выражение "опаснейший человек" вызывало во мне представление об
  опасностях, сопряженных со странствием по домовым коридорам -
   - в которые
  входишь, чтобы идти, все идти, все идти, пока -
   - не будешь подхвачен
  "опаснейшим" Владимиром Соловьевым, шагающим к дальним целям; и - ожидающим
  в коридоре - попутчиков: к дальним целям; это странствие напоминало
  впоследствии мне: -
   - странствие по храмовым коридорам ведомого египтянина в
  сопровождении космоголового духа с жезлом -
   - до таимой комнаты блеска,
  откуда показывается сама Древность в сединах и пышные руки разводит свои из
  Золотого Горба, чтобы -
   - вместе с Владимиром Соловьевым, склониться уже у
  завесы, как полные тайны фигурки на деревянном шкапу, что склоняются
  темнородными пятнами перепиленных суков из деревянных волокон, - как бы
  из-за складок; -
   - Древность склонится там под Золотым под Горбом; а Соловьев
  под крылаткою; Соловьев там протянет свои необъятные руки; разведет там
  ладонями -
   - образы посвященных переживалися мною впоследствии - так! -
   -
  Соловьев, знаю я, станет тут: ослепительно блистающей личностью; и он
  бросится сквозь завесу -
   - пролет в небесах! -
   - на развернутых крыльях
  крылатки: -
   - блистания этого Владимира Соловьева там, в далях, крылаткой и
  ликом напомнит двулучие: с ясным диском в середине.
   . . . . . . . . . .
   Я был у Дадарченок: -
   - с девочкой, Сонечкой, мы сидели вдвоем: в
  теневом уголку; было мило и древне; посмотрели мы с Сонечкой на гостей; тут
  пришел - э_т_о_т с_а_м_ы_й: до ужаса узнанный ликом смотрел; и - без слов
  говорил.
   . . . . . . . . . .
   Невыразимое чувство: -
   - я его впоследствии узнавал, неоткрытым в своей
  остроте, но мне глухо звучащим под образами и событиями жизни - в
  произведениях искусства, в грохоте городов, между двух подъездных дверей;
  более всего - на ребре хеопсовой пирамиды, в час тихий вечера, когда солнце
  Египта зловеще отускневало в подпирамидной пыли; и - плавали золото-карие
  сумерки.
  
   ЗАКАТЫ
  
   Удивляюсь закатам: там кто-то блистает в багровых расколах, крылые
  косяки на стенах: пятна пурпура, тая, проходят; со стен - круглота -
   -
  деревянная голова! -
   - огрызнется багрово оскалом; миллионом багровых пылинок
  пересыпаются лучевые столбы; облачко - ясноглаво; и - пламенным ободом
  ополчинилось в небо оно; все - уставились в рубинные окна: моргают в закаты.
   Иногда за окнами - дымы: мороз! Яснолапые облака обвисают тогда
  черноватыми дымами; и, падая в дымы, блистает оттуда диск солнца краснеющей,
  самоварного медью; высоко-высоко-высоко - прояснятся краснороги над крышами;
  то -
   - закат, на который глядят...
   . . . . . . . . . .
   Закат: -
   - все отряхнуто: комнаты, дома, стены; все - четко; все -
   гладко; земля - пустая тарелка; она - плоска, холодна; и - врезана
   одним своим краем туда: -
   - где -
   - из багровых расколов до ужаса
  узнанным диском огромное солнце к нам тянет огромные руки; и руки -
   -
  мрачнея, желтеют; и - переходят во тьму.
  
   ДУХИ
  
   Бабушка - все-то шепчет о духах; поминаньице -
   - лиловая книжечка! -
   -
  все, бывало, с ней рядом! И - думаю: -
   - о д_ы_х_а_н_и_и,
  д_у_х_о_в_е_н_с_т_в_е, д_у_х_о_в_н_о_с_т_и, д_у_х_о_в_н_и_к_а_х и о
  д_у_х_а_х; духовник - это дух, у престола подъемлющий руки; напоминает он
  солнце с лучами - с двумя конусами своих парчовых рукавов; световыми крылами
  он бьет, как громами; и облачится в глаголы, как... в светы: -
   - Иоанникия,
  Митрополита Коломенского и Московского, видел я!..
   . . . . . . . . . .
   Представление о духовных благах и ценностях очень ярко во мне -
  неописуемых, непонятнейших: в неописуемых, в непонятнейших состояньях
  сознания переживаю я духов по образу и подобию ладанных клубов, взлетающих -
   -
  из подкинутой чашечки!
   Золотые, духовные люди к нам ходят... из Церкви; а в Церкви - кадят: -
   -
  "Благослови, владыко, кадило!" -
   - помню я этот возглас!
   Кадило... моя голова, когда начинаю раздумывать я обо всем о духовном.
   Как бы это мне выразить?
   . . . . . . . . . .
   Закрываю глаза: догоняю думами духов; представляются: -
   - трепеты,
  блески под веками; ощущаются: трепеты детского тела; в трепетах прорастает -
  глава; прорастают руки и грудь мне травой, тихо зыблемой ветром; трава
  зацветает цветами, пестрейшие образования цвета-света - маячат, летят,
  улетают; отхлынуло все мне во мне; в теневое темное море растаяла пена из
  блесков.
   Тогда... -
   - Что тогда?
   Не умею сказать.
  
