Белый Андрей
Крещеный китаец

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В приложениях факсимильное отображение повести в виде многостраничного tif файла



                                Андрей Белый

                              Крещеный китаец

----------------------------------------------------------------------------
     "Никитинские субботники", 1927
     OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------

                                 КАБИНЕТИК

     У окон: -
               - протертый, профессорский стол с очень выцветшим серозеленым
сукном,  проседающий кучками книг; здесь пузато уселась большая чернильница;
падали:  карандаши,  карандашики,  циркули,  транспортиры, резиночки; лампа:
зеленый  металл  прочернился,  а  абажур  -  лепестился; валялись листочки и
письма  с  французскими,  русскими,  шведскими, американскими марками, пачки
повесток,  разорванных бандеролей, нераспечатанных и неразрезанных книжечек,
книжек  и  книжищ  от  Ланга,  Готье  и других; составлялись огромные груды,
грозящие  частым обвалом, переносимые на пол, под стол и на окна, откуда они
поднимались  все  выше,  туша  дневной свет и бросая угрюмые сумерки на пол,
чтобы  отдаться  на  полки  и  полочки,  или подпрыгнуть на шкаф, очень туго
набитый коричневыми переплетами и посыпать густо сеемой пылью обои потертого
шоколадного  цвета,  и  - серого папочку; в серой своей разлетайке посиживал
он,  скрипя  стулом  и  уронивши  в  сукно вычисляющий нос, - где с надсадой
вышептывал он: -
                 - "Эн, эм, эс!" -
                                    - принимаясь чинить карандашик; отсюда в
                 пыли,  в  паутине  и в листиках рассылал шепоточки и письма
                 свои  Миттах-Лефлеру,  Пуанкаре  или Клейну {Математики.} и
                 прочим, -
                            -  ожесточаяся и умоляя Дуняшу и маму оставить в
покое бумаги:
     - "Не путайте, знаете, мне"...
     - "Да ведь пыль, барин, -  видите"...
     -  "Нет  уж,   оставьте:   бумажечка   каждая,   знаете   ли, - документ:
переложите, - ничего не найдешь"...

     Он отсюда вставал; и рассеянно шел коридором, столовой; и попадал он  в
гостиную; остановившись пред зеркалом,  точно  не  видя  себя,  он  стоял  и
вычерчивал пальцем по воздуху знаки; случайно увидев  себя  пред  собой,  он
впивался в себя самого очень зверски, поставив два пальца себе под  очки;  и
не мог оторваться,  не  мог  оторваться  от  пренелепо  построенной  головы,
полновесной, давящей и плющащей папу (казался квадратным, он) и  созерцающей
из-под стекол очков глубоко приседавшими, малыми, очень раскосыми  глазками,
тупо расставленным носом; он гладил тогда полнощекое
это  лицо  полнотелой  рукой;  повернувшись,  старался   увидеть   свой
собственный  профиль  (а  профиль  был   скифский),   крутой,   кудробрадый,
казавшийся зверским; смешной он такой: -
                                          - да -
                                                 - домашний
пиджак  укорочен;  кончается  выше жилета; пиджак широчайше надут; панталоны
оттянуты; водит плечами, переправляя подтяжки; подтянет, - опустятся; в этом
своем  пиджаке,  как  в  мешке,  может  смело вращаться - направо, налево; и
кажется  косо  надетым  пиджак;  и  от этого - что-то раскосое в папочке; он
закосил  пиджаком;  очень  часто  он  скашивал руки; и ногу он ставил на пол
тяжелее, чем следует.
     Помню, бывало, -
                       -  стоит  он таким голованом,засунувши руку в жесткую
бороду -пальцами, и приподнявши на лоб жестяные очки, наклонив на-бок лоб со
свирепою,  лоб  перерезавшей складкою, точно решаясь на страшное дело; рукой
барабанит по двери;
     и -
     - туловище перевернулося животом как-то наискось от плечей;  ноги  тоже
поставлены косо; такой он тяжелый и грузный от этого перемещенья осей; -
                                                   - он стоит: -
                                                                 - тарарахая
пальцами  в дверь, свирепеет; и - шепчется, шепчется, шепчется; страшно мне,
страшно: какое-то есть тут "свое".
     - "Ах, да что вы такое" - окликнет его проходящая мама с ключами;  идет
она в шкаф - за корсажем, малиновым, плюшевым; и - за такою же юбкою.
     Папочка тут переменится; высунет голову и поморгает на мамочку  робкими
глазками, будто накрыли его:
     - "Ах, да я-с?"
     - "Ничего себе"...
     - "Так-с!"
     Барабанит ногами себе в кабинетик, какой-то косой:
     - "Да, идите себе!"
     - "Вычисляйте!"
     Споткнется словами, рассеянно повернув и  благодушно-рассеянный,  песий
какой-то свой лик, и посмотрит надглазьем приподнятых стекол (очковых).
     - "Да я уж и так, мой Лизок... вычисляю"... А мама улыбкой укажет:
     - "Чудак".
     И позванивая хлопотливо ключами, идет за малиновым,  плюшевым,  бальным
корсажем, за плюшевой юбкою; кружево -  черное;  нет  рукавов;  на  груди  -
большой вырез; она голорукая и гологрудая, густо напудрив головку и в волосы
вставив эгретку, - седая какая-то - едет  плясать  и  кружиться  в  огромном
гран-роне.
     А папа опять  припадет  вычислять  над  давно  выцветающим  серозеленым
сукном, выпивая чернила чернильницы - в листиках, карандашах,  карандашиках,
транспортирах и книжищах: развычисляется, размахается, вскочит,  забегает  в
паутинниках, все сотрясая; подпрыгнет он с вышептом -
                                             - "Эн, эм, эс: ах!" -
                                                         - натолкнувшись на
                                                         книжную груду:
     - "Сломал: фу ты, дьявольщина!"
     Сосредоточенно  принимается  вдруг  очинять  карандашик,  стараясь  его
острие превратить просто в точку:  тогда  наступает  молчание;  после  опять
поднимаются охи да вздохи о свойствах какого-то мира, иного,  не  нашего;  я
наблюдал, как он гулко расхаживал взад  и  вперед,  повисая  косматой  своей
головой как-то горько и терпко, свисая направо,  и  глядя  на  ровные  полки
коричневых корешков исподлобья, как будто он делал им смотр; с  карандашиком
правую руку всегда прижимал он к груди, бросив в воздух махавшую левую  руку
и два оттопыривал пальца на фоне обой шоколадного цвета; и вдруг начинал  он
так мягко сиять добротой, когда контуры нового исчисления  "эф,  икс"  перед
ним восставали; о нем сообщали в Сорбонне; о нем математик французский Дарбу
обменялся уже впечатлением с папочкой, а Чебышев {Пафнутий Львович  Чебышев,
русский математик.} - содрогался.
     Я знаю, что тут развелись скорпионы - не злые, а книжные; папа мне  раз
показал скорпиона, перехвативши  меня,  проходившего  мимо;  прижал  меня  к
шкафу; и открывая огромный и пахнущий фолиант: том Лагранжа,  подставил  его
мне под нос; показал скорпионика, очень довольный событием этим.
     - "Ти-ти... Ти-ти-ти!..." приговаривал  он,  догоняя  его  на  странице
Лагранжа большим указательным пальцем.
     - "Ти-ти" - и лицо  засморч_и_лось  морщинками  -  юмористически,  чуть
саркастически, но добродушно и радостно:
     - "Дх ты, смотри-ка: ведь ползает, ползает шельма!"
     И мне подморгнувши татарскими  глазками,  он  произнес  с  уважительным
шопотом.
     - "Знаешь ли, Котенька, он поедает микробов: полезная бестия".
     - "Да!"
     Скорпиончика  я  рассмотрел  на  странице  Лагранжа;  он  -  маленький,
ползает, уничтожает микробов; полезная шельма! А  папа,  захлопнув  полезную
шельму, убрал ее в шкаф; и - запахло антоновкой (эти антоновки  он  покупал,
одаряя антоновкой нас за обедом).
     Раз в год, облекаясь в халат, подымал столбы пыли он  грязною  тряпкой,
чихая и кашляя; тут он сносил,  что  не  нужно,  в  кофейного  цвета  шкафы,
наполнявшие и расширение коридора (меж детской), пытаясь шкафами ввалиться к
нам в детскую и запрудить вовсе  выход:  закупорить  книгами  нас;  и  порой
отправлялся с  Дуняшей  и  дворником  он  в  кладовую,  снося  весь  излишек
скопившихся масс; но Антон, дворник  наш,  подобравши  ключи  к  кладовой  и
вступив в соглашение с жуликом, книги вытаскивал;  книгами  папы  еще  после
смерти его торговали в Москве букинисты.
     Да, да. -
             -  На  шкафах  поднялись многогорбые, книжные груды, завешанные
зеленой  материей,  -  пыльной,  как  все;  среди  них  помещалась кроватка,
скрипучая, с жестким матрациком и с одеяльцем такого ж, как все, шоколадного
цвета;  торчали  две  туфли  и  множество  серых от пыли сапог, поражая меня
рыжевато-нечищенным видом своих голенищ - среди гирь, -
                                              - поднимаемых папой с натугою:
     - "Раз!"
     - "Два!.."
     . . . . . . .
     - "Шестнадцать!" -
                      - (страдал он запором) -
                                             -  шкафы  умножались; а - новые
ставились,  в  грустных  годах  обрастая  кровать (в головах, и в боках, и в
ногах!),  образуя  средь комнаты комнату с узким проходом, куда удалялся наш
папа: полеживать с книгой: -
                           - бывало: -
                                     -  пойдешь,  -  и  увидишь:  в градации
мягких  тонов шоколадного, серо-кофейного, серого, серо-зеленого цвета лежит
на  постели  с  очками  на лбу, закрывая глаза, уронивши на грудь утомленную
руку  (с  развернутым  томиком);  как-то  бессильно  другая  рука повисает с
постели;  лежит  посеревший и бледный, в морщинках; и кажется тут он старее,
чем  следует  (в  общем  моложе,  чем  следует,  выглядит  он: пятьдесят ему
минет!).
     И думаешь:
     - "Папочка..." -
                    - Или: -
                           - увидишь: раздетый лежит на боку, подоткнувшись,
поджавши  колени  и  вырисовываясь  изогнутым телом; под одеяло ушла голова;
только  выставлен  нос  да  кусок  бороды  (это  он  отдыхал, пообедав); и -
скажешь:
     - "Чай подали, папа!" -
                           -  Привскочит:  сидит  на постели, глаза кулаками
усиленно трет, суетится, дрожа над очками:
     - "Ах, ах-с!"
     . . . . . . . .
     Да, настырная книга  грозила  гостиной;  как  будто  совсем  невзначай,
угнетенный обвалами книг, папа выдумал выставить книжную  полочку:  прямо  в
гостиную. Ли, что тут было!
     Увидевши полочку, мама всплеснула руками; и  личико  все  прохудело  от
скуки; и - кинулось прямо в глаза; и лицо ее встало одним сплошным взглядом,
придирчивым:
     - "Вон!"
     - "Эту гадость?"
     - "Сюда?"
     - "Вон-вон-вон!"
     Папа нашептывал что-то такое "свое" относительно  полочки,  методически
разрезая по воздуху фразы свои разрезалкой, которую всюду носил он с  собой,
точно книгу, чтоб мненье его относительно  полочки  явно  легло  перед  нами
раскрытою книгой:
     - "Ну вот-с..."
     Но на это как мама затопает:
     - "Вон!"
     - "Беспорядок!"
     - "Разводите пыль. Коль хотите вы  пыль  разводить,  то  держите  её  у
себя!" -
       -  Да я знал, что "н_у в_о_т-с", как и все откровения папочки, быстро
отправятся мамою: в кладовую - пылиться, откуда уйдут... к... букинисту! -
     - Несчастная книжная полка влетела стремительно  в  кабинетик  обратно:
боялись движения томиков с северо-западного угла, где хладел кабинетик, - на
юго-восток, где пышнели  парадные  комнаты  в  чванном  бескнижии;  книжный,
протянутый ряд, многотомный, коленчатый, длинный,  как  щупальце,  пробовал,
дверь отворивши, пролиться томами повсюду, завиться  вокруг  всего  прочего;
часто казалось, что папа, как спрут, от себя разбросал многоноги из  книжных
рядов и нас ловит, цепляясь за руку, за ногу об'емистым томиком, силяся  все
сделать книжным: -
                 -  все  ходит,  бывало,  за  мамой  и  все  собирается дать
р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й  с_о_в_е_т, убедить ее в с_п_о_с_о_б_а_х, истекающих
из  т_о_ч_к_и  з_р_е_н_и_я  папы;  но  р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й с_о_в_е_т его
кажется  мамочке,  бабушке,  Доте,  Дуняше  и  мне  только  змеем словесным,
пускаемым в небо страницею томика: -
                                   -  видел,  как  дергались в нёбе бумажные
змеи хвостом из мочала: -
                        -  Мы  головы все задерем: ничего не поймем; где все
это  живет  и  летает  у  папы  -  на  небе?  Но называется все это: д_а_т_ь
р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й с_о_в_е_т. -
                                   -   Или   способы:  способы  предлагались
всегда им на все; и казалося мамочке, бабушке, Доте, Дуняше и мне: если б мы
принялись  прилагать  эти  "с_п_о_с_о_б_ы"  к  жизни, открылось бы тотчас же
"О_б_щ_е_с_т_в_о     р_а_с_п_р_о_с_т_р_а_н_е_н_и_я     т_е_х_н_и_ч_е_с_к_и_х
з_н_а_н_и_й"  у  нас,  основателем  общества  сделали б папочку; и секретарь
заседал бы в столовой и писал протоколы, от скуки бы умерли мы. -
                                                                -      Точки
зрения:  как  разовьет  т_о_ч_к_и  з_р_е_н_и_я он, так становятся глазки его
неприметными  точками  зрения; что же получится? Заговорит за столом о своих
т_о_ч_к_а_х  з_р_е_н_и_я;  заговорит  и  не  кушает:  мыслями  он  разрезает
котлеты,  словами  жует; так второй он разводит обед за обедом; и называется
все  это: "у_м_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь"; и возвышается "у_м_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь"
эта,  как  лоб  (лоб огромный: л_о_б_а_н_о_м его называла скучающе мамочка);
это  -  а_б_с_т_р_а_к_т_н_о_е  м_н_е_н_и_е,  нет,  - не выносит она: "Михаил
Васильич,  вы  шли бы к себе: отправлялись бы в клуб". И абстрактное мнение,
встав  от  стола, тарарахнувши стулом, стараясь быть тихим, выходит и просит
Дуняшу почистить ему сюртучок (половицы уже раскричались жестокими скрипами:
папа, стараясь быть тихим, себе собирается в клуб). -
                                                    -   Надевает  сюртук  не
сюртук-лапсердак  (одевается  он  не  как  надо,  а  собственным  способом);
"лапсердак"  волочится почти что до полу, не сходится он на груди; застегнул
-  "т_а_р_а_p_a_x", оборвался: болтаются нитки, платок носовой вывисает, как
хвостик  из  фалды,  а  ворот  завернут и вывернут в нетерпеливости быстрого
надеванья  на  плечи;  наоборот:  пиджачок  укорочен, кончайся выше жилета и
надуваясь до ужаса. -
                    -  И тем не менее папочка ходит за мамочкой с томиком; и
-  проповедует  способы,  им  измышленные, - там, в кабинетике снова и снова
выходит  оттуда  -  давать  нам  советы,  как жить и что делать: ударит, как
берковцем,  словом;  у  мамы  расширятся  ужасом  скуки  глаза, и она ручкой
ухватится  за  гуттаперчевый шарик; и "псс" - хочет прыснуть сосновой струей
пульверизатора;  но  -  пульверизатор  не  действует;  в воздухе густо висит
математика; -
            -  папа  наш  - скиф; он не любит духов, говоря о духах: "Мне не
нужны   они:   я   ничем  не  воняю",  но  он  все  же  пахнет:  антоновкой,
полупритушенной  стеариновой свечкой и пылью; порою всем вместе за раз; и не
слышит он музыки; музыкой мамочка борется с папочкой; -
                                                      -    все-то   пытается
выгранить  способы  жизни; и ограничить нас гранями, но не такими, как ясные
грани  на маминых светлых сережках: абстрактными гранями (не понимаем мы их:
мама,  бабушка,  Дотя, Дуняша и я); мама тотчас садится играть на пьянино; и
папа,  нам  вынесший  томик французских мыслителей, тотчас уносит об'емистый
томик,  в  котором  изложена  нам рациональная ясность, которую он попытался
однажды просунуть в гостиную: полочки нет; и - не будет!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Боролись  с  коленчатым  рядом  томов,  разводимых   огромными   быстро
рыжевшими   массами.   Нечего   делать;   напялив    халат,    расчихавшись,
раскашлявшись,  папа  кряхтя  и  вздыхая  вставал   на   скрипевший,   давно
раскачавшийся стул: произвести сортировку томов, долженствующих поступить  в
кладовую; казалось: давление томиков разорвет кабинет; папа в белой сорочке,
со свечкой в руке и с развернутым томиком Софуса  Ли  {Шведский  математик.}
упадет  из  пробитой  стены  на  постель  к...  Генриэтте  Мартыновне,  чтоб
продолжать свое чтение.
     Но кабинет все держался; и - странно сказать: умывальник поставила мама
туда: выходила плескаться и брызгать на книги водою и мылом; но  папе  ничто
не мешало вышептывать и_к_с_ы и и_г_р_е_к_и, грохотом проходя мимо детской с
зажженною свечкой и с томиком Софуса Ли по коридору-в  ту  темную  комнатку,
где очень часто взрывалися звуки спускаемой бурно воды, где я не был, откуда
ко мне приносили... посудинку, где очень часто просиживал папа  с  зажженною
свечкой и с томиком Софуса Ли; очень часто там портились трубы; и папа ходил
проливать темно-красную жидкость и прекращать недостойные запахи: -
                                                                    - с_п_о-
_с_о_б  такой  удавался;  и  черные  палочки,  кажется, марганцевого кислого
кали стояли на полочке среди томов математики: -
     - да, разводил он слова,  точно  черные  палочки  марганцевого  кислого
кали, уничтожая мгновенно дурной запах слов б_л_а_г_о_р_о_д_н_о_й тенденцией
-
  - Папа наш был альтруист в высшем смысле: -
                                              -  порой:  в  темной  комнатке
было  так много эгоистических запахов, что перемазанный водопроводчик, гремя
сапогами,  туда  проходил;  и  вытаскивал странные части: и трубы, и тазики;
папа  со  свечкой  справлялся  тогда  у  него,  в чем же, собственно говоря,
заключается  порча; казалось тогда: папа близится к цели; и "О_б_щ_е_с_т_в_о
р_а_с_п_р_о_с_т_р_а_н_е_н_и_я  т_е_х_н_и_ч_е_с_к_и_х  з_н_а_н_и_й" возникнет
вот-вот   перед   темною   комнатой;  водопроводчик  окажется  председателем
общества: папа же будет вести протоколы свои: -
                                                -  не  позволено  папе вести
протоколы в гостиной!
     . . . . . . . .
     Мне дорог был он и тогда, когда делался очень  похожим  на  голованного
гнома: своей головою, ушедшей в покатые плечи бывало на нас повернется; и  -
поглядит очень пристально, чуть  засосавши  губу,  испуская  особенный  звук
через губы цедимого воздуха "вввссс", будто хочет он что-то  такое  сказать;
вместо этого он поморгает и, повернув свою  голову,  задуботолит  к  себе  в
кабинет, как в глухую пещеру.
     . . . . . . . .
     Порой я вперяюся в папино, очень большое, румяное, несколько  полное  и
обрамленное небольшою, курчавой, каштановою бородою лицо; промышляют лета на
нем явственной проседью; кажется это лицо  мне  особенно  милым  (как  часто
боюсь я его), полновесным, давящим и плющащим папу; оно пренелепо построено;
да, пренелепо построена вся голова с очень-очень большим, вылезающим лбом  и
с глубоко присевшими, малыми, очень раскосыми,  будто  татарскими  глазками;
глазки, как стрелки: пошлются они в собеседника, ткнутся булавками:  кажутся
карими; или -  забегают,  вертятся,  точно  колесики:  кажутся  серыми;  но,
запыхавшись, споткнутся о новую мысль,  улыбнутся,  синея  и  обливая  таким
превосходным добром, как просветное небо за тучами.
     Гром - в бороде, под усами, во рту: борода и усы: -
                                                       -        обстрижется,
вернется  с совсем небольшой бородой, ставшей вдвое колючее, с шеею, ставшей
полнее, с лицом уменьшившимся, - кажется зверским таким, изуверским таким...
-
- рот: -
       -  широкий,  просунутый  верхней  губою,  с'едающей  нижнюю,  спрятан
щетиной  сурово  нависших усов, очень жестких и колющих поцелуем меня; так и
кажется,  рот  разорвется  в  простецком,  естественном  лае:  "Все это, мой
Котенька,  -  да-да-да-да:  болтовня,  болтовня  - болтовня либералов" (он -
скиф,  а  не  западник:  рот); и пойдет, засучив кулаки, этот рот, прижимать
болтуна;  папа  грудью  провалится, шеей уйдет в набежавший на голову смятый
свой  ворот,  опустится  всей  головой  ниже  плеч,  точно бык (нос висит на
ключице;  очки отседают; и надо лбом - клок волос; неприятно забегали кровью
налитые глазки, на шее прочерчена красная жила, и - как она бьется: -
                                                                    -
"Помилуйте, батенька: порете чушь! Почитали бы Канта, Спинозу и Лейбница!" и
либеральный болтун отпускает крылатое слово: "Ужаснейший спорщик!" -
                                                                   -
Спросили однажды студенты меня на докладе:
                          - "Кто этот свирепый чудак?"
                          - Я ответил:
     - "Профессор Летаев".
     - "Ужаснейший спорщик!!" -
                              - рот - спорщик!
     Но  рот рассмеется: и - кроется милое это лицо очень явственной крупной
морщиной,  расставленной  справа  и слева от носу и надувающей щеки буграми;
покажутся  белые, крепкие зубы, которыми папа гордится; большой, непрямой, а
широкий,  гусиный раз'едется нос, точно старый насмешник, поставивший руки в
широкие  боки  -  ноздрями;  и  -  вот-вот-вот  он  повыпрыгнет, точно живая
лягушка: -
         -  И  станет  румяным проказником папа, как сатир; ему бы на голову
плющ   (может   быть,   он  с  копытцами);  сзади  платок  вывисает:  совсем
сатирический  хвостик! Он голову выгнул и смотрит на мушку, слетевшую вниз с
потолка: "Мушка, знаете, - вовсе, как птичка: великолепнейшая машинка; такую
машинку   не   сложит   профессор  Жуковский".  И  -  с  "т_и-т_и-т_и-т_и" -
подбирается  полной  ладонью,  изогнутой,  к  чистящей  лапки "машинке". И -
"цап-царап": мушка сидит - в кулаке... -
                                       - Нос - забавник: -
                                                         - очки: -
                                                                 -     очень
строго сверкают они; говорит, на слова поднимает очки он, отчетливо подпирая
их  снизу  дрожащими  пальцами;  руки  дрожат  у него от волненья; свирепые,
четкие складки разрежут весь лоб, собираясь пучечком над носом.
     Разгладится после, откинется: весь подобрев, просияет; и тихо сидит,  в
большой нежности - так: ни с  того  ни  с  сего:  большелобый,  очкастый,  с
упавшею прядью на лоб, припадая на  правый  на  бок  как-то  косо  опущенным
плечиком; и - подтянувши другое плечо прямо к уху,  засунувши  кисти  совсем
успокоенных рук под манжеты к себе; накричался; и - тихо  сидит,  в  большой
нежности, - так, ни с того ни с сего; улыбается ясно, тишайше себе и  всему,
что ни есть, напоминая  китайского  мудреца,  одолевшего  мудрость  И-Кинга,
распространяя тончайшие запахи чая и спелых антоновок: -
                                                       - странно: ведь вот в
кабинете  же пахнет скорей старой книгой, бумагами, пылью, порой сургучом; а
откуда же запах антоновок? -
                           -  после  скандалов и ссор пропадал этот запах; и
пахло естественно: пылью.
     . . . . .
     Закат!
     Застолбели вдали горизонты крепчающим  дымом;  везде  неподвижно  висят
столбняки; еле свешиваясь, передвигаясь чуть-чуть, не  спадая  ни  капли;  и
небо не небо уже; что желтей? Канареечник просто какой-то! -
                                                           -   и   папочка -
небом освеченный, духом просвеченный! -
                                      -  В  небе  совсем  бирюзовом  преясно
живеют  от  облака  певчие  светочи  -  зовом:  в вишневом; погасли: и стало
сурово, и стало лилово: совсем как симфония, где окрылившийся юмор, сливаясь
слезами в хрустальное озерце, приподымает звончайшие песни сквозных ледников
и кристаллов; не знаешь, что это: кристаллография, музыка?

                               П_А_П_О_Ч_К_А

     Знаешь: с_в_я_т_е_й_ш_е_е!
     В папе  живет  оно;  и  человеку  душевному  кажется  каменным,  иль  -
отвлеченным    от    жизни,    которая    только    "р_а_с_с_т_р_о_й_с_т_в_о
ч_у_в_с_т_в_и_т_е_л_ь_н_ы_х н_е_р_в_о_в"; и папа шагает по дням юмористикой,
предпочитающим листики лекций всей мистике: но обожающим... почки и  листики
майского тополя; конфуцианская мудрость его наполняла; любимые фразы его:
     - "Все есть - мера гармонии!"
     - "Есть же гармония, знаете, мера же - есть!"
     -  "В  середине  и,  да,  в  постоянстве   -   действительный   человек
проявляется"...
     - "К миру идем, чтоб, став  миром,  над  миром  стать,  -  в  мире,  по
отношенью к которому мир - только атом, переходя по мирам; мир миров  это  -
мы; корень нас есть число, а число есть гармония меры".
     - "Так все есть гармония меры".
     Я знаю, что папа живет консерватором мер и весов;  открывает  он  звуки
гармоний при помощи чисел; невнятное, неисчислимое  он  от  себя  оттолкнет,
восхищаясь и малою мушкой, и тем, что картину Риццони возможно  разглядывать
в лупу; часами умел углубляться он в: мелочь, разглядывать мелочь; и строить
из мелочи вовсе не мелочь.
     Запомнилось:
     - "Да, вот, вода!"
     - "Аш два о: красота!"
     - "Простота!"
     Он доказывал всем, что шампанское - дрянь: неизящны структурные формулы
сложных составов:
     - "Вода есть великий, нам данный, напиток" - и в  маленьких  глазках  -
светелица; светочем мысли  отплющит  по  скатерти  пальцем  -  пройдется  по
комнате, перехвативши графинчик с водой, отчего на стенах засветлит беготней
излучаемых заек; очки  подтолкнувши  на  лоб  и  прищурив  раскосые  глазки,
любуется; и освещает обряд водопития  бегами  мудрого  слова  (так:  у  меня
уваженье к воде); утончение чувств - не изящество; нагроможденье числителя и
знаменателя отношения меж раздражением внешних предметов и да, ощущением их:
     - "Сложность, путанность мысли и чувств" - полагает  устами  он  мнение
нам на ковровую скатерть таинственно - "не глубина";  эти  мысли  не  мысли:
процесс вычисления - не результат; хороши - результаты".
     - "Да, да" - суетится устами усатыми он и кидается взорами -
     - "да-с, в результате обычно" - его разрезалка взлетает -"числитель  и,
да-с, знаменатель искомого отношения, да-с, сокращаются - да-с"  (разрезалка
по воздуху делает быстрый зигзаг, сокращая  туманную  мысль  -  в  результат
простой мысли) "и мы переходим: к простым отношениям!!" -
                                                        -     тут    озирает
противника (маму) победно (но хмурится мамочка).
     - "Это какая-нибудь - да-да-да! - только треть, иль  только  вторая,  а
вовсе не пятая, не двадцать пятая" - очень лукаво хихикает
     он, указательным пальцем
     ударив в стакан -
                     - "дзан!" -
                               - "Опять?"
                               -   "Не   звоните  в  стакан!"  -  вырывается
возгласом мамочка...
     - "Мир - отношенье простое  и  краткое;  он  -  результат  многосложных
процессов, но он не процесс: результат!" -
                                         - Т_а_т-тар_а_т! -
                                                          - Он подщелкнет: в
клеенчатый  круг;  и  - подбросит: тот круг; и - поймавши, подложит под круг
этот круг (он играет кругами).
     - "Пошла ерунда!"
     - "До чего это скучно: опять вы устроили складки на скатерти!"
     - "Да-с" - откликается,  очень  довольный  созданием  мира  и  выражает
довольство свое в неожиданной  шалости:  выскочив,  перебегает  он  грохотно
небольшое пространство передней - до кухни
     Стремительно выкрикнет, дверь распахнув, свой экспромт - Афросинье:

                            Прошу Афросинью
                            Нам сделать ботвинью
                            Без масла и мяса
                            Из лука и кваса;
                            Поевши гороху,
                            Пеките пепеху
                            Из кислого теста,
                            О, вы, - Клитемнестра!