   КАДИЛО
  
   Невыразимости, небывалости лежания сознания в голове, неизреченные речи
  духа -
   - сказал бы я -
   - были: неизреченным его прорастанием в мое детское
  тельце: прорастанием впечатлений в рои ощущений; в сознании упадала преграда
  меня духом и "я"; наполнялось сознание жизнью его, как протянутой в пальцы
  перчатки рукою; сознание выворачивалось - из меня самого: и - распускалось
  цветочною чашею - надо мною самим (голубой цветок цвел) ; дух слетал в эту
  чашу: -
   - в это время чувствовал я: -
   - давление костей черепа: сжималась моя
  голова; ощущалися мне не поверхности мозга -
   - (обычно мы мыслим поверхностью мозга), -
   -
  а центры; ощущения моей головы мне являлись как бы: прощупьями мозговых
  оболочек в вещества жизни мозга; все влипалось мне - внутрь: отливало мне в
  сердце; внутри себя, внутрь себя отходило мне все; ощущалась моя голова мне
  на уровне носа; вот она мне - орех на моем языке; я глотаю орех; ощущение
  переходит мне в горло: сжимается горло; все, что выше, истаяло: мозг, его
  оболочки, кость черепа, волосы ощущают себя не собой, а изливами пляшущих,
  себя мыслящих мыслей в громадине безголовых пустот, улетающих на спиралях
  своих -
   - крылорогими стаями!
   Холоднело, легчало пространство былой головы; раскрываясь в спиралях
  развернутых листьев и веточек: -
   - спиральное расположение листьев растений
   теперь вызывает во мне впечатления крепнущей мысли, растущей
   спиралями, где закон повторения следует - через три, через пять,
   через шесть: -
   - цветок розы построен законами пентаграммы; и
  гексаграмма есть лилия.
   Мне казалося: -
   - ничего внутри: все во мне - все во вне: проросло,
   излилось существует, танцует и кружится; "я" - "не-я": все, что
   было мне мною когда-то, - теперь -
   - безголовое, проседает во мрак:
  голова провалилась; в ее месте есть странная сфера биений вокруг единого
  центра.
   . . . . . . . . . .
   Многоочитый, но обращенный в себя круголет переживал себя: -
   - "внутрь!"
   Но это "внутрь" было - "вне": "вне" сидевшего тела; если бы: -
   - это
   "внутрь" мне вообразить, сфера влитых излетов -
   - вовнутрь! -
   - мне
   напомнила б: сферу бушующих перьев, мне кроющих сферу горящего
   лика под нами, ко мне низлетевшего множеством прыщущих крылий: я -
   -
   с духом: я - в духе!
   . . . . . . . . . .
   Сидит безголовое тело; сложило оно мертвеневшие ручки на креслице;
  сидит себе - так себе, вне себя; и - само по себе: -
   - вот оно: Кот Летаев.
   Где "я"? И - как так? -
   - И почему это так, что у него: "не я" - "я"?
   Не было бледно-каштановых локонов, падающих на глаза и на плечи: одна
  лишь безглавица; и - крыловидно порхала она, точно прыщущий из сияющей
  чашечки дым: -
   - "благослови, владыко, кадило!"
  