     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Да, он выдвигал своим правилом:  очень  размеренный,  все  бы  сказали:
мещанский Китай, из обычаев света,  законов  и  правил,  наполнивши  правила
вовсе иным содержанием, взятым -
                               - у Лейбница, -
                                             - у Пифагора, -
                                             - у Лаодцы, -
                                                         -  упорно  старался
во  всем  проводить  это  все,  притесняя  советами  нас  и  врываясь глухим
носорогом в негранную музыку: -
                              - выгранить, выгранить,
                                результировать, взвесить
                                и взлюбить! -
                                            - На это ответствует мамочка:
     - "Вы, - голован!"
     И выходят  одни  только  казусы:  только  смешные  последствия  громких
теорий; сам папа зажил, как святой, им самим  ограниченной  жизнью;  казался
другим ограниченным он; появляясь средь нас простецом, он бывал очень  часто
в смешном положении; -
                     - встретясь на улице с ним, не
                       сказали б:
     - "Профессор!"
     Сказали бы:
     - "Жулик!" -
                - менял котелочки и зонтики он
                в  преогромном количестве, все
                оставляя  свое   и   утаскивая
                чужое  добро:  очень   ветхое,
                впрочем.
     Иные ловили унизить его: попадался
     он тотчас же:
     - "Видите?"
     Раз было сказано:
     - "Знаете, верно профессор Летаев страдает
     уже размягчением мозга?"
     Да, да: рациональные  способы  жить  не  всегда  удавались;  и  ясность
французских мыслителей верно  таила  туманы;  я  долго  глядел  на  него;  и
загадочней мне становилися силы, слагавшие мир его; сам он себе  изменял;  -
преступал всюду меру: безмерно выдумывал меры и способы; и забывал  их;  как
способ заварки кислот (марганцевой и борной).
     -  "Ах,  Лизанька"  -  раз  он  сказал  -  "есть   прекрасные   способы
предохранить наши зубы от порчи заваркой кислот!"
     - "Ах вы: способы, способы!"
     - "Нет, знаешь ли..."
     И решенье свое затаил  он  до  времени;  раз  он  ворвался  с  огромной
воронкой из жести, с зеленой бутылкой, с мешком кристаллической кислоты  (он
пустую бутылку зачем-то купил).
     - "Что вы это?"
     - "А это, Лизочек... вот видишь ли, я... чтоб  заваривать...  борную...
да, кислоту..."
     - "А?.. Да кто вам позволит?"
     - "Я, Лизочка, быстро себе заварю..."
     - "Не пущу: безобразие, срам!"
     Но воистину, с бычьим упорством, отставив поднос, он поставил  бутылку;
возясь над воронкой.
     Тут мама, не выдержав, лопнула хохотом; и тетя Дотя за нею - горошиком;
тыкаясь носом в пустую бутылку и обжигая  дрожащие  пальцы  струей  кипятка,
бормотал он:
     - "Раствор концентрирован".
     И "ти-ти-ти"-отправлялся, забулькав, в воронку  раствор  кислоты;  раза
два заварил  таким  образом  он,  позабывши  о  способе;  способ  (воронка),
отправлен был тут же: в  помойку;  так  с_п_о_с_о_б_ы  ж_и_т_ь  разрушалися:
с_п_о_с_о_б  з_а  с_п_о_с_о_б_о_м;  он  не  препятствовал;  да,  он   любил:
результаты, итоги, способности, ставшие способом; сам же терял эти  способы;
жил он способностью: выдумать способы!
     Помню!
     Раз появился в столовой  седой  овцебык;  такой  выспрянный,  важный  -
профессор  из  Киева;  папочка,  выскочив  и  потирая  приветственно   руки,
отгрохотал в кабинет, оставляя почтенного гостя в немом изумлении.
     - "Повремените: минуточку!"
     Знаю: всегда так; придут  -  а  он  скроется:  производить  в  кабинете
какое-то дело (какое не скажет); какое - я знаю: -
                                                 -  два  дела свершаются тут
очень  часто  одно  за  другим;  дело  первое:  выбег по коридорику в темную
комнатку  с  перегоревшею  свечкой;  и  -  с  томиком; там постояв, выбегает
обратно;  и  на  ходу  он  застегивает...  не  выходит: стоит перед дверью в
гостиной;   уже   говорит  из-за  двери  он  с  гостем;  и  -  продолжает...
застегивать, выставив нос из-за двери, то самое, что не застегнуто; знали мы
это; и очень боялись, что выйдет он прежде еще, чем успеет окончить все это;
но он выходил, застегнувшись; и тотчас же - с головой в разговор; -
                                                                  - а
второе, таимое дело - оно заключалося в том, что:
                                                                  - "Сейчас...
Повремените минуточку!" -
                                                                  - Скроется:
выскочив, радостно грохнет:
     - "Василий Иваныч, я рад... Вы, Василий Иваныч, надолго из Киева?..  Вы
бы,  Василий  Иваныч...  Я  вам  бы,  Василий  Иваныч..."  -  "В_а_с_и_л_и_й
И_в_а_н_ы_ч", "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч": Василий Иваныч,  наверное,  может
подумать, что тут издевательство есть над "В_а_с_и_л_ь_е_м И_в_а_н_ы_ч_е_м";
вдруг превратится "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" в  "В_а_с_и_л_и_й  И_л_ь_и_ч";
произносится это "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" так  радостно,  точно  в  самом
сочетании звуков "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" есть тайна, которую знает  лишь
папа один, а "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" не знает; и  светлые  зайки  бегут:
вот-вот-вот: -
             -  пробежало  по  скатерти,  порхнуло  под  потолок, забыстрело
зигзагом  на  белых  обоях,  по лицам; потерялося в окнах; Москва прояснела:
то - солнышко (вот так "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч", могу сказать!) -
                                                                   - р_о_з_о_в_ы_м
крепким румянцем горят наши лица! -
                                                                   - В_а_с_и_л_и_й
Иваныч Быкаенко тронут любезностью, радость" папы: -
                                                   - о чем эта радость? -
                                                                        - Я
- знаю: -
        -  "Повремените  минуточку:  я,  вот,  сейчас" - убежит в кабинетик,
напуганный,  -  прямо  к столу; и хватается, там, над столом, за карманы; за
стенкой я слышу;
     - "О господи! Чорт возьми! Ах!"
     - "Потерял..."
     - "Где же ключик?"
     - "?"
     - "Здесь нет".
     "Шу-шу" - шептуш_и_рит бумага, взвивается листик, и грохает что-то...
     - "Пропал!"
     Наступает молчание, полное ужаса; если ключа не найдет, то  не  выйдет,
завозится; гость - ожидает.
     - "Нашел-с!"
     Грохотание ящика: знаю, оттуда хватается толстая, переплетенная  книга;
на лоб отметнувши, очки, припирается носом к страницам, исписанным  скачущим
подчерком; пальцами бегает, очень довольный собою и "с_п_о_с_о_б_о_м":
     - "Ну-ка, посмотрим?"
     И шевалд_и_т шептуном:
     - "Так-так-так: это  -  "а";  это  "б":  Берендеев,  Бернеев,  Берсеев,
Берчеев... Нет - дальше: ах - нет: фу ты, чорт: Вадабаев, Вадеев; да  раньше
же, батюшка мой; вот: Бугаев, Будаев... Быкаенко!! Вот-с".
     - "Ти-ти-ти!"
     - "Вот-с!"
     - "Нашел-с!"
     - "Вот" - доносится удивленный и  радостный  шопот  -  "Василий  Иваныч
Быкаенко..."
     - "Деятель..."
     Шопот становится громче:
     - "Профессор!"
     И шопот становится возгласом:
     - "Э... ге-ге-ге: т_и_-т_и_: ти-ти... Болтун!"
     - "А?"
     - "Скажите пожалуйста, батюшка мой!"
     - "Вот ведь штука!"
     - "Болтун!"
     - "Либерал, австрофил!"
     - "Ти-ти-ти..."
     И вскочив, от волненья пробегом пройдется за стенкою, свечку зажжет,  и
бежит  мимо  детской  скорее   он   в   темную   комнатку:   там   обсуждать
непосредственно узнанное; там - он запрется: -
                                             - я знаю: уже: -
                                                            - на подкидистом
подчерке,  в  книгу  стремясь,  забегают знакомые наши все, все (Берендеевы,
Береневы,  Бурнёвы,  Бернилины,  Б_е_рничи,  Б_е_рповы,  Б_е_рши, Берсеевы -
многие  сотни  их!),  располагаясь  фамилиями  в  алфавитном порядке; даются
кратчайшие характеристики, имена, отчества, роды занятий и склонностей; -
                                                                        - здесь
почерпнувши  сырой  материал  для  беседы,  мой  папа, вернувшись со свечкой
обратно,  бежит  перегромом  в  гостиную,  к  гостю;  еще  не  вбежавши, еще
спотыкнувшись  за  дверью, там странно застряв, он кидается взапуски словом,
которое только что было подчеркнуто:
     - "Да: очень рад видеть вас" - раздается за дверью.
     - "Вы, верно, Василий Иванович" - скрипнула дверь, и оттуда  просунулся
нос вместе с очень лукавым, совсем добродушным моржачьим каким-то лицом.
     - "Вы, Василий Иванович"  -  папа  за  дверью  старается  справиться  с
неподатливой туалетною частью:
     - "Вы, верно, недавно сюда?"
     - "Ну, что нового в Киеве?"
     -  "Что  Антонович?"  -  скрипят  половицы  в  гостиной...  "Что  пишет
Грушевский?" - скрипит уже кресло... "Здоров ли Букреев?  Захарченко-Ващенко
так же толста?" - руки бросятся вправо и влево.
     - "А как Костяковские?"
     Старый  профессор  (болтун,  либерал,  австрофил),  -   весь   надутый,
косматый, седой овцебык, не старается выдохнуть ясно пахучего мненья; першит
он медлительным словом и пфакает в белый платок, -  передутый,  пропученный,
точно бутылка - ни звука; а папочка  знает,  что  эта  "б_у_т_ы_л_к_а"  таит
много пены и шипа; и ходит  вокруг,  собираясь  испить  разговор,  и  очками
поводит,  облизываясь,   как   кот;   он   подсядет   с   "п_о_з_в_о_л_ь_т_е
с_п_р_о_с_и_т_ь", чтоб вонзиться: своим языком, точно штопором: -
                                                                -   вертит и
вертит, и вертит его, и - потягивает за пробку; "б_у_т_ы_л_к_а" и хлопнет; и
пфукнув  словами,  она  разольется шипучим шампанским; и все опьянеют; шипит
"л_и_б_е_р_а_л_ь_н_ы_й б_о_л_т_у_н" и заводит еловые поросли слов; мама тихо
сидит  васильковою  кофточкой;  грудкою  дышит, как веером, тихо колеблемым;
вижу: заслушался ротик.
     - "Ах, ах!"
     - "Хорошо!"
     - "Так красиво: так звучно".
     Я папа сидит юмористикой: едко, раскосо смеется и смотрит  внимательно,
как положили турусы на дроги: стегнут лошаденку; и благоглупость -  поехала;
белендрикает очередной белендряс! Папа вдруг оборвет его, щелкнувши  словом,
как пробкою: дернется  мамочка  (губки  стянулись  колечком);  пронзительный
крик,  поднимаемый  папой,  противником  самостоятельной  жизни  окраин,  ее
удручает; а папа пойдет на окраины словом:
     - "Позвольте, позвольте же вы!"
     И  под'ехавши  тихо  басами,  подкинется  взвизгами;  -  ну   и   пошел
безраздельно кричать во весь рот:
     -   "Вы - от'явленный,  батюшка  мой:   вы   -   от'яв-ленный...   Вы-с
полячишками... Вы, я скажу вам, за Австрию..."  -  вскочит  и  ухает  шагом;
проходит тяжелым пропорем чрез чуждые мнения он, ухватившись за мненье,  как
за сюртучную пуговку, крепкой рукой, припирая свой нос и  свои  два  очка  к
подбородку Быкаенки (он его выше), на цыпочки  встанет;  прйпятится  в  угол
Быкаенко; там претяжелым  раздавом  додавят  его;  уже  личико  мамочки  все
прохудеет от скуки; и - кинется прямо в глаза; и они раскалятся,  и  бегают,
синие, как огонечки угарного газа; тяжелым угаром  больна  голова;  обжигают
угарные глазки придирчиво все, что ни  будет  пред  ними:  меня,  так  меня;
вероятнее - папу.
     Спор крепнет за чаем:
     - "За Австрию, Австрию вы; украинская  литература  содержится,  батюшка
мой, на какие же деньги?.. Мы знаем-с про это!.. Вы, я доложу-ка вам..."
     - "Я - за Шевченко... Шевченко затерли совсем москали".
     - "Как и Гоголя?" - едко хихикает папа.
     - "Что Гоголь? Кацап... Вот - Шевченко... Шевченко..."
     -  "Шевченко  Шевченкою"  -  ковырнет  папа  носом  по  воздуху...   "А
Антонович? А шайка его?" - и покажет глазами он в угол (и я  посмотрю  -  не
сидит ли в углу Антонович с какой-то шайкой); наш папа - русак; и я знаю  от
мамы, что быть русаком, -  это  значит:  перепоясавшись  красными  кушаками,
стучать и кричать; мама этого очень не любит,  а  вижу,  что  дело  пошло  к
русакам; вижу папа сидит, напрягая на  все  свои  хитрые,  "с_к_и_ф_с_к_и_е"
глазки, совсем бисеринки, блестящие "с_к_и_ф_с_к_и_м_и"  точками  зренья  на
все: -
     - папа-скиф, разрубатель вопросов, великий ругатель! -
                                                          -  и  кажется папа
тираном,  готовым зарезать столовым ножом, кого хочешь, - столовым ножом, им
рассеянно схваченным и ударяемым в споре по скатерти, - правда тупым лезвием
(все  же мама боялась за скатерть, за новую, что с петухами, а не за ту, что
с  павлинами);  помню:  всегда этим ножиком папа из скатерти силился сделать
котлету:
     - "Да, да - Антонович, скажу откровенно вам, есть иезуит!"
     Но Быкаенко пыжится (вот и поедет скандал через стол!):
     - "Что же,  знаете,  ведь  Антонович  прекрасный  ученый,  общественный
деятель: наш украинский Эразм... Вы, наверное, не читали трудов Антоновича".
     Папа же свалится словом: протянутым пальцем как тыкнет:
     - "Читал-с!"
     И - старается выставить армию доводов, - быстро  привскочит  на  стуле,
глазами вопьется в свое отраженье на меди  (у  нас  самовар  красной  меди),
руками по воздуху рубит котлеты: и ну нам насвистывать, ну нам  нащелкивать:
мячиком прыгает слово по комнатам!
     - "Но я скажу вам во-первых!.."
     - "В-десятых!!"
     - "В-двадцатых!!!" -
     - "Да-с, да-с!"
     Знаю: "да-с" это очень чревато; из "да-с" воспоследует:
     - "Как-с?!?"
     - "Что такое?!?"
     - "Да я бы за это за все вас..." Но тут, спохватившись, уронит:
     - "Эхма!"
     Безнадежно отбросит салфетку на скатерть; и снова пригорбится,  щелкнет
крахмалом сорочки, присядет на стуле, поставит простертой  ладонью  он  руку
(подкидывать перочинный свой ножичек,  не  принимая  в  расчет  возражений);
другою рукою за стул зацепится, сжавши под мышкой его, и готовится  прыгнуть
на в_с_е э_т_о - вместе со стулом; так спорят часами: -
                                                      -   игрушку  я  видел:
"К_у_з_н_е_ц   и   М_е_д_в_е_д_ь";   передернуть   дощечкой:   К_у_з_н_е_ц и
М_е_д_в_е_д_ь  закидаются  бить  молоточками  - на середину меж ними; я вижу
теперь,  что  все  это  - игра, тут "К_у_з_н_е_ц и М_е_д_в_е_д_ь": и сидят и
кидаются то кулаками, то словом: на середину меж ними: -
                                                       -   переберутся   все
мненья; разложатся папой, как карты: и эдак и так, - пасьянсиком; папа любил
пасьянсики;  и  пасьянсики  ловко  слагал он из споров; подхватит все мненья
Быкаенки;  картами  бросит  на  стол,  разбросает  и  эдак и так, и Быкаенко
смотрит,  что  выйдет  из  мнений его (просто чорт знает что); и пыхтит он -
какое-то кислое тесто; в мозгах - кочевряжина; пальцем копает и капает белою
перхотью  с  плеши  на  плечи;  обиженно  он начинает прощаться, оставив все
мнения;   папа,   довольный   теперь,   что  поспорил,  спохватится  вдруг -
законфузится,  трет  свои руки; и провожая в переднюю гостя, не может в душе
нахвалиться он им (единомышленников не любил: он любил лишь противников).
     Красный  и  потный  Быкаенко,  точно  из  бани,  перевязавшися  шарфом,
просунет из шапки свое овцебычье лицо, как за сеном, склоняется  к  папе,  а
папочка, весь просияв, свою голову, щурясь, вожмет в подлетевшие плечи:
     - "Я, так сказать... Не  принимайте  слова  мои  к  сердцу!"  И  полной
ладонью разрежет он воздух; и - шаркнет тяжелой ногой, залезая другою  рукою
в карман панталон, обвисающих ниже колен носорожьими складками;
     да, -
         -  панталоны  длиннее,  чем  следует;  серый,  широкий пиджак, - он
короче,  чем  следует; ниже колен, провисая сукном, панталоны слагали вторые
какие-то ноги, которыми папа ходил - носком внутрь -
                                                   -   и   качаясь   сутулой
спиною,  чуть  согнутой вправо, пойдет из передней, посасывая губою и щелкая
звонко  во  рту  языком,  точно  он  напитался;  отставленной  левой  рукой,
зацепляющей все, размахался, -
                             -  а  в  правой он держит всегда: разрезалочку,
карандашик, иль томик, -
                       - и мама пристанет к нему:
     - "Накричали?"
     - "Да нет же-с" - моргает на мамочку он подбежавшими,  точно  колесики,
быстрыми, виноватыми глазками. -
     "Нет же-с, зачем: поговорили эдак, поспорили; так-с... обсуждали" -
                                                                       - Какой
обсуждали! Так многие, появившись первично у нас,  не  являлись вторично. -
     А в мамочке, знаю,  уже  копошится  презлой  муравейничек  слов,  очень
едких:
     - "Не дали мне слово сказать... Нет, не дали же слова сказать!  Я-сиди,
как кухарка какая-то, перемывай чашки вам... Безобразие: срам!"
     Закусается  после  надолго  квартира  (и  здесь   муравейчик,   и   там
муравейчик);  и  папочка-шарк  в  кабинетик;  за  ним,  следом,  -  мамочка;
перемещается папа по комнатам; перемещается следом по комнатам мамочка;  тут
произносится многое; но о "я" или "вы" -  нет  помину;  дилинькает  мамочкин
рот, колокольчик, о том, как "иные" из нас на словах говорят  о  числе  и  о
мере,   на   деле   же...;    да,    есть    какие-то    "н_е_к_о_т_о_р_ы_е,
к_о_т_о_р_ы_е..."; этих "н_е_к_о_т_о_р_ы_х" не люблю; лучше б прямо сказала,
что "вы"; а  то  "н_е_к_о_т_о_р_ы_е"  -  грубияны,  архаровцы,  руссопяты  -
заставят сердечко мое сильно биться; и думать, что "некоторые"  ведь  вот  -
папа. "Н_е_к_о_т_о_р_ы_е" - поскорей носорогами по  коридору  проносятся:  в
клуб...
     . . . . .