   ЕЩЕ - ВОТ
  
   Еще вот: -
   - я садился на креслице: чувствовать в креслице: -
   - отливало
  все в сердце: набухало во мне тепленевшее сердце; в руках зажигались пожары:
  ветрами; они выбивали из рук: вылетали из рук мне, как... руки; и эти мне
  "р_у_к_и и_з р_у_к" изливались под лобик, как... в пару перчаток: -
   - сказал
   бы я
   ныне: -
   - мои полушария мозга стремительно плавились: и перьями блещущих
   крылий, разбив черепные покровы, они принимались дрожать:
   процветать; и мощною прорезью крылий переживалося содержание вне -
   мысленных ощущений моих: себя водящих чувств: -
   - переживалися: -
   -
  птицею, припадающей к безголовому телу с просунутой длинной шеею -
   - горлышком!
  -
  - в сердце: птица думала сердцем моим; надувало его лучевым излиянием
  солнца, пролитого в руки; в месте отверженной головы бились крылья; и -
  водили взмахами: неподвижное тельце являло мне чашу: мысль - "голубку";
  вылетала ль, влетала ль голубка - не знаю; казалось: -
   - многообразие
  положений сознания относительно себя самого; воображалось: летающим
  многокружием; многокружие потом размыкалось; оно становилось двулучием с
  ясным диском в средине; двулучие билось двукрылием; а диск улетал на
  двулучия: от меня - надо мной; он описывал дуги: летал; перелеты его с
  головы на постельку, на шкапчик, на стены меня занимали; качался крылами в
  темнеющем воздухе; и шумно снимался; в сияющих перьях бросался - за мною, ко
  мне и... в меня; снять мне "Я" и лететь с ним чрез форточку в бесконечность:
  -
  - тысячелетием в тысячелетиях времени!
   . . . . . . . . . .
   Котик Летаев, оставленный нами, сидел, проседая во тьму своим
  креслицем; может быть, видел он: белоснежные блески ресниц -
   - свет из глаза!
  -
  - и может быть: лебединые перья по нем проходили сияющим ощущеньем тепла:
  сквозь него самого.
   Комната прояснеет, бывало; он знает -^ летит существо иной жизни;
  порхать, трепетать, с ним играть.
   "Мы" же - "мы"! -
   - тысячесветием в тысячелетиях времени мы неслись; появлялся Наставник
  и несся за нами: стародавними пурпурами; и ты, ты, ты, ты - нерожденная
  королевна моя - была с нами; обнимал тебя я - в моих снах - до рождения:
  родилась ты потом; долго-долго плутали по жизни, но встретились после:
  у_з_н_а_л_и д_р_у_г д_р_у_г_а. -
  
   - "Я плакал во сне...
   "Мне снилось: меня ты забыла.
   "Проснулся... а слезы все льются
   "И я не могу их унять".
  
   После встретил тебя: ныне снова - далеко, далеко моя королевна.
   - Простираюсь к тебе... И - к Наставнику:
   - "Вспомните!"
   . . . . . . . . . .
   Если бы в этих мигах моих мне взошло полноумие будущих дней и осветило
  бы то тело и если бы - тело умело бы "в_и_д_е_т_ь": -
   - увидело бы: наше небо
   с землею, Москвою, Арбатом, квартирой и Котиком, проницаемым
   крыльями невероятной вселенной: вселенная: -
   - птицею спускалась в
  него; перед собой она видела - нет, не Котика, а пустую, глухую дыру -
   - темя
  Котика! -
   - в которую -
   - вот-вот-вот: точно в гроб, оно ринется!
   Все лежанья сознанья под черепом - странноужасны.
   . . . . . . . . . .
   Котик - маленький гробик!
  
   ДВУЛУЧИЕ
  
   Как бы ни было: -
   - духа видывал я: он -
   - сияние; двулучие от него
  отлетает; два луча бегут вокруг диска; сольются, нагонят друг друга; дух
  тогда, как звезда; из нее излетает, как выстрел, огромные лезвия лучевые:
  мне в сердце; дух - меч.
  
   "И он мне грудь пронзил лучом
   "И сердце трепетное вынул,
   "И угль, пылающий огнем,
   "Во грудь отверстую водвинул".
  