                            "ЭДАКОЕ ТАКОЕ СВОЕ"

     И уж утро!
     Заглянешь в окно; и - обцапкан  вороньими  лапками  снег;  и  ворона  к
вороне  прижалась  у  желоба:  холодно  -  хохлятся;  утро   -   невзрачное,
нелюбопытное; скучно!
     Вращается веретень дней - тень теней!
     Моя детская - однооконная, синяя; шкаф:  мамин  шкаф;  очень  маленький
столик, два  стула,  постель  Генриэтты  Мартыновны;  и  -  постелька:  моя;
сундучок и комодик; на стуле кувшинчик и тазик;  за  дверью,  на  вешалке  -
платья, и  юбки,  и  кофточки,  вывернутые  и  глядящие  глупо  подмышником;
принадлежало все это не мне: Генриэтте Мартыновне; в темном углу -  этажерка
с игрушками;  образ  над  нею,  старинный;  таинственный  изумруд  зеленейше
сверкал на кровавый рубин из венца богородицы, ямой руки ухватившей перловое
тело младенца.
     Я знаю, что выпадет их  среброродие,  снег:  накладет  серебрянников  в
кляклую оттепель; но - оловянные лужи проступят и  к  вечеру  сделают  синий
ледок (будет рдянь): он сбежит  хлопотливою  струечкой;  снова  появится:  в
большем количестве; все забелеет хлопчатою массой; и лужи  остынут  окладами
холода: кладами льда:
     - "Es ist kalt".
     Насвистал,  побежал  продувной  ветрогон   -   в   неживой   небосклон:
свирепевших времен; уже в криках слезливые клавиши: мамочка села в  столовой
играть; уже хлынуло в ушки: хохочут уже надо всем. Запорхали события жизни в
безбытии звуков; и мама, склоняясь над черным и резаным ящиком, взором  ушла
в белозубие клавишей; вижу: браслетка блистающе прыгает с  маленькой  ручки;
серьга бриллиантит лиловенькой искоркой; мама  припала  головкою  к  звукам,
дивуяся взлетными бровками (под завитушечкой) - звукам; она  -  разыгралась:
не видит, не слышит; и - перетрясом головки она говорит:
     - "Нет!"
          - "Нет!"
               - "Нет!"
                    - "Никогда, ни за что!" -
     - "Как вы смеете, звуки?"
     А звуки-то смеют: посмеет  ли  мамочка?  Искорка  только  одна  "э_т_о"
смеет; и побежала с лиловых оттенков зелеными: стала - оранжевой...
     Мы с Генриэттой Мартыновной - слушаем.
     . . . .
     Да, Генриэтта Мартыновна,  немочка,  вовсе  не   злая - немая,   немая:
говаривал папа о ней:
     - "Удивительно, знаете ли, ограниченная натура!"
     Она понимала - все, все:
     - "Понимаете?"
     - "Ja!"
     - "Понимаете?"
     - "Ja, о gewiss - selbstverstandig!"
     Бывало поспорит с учеными папочка;  дядя  катает  свой  катышек  хлеба,
заохавши:
     - "Чорт знает что: не поймешь!"
     Генриэтта Мартыновна выскажет:
     - "Я - поньяля!"
     И курносо уставится папа, подбросивши ножик:
     - "Все - поняли?"
     Ножик поймает:
     - "О, ja!"
     - "И Спинозу, и Канта?" - а пальцы по скатерти пляшут горошками.
     - "Ja, selbstverstandig!"
     - "Ну, хорошо же!"
     Привскочит, бежит в кабинет своим правым, покатым плечом, раскачавши по
воздуху левую руку; и выбегает  оттуда  с  огромною  математической  книгою:
фыркать на нас тарабардою:
     - "Це на аш два, фи-би-ку, корень энный из  "и",  минус,  плюс:  дельта
"а", дельта "бэ", дельта "це", дельта "де"... Понимаете?"
     - "Ja, о gewiss!"
     - "Повторите!"
     - "Плюс, миньюсь... Ja, ja: und so welter!"
     И папочка бурно подскачет (и даже подшаркнет) -
                                                   -    любил,   подшутивши,
подпрыгнуть,  подшаркнув: от этого падали бюстики (Пушкин себе отколол таким
образом баку); и -
                 -   и  руки  свои  разведет  юмористикой  он,  -  наклонясь
шепоточком над дядечкой:
     - "Видите, видите!.."
     - "Я - говорил!"
     - "Недалекая вовсе: бедняжка!"
     Она - развивала во мне бледнодушие.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     А завелась просто т_а_к (очень многое в жизни  заводится  так:  блошки,
крошки, пылинки!); подуешь из ротика; и - помутнело от ротика; ты  нарисуешь
на потном пятне угловатую рожу трясущимся пальчиком,  а  от  нее  потекут  к
подоконнику капельки влаги дыханья;  пятно  отечет,  и  появится  снова  тот
розовый дом Старикова напротив; под ним людогон побежал  по  дороге  времен;
знаю: омути есть осаждение влаги дыханья; и  вот  надышали  на  зеркало  мне
Генриэтту Мартыновну; кто-то дохнул перед  зеркалом;  и  потеряв  отражение,
зеркало стало - белесым туманом; дохнули еще: и - сидит Генриэтта Мартыновна
с очень хорошеньким личиком, белым, как мел, с бело-желтой  косою,  -  такая
какая-то вся; бледногубая,  бледно-безвекая,  немо  вперяясь  в  себя  перед
маминым зеркалом, лучше ее  отражавшим;  невыразительно  смотрит,  оскаливши
рот, на бескровные, бледные десны; и... -
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     В хлопнувших, лопнувших громко  железных  листах  закаталась  погромная
крыша под ветром - над нами; и хриплою психою ветер поднялся в трубе;  и  уж
Яльмочка песинской песней ему подвывает из темной передней:
     - "Чего ты?"
     Да, снегопись вызвездит свой  серебрянник,  когда  ветрогон  побежит  в
небосклон - по дороге времен, когда в лопнувших, хлопнувших громко  железных
листах закатается крыша над нами: -
                                  - то - ветер!
     . . . . . .
     Как  мама  уйдет,  -  Генриэтта  Мартыновна  тихо   идет   за   альков:
посмотреться; глядится, глядится - и эдак и так;  завернет  безответственный
носик; и - силится, глазки скосивши, увидеть  свой  собственный  профиль;  я
знаю уже: она -  вымутень  зеркала;  пальчиком  тронешь  -  ощупаешь  только
стекло; за стеклом же увидишь: херр Цетта, иль Германа; знаю: она - не  она;
это - Цетт, о котором с подругой они говорят на бульваре, когда  мы  гуляем;
они называют херр Германа - Цеттом; и "Цетт"  этот  прочно  засел  у  нее  в
голове.
     Тереблю за рукав, - обернется, уставится бледною немочью; и,  поморгав,
мне покажет бескровные десны над глянцами ровных, фарфоровых зубок;  едва  я
расслышу:
     - "О du: dummes Kind!"
     И - уткнется опять: и - не жди ничего; занимая себя самого, я брожу  по
пустой, отишавшей квартире; под рукомойником сяду на корточки; дверцы открою
- смотрю; и стоит там ведро; я -  потрогаю:  склизкая  "тля-тля".  Граненая,
медная ручка от двери меня занимает; она - зеленеет: ее ототрут кирпичом; он
-  толченый;  украдкой  лизнул  я:  не  вкусен  кирпич;  ручку  хочется  мне
отвертеть; ну - а ну-ка, а ну-ка! Разлапое кресло косится ореховым  деревом;
мне улыбается лак; подойду и грызну его зубками; нет, - он невкусен! -
                                                                     - А
ну-ка: пойду выковыривать глину из печки; я выковыряю кусочек, да - в ротик:
мне - нравится; эдакое какое-то в привкусе! Глинка!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Из каждого зреет свое, чего мне не понять:  "десять"  -  это:  поднятие
пальчиков ручек; и я - не ответил; "свое" - не "мое"; и "свое" это - скрытый
предмет, у другого, у всякого: мне - непонятный; раз мама сказала:
     - "Да, да: он же - с "шиком..." И да:  у  него  есть  т_а_к_о_е  в_о_т:
э_д_а_к_о_е - с_в_о_е!
     - "Как? Какое?"
     - "Такое вот!" - ручкой помахала под лобиком; глазки же -  в  скатерть:
такая, какая-то вся - возбужденная.
     И улыбнулась.
     Меня осенило: у каждого спрятано где-то  "с_в_о_е",  о  котором  нельзя
говорить, что оно:  можно  только,  шептаться,  как...  громко  шепталась  с
подругою Генриэтта; "с_в_о_е" у ней - Цетт, или Герман; херр Герман таится -
под  "Ц_е_т_т_о_м";  его  называют  "п_р_е_д_м_е_т_о_м";  у   каждого   этот
"предмет"; он у мамы; у папы - иной: тот же  самый,  какой  у  мужчин;  свой
предмет укрывают они; но раздень их - "п_р_е_д_м_е_т" обнаружится.
     . . . . .
     Знаю, у каждого "эдакое  такое"  растет,  копошася  отчетливым  шорохом
шопота, а об'яснение - спрятано  в  складках  зажатого  рта  под  ресницами;
внятно  я  слышал:  Дуняша  -  гуляет  с  приказчиком;  эту  Дуняшу  держать
невозможно; гуляю и я с Генриэттой Мартыновной;  помню:  увидев  меня,  мама
сделала глазками:
     - "Ах!"
     - "Помолчите!"
     - "Оставьте!"
     - "Ребенок..."
     - "Нельзя..."
     Понимаю: я - сделал "ребенка": кувырк! мама, косу на  грудь  перекинув,
кусала ее и покосилась на тетю:
     - "Смотри-ка: на К_о_т_и_к_а".
     - "Он кувыркается..."
     - "И невдомек!.."
     Захватила в охапку меня, да и "бац" -  на  кроватку:  хохочет,  играет,
катает: подшлепнула; я - завизжал; мы - визжали; а после... -
                                                            -   Намек   стал
д_о_м_е_к_о_м; расширились внятно врата пониманья - в завратные дали; -
                                                                      - толкую:-
     - Дуняша гуляет с приказчиком: это - не важно; Дуняша заходит с гуляний
к приказчику: делают что-то, и это - важнее. -
                                             -    Кухарка    имеет   "свое":
появленье Петровича в кухне допущено; и - что-то, делают; что-то наделали; -
     - после являются: "Котики"; как это там происходит, - не  знаю;  но,  -
знаю -
     - явился откуда-то очень крикливый Егорка, -  в  прошедшем  году;  и  -
отправился он в "Воспитательный дом"; и Дуняша сказала, что ей очень стыдно,
когда Афросинья ночует с своим "мужиком"; -
                                          - да: так вот оно что: -
                                                                 - неприлично
лежать  с мужиком; и Дуняшу держать невозможно за то, что она, нагулявшись с
приказчиком, ходит к приказчику: спать.
     Не мужик ли приказчик?
     - "Да, как сказать, Котик, пожалуй, что, - да..."
     И невидящим взглядом обмерив меня исподлобья, как будто ему  предложили
ученый вопрос, папа в двери толкнулся из комнаты, чтобы вшептывать что-то  в
страницы: там все у него ведь "с_в_о_е".
     Всего более это "свое" ("вот такое вот", жуткое) - в  папочке;  я  чрез
него сотрясался от страха не раз: -
                                  - так: племянника папы я увидел однажды; и
он  мне  понравился;  а  между  тем  -  государственный  был  он преступник,
отправленный в жаркий Ташкент с Кистяковским: -
                                              -  поднес  ему кубики, вывалил
их на колени к нему:
     - "Выстрой домик!" Но он отмахался:
     - "Нет, нет!"
     - "Не умеем..."
     - "Мы все разрушаем..." А я ему:
     - "Выстрой!"
     Он - выстроил: прелесть какой! -
                                    - папа после потер подбородок трясущимся
пальцем  и выставил армию доводов против племянника, тяжко ногой припадая на
пол и разрезавши в воздухе фразы свои разрезалкой, как книгой:
     - "Единая целость России..."
     - "Да, да, Вячеславенька, - знаешь ли - созидалась годами!.."
     - "А вы - все разрушить!"
     И мнение папы разрезанной книгой открылось пред нами:
     - "Ну вот-с, Вячеславенька, ты осознал уж отчасти свои заблужденья..."
     И долго ходил он, разохавшись:
     - "Все Антонович!"
     - "Да, да!" -
                 -  "Антонович"  -  подтопнет на слове, бывало, настаивает и
глазом  и носом - "науськает, знаешь ли, ты, Вячеславенька, вас, молодежь, а
сам - в сторону, в сторону!" -
                             - Охнет: и знаю; в глазах у него совершится при
этом разгром, будто вынесли все: вместо полной мыслительной жизни квартиры -
пустое  осталося  место;  пустое  -  от  ужаса,  что  Антонович  и шайка его
несомненно погубят единство России.
     В моем представленьи давно Антонович, давно провонял на  весь  Киевский
округ решеньем  украсть  убежденья:  Володечки,  Гореньки,  Силочки,  Димки,
Вадимки, Олежки, - так точно, как он обокрал Вячеславеньку: -
                                                            - да, несомненно
тут э_т_а_к_о_е т_а_к_о_е с_в_о_е, -
                                   -  потому что старик Антонович-профессор,
как  папа:  из  Киева;  это  -  обман, это - "ц_е_т_т", или - маска: под ней
Антонович,  как  кажется,  - душемутительный каверзник, банный плескун, даже
шайник,  а  это  скверней,  чем  разбойник;  тот  просто, присев при дороге,
кидается  острым  ножом,  передзызганным  прежде точильщиком, прямо пыряет в
живот,  и  -  уходит,  кряхтя, с очень толстым мешком на спине, - залегать в
лопушиннике;  этот  от'явленный  каверзник,  скромно  надевши  профессорский
форменный   фрак,  вылезает  из  бани  -  сплошным  "А_н_т_о_н_о_в_и_ч_е_м",
то-есть,  таким,  кто  приходит  в парами пыхтящую баню, повесивши форменный
фрак,  обнаруживать ужасы голых мужчин; и, весь мыльный и пахнущий плесенью,
бросит туда, в свою шайку, племянника папы, которого только что выкрал он, -
пустит  туда  кипятку  из-под  банного  крана;  племянник - еще неустойчивый
молодой  человек  -  растворится,  как  мыло:  да, да: понимание - девочка в
беленьком  платьице - пляшет; и темные няни приходят бормочущим роем: ужасно
невнятно, но - страшно занятно! -
                                -  уже  побежал  ветрогон, по дороге времен;
само время, испуганный заяц, бежало, прижав свои уши.
     . . . . . . . . . .
     Оторванно хлопает гнутым железным листом под окошком громимая вывеска в
трудной натуге: аукает, охает, ахает все, что ни есть; и -  потом  все,  что
есть, приседает молчать под окошком до  нового  выбега:  слышу  из  кухоньки
звуки:
     - "Дзан, дзан!" -
                     -   Это,  знаю,  толбузят  тупеющим  пестиком  в  кухне
миндаль.
     И задумаюсь я надо всем этим миром - и бранным и  тленным!  Прислушаюсь
я, как безглаво, безруко проходят немейшие тени  в  чернейшие  ниши;  там  -
сходка теней; там их многое - множество; угол прессует  их  мрачно;  в  углу
закатались шуршащие шарики: мыши; и - быстроногие домыслы из головы побежали
по комнатам; и безголово повисли сквозным руконогом теней;  руконог  побежал
по паркетам - на стены; со стен - к потолку; -
                                             -  из  теней приподымется вдруг
чернорогий-безног,  упадет многоручьем, обручит, обхватит и будет высасывать
все,  что  ни  есть,  из  меня,  изливая  в  себя;  и я буду метаться совсем
невесомою  тенью  в  его  существе;  и - упляшет со мною в огромные дали, за
окна, где -
          -  в  лопнувших,  хлопнувших  громко  железных  листах  закаталась
погромная крыша, громимая свистом:
     - "Ай, ай!"
     Прибегаю - назад: к Генриэтте Мартыновне; и  тереблю  за  рукавчик  ее;
отвернется  от  зеркала,  тихо  уставится  бледною  немочью,  тихо   покажет
бескровные десны и - скажет:
     - "Was willst du?"
     - "О du, dummes Kind".
     И - не жди ничего: ничего не придумает.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
.
     Помню - она все белела; кругом же бледнело; и  бледно  серело,  и  серо
темнело - в углах; так
     50
     часами сидела пред маминым зеркалом; вдруг она - вскочит, возьмет  меня
за руку:  быстро  бежим  мы  от  зеркала  -  через  гостиную  -  в  детскую;
это-звонок, очень громкий: скрипят половицы; пошел самоход;  это  папа  идет
коридором из  темной  передней,  закашлявшись,  в  форменном  фраке,  свисая
большой головою направо и глядя на все исподлобья; он  правой  рукою  прижал
очень толстый  портфель,  бросив  в  воздухе  левую  и  барабаня  по  стенам
дрожащими пальцами; все умолкает; лишь ветер погромом проходит по крышам;  в
окошке посыпался снегом сплошной серебрянник; и  хриплою  психой  завыла  из
папиной комнаты печка; из труб выкидными клочкастыми дымами хлещет по крышам
и окнам;  смотрю  из  окошка:  уселись  в  темнейшие  ниши  белейшие  крыши;
грызунчики мыши - играют все тише...
     Не жди ничего!
     Разве вот - Малиновскую...
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     В хмурый октябрь перебили нам кресла в оливковый цвет; да: и  в  хмурый
октябрь появилась у нас -
                        - Малиновская! -
                                       -   зеленоносая,  зеленолобая:  серый
одер в черно-серой косыночке! -
                              -  едко  вошла  переплющенным плющиком: воздух
испортила маме вопросиком:
     - "А почему, дорогая, у вас появилась отдельная спальня? Так - да:  так
- и все!"
     "Т_а_к и в_с_е" у нее прибавлялось ко всякому слову; такое уж свойство,
заметил я в ней: появляться туда, где свершался процесс разобщенья  чего  бы
то ни было; все сообщенья ее приводили  всегда  к  разобщенью;  она  сообщит
что-нибудь, - разобщится веселое общество в злые фонтанчики ссор: -
                                                                  - и
фонтанчик  такой  начинал  забивать  между  папой  и мамой; да, да, говорят,
людоед  поедом  ест  людей;  говорят  про  нее,  что  она  поедом ест людей:
людоеда такая!
     Я помню события года и строй мерных месяцев именно с этого времени: да,
с октября (в октябре я родился); октябрь этот был очень снежный!
     Зима! Все дома, точно гробы: суровы сугробы; в  трубе  свищет  злостью;
ворона под окнами перебегает с обглоданной костью. Гляди: Малиновская  будет
тебе:
     - "Так и все!" -
                    -  И  она  появлялась: ее уважали ужасно в профессорском
круге;  что  скажет  Варвара  Семеновна, то есть закон; и она говорила такие
приятные  вещи;  бывало  истают  они  сладко-грушевым  вкусом  в устах, коль
отведаешь этих вещей; и наверное вскрикнешь потом: от желудочной рези и боли
в кишках; -
          -  говорила  такие  приятные  вещи  мужьям  о  мужьях;  и  - такие
невкусные вещи: мужьям об их женах; мужья говорили:
     - "Варвара Семеновна,  -  да!  Человек  уважаемый:  двадцать  пять  раз
прочитала она от доски до доски Соловьева, историка".
     Жены же их отвечали:
     - "Ужасный педант!"
     И прибавил однажды у нас дядя Ерш:
     - "Она - просто зеленый одер!"
     Появилась в зеленой гостиной (при красной гостиной не помню ее!)
     Содержала квартиру свою в лакированном  блеске  она;  у  нее  было  два
только платья: одно -  бледно-серое;  и  другое  -  зеленое;  в  первом  она
выезжала; а во втором - принимала; у нас  говорила  она,  обнимая  за  талию
мамочку:
     - "Да, так и все, - дорогая... Везде у всех - пыль... Так и все...  Как
приеду домой... Так и все... Я сейчас же срываю с себя это платье...  Так  и
все... Л то, знаете ли, на подоле привозишь с собой из гостей столько  пыли,
что после приходится Аннушке пол подметать...  И  Николай  вот  Ирасович  то
же..." -
       -  Да,  да:  Николаем  Ирасовичем  обрывалися  все  разговоры ее: - -
Николай же Ирасович был ее муж, предпочевший лет двадцать назад опуститься в
могилу, чем жить таким способом... -
                                   - У Малиновской так чисто, так чисто, что
слуги  уже  не метут восковые паркеты, а... лижут их; или, присев, ноготком,
послюнявив его, отскребают игриво пылинку от полу; мне кажется: там натирают
полы  языком, как и все, что случится в профессорском круге; а у стены стоят
доски,  обитые  серой,  суконной  материей,  чтоб невзначай, прислонившись к
обоям, на них не оставил профессор своей головой маслянистого пятнышка; даже
подметки  шагреневых  туфель  самой Малиновской чисты, так чисты, что из них
варят  суп,  подавая  гостям;  и профессор отведает с радостью блюдо от этой
подметки; полна она сладости; сладости - всюду; -
                                                -   в   одной  лишь  постели
заводятся гадости: -
                   -  утром  ей тошно от... собственной смятой постели; и на
торжественном,  именинном  обеде  у нас все об этом одном говорит, не боясь,
что во время таких разговоров останется блюдо нетронутым.
     - "Знаете, - да, дорогая моя; я как встану, так все, - вон из  комнаты,
вон; так и все; не могу, дорогая, я вынести вида постели неубранной;  так  -
да, да, да: так и все; а то, - вырвет".
     И блюдо - не тронуто: всех обнесут; и никто ни кусочка.
     - "А отчего вы не кушаете, дорогая моя: так и все"?
     - "Ах... Варвара Семеновна!.."
     - "Да? Вы страдаете несварением пищи?.. Так: да..."
     И  она  принимается,  высказав  все,  что  могла  о  себе   рассказать,
выговаривать вслух "Н_и_к_о_л_а_я И_р_а_с_ы_ч_а".
     - "У Николая Ирасыча, да, - дорогая..."
     Надеялись мы, что с постелью его обстоит дело лучше...
     . . . . .
     Приезд Малиновской связался с зеленой обивкой гостиной, с узнаньем, что
сказка предметов есть волосы, войлок и пыль, с учащением ссор в нашем  доме,
с вмешательством в нашу семейную жизнь посторонних ушей, огорчающих мамочку;
да, Малиновская знала о всех (и была - вездесуща); я слышал про  то,  что  и
стены имеют какие-то уши:
     Какие же?
     Думаю я: Малиновской!
     Развесит у нас свои уши (сухие грибы принимал одно время за уши ее);  и
узнает она, что у нас появилася новая лампа:
     - "Так все, дорогая!"
     - "А я  вот  всегда  говорю:  постоянство  и  верность  -  естественное
украшение женщины..."
     - "Кстати..."
     - "Скажите: зачем вы купили такую роскошную лампу, когда у  вас  старая
лампа еще не испорчена".
     - "Я почему вы - так все - переместили гостиную?"
     - "Непостоянная вы, дорогая моя!'
     - "Так и все!"
     - "Я всегда говорю: постоянство и верность естественное, так и все..."
     - "Николай мой Ирасович!
     - "Да!"
     - "Так и все!"
     - "Говорил то же самое..."
     - "Да!"
     Мама после - рыдает; а провисень штор зеленеет  у  нас,  разлагая  свет
дня; зеленеем и мы безутешно.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Уже Генриэтта Мартыновна тихо надела на голову гладкую шапочку с  синей
вуалькою: в мушках; идем на  Арбат  погулять:  в  людогоны.  Долеты  широких
пролетов открылись обзором  Арбата:  летит  сребропёрый  снежок;  и  пушисто
ложится; ворона с карниза нахохлилась: шариком; саночки режут полозьями снег
до камней; припустилось бежать ярконосое, злое хмурье в  башлыках;  и  бегут
гимназистики   в   синих   фуражках,   украшенных   бабочкой;   прыснет    в
лицосеребристою свиснью; я - беленький; мы - отрясаемся;  брызжем  на  землю
мокреющей снеженью; там у кондитера Фельша, в  окне  разбросали  конфетки  в
оранжевых, гладких бумажках; и то - "Пекторал": карамельки от кашля - скорей
бы закашлять! Другое окошко; его не люблю: там стоит гуттаперчевый  мальчик,
приставленный к мячику; мячик с таким наконечником...- нет,  не  люблю  его!
Раз заходили сюда: Генриэтта Мартыновна здесь покупала подмышники; дальше, в
окошке, кофейники, медные баночки, - неинтересны; мосье Реттере  интересней:
сидит за прилавком, такой чернобровый, такой чернобрадый: -
     - потом  его  видывал  седеньким  я:  наконец,  я  недавно  стоял  пред
могильным крестом, где почил от трудов он! -
     - такой чернобровый, такой чернобрадый, не  то,  что  мужчины,  бегущие
здесь,  на  морозе:  они  -  белодеды;  они  -  синегубы;  и   даже   прошел
черномордиком - негр!
     Вот сапожник Гринблат, где меня узнают, где меня ублажают; вот Бланк  и
Ярбатская площадь (у Бланка любуюсь я чучелом волка и  клетками  с  пестрыми
птицами;  ах,  не  люблю  углового  кофейного  дома  и  вывески   я:   "Карл
Мор_а_...").
     Ай, ай, ай!
     Повалило хлопчатою массой: слетают  пушинники;  мерин  проезжий  совсем
поседел; побежал перепудренный пудель, наткнулся на глупую  тумбу;  и  вдруг
завилял, будто встретил знакомого: нюхает жадно визитную карточку  пёсика  -
храбро поднимет мохнатую ногу на глупую тумбу: -
                                               -   мне   папа   рассказывал:
песики  песикам  пишут  открытки  на  тумбе;  и  песик, прочтя своим носиком
буковки песика, - храбро поднимет мохнатую ногу на глупую тумбу! -
                                                                 -  Вот дети
бегут:   белоглавики!  Личики  красны,  как  клюковки;  важно  один  пуховой
белоглавик ко мне подбежал: поиграть; его - знаю:
     Капризник!
     Сворачиваем в Малый в Кисловский переулок; боюся невнятиц; а здесь есть
невнятица - "э_д_а_к_о_е т_а_к_о_е с_в_о-е": два гриффона, крылатые: и  -  я
боюсь двух крылатых гриффонов, поднявших  две  лапы  над  бойким  под'ездом;
боюся двух желтых, оскаленных каменных львов на воротах какого-то дома:  вот
спрыгнут: -
          - такие же точно теперь -
                                  -  два  гриффона,  под'явши  две  лапы над
бойким  под'ездом, - сидят: все еще. И сидят два оскаленных каменных льва на
воротах  такого же дома: того же все дома! Недавно еще проходил по Никитской
(советской  Никитской!):  мотоциклетка  стреляла  бензином;  член  ВЦИК'а, в
ушастой,  снежающей шапке, пронесся на черном авто: - поглядел очень твердым
лицом  на меня; я свернул в Малый Кисловский; и я увидел, чего я боялся тому
назад - тридцать пять лет: я увидел -
                                    -  гриффонов,  крылатых,  под'явших  две
лапы  над  бойким под'ездом, двух желтых, оскаленных львов на воротах - того
же  все  дома. Меня поражало "свое" выраженье гриффонов, кровавый какой - то
оскал  желтых  львов;  это  снова  "с_в_о_е";  и  при  этом "с_в_о_е", столь
ужасное...;  знаю:  "с_в_о_е" Афросиньи, Петровича, мамочки не столь ужасно,
как это "с_в_о_е" выражение львов: непонятно, чудовищно! -
                                                         -      Столь     же
чудовищно это "с_в_о_е" только в... папочке: -
                                             -   Да,   Чебышев,   математик:
"с_в_о_е"  он  то  самое:  то  -  есть  невнятица,  бред;  "Ч_е_б_ы_ш_е_в" -
невозможно  обмолвиться:  об  Антоновиче  можно  еще:  "Ч_е_б_ы_ш_е_в"  же -
запретен;  скажи "Антонович" - налитие жил на краснеющем папином лбу я увижу
немедленно; только скажи:
     - "Чебышев!" и - смертельная бледность проступит на лбу.
     Если папу столкнуть с Чебышевым, - случится тяжелая мерзость: мгновенно
косматыми станут они; и без крика завозятся оба один над другим, совершая  с
сопением подлое что-то; и - дверь предварительно громко защелкнувши;  только
увидят друг друга, за руки - ухватятся, и - пробегут  в  кабинетик;  и  мама
зальется слезами:
     - "Пустите!"
     В ответ лишь - глухая возня: Чебышева над папой, иль папы над ним; и  -
пошлют  за  пожарными:  взламывать  двери;  взломают,  войдут:  среди  крови
кровавый дрожит Чебышев - обессмысленно: папы - уж нет; или - нет  Чебышева,
а папа, клочкастый, затрепанный, залитый кровью, копается -
                                                          -     в    красной
говядине! -
          - точно собака какая-то!
     О Чебышеве сказали однажды, забывши про папу, который, свисая на правый
на бок головой и махая рукой с разрезалкою (левой) - на  цыпочках  вышел;  и
все позабыли его; скоро я забежал в кабинетик; и вот  два  окна  кабинетика,
точно огромных два глаза  багровых  (был  вечер),  расширились,  тихо  багря
косяки, рукомойники, стекла; во всем этом красном -
                                                  - расхаживал папа, -
                                                                     -    о,
нет, не расхаживал: бегал на цыпочках, тихо крича про себя; и рукою, зажатою
в  крепкий  кулак,  на  крутых поворотах - "р_а_з-р_а_з-р_а_з-р_а_з-р_а_з" -
ударял очень быстро по воздуху!
     Падал на руки он очень большой  головой:  точно  голову  эту  на  плечи
сажали с усилием два человека, сперва надорвавшись: сидела она - как-то  так
на боку.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     . . . . . . .
     Повернули с Арбата на Малый на Кисловский -  ишь  ты:  безлюдие;  знаю:
гриффоны с под'ятою лапою ждут; и - за мною протянуты;  но  боюся  и  плачу;
прошу повернуть; повернули - безлюдие кончилось; снова пошли людогоны; сапог
золотой над Гринблатом качается в воздухе; все потемнело; и  мне  одиноко  и
строго; за снежными тучами все чересчур напряглось: ужасает; и  вот  занялся
огонек  -  такой  вещий;  он  злеет  из  близкого  дома;  и  все  чебышится,
гриффонится, гримасирует львовится;  все  подвывает;  все  окна  -  чернеют;
садятся под окна;  и  ночь  чернорого  уставилась;  в  окна:  а  в  окнах  -
безглазое!
     . . . . .