   А то, раздвоись, закачается дугами крылий; и тихо распустится, точно
  древо цветами, - своими лучами; и нет его: отдал себя он лучам; а лучи, -
   -
  фосфореют, мутнея во мраке, двумя лопастями, как... лилии; знаю я, отчего
  ангел... с лилией.
   Лилии возникали во мне; и лилии ли из меня вырастали, в меня ли
  врастали - не знаю; казалося: я иногда в лепестках; лепестки ясно светятся,
  облекают собой; я - в одежде из света.
   Я духовную ризу носил: облекался в одежду из света; воображение
  облекало в духовность меня; и был в блеске я; знаю я: -
   - я - сгустился из
  блеска; меня выстрелил ангел: я - луч, раздвоенный в излучину; ангел себя
  отдал мне: он во мне; бесконечные годы излучина фосфорически омутневала во
  мраке двумя полукружьями крылий; и медленно обрастали они костяными
  наростами... черепа: -
   - так два полукружия мозга, быть может, сгущенные
  крылья; если бы развернулись они, - разорвался б мне мозг; он - духовная
  пряжа; он - чехол; дух тянулся к нему; облекался в него; начинали
  вздрагивать думы: и Котик Летаев сидел, как...
   ...Тамара!..
   . . . . . . . . . .
   И - "Тамара" сидит. И - "Тамара" молчит.
   . . . . . . . . . .
   Про меня говорили одни:
   - Вот "талантливый мальчик"...
   - "Он - развит..." Другие уже говорили:
   - "Он - глуп..."
   - "Дурачок..."
   - "Все молчит..."
   - "Не имеет суждений своих..."
   - "Ну, Котик, скажи что-нибудь..."
   - "Отчего ты молчишь?"
   Но, бывало, во мне все сожмется: становится точкою; не умею высказать
  ничего; все-то думаю: что бы такое придумать: -
   - слова - кирпичи: чтобы
   выразить, нужно упорно работать мне в поте лица над сложением
   тяжкокаменных слов; взрослые люди умеют проворно сложить свое
   слово. И слышу:
   - "Да он не имеет суждений..."
   И я становлюсь на карачки: виляю им хвостиком, - к спинке приложенной
  ручкой. И слышу:
   - "Вот видите?"
   - "Я говорю..."
   - "Обезьянка какая-то".
   Мне так больно!
   . . . . . . . . . .
   Многообразие положений сознания относительно себя самого все танцует,
  бывало, безобразным, веющим смыслом: летает своим многокружием, как яснеющим
  диском, во мне; и - размыкается дугами; мысль течет выстрелом странных
  ритмов; вздрагивает все мое существо: безответно, мгновенно взрывается, не
  разрешается образом; и - улетает сквозь окна.
   В голове моей ветер - всегда: повествует мне ветер в трубе: о летающем
  космосе.
   - "Ну-ка, ну-ка - скажи".
   Немота тяготит.
   Что сказать?
   - "Глупый мальчик: не развит!"
   А как мне развиться? Мамочка запрещает развиться; развитие - страшно;
  быть - глупеньким мне.
   Я поплачу.
   Штанишки не в пору: теснят они, жмут меня; хожу я матросом - с огромным
  и розовым якорем, но... без слов; и, отвечая на ласки, я трусь головою о
  плечи; из-под бледно-каштановых локонов дозираю я мир: о, как странно!
   Нет, не нравится мир: в нем все - трудно и сложно.
   Понять ничего тут нельзя.
  
   БЕАТРИСА ПАВЛОВНА БЕЗВАРДО
  
   Тетя Дотя - бедная; и - бедная бабушка; мне их жаль: бедные - тетя Дотя
  и бабушка!
   А были - богаты.
   Оттого-то они все у нас: и обедают, и ночуют; то - одна, то - другая; а
  то - обе вместе; и - ссорятся вместе; мы-то вот: ночевать никуда не
  пойдем...
   Тетя Дотя на службе, на Брестской железной дороге; и ходит на станцию -
  ночевать: через два дня - на третий; а бабушка вяжет косынки: костяными
  крючками; и когда пуст наш дом, у нее в глазах пойдут пятна; и вот только
  поэтому она потянется в кухню: заводит тары-бары: - о том, как она была... в
  соболях, и в какие ленты рядилась, и в какие кареты садилась, и как из
  Ирбита она получала в подарок меха чернобурой лисицы -
   - бабушке выход на
  кухню был нашей мамочкой воспрещен; но, бывало, бабушка в кухне Петровича,
  Афросиньина мужа, угащивала табачком, раскуряемой "п_у_т_а_н_о_й
  к_р_о_ш_к_о_й".
   Тетя Дотя и бабушка проживают в квартирке о трех только комнатах,
  платят двадцать пять рублей серебром, да еще - с дядей Васей, с чиновником;
  он ходит в Палату с портфелем под мышкой, с кокардою на околышке козырька и
  с двумя бакенбардами; его прозвище - англичанин; он еще все выпивает... с
  Летковым; и этот самый Летков - р_о_к_о_в_о_й ч_е_л_о_в_е_к.
   Дядя Вася приходит к нам редко: устраивать к_о_н_т_р_ы и обозвать
  г_е_н_е_р_а_л_ь_ш_е_ю... нашу мамочку; это просто не то; просто черт знает
  что; это все - Беатриса Павловна Безбардо; и - говорят на ушко.
   А что "это все", о чем на ушко?
   Беатриса Павловна Безбардо?
   И никто - ни за что: а не то - произойдет замешательство: тетя Дотя
  надуется и жалобным голосом примется нам описывать печальное положение своей
  жизни; а бабушка - плачет.
   Папа же - им обоим:
   - "Вы, Василиса Михайловна, да и вы, Евдокия Егоровна, - вы, скажу вам,
  вы Василия-то Егорыча, знаете, оставьте в покое; он - молодой человек; "это
  все" - так в порядке вещей; и потом - это "все" так давно".
   А вот что "это все"?
   Протемнели халвою снега; и была всем халва: на лотках у разносчиков; и
  утекали сосульки на капельках - в слякоть; саночки задевали полозьями
  слякоть; гнулись старые спины извозчиков в слякоть; и воющим ветром валилось
  пространство - на землю; и земной шарик бежал во всем этом.
   Очень страшно: что делать?
  
   ВЕСНА
  
   Прослякотился и Арбат; уже он обсыхал; отколотили палками мебель;
  ножичком отскоблили замазку, вынули стаканчики с ядом и валики с ватой;
  вымыли нам окошко, и солнце заширилось блесколетней за стеклоглазым окошком;
  огромные краснороги заогневели за крышами - под вечер. Погрохатывало.
   Раз прошел дождичек: позеленели все крыши, а тугопучные почки открылись
  - на красноватых жердях, за забориком, где песик песику пробовал усесться на
  спину: позеленели все жерди; и закричало на нас: Дорогомилово - грохотом; и
  стало выбрасывать на Арбат: ломовых, фабричных и конки; поехала пестрая
  фура: "Шиперко"...
   Раз стояли мы на железном мосту над бутылочной мутной водой,
  раздробленной в громкие белоструи; я бросил весенний подарочек, зайчика, -
  туда, в белоструи; и плачущим привели меня к бабушке, где дядя Вася с
  Летковым продолжали уписывать кашу с маслом, а черноглавый Летков из-под
  гущи усов засверкал нам глазами.
   Мамочка говорила им всем про плохую московскую мостовую, и, разгораясь
  щеками, вспоминала она Петербург: -
   - какие красоты там, какая торцовая
   мостовая, какие гусары, как они говорят, что едят - у Поликсены
   Борисовны и у Большого Медведя; рассказала про Мариинский театр и
   про то, как она налила стакан чаю Великому Князю и как Великий
   Князь играл в карты... -
   - Бабушка натирала "П_у_т_а_н_о_й
  К_р_о_ш_к_о_ю" - табачком шелестящую пачечку гильз, а тетя Дотя - моргала
  глазами, вздыхала: на железной дороге ей нет: - Петербурга; и нет ей -
  гусаров; телеграфистки вообще ужасно не ком-иль-фо, а телеграфисты - нахалы.
  Вот уже принесли калачи; дядя Вася - представьте, - без всякого грубианства
  стал тихонько наигрывать на гитаре:
  
   "Наклонишь ты свою головку,
   "И на него поглядишь;
   "Но знаю я твою уловку -
   "Ты только ревность мою дразнишь". -
  
   - А Летков из-под гущи усов меланхолически подпевал: вот уже они
  переглянулись и надели пальто.
   Мое новое платьице - жмет; и мне грустно; и я - вспоминаю: погибшего
  зайчика; вспоминаю и то, что нам у нас расставлены сундуки, что туда уложено
  очень многое; что-то нам приготовлено; что-то будет - не знаю: ветрами
  повалили пространства; уж и гремело над нами; и земной шарик бежал - во все
  это. Мне очень странно.
  
   МРАК НЕИЗВЕСТНОСТИ
  
   Знал ли я, что опять мы поедем... - в Касьяново: в изумрудные, кипящие
  кущи - и к изумрудному пруду, где бегут стальные отливы под липы и ивы; -
   - и какие пойдут пироги нам с
  грибами! -
   - где с огромной террасы под ясными днями будем мы распивать
  молочко, где самый воздух не воздух, а резедовый настой; где бегут облака -
  кудластые, растормошенные, ясные, а то дымные, с громом - к бирюзеющей
  дали, а в воздухе хрусталеет над прудом трескучее крыло коромысла; где из
  зелени встала - стародавним каменным шлемом и моховатым лицом: однорукая
  статуя со щитом; где желтеют маслята и где композитор Чайковский проживает
  от нас в четырех верстах: в Фроловском; где Иван Иваныч Касьянов в горьком
  запахе роз проповедует нам печально про восстание всех против всех и про то,
  что нас всех перережут; где по огромной аллее, потрясая в воздухе
  д_у_р_а_н_д_а_л_о_м, ожесточенно забегает папа, не согласный на то, чтобы
  нас перерезали; где по ночам завывают собаки и совы, а над могильным крестом
  возникает покойный полковник Пупонин и тихо несется в кустах на Касьяновский
  парк.
   Знал ли я, что -
   - приедет к нам офицер с эполетами, из города Витебска,
  что, надевший белый свой туго-стянутый китель, будет он проходить в старый
  парк и рассказывать всем, как за месяц поправился он в касьяновском воздухе,
  и, отмахнувшись пахучей акацией от танцующих комаров, позабавит нас
  анекдотами о командире полка и о витебской барышне.
   Знал ли я: -
   - что под самую осень, когда по дорожкам закружит, шурша,
   желтолистие и красноглавый осинник зареет на небе стеклянном,
   когда -
   - проступают холодные пятна под окнами каменной дачи и
   цокает красная белочка, -
   - офицер с эполетами прихворнет -
   - и уедет
  от нас, вдруг на что-то надувшись, с болезнью седалищных нервов... в свой
  Витебск; и мы переедем за ним: на Арбат.
   Воспоминание о Касьянове в это лето мне бледно; оно связано более всего
  с игрою в крокет офицера, с отплясыванием им лезгинки по вечерам, пред
  зажженным огнем и с болезнью седалищных нервов, которой боялся я долго.
  