                         БАБУШКА, ТЕТЕЧКА, ДЯДЕЧКА

     Знаю бабусину бытопись!
     В м_а_рком, кретоновом кресле, в протертостях пр_о_сидня, никнет бабуся
в  своем  гнедочалом,  ушастом  чепце  и  жует  всякод_о_нщину:   подорожала
моркв_а_, продавали мерзлятину; перкает словом:
     - "Моркв_а_-то!"
     - " Мерзлятина!"
     - "Щупаю я кочешок..."
     - "Принесла, а он - вонь!"
     И   досадливо   дедерючит   рукою   мухры    кацавейки-китайки    своей
желтобайковой; и, успокоенно чавкая, снова марьяжит атласною мастью: марьяжи
не сходятся:
     - "Девка и есть!"
     '- "И такою остгнется".
     Тут мелконосо уставится в гиль. И меня приведут, - и моточек наденет на
руки:
     - "Ты так бы, малёк, - свои ручки держал!"
     И мотает шершавый моток; разбухает бабусина бытопись быстро; я - просто
моток; закусалося сзади; диван-то - блохач; пухоперая бабушка волос седой из
ноздрей вывивает; и  пушная  вата  клочится  из  правого  уха;  косится  она
окровавленным взглядом, бася, точно козлище; шлепает в пол чернокан; и  часы
закипают увесистым шипом; и м_е_ртвелью пахнет, варакает подо мною пружина.
     Остынет в мерзлятине все: морознов_а_то!
     Бабуся  сидит  тут  неделю;  воскресником  ходит  к  обедне   в   таком
старомодном "мант_о_не" и в б_о_ристой шляпе, с "марм_о_тками" (шляпы  такие
не носят); ворочается: остывает в мерзлятине, заболевая мозжухой в костях  и
встречаясь всемесячно с Марьею Иродовной, с лихорадкою.
     На окошке стоит мелколапчатый  цветик,  плеснея  давно;  за  окошком  -
мокрель; вольноплясы снежинок  -  мелькают,  мельтешут;  приходит  -  зеваш:
разеваю я ротик.
     Вот - тетя - со службы: безбёдрая,  мелколобая  тетя  -  со  взмутчивой
мыслью:
     - "Марьяжи - не вышли!"
     - "Такою останешься!"
     Тетя сидит у окна,  малоплечая,  палочка;  на  пустоличии  пусто  стоят
перепорхи ресничек; она - в самодушии; молча таит непросветности; спросишь -
дивится; и -  губки  надует;  уставится  в  пустолёты  пылиночек,  в  копоти
потолочка, оцепенела из сумерок бледнью безглазого личика;  маленький  носик
понюхает очень немысленно, втянет в себя  запах  каши,  большим  подбородком
подвигает и -  перетянется  под  потолок  чернотою  худеющих  линий;  она  -
пустоглазая; карие глазки  для  виду;  как  две  посторонних  наклейки  они;
перелетная  моль  перепорхом  ей  сядет  под  лобик,  краплёный  кудряшками;
скажется тут - перетрясом головки:
     - "У Лизы есть новый канаус на платье".
     - "А ну!"
     - "Не скажите: за тарлатановой скатертью, там у Летаевых..."
     - "Шла бы к Летаевым!"
     И бабуся в сердцах оторвет обормотку от кофты; но тетя на  зло  ей  под
носом - начнет мимоход и увидит себя миловидой из  зеркала,  замолодуется  и
запевает:
     - "Ла-ла... Ветерочек..."
     - "Ла-ла!"
     - "Чуть-чуть дышит!"
     - "Ла-ла... Ветерочек... Ла-ла!.."
     - "Не колышет!"
     - "Ла-ла!"
     Баба ей мокрогубо:
     - "Эй, ты, завертушка: небось измозолишь и  зеркало  собственной  милой
персоной!"
     Ей тетя на это:
     - "Я - жить хочу!"
     Тете пеняют:
     - "Ты - гордая девушка!"
     Гонит она от себя женихов; но -  ей  хочется  жить;  вот  Петр  Саввич:
жених-женихом;    и    вдовец,    и    простец;    он     ведь     пробовал:
силился-силился-силился; и получил только "фырки":
     - "Вы обратите  внимание",  -  отщебечет  смехухая  мамочка,  тонкий  и
стройный вьюнок, - "обратите внимание: Дотя!"
     - "У всякого есть на столе чей-нибудь да портрет... у кого - жениха,  у
кого - обожателя, а у кого, у кого" - и поймавшись на зеркале,  оцепенеет  и
смотрит  на  собственный  выгибень  стана,  такая  какая-то  вся,   белошея,
атласная, в калоитовом ожерельи; и пробует золотулину  волосочесного  гребня
(не выпадет ли?)...
     - "У кого... у кого... Да, что я: у нее же, у Доти,  свой  собственный,
Дотин портрет на столе: ха-ха-ха!"
     Отзывается папа на это:
     - "Да, знаете: кто ни приблизится - "фырк!.." Мама - тонкий и  стройный
вьюнок, росту среднего, стянутый крепким корсетом и снизу поддутый турнюром;
в  своей  гелиотроповой  юбочке,  в  басочке   ярких   атласов   (тот   цвет
"м_а_с_а_к_А_" я любил), на которой резвятся и прыгают  ягодки  голубоватого
калоита, - виется, как  угорь,  когда  весела;  тетя  Дотя  безлобою,  очень
высокою палочкой ходит за нею: безгрудая, плоская; мама ощупает  -  все  там
дощечкой:
     - "Да ты - без корсета?"
     Зазеркает глазками, и залукавят две ямочки щечек:
     - "Ну, как же Петр Саввич?"
     А тетя Дотя брезгливо закроет рукою закрытую грудь:
     - "Ах, оставьте вы!"
     Мамочка в мочки просунет висюли "слезинки": и гранная блескочь закапает
с синего светоча зеленоватыми смыслами  в  красные  страсти;  а  тетя  -  не
капает; мамочка  блесковой  звездочкой  перемеркает  и  росненькой  веточкой
перекачается; тетя протянута в скорбном решении: -
                                                 -   перемогать  телеграфную
службу!
     . . . . .
     Приходит кислицею; и набивает оскомину; и начинает  твердить  Генриэтте
Мартыновне о всему дому известных событиях нашей квартиры:
     - "У вас был вчера поросенок..."
     - "У Лизы теперь платье "к_р_э_м", платье "п_р_ю_н".
     - "Лиза едет на бал".
     Генриэтта Мартыновна, немочка, с очень хорошеньким личиком, белым,  как
мел, с бело-желтой косою, безвекая, бледно-безгубая, невыразительно выставит
ей малокровные десны:
     - "Прюн", "крэм"...
     - "Да, да..."
     - "Qewiss"!
     - "Selbstverstandig..."
     - "А "м_а_с_а_к_а" вы забыли..."
     Тут тетечка из пустолета своих переморгов посмотрит на немочку:
     - "Нет - не забыла: но "м_а_с_а_к_а" - только баска..." И  обе  свернут
безответственно носики к зеркалу, чтобы... подглядывать профили.
     Говорит исключительно тетя о маме, -  словами,  принадлежащими  маме  и
обращенными к маме, передавая скучающей маме уже пережитое мамою - маме.
     - "А у тебя платье крэм!"
     - "М_а_с_а_к_а не забыла я..."
     - "Был поросенок у вас за столом..."
     Мама ей:
     - "Что ж из этого?"
     И принимается петь она:
     - "Ла-ла-ла... Ветерочек... Ла-ла...  Чуть-чуть  дышит...  Ла-ла...  Не
колышет..."
     И тетя ей вторит:
     - "Ла-ля... Не колышет..."
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Я помню: -
              -   белеет,  бледнеет;  и  бледно  сереет;  и  серо  замглеет;
пепл_и_т: -
          - оловянные с_е_рени морготнею морочат, а мамочка, выпучив бюст из
атласа, возвысивши пышность грудей, протурнюрит обтянутой юбкой с канаусовой
подкладкою-
          - вар-
нака, вертлява! -
                -  пред  тетею  сядет,  и пышный турнюр загибается тотчас же
на-бок; я вижу - не в духе она: тете Доте достанется:
     - "Да, Михаил наш  Васильевич  -  редкий,  да-да:  удивительный;  он  -
благодетель!"
     А тетя - безгласит, почуяв засаду:
     - "Ты что?"
     Тетя Дотя начнет рисовать очень внешне на  бледно-белясом  лице,  точно
углем на белой бумаге, легчайше стираемый тонкий налет  облетающей  пыли,  -
свои выраженья:
     - "Да, да, Михаил наш Васильевич, редкий, да-да: удивительный.
     Мама на это - с насмешкой, с припорхом, с настойчивой верткостью:
     - "Светлая личность!"
     И тетя моргнет пустоличием в стекла: и тетя дадакает:
     - "Светлая личность!"
     В окошке пойдут ветромахи; а мама - бывало:
     - "Ты - говоришь то же самое... Я говорю: Михаил наш Васильевич - такое
явление, что..." Мама взгубится, ноздри ее злопыхают досадой  на  тетю;  вот
стала пред зеркалом - взаверт...
     И тетя елозает глазками в окна:
     - "Да, я говорю то же самое: это такое явление, что" - а за стеклами  -
там, где туман, висен_е_ц оловянный, упал перепорхом снежинок, сварившихся в
капельки, - сеянец-дождик  пошел:  морга-синник!  Уже  с  желобов-водохлебов
вирухает водная таль:
     - "Это - сила!"
     И тетя старается вызернить мнение:
     - "Я говорю то же самое: сила!"
     - "И вы ей обязаны!"
     Тетечка дернется лобиком в малых кудряшках:
     - "Обязаны!"
     - "Вы - существуете им!"
     - "Существуем!"
     Тут мама не выдержит: и оправляя тончайшую выторочь лифа, она мелюзит:
     - "Что ты, право, какой-то дергач: задергушишь - чужое!"
     И тетя старается:
     - "Я у тебя платье прюн, платье крэм..."
     -  "Я  всегда  говорю:  ты  всегда  говоришь..."   Мама   едко   давнет
подбородочком:
     - "Да говорю это - я: а что ты говоришь? Ты - долдонишь, долдонишь мое,
то же самое, как дроботунья!.."
     Но тетя долдонит с достоинством (гордая девушка!)
     - "Это мои же слова: я всегда говорю то же самое... И не могу  говорить
я иного, - того, чего нет у меня в голове..."
     - "Говоришь только то, что услышишь!.." У тети глазенки - "мокрели":
     - "Нет, я говорю, что услышу:  и  я  утверждаю  всегда,  что  твой  муж
удивительный, нравственный человек; и ты всем ему обязана!"
     - "Как, что такое?"
     - "Да, да: всем обязана; и  без  него  ничего  бы  себе  не  смогла  ты
нашить!"
     Мама глазками тетю минует и закричит  в  пульверизатор;  и  схватит  за
шарик его и отбросит:
     - "Ай, ай! Что ты вракаешь, врачка! Приходишь, вилякаешь, точно лиса; а
потом нагадючишь! Сперва заведи себе жизнь, а потом и ходи... Досиделась  до
девки!.. Петр Саввич - да, да: не дурак"! И - безбокая тетя - домой:  нюхать
запахи каши!
И бело бледнеет;
и бледно сереет; и
серо замглеет; и мгла
пепелеет; за окнами осла-
бевают карнизы домов в еле видные вы-
чертни бегло слабеющих линий,
стираемых с черной доски, точно еле прочерченный мел; тут поблеклая  бабушка
в просидне старого кресла опять ковыряет косынку двумя костяными крючками  в
сереющем крапе обой; и больная рука опухает  совсем  фиолетовой  жилкой;  уж
склянная лампа строжайше висит в омутнении;  бабушка  сложит  работу;  огонь
папиросы ее, точно глаз ягуара, - заставится.
     - "А ну, чего ты вернулась так рано: ну что у Летаевых?"
     И - в папиросу зубами; и глаз красноярый нам отсветом огненным  выведет
злое лицо из "ничто"; и потом оно - скроется: тетя бебенит:
     - "А я, вот: несчастная". Глаз ягуара откроется.
     - "Ну, завела свои дуды: пылишь и  свербишь  про  несчастную  жизнь"  -
забасит темный угол под бабушку: бабушкой; а из другого угла  раздается  под
тетю:
     - "Да, вам хорошо: вы вот прожили, можно сказать, состояния наши... Я -
жить хочу!.."
     И предметы летят в безжив_о_тье, в бездонник: становятся морочнем  ночи
-
                                                      - ночами стоят безбой-
                                                      ные стены; ночами при-
                                                      ходят безглазые люди;
смотрю: -
        - тетя Дотя без глаз: лишь две впадины
        в сумерках странно чернеют: боюсь, что
        во  мраке  ночном  подменяются  людям  глаза:  кто  добреет на свете
глазами, как знать: безысходною злобою смотрит из мрака; вот - бабушка: -
                                                                        - можно
сказать,  прожила  состояние  мамы  и  тети;  так  вот: тетя Дотя - ходила в
постельку,  когда была маленькой; нынче же хочет все "жить" - без мужчины: и
ставит на столике собственный, Дотин портрет!
     Чуть мизикает лампа-кривуля своим керосиновым пламенем...
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Помню я с бабушкой, с тетей у  бабушки  мы;  злобно  смотрится  бабушка
суриком глазок; а тетя, надевши немаркое платье, вражб_и_т;  и  приходит  со
службы худой дядя Вася.
     Он -  бякала-мямля,  каурый,  двубакий  кашлюн,  в  курослепе  веснушек
раскроет свой рот желто-зубый;  покажет  кадык,  расклок_о_чится  б_а_рдами;
глазом - на тетю; и глазом - на бабушку.
     - "Хе-хе: мамаша!"
     И тетя - на бабушку: оба они уже знают, что знают.
     - "Мамаша!"
     "М_а_м_а_ш_а"  и  есть  (образуется   словом   "м_а_м_а_ш_а"   какое-то
"и_х_н_е_е"), петухоперая бабушка вся растопорщится: глазом она бедоглазит -
на тетю, на дядю.
     И дядя - пройдет!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Дядя Вася имеет: кокарду, усердную службу, жетон; он  -  представлен  к
медальке; но - клёкнет; и  -  к_е_ркает  кашлем;  пять  лет  обивает  пороги
казенной палаты.
     А - чем? Если войлоком - просто, а  камнем  -  не  просто;  за  мазаным
столиком горбится он в три погибели - с очень разборчивым почерком: -
                                                                    -    Как
это так? В три погибели? -
                         - Думаю я о погибелях
                               этих: -
                                     -  Мне  жаль  дядю  Васю; он - б_у_нит:
согнется, - наверно его
                                                               голова упадет
     на паркет, и он баками будет
     мести; а быть может,
     согнутие в эти
     погибели
     хуже -
          - со-
          гнувший-
          ся голову
          всунет под
          ноги: зубами
          вытаскивать соб-
          ственные носовые
          платки - из-за фалды! -
     И -
       - ах -
            -  его комнатка: холодно! Бабушка войлоком зимами дверь обивает,
чтоб ноги себе защитить от мороза.
     - "И - просто нет мочи!"
     - "В Васильевой комнате" -
                              - бабушка это "в В_а_с_-
                              и_л_ь_е_в_о_й к_о_м-
                              н_а_т_е" произносит
                              с такою глубокою
                              злобой, как будто
                              в "В_а_с_и_л_ь_е_в_о_й
                              к_о_м_н_а_т_е" кто-то
                              виновен: виновен -
                              "В_а_с_и_л_и_й!"
     - "В Васильевой комнате - лютый морозище!"
     - "Да уж нельзя сказать, да уж - Василий..."
     Нельзя сказать - знаю: нельзя сказать - что?  "Чтоб  В_а_с_и_л_и_й"?  А
ч_т_о - "чтоб Василий?" Но - знаю: "Василий". Товарищ, Летков, называет  его
беданюхой.
     Василию вменяется бабушкой "в_с_е" что угодно: что п_о_д ноги дует, что
дух идет терпкий оттуда и каши и клея, что мухами там иззернен  протлевающий
лист приложенья, что  много  кривого  картона,  прикрытого  прессом;  что  в
дядином катарральном составе под'емлется урч.
     Вот, вернувшися с "т_р_е_т_ь_е_й п_о_г_и_б_е_л_и", дядя  засядет:  себя
упражнять в переплетном искусстве: и б_у_нит, бунч_и_т себе п_о_д нос.
     - "Да, да!"
     - "Ремесло!"
     - "Вещь - полезная!"
     Это все - папочка: их поставщик! И - портной, и - садовник порывов; ему
благодарно семейство за то, что его  одаряют  советами,  лаской,  деньгой  и
продуктами.
     - "Вот - шерстяная материя: Доте на платье; она - неизносная; лучше она
прошлогодней".
     И - знаю: материя этого  года  всегда  -  неизносней  и  лучше  материи
прошлого года; я думаю: если такие подарки продолжатся из году в год, -  то,
наверное, лет через двадцать придется дарить тете  Доте  парчу,  потому  что
иные материи (те, что похуже) наверное все передарены будут.
     - "Не благодари меня: это - Михаил Васильевич!"
     Папа  - даритель, хранитель, целитель; и - вечный советчик: рекомендует
он дядечке скучный досуг превратить в ремесло.
     - "Да, да, ремесло - вещь полезная..."
     - "Видите ли: отвлекает оно от навязчивых мыслей!"
     - "Как  эдак  захочется  вам,  -  вы,  Василий  Егорыч,  возьмите-ка...
Переплетите-ка     мне     в     библиотеку     "М_а_т_е_м_а_т_и_ч_е_с_к_и_й
В_е_с_т_н_и_к"...
     - "Вам - заработок, мне же - польза: годов восемнадцать могу вам отдать
в переплет".
     Дядя силится стать переплетчиком, но - бесогон он какой-то.
     Так: после занятия над калабашкою каши сидит  с  громким  "и_к_о_м";  в
тисненую кожу попробует он заключить что-нибудь, - не идет.
     - "Морозновато!" '.
     - "Брр-брр!"
     И пойдет согреваться по комнатам.
     Вот он подумает, что - милован; и собою  мил_о_шится  в  зеркале;  ногу
отставит, и барды расправит.
     - "А чем не мозгай?"
     Постоит мигачом; и кадык у него - скакуном;  перевертится  фертиком;  и
черным чоботом чокнет по чоботу.
     - "Ишь ты: подишь ты!"
     И - пустится он выкаблучивать перед бабусей: бабуся - козлом на него.
     - "Ну, чего ты?"
     - "Морква-то, небось, стоит дорого!"
     - "Ты-то чего дедерючишь?"
     - "Капусты купила, варила, варила: мерзлятина!"
     - "Вонь!"
     Дядя Вася опомнится, крякает:
     - "Морозновато!"
     - "Брр-брр!"
     И - к себе: навестить "Х_р_а_п_о_в_и_ц_к_и_х"...
     И вскоре уже посылает пронзительный  всхрап  от  мороженной  стенки,  с
трехногой постели, без-брюхий,  мозглявый  комар,  переломленный  на-двое  с
бакой, прижатой к подушке, открывши  свой  рот  и  желтея  веснушкой;  какой
малодошлый работник! Тканьевое одеяльце серо; а по серому полю поют  петухи,
перетертые многим лежаньем; на гвоздике - шапка с  кокардой;  и  -  скрипка;
мурлышка сидит под геранью; такого же цвета обои; темней  -  пятна  сырости;
где уголок обметает морозом, - снежиночки хладно снимаются пальцами.
     Так он живет: прилеж_а_ка какая-то!
     Ходит отсюда обедать - к нам, в праздник; коснеет;  при  спорах  в  его
голове - мозголом; он сидит - мозготрясом; перекатает  все  ломтики;  с'ест;
остолбенело смеется; и - хлопает веками; пробует  изредка  он  буторахнуться
мыслями; и - потнолобый от этих усилий, совсем не мозганит.
     - "Да, да!"
     - "Ремесло!"
     - "Вещь полезная!"
     - "Вещь!"
     - "Ремесло".
     И - опять забезгласит. Приходит с ним тетечка.
     - "Ну, как у вас..."
     - "Ах: "м_а_м_а_ш_а"!"
     Сидит подпирая подпертой рукою (другою)  -  головку;  моргает  в  таком
положении: палочкой,  палочкой  грудь;  так  безбёдро  привстанет,  безбедро
пройдется к окну.
     - "Телеграф!"
     - "Надоел!"
     . . . . . . .
     Дяди-Васина драная жизнь - пополам; признаю половину одну: -
                                                                - дядя Вася безженый, безбабый,
                                                                и как говорят - не "м_о_з_г_а_й",
                                                                но крепчающий задним умом,
                                                                мозгопятый, но все же с достоин-
                                                                ством, скромно сидит, защип-
                                                                нувши рукой бакенбарду, заку-
                                                                танный белой салфеткой, и ширит
                                                                глаза в разговор, -
                                                                                  - а
другою рукою катает он мякиш-алякиш; и папа  к  нему  прислоняется  мнением,
булгатнёю своею:
     - "Я вам говорю: вы, Василий Егорович" - бородатит в крахмал он:
     - "Вы, прямо скажу вам"...
     - "Оставили б это!"
     И открывается  этим  другая,  "с_в_о_я"  половина  разорванной  дядиной
жизни: -
       - где дядя такой при-
       тихайка, блек_а_вый,
       минающий мякиш в
       алякуши и доверяю-
       щий всяким словам -
                         -   появляется  перед  нами  -  другой:  об'едающий
бабушку, очень крикливый керкун, голосящий на всех:
     - "Вы-то все хороши: водохряки!"
     Он громко бахорит, зюзюкнув рябиновки; глупый бабич, костыляет по полу,
бунчит себе п_о_д нос, кабачит:
     - "Эй вы, водохряки!"
     И примется в пляс подкаблучивать он коловертом - подпертым.

                           Да я, Васька Пазухов -
                           Дую ром без лишних слов!

     Да и бабнёт непристойность, осклабится  весь  и  покажет  "л_а_л_а_к_и"
свои (это,  знаю  я,  десны:  так  бабушка  их  называет),  гогочет-кокочет,
заперкает, выпустит лётное слово; и - сгинет дня на три; и бабушка скажет:
     - "Уж говорю вам, добавится он до беды!"
     Раз она появилась; и стала бубанить, бубенить; и - бутет_е_нь подымался
по этому поводу.
     - "Что вы?"
     - "Опять?"
     Ерепенилась бабушка.
     - "Что бы вы там ни сказали, а он  -  скандалист,  этот  самый  Василий
Егорович ваш!"
     Заслонялась руками от носа, которым старался наш папа ей в'ехать в лицо
меж  ладонями,  и  об'явила:  "Запой";  думал:  это   наверно   расстройство
желудочка, с громким скандалом: ему  бы  куриного  супца;  открылся  мне  из
бабусиных слов:
     - "Он - бузыга!"
     А что есть "бузыга"? У Даля - найдешь, а в головке - сыщи-ка! -  Опять:
-
-  понимание,  девочка  в беленьком платьице, пляшет; и темные няни приходят
бормочущим роем: ужасно невнятно, но - страшно занятно!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     И мама играет: -
                    - снялось, понеслось; запорхали события жизни в безбытии
звуков;  опять заходил по годам кто-то длинный; то - дядя; он встал на худые
ходули:  на  ноги;  уходит  от  нас - навсегда по белеющим крышам: уходит на
небо;  и  принимается  с  неба  на нас брекотать: - "Да устал я сгибаться "в
своих трех погибелях": будет!"
     - "Устал обивать я пороги казенной палаты!
     - "Вот - войлок, вот - камни: пускай обивают другие"
     - "Устал от ремесл: не полезная вещь ремесло!.."
     - "Ухожу я от вас!"
     . . . .
     - "Дядя, дядечка - милый: и я..."
     Мама бренькает ручкой по клавишам; и булгатня подымается звуками; стала
она такой маленькой, миленькой; выставит шейку; и - точно робея, проходит по
звукам  -  на  цыпочках:  девочкой;  и  -  самородною  родинкой   склонится;
превыразительно звуки она переводит глазами, которые  с  низу  страницы  как
прыгнут наверх: на крючочек, на ноту: -
                                      - и я ухожу в эту жизнь; и
                                      - как есть ничего, эта жизнь; его
                                      - комнатка! Холодно: бабушка
                                        дверь обивает, чтоб ноги
                                        себе защитить и -
     . . . .
     Ах!
     Временно время, - но временно время;  бормочет  отданными  днями;  и  -
раздается нам - в уши, нам - в души!