   РАСПЯТИЕ
  
   Мне бессказочно все в этот год, но я переполнен какой-то невнятною
  правдою; провозгласи ее я - и огромное Слово опустится: в слово мое; и -
  новые блески зажгутся; и ко мне склоненные старики - папа мой, Полиевкт
  Андреич Дадарченко, Федор Иваныч Буслаев, Сергей Алексеевич Усов, мой
  крестный, - огромную правду мою понесут по мирам: затрясут очкастыми
  головами; и - рявкнут:
   - "Воистину так это, Котик!"
   Но - нем: -
   - Правду высказать невозможно: она горит в сердце, к
  которому опускаю глаза - опускаю: смотреть себе в грудку: во мне подымается
  жест; две ладони подъемлют мне... воздух: у сердца; и этот воздух мне
  - сладкий.
   Он - веет в лицо мое.
   Чем?
   . . . . . . . . . .
   Взрослые говорят обо мне; тетя Дотя и Серафима Гавриловна
  представляются мне очень злыми: они ненавидят огромное Слово, которое
  спустится в слово мое (я не знаю, когда это будет); распнут меня -
   - о
  распятии слышал я.
   Старики подбежали ко мне: и чего-то ждут; окружают меня добродушною
  ласкою, вынуждая меня преждевременно развиваться; Полиевкт Андреич
  Дадарченко мне поет:
   - "Ша-ша-ша: антраш_а_!"
   А Федор Иваныч Буслаев в щетинистой шубе приносит мне сладкой пастилки;
  подносит мне папа букварик.
   И - старческий шепот стоит вкруг меня: и мне кажется, что вот-вот они
  склонятся передо мною с дарами, - таить, молчать, вспоминать какую-то
  древнюю правду, которой касаться нельзя, которую вспоминаешь безропотно,
  вспоминаешь, тогда -
   - об Адаме, о рае, об Еве, о древе, о древней змее, о
  добре и о зле.
   Папа, Федор Иваныч, Сергей Алексеевич Усов составили себе представленье
  об Еве и древе; и ждут от меня подтверждения своих слов; воображаю
  впоследствии я себя стоящим средь них; и мне видится жест мой: -
   - стою,
   опустивши ресницы: и - с бьющимся сердцем; две ладони - ладонь под
   ладонью! - все силятся приподнять в сердце данное слово: мне к
   горлышку; в горлышке что-то теснит; и слеза ясно зреет; но слово -
   не поднято; в полуоткрытый мой ротик повеяло сладким ветром моим:
   две ладони приподняли к ротику - только воздух пустой: слова нет;
   я - молчу... -
   - И мне грустно: я ничего не скажу; если бы я и
  сказал, то слова мои обманули бы их, отвергая дары; потому что я знаю, что
  знаю: мне кусочек рябиновой пастилы не говорит ничего; пастила будет
  съедена; и от этого ничего не случится; скажи это я, - знаю я - огорчится
  мой друг, Федор Иваныч Буслаев; и как сказать папочке, что букварик его
  непонятен и чужд вовсе мне (откроешь - беззвучно пурпурится буква: н_а_у_к_а
  б_е_з з_в_у_к_а); как сказать мне, что клоунчик вырос огромнейшим Клёсей и
  погасил все огни: погасил древо жизни под веками, что чудесная весть - об
  Адаме, о рае, об Еве, о древе, о добре и о зле! - лишь пустой особняк в
  глубине Трубниковского переулка...
   . . . . . . . . . .
   Я себя вспоминаю поникшим: мне грустно; дары окружающих меня ласкою
  греющих стариков лишь обломки... рухнувших космосов и стародавних громад, о
  которых давно повествует мне ветер в трубе, что их - нет: и туда, в это
  "нет", побежал земной шарик; букварик мне их не вернет.
   . . . . . . . . . .
   Между тем: уже бабушка, тетя Дотя и старая дева, Лаврова, обижены
  ожиданьями; и когда они не исполнятся, то есть -
   - когда косматая стая
   старцев, шепчась и одевая печально шершавые шубы, уйдет от меня,
   то -
   - то придвинется стая женщин с крестом: положит на стол; и
  меня на столе, пригвоздит ко кресту.
   . . . . . . . . . .
   О распятии на кресте уже слышал от папы я.
   Жду его.
  
   -----
  
   ЭПИЛОГ
  
   Миг, комната, улица, происшествие, деревня и время года, Россия,
  история, мир - лестница расширений моих; по ступеням ее я всхожу... к
  ожидающим, к будущим: людям, событиям, к крестным мукам моим; на вершине ее
  - ждет распятие; мое платьице из пунцового шелка, отсюда, из этого мига, мне
  кажется: багряницей моею; мне кажется: я тащу на себе деревянный и плечи
  ломающий крест; стая воронов обгоняет меня, задевая крылами; в клювах их все
  железные гвозди: проткнутый, я повисну на них; представляется мне: ветер
  рвет багряницу; под бременем падаю я; у ног моих яма; с годами она зарастает
  невнятными травами.
   Ступень за ступенью открыта мне спереди:
   Ожидают меня.
   Ожидают меня: мои новые миги; и - новые комнаты -
   - комнаты, комнаты! -
   -
  из которых назад мне вернуться нельзя: и глаза мои расширяются; и невидящим
  взором гляжу я в пространство: происшествия нарастают деревней и временем
  года; шумы времени ожидают меня, ожидает Россия меня, ожидает история;
  изумление, смятение, страх овладевают: история заострилась вершиной; на
  ней... будет крест; я поставлю его: будет он мне последней ступенью к
  огромному миру; на нее... должно взлесть; под ногами моими мне будет
  сумятица жизни, толпа, на которую буду взирать я невидящим взором, обнимая
  руками огромные перекладины дерева.
   Мое слово могло бы родиться не прежде.
   Пройдут за ступенью ступень: миг, комната, улица, происшествия времен
  года, Россия, история, мир.
   Это все - впереди.
   Позади же действительность, о которой я думаю ныне, что она - не
  действительность; но она и не сон.
   - "Что в_с_е э_т_о?"
   - "И - где о_н-о было?"
   Если бы ощущения эти остались мне в моих будущих днях, если б в темное
  это место взошло полноумие моих будущих дней и осветило бы мне восстание
  моей младенческой жизни, тогда бы -
   - в месте сознания бы оказался провал; сознания в нашем смысле, где -
   - (что-то мучилось красным пожаром, в мучении вспыхнуло "я" - мое "я",
  исходя в окрыленных огнях, как в крылах) -
   - вспыхнуло Солнце, Око, и, меня отторгнувши, из меня излетело, оставив
  связь блесков, между собою и мною: мои комнаты Космоса!
   Мои комнаты Космоса мне остались под веками долго! в годах угасали они.
  Они вспыхнули - после.
   . . . . . . . . . .
   Я прошел состояние тепловое: внутри его вспыхнуло Солнце; снялось,
  взлетая яснеющим диском и освещая меня, как луну, - стародавними мифами;
  внутри них вытверделась земля: в ней живет ныне "я".
   Знаю я, - будет время: -
   - (когда оно будет, не знаю) -
   - буду разъятый в
   себе, с пригвожденным, разорванным телом, душою, - в разрывы
   страданий моих устремлять долгий взор; задымятся события мне
   стародавними клубами; отверденелый мой корост рассядется надвое: и
   полукружие снов вновь нальется: яснеющим диском; полетит ко мне
   диск (будто бросится солнце на землю), сжигая меня.
   Вспыхнет Слово, как солнце, -
   - это будет не здесь: не теперь.
   Самосознание мое будет мужем тогда, самосознание мое, как младенец еще:
  буду я вторично рождаться; лед понятий, слов, смыслов - сломается: прорастет
  многим смыслом.
   Эти смыслы теперь мне: ничто; а все прежние смыслы: невнятица; шелестит
  и порхает она вокруг древа сухого креста; повисаю в себе на себе.
   Распинаю себя.
   Стая воронов черных меня окружила и каркает; закрываю глаза; и в
  закрытых ресницах: блеск детства.
   Перегоревшие муки мои - этот блеск.
   Во Христе умираем, чтоб в Духе воскреснуть.
  