                                   РУЛАДА

     А мамочка так же звучит, как рулада; рояль принимается мне выговаривать
звуки ее.
     Мама сядет наигрывать; руки льют звуки; рулада течет, руколивною трелью
запенясь  о  клавиш,  обрызнувши  душу  мою  дишкантом:  в  пропасть  падает
сосредоточенный  бас,  тяготеющий   весом:   поверхностей   клавишей   зычно
расстались на гребни, моргая диэзами; море морочит.
     То -  мама:  опять  принялась  выговаривать;  _я_ркает  грацией,  яркой
градацией, жестикуляцией гаммы:  от  птичьего  пенья  до...  взвизга,  до...
тигра; лимонным цветком нежно пахнет; дивуется взлетными бровками: глазки  -
анютины.
     Нежно она произносит шаги своим шелковым шопотом,  ярко  живея  духами,
надев ярко  розовый  свой  казакин,  обвисающий  кремовым  кружевом,  звонко
воскликнувши связкой ключей - произносит шаги по  ковру:  к  шифоньеру,  где
ясною массой атласа отплющились платья, где пучится этот турнюр -
                                                                -  находимый
под юбками -
           -  даже,  я  знаю,  у  немочки  есть  та  подушечка;  знаю, такую
подушечку ловко подвяжут, где надо, чтоб быть полнобокой. -
                                                          -  Вращая боками и
прыгая  родинкой,  мама  проходит  с  турнюром  в  руках, мимоходом бросаясь
глазами в окошко.
     Закат, как лимонный цветок, нежно пахнет: настоем  цветов;  парфюмерией
полнятся комнаты.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Хлынет из прошлого в душу ее переливчатый образ.
     "Добро", или "зло" - только  пена  пучины  того,  своего,  что  есть  в
каждом; "свое" раскричалося  в  маме  фантазией  пальм  и  болтливым  бабьём
баобабов, в котором открылся фонтан разноцветных колибри, топтались слоны  и
воняли гиены: зоологический сад, а не мамочка;  Индия,  а  не  профессорский
круг девяностых годов, не Арбат;  только  старый  китаец,  мой  папа,  сумел
претворить этот круг в философию "Т_а_о" Лао-Дзы, советуя  видеть  грудастых
профессорш,  -  не  бабами,  -  парками,  а  надоедливых  мух  переделать  в
"з_а_н_я_т_н_ы_е, з_н_а_е_т_е, о_ч_е_н_ь м_а_ш_и_н_к_и".
     Профессорши, - даже не м_у_х_и; Бобынин профессор не глуп;  но...  себя
посадите меж  ними  тропический  лес  обернется  в  болтливую  скуку  ученых
нечесанных баб, поженивших когда-то мужей на "с_в_о_и_х" убежденьях; -
                                                                     - профессорши
маму  не любят: ее провожают они криворотою злобой; для них она - девочка: и
-  понароют  кругом волчьи ямы обычаев: мамочку ловят в обычай профессорской
жизни:  на  кухне  ушами повисли сухие грибы: Малиновская - слушает; стены -
ушаты...
     - "Так, да, дорогая моя!.."
     - "Почему это, - да?"
     - "Почему это вы не бываете в обществе трезвости, да..."
     - "Все мы, так, там бываем!"
     - "И Софья Змиевна, и Анна Горгоновна с Анной Оскаловной".
     Змеи, горгоны, оскалы мерещутся мне: очень страшен "оскал" - криворотая
злоба профессорш: -
                  -  я  видел  картиночку;  красную  лиску,  которую  травят
собаками;  где-то  разлаялось  все это: мамочка, лиска, оскалилась крепко на
это: -
     - профессорш боялся: -
                          -  особенно той, Докторовской; да, да, у нее очень
толстое  то,  на  что  все надевают турнюр; все, бывало, бабакает с тем, кто
развел  реферат,  бременел диссертацией; и подставляет тому, кто еще не орал
рефератов,  претолстое  то,  что  собой  представляет  турнюр; подставляет и
мамочке, кроя ей глазки ледками; -
                                 -   а  ветхие  крысы  Слепцовы  из  норочек
выставят  носики:  нюхать ее красоту и выпискивать вслух, что - нет, нет: не
красива  она,  что  ей  надо  бы косы обстричь; огорчается писками: глазки -
лед_я_ные _о_мутни; мерзнут; -
                             -   и   пустят   потом  по  щекам  бисеринку: в
платочек;  растаяли: бабочкой вновь залетали по пальмам: запахло весною; и -
белой  болоночкой,  Альмочкой,  чесаной  гребешечком  с  пробором на лобике;
весело севши в качалочку шелковым шопотом, ножку на ножку подкинула: красная
туфелька очень игриво свисает с носочка -
                                        -  зацапкала  Альмочка  лапками п_о_
полу,   -  хвостиком  в  воздух:  гам-гам;  а  носочек  вращается  маленьким
пальчиком,  точно  гусиная  мордочка:  красная  туфелька  шлепнула н_а_ пол;
болоночка  -  пустится  бегать  кругами,  как  заяц,  схвативши  зубами, как
лакомство,  туфельку;  я  же,  сбиваясь  в  карачки, комочком переползаю под
ножку,  как  Яльмочка;  мамочка, ярко цветя самодушием, косу свою перекинет,
смеется:
     - "Глядите!"
     - "Ловите!"
     - "Держите!"
     - "Кривляется Котик!"
     Слетает с качалки, защелкав в ладони.
     И - гонит; обхватит, катаясь со мной  по  ковру,  волосатится  гребнями
виснущих кос надо мной; вижу -  в  ямочке  шейной,  под  кожей,  задвигалась
мышка;  головкою  прямо  да  в  юбочку  маме,  в  сплошной  шелестинник   ее
крэп-де-шиневый; и - приподымет подол  моего  темносинего  платьица:  громко
подшлепает там, где положено шлепать: пускай себе шлепает, это - такая  игра
между нами!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Вздыхала, что  стану,  как  мушка,  "з_а_н_я_т_н_о_й  м_а_ш_и_н_к_о_ю",
сложенной папочкой.
     Грезился  ей  -  м_о_л_о_д_о_й  ч_е_л_о_в_е-к,   математик,   внимающий
разговорам о "м_о_д_у_л_я_х", предпочитающий их яркой силе, в ней бьющей, не
слышащий музыки и очконосый -
                            -   нельзя   Тинторетто   повесить   бок-о-бок с
фламандскими  зайцами  или  с  фламандскою,  пусть  добродетельной, тучной и
красной  кухаркой  в  перекрахмаленном  чепчике;  папа  - подвесил: ландшафт
итальянский к ландшафту... ученой кухарки: -
                                           - к профессорше Кисленко - маму! -
                                                                            - И
мама  дрожала,  боясь, что калечат меня, облекая меня в выходной сюртучок из
науки.
     Спросили бы папу:
     - "А что заказать нам Коту?"
     Он ответил бы:
     - "Что же-с?"
     - "Купите ему котелочек!"
     - "Да, да!"
     - "Закажите ему сюртучечек!"
     Мне мог бы, наверное, он поднести к именинам футляр для очков.
     Он все силился мне об'яснить проявления жизни  сложеньем  стремительных
сил с центробежными; этот подарок подобен "футляру". Я выглядел в силах, как
в сильных очках, - очень хило; дудил он:
     - "В том сила!"
     - "Вот сила!"
     - "Не в этом же сила!"
     - Но что же есть "с_и_л_а"?
     И - "с_и_л_а" откликнулась образом Силы (Силантия), сыном Ерша (то-есть
дяди Ерша). Этот - выглядел "х_и_л_о"; и - умер; и - думалось мне:
     - "Да не в этом же сила!"
     - "В том сила, что "с_и_л_а" -  Силантий!"  А  этот  Силантий-хилел  да
хилел; если б п_о_нял я "с_и_л_ы", то - стал бы я хилый; и  умер  бы  я,  не
достигнувши "с_и_л_ы".
     И все говорили весьма укоризненно папе:
     - "Оставьте: еще преждевременно он разовьется,  да  и  умрет,  как  ваш
"Сила".
     - "А вы!"
     . . . . . . . . .
     И - бывало -
                -  руладой раскатятся хилые силы, как нитка хруст_а_линок по
полу; ноты на гамму нанижутся так, как на нитку хрусталинки: -
                                                             -  из  бурелома
трезвучий, гонимого где-то, звездеюще выблестит тонкая нота; другая звездеет
из  первой, дробимая трелями дишкантового _о_зерца в выливень ясных мушинок;
у  берега:  зреют  по  черненьким косточкам блески от маминых пальчиков; и -
заколотятся  снова  в  утесистый  бас, выбухающий в бездну и бьющий созвучно
лежащее  в визги; и - дз_я_ною радостью вымоет, шипною пеной покроются камни
аккордов;  и - застится четкость руладного контура дымкой педали; раздастся:
-
- между дишкантами и басом -
                           - страдающий, человеческий голос, и -
                                                               -     давится
басом;  и - гибнет бесследно; я - плачу: какие-то вихри поднимутся выхватом,
как светолапое пламя, из грудки: -
                                 -  ввиваясь  в  пространство  и  в быстрень
событий; охватит пространство: пространством безбытий -
                                                      -         пространства
раз'ялись   в   нестои:   составом  дневным;  где  густела  лиловая  ночь, -
выпрозрачнилось утро; расстрелами ясности резалась ярко материя ночи; прошла
неизвестность: синеет окрестность, чтоб стать голубою, дневною волною, -
                                                                       -  то
мама,  играя, опять удивляется взлетными бровками; венчик витушек танцует на
лобике; капелькой пота об'_я_снился носик; и -
                                             - ах! -
                                                   -  заробевши, проходит по
звукам,  - на цыпочках: девочкой! И - самородною родинкой немо взирает мне в
душу;  совсем изумрудится глазками; с низу страницы как прыгнут наверх, - на
крючочек, на ноту они.
     Постою, посмотрю: полюблю!
     Это - яд; это - сладостный яд  Возрождения,  где  выступают  поступком,
взирают решением, любят и губят без правила: в звуках; совсем  не  моральная
жизнь - музыкальная:
     - "Котик мой!"
     - "Сила - не в этом, а в том, что..."
     - "Нет с_и_л!"
     Только пчелки, летящие с маминых губок медочком - сластят;  а  порою  и
жалят: закон основания - где? Папа этот  закон  применяет  к  себе:  заведет
молодого, очкастого юношу, - на  основании  строгих,  проверочных  испытаний
ведет к доцентуре; а мамочка скажется выблеском:
     - "Да: он - чинуша!"
     - "Воняет трухою!"
     - "Обманетесь..."
     Лет через  двадцать  былой  м_о_л_о_д_о_й  ч_е_л_о_в_е_к  -  попечитель
учебного округа: стонет весь округ!
     Права-то ведь мамочка: без оснований!
     . . . . . .
     Люблю прохудевшее личико с гордою родинкой, с носиком тонким,  точеным,
и с - розовой щечкой; и ротик, немного обиженный, сложенный, точно цветок, -
росянеет  перловыми,  ровными  зубками;   ямочкой,   еле   заметной,   игрив
подбородок; и лобик, не рослый, себя об'ясняет бегучими дугами перелетающих,
соболиных бровей, подымающих дуги морщинок, а то приседающих к полуизогнутым
черным ресницам анютиных глазок, доверчивых, или обиженных  и  подозрительно
зорких, как пьявочки -
                     - так и вопьются!
     Обидится: -
               - ротиком, ставшим совсем червячонком!
     Смеется: -
              - и явятся ямки! -
                               -  Поднимется  пухлая  губка;  и  - видятся -
зубки...  Прищурятся  глазки, махнувши фатою ресниц и проглядно метнувши две
искорки;  склонится на-бок головка; осыплется гущей каштановых пышных волос;
-
- и -
    - такою мо-
      сковской красавицей мамочка станет:
      с картины Маковского; "Свадебный пир"! -
                                             -  В  этой  позе  невесты собой
залюбуется в зеркале!
     Папа  носатится  кряжистым  гномом  (скрипит  половица):  похлопать  по
плечику; мама ему покорится, едва розовея улыбкой, милующей нас, нашу  жизнь
и летящей навстречу какому-то бывшему опыту, после которого - стоит ли жить,
без которого - стоит ли верить? Улыбка, несчастная, длится секундочку; -
                                                                       - явно
другою  улыбкой,  скрывающей  первую,  с  папой  снесется;  а первая - сядет
куда-то: совсем в уголочек. -
                            - Вторая
есть речка домашних забот.
     Папа  эту  улыбку  заметит,  а  первой  -  не  видит;  и  -  продолжает
потрепывать маму по плечику:
     - "Вот: я купила - две скатерти!"
     - "Вот: посмотрите!"
     И папа, не глядя, прихлопнет по плечику:
     - "Так-с!"
     - "Да не таксите, а посмотрите внимательно..."
     - "Эта, вот, видите: вся - петухами; мне стоила..."
     - "Эта, вот!"
     Папа колотится мнением:
     -  "Так-с:  превосходно-прекрасная...  И  -  с  петухами,  и  -   стоит
недорого".
     И продолжает пощелкивать.
     Папа сегодня постригся: смелеет -  совсем  небольшой  бородой,  ставшей
вдвое колючее; шея от этого кажется толще; и более зверским лицо: ах,  зачем
он обстригся?
     О, нет: никогда не поймут они верно друг друга, а я - понимаю уже: мама
- точно "невеста" картины Маковского "С_в_а_д_е_б_н_ы_й п_и_р", ну, а  папа,
- какой женишок? Стало быть?..
     Домышляю: -
               - а домыслы - вещи опасные: -
                                           -  вещи вещают о том, как им быть
в этом случае; вещие вещи понять, это - значит: отставить границы меж ними и
мною; и заставляю -
                  -  себя  сознавать уже папою: мамы и папы; они не допустят
во  мне  опрокинутость эту; отрезан от них в понимании очень опасных и вещих
вещей; ухожу в немоту, преступаю черту; -
                                        - и преступность моя -
откровение  истины  без  осознанья  того,  что оно - откровение; не осознать
правоты своих знаний - не значит ли: быть в преступлении; -
                                                          - да! -
                                                                -       Грех
преступности - робость!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Уж слышал от мамы: на данном обеде  Тургеневу  маму  с  Салтановой  так
посадили, чтоб видел  Тургенев  красавиц:  пред  пышным  букетом  цветов;  и
Тургенев, надевши пенснэ с широчайшею черною  лентою,  -  маму  разглядывал;
папа, согретый шампанским, сказал лучше всех;  и  слабей  Боборыкин,  пустив
пароходиком слово - вперед, и оставивши лодочкой мысль - позади, -
                                                                 - Боборыкин, -
-   который   весь  в  желтом,  которого  называет  "П_е_т_р_у_ш_е_ю"  София
Александровна... Боборыкина... -
                               -  видел  его  я  в  Лугано  в  шестнадцатом,
кажется (этого века); и он вспоминал:
     - "Михаил-то Васильич бывало!"
     Да, да: Боборыкин советовал маме заняться с ним дикцией:
     - "Я говорю вам!"
     - "У вас очень много прекраснейших, артистических данных!"
     - "О, русские женщины, русские женщины, не  понимаю  я  вас;  нет,  как
можно: хозяйство, и дети, и кухня, когда артистический мир - вам доступен!"
     - "Я вам говорю..."
     - "Вы послушайте: "П_е_т_р Б_о_б_о_р_ы_к_и_н" -  сказал  (его  помню  -
высокий, вертлявый, весь в желтом,  весь  в  пестром;  к  очкам  приставляет
лорнет; и нальется, и бьется багровыми жилами череп; и вскочет, и  сядет;  и
схватится пальцами за завитушечку кресельной спинки), и мама бывало внимает:
и - тянется к сцене.
     Все яркое, чем я живу -  это  мама  во  мне:  прожурчит  разговором;  и
выпадут: рыбка златая, хрусталик и яркая тряпочка; я  поднимаю  хрусталик  к
лицу ее - ручкою прочь она; звонче рассказывать; очень рассеянно спутает мне
волосенки браслеткой заденет по носику: пахнет  весною  -  лугами:  прозябли
рассказы о мамином детстве; букетики цветиков ставит она перед нами: -
                                                                     -   да,
Звездочкой  звали  ее: эта девочка, Звездочка, вышла из маминых глазок; она,
как  и  я;  она  -  девочка,  Звездочка; мы побежали на луг: людоедное время
погонится -
          - помню: она говорит, как на сцене; значительно смеряет взглядом и
палец приложит к губам:
     - "А вы знаете что?"
     Прозвучит это "знаете что" на всю комнату; я побросаю паяца, переползаю
на коврик, сижу под коленками, ротик раскрою - на то, как разжалась на  стоя
локоточком изгибная ручка сверкающе - желтоливным бериллом; она -  словодар;
Генриэтта Мартыновна, та, - словоём, мама действует мимикой: -
                                                             -         ручки
расставит: направо-налево; и - тешится песней:

                        О, мой Пипп_о_, все та:же я,
                        И так же все люблю тебя -

                                                - и я брошусь кричать:
     - "А теперь - тараканов!"
     Она же:

                        Да, где тараканов так много,
                        О, да: где их много, -
                        Там в доме есть бла-го-дать:
                        Бла-го-дать!

     Знаю я, что М_а_с_к_о_т_т  -  Зорина  (в  оперетке  Лентовского:  ходит
Лентовский  в  поддевке);  П_и_п_п_о  -  был  Огнев,  Роман  Яклич,   теперь
поступивший в Мариинский театр, очертевший  в  страстях  Мефистофеля  вместо
Кондратьева и умоляющий Поликсену Борисовну в арии Демона взять его  руку  и
сердце; она несогласна; но,  но  -  называя  Огнева  "Р_о_м_а_ш_е_й"  -  ему
отвечает: -
          -  и  мамочка  тут  облизнется,  согнется  головкою,  и исподлобья
повыпрыгнет глазками, как Поликсена Борисовна:
     - "Ты бы, Ромаша, поехал с визитом к Направнику?"
     После: -
            - оскалится ротиком, и -
            очертеет глазами; я слышу: -
                                       -    как    длинный    "Р_о_м_а_ш_а",
оскаливши зубы, басит во весь рот:
     - "Чорт возьми!"
     - "Не поеду!"
     Боится Направника он: оттого и не едет; ему говорят:
     - "Ах, Ромаша, Ромаша: поехал бы ты..." Это все разговоры  о  том,  как
жила в Петербурге, у Поликсены Борисовны Блещенской, мамочка:  около  Мойки;
персона из царской фамилии к чаю приехала: дикий Ромаша сидел  за  альковом,
не смея сморкнуться; -
                     -  в  кольцо  бирюзовое смотрит; и - собирается с новою
мыслью;  из  левой  руки,  от колена, завьет папироска кудрявую струйку (да,
мамочка стала прикуривать что-то); пройдется, - улыбка-та, п_е_р_в_а_я:
     - "Ах..."
     - "Петербург!.."
     Говорит это все для себя "самоё": хочет высказать вслух: ей поется; все
- до-нельзя ярко и до-нельзя все мне понятно, как... музыка; что вот,  -  не
знаю; глаза закрываю, - лицом к крэп-де-шиновой кофточке; ручку  положит  ко
мне на головку,  играя  рассеянно  локоном:  смотрится  в  локон;  теперь  с
разгасившимся вовсе лицом переживает сама она это все... -
     - восклицающим  высвистом  дзанкая  в  стекла  снегами,  -  порывы,  за
стеклами, там:  затянули  прозоры...  за  стеклами;  снова  Арбат  овивается
бело-венечной фатою: за стеклами; кто-то в трубе принялся выборматывать - то
же:
     - "О, боже!"
     Как будто рассказывать