   1915 г.
  
   ПРИМЕЧАНИЯ
  
   Печатается по изданию: Андрей Белый. Котик Летаев. Повесть. Пг.: Эпоха,
  1922.
   С. 434. Эон - термин древнегреческой философии, означающий - "жизненный
  век", "вечность".
   С. 440. Архитрав - архитектурный элемент: вместе с фризом и карнизом
  образует антаблемент - верхнюю горизонтальную часть здания, опирающуюся на
  колонны.
   С. 452. Анаксимандр (ок. 610 - после 547 до н. э.) - древнегреческий
  естествоиспытатель, географ и натурфилософ.
   С. 454. Огонь Гераклита - Гераклит Эфесский (ок. 520 - ок. 460 до н.
  э.) - древнегреческий философ-диалектик, считал, что первоначало сущего -
  мировой огонь, который есть также душа и разум; путем сгущения из огня
  возникают все вещи, путем разжижения в него возвращаются.
   С. 460. Вейка - мелкое сито для просеивания муки.
   С. 462. Сублиминальное поле - по теории З. Фрейда, сублимация -
  психический процесс преобразования и переключения энергии повышенно
  эмоциональных влечений на цели социальной деятельности и культурного
  творчества.
   С. 467. Крамеровские этюды - Крамер Иоганн Баптист (1771-1858) -
  немецкий пианист, композитор и педагог. Его этюды были распространены как
  пособие для развития фортепьянной техники.
   Черни Карл (1791-1857) - австрийский пианист, педагог и композитор,
  глава венской пианистической школы, учитель Ф. Листа.
   С. 471. Корибанты - мифические фригийские жрецы, в диком воодушевлении,
  с музыкой и танцами отправлявшие служение великой матери богов.
   Атонические культы - культ хтонических божеств - т. е. тех богов у
  древних греков, которые так или иначе были связаны с производительными
  силами земли или с подземным миром. Хтонический культ очень древний, в нем
  много архаического, что дало основание некоторым ученым считать его исходным
  пунктом для всей греческой религии.
   Фалес (ок. 625 - ок. 547 до н. э.) - древнегреческий мыслитель,
  родоначальник античной философии и науки.
   Эмпедокл из Агригента (ок. 490 - ок. 430 до н. э.) - древнегреческий
  философ, поэт, врач, политический деятель.
   С. 479. Лагранж Жозеф Луи (1736-1813) - французский математик и
  механик.
   С. 483. Жезл Аарона - Аарон - ветхозаветный первосвященник. Состязаясь
  с египетскими жрецами в чудотворстве, превратил свой посох в змею.
   С. 485. Опопонакс - ароматическая смола.
   С. 488. Конгруировать (от лат. congruens - соответствующий) -
  совпадать, соответствовать.
   С. 490. Океан - в греческой мифологии божество одноименной реки,
  омывающей землю. На крайнем западе омывает границу между миром жизни и
  смерти.
   Титан - в древнегреческой мифологии титаны - боги первого поколения,
  рожденные землей Геей и небом Ураном.
   С. 513. Треченто, кватроченто - периоды итальянского искусства: XIV в.
  - переход от готики к Возрождению и XV в. - расцвет культуры Раннего
  Возрождения.
   С. 514. Дарбу Жан Гастон (1842-1917) - французский математик,
  иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук.
   Пуанкаре Жюль Анри (1854-1912) - французский математик, физик, философ,
  иностранный член-корреспондент Петербургской академии наук.
   Вейерштрассе Карл Теодор Вильгельм (1815-1897) - немецкий математик.
  Иностранный член-корреспондент и почетный член Петербургской академии наук.
   С. 520. Пифагорова гармония сферы - античное эстетико-космологическое
  учение, выдвинутое Пифагором (VI в. до н. э.).
   Космос - ряд небесных сфер, каждая из которых издает свой музыкальный
  звук. Расстояние между сферами и издаваемые ими звуки соответствуют
  гармоническим музыкальным интервалам.
   С. 539. Аггел - вестник, дух бесплотный, одаренный умом, волею и
  могуществом, высшим, чем у человека.
   С. 541. Теплота - здесь: - вино для причастия.
   С. 566. Пентаграмма - в средние века распространенный магический знак -
  правильный пятиугольник, на каждой стороне которого построены равнобедренные
  треугольники, равные по высоте.
   Гексаграмма - правильный шестиугольник, в средние века ему также
  придавалось магическое значение.

Оценка: 7.23*29  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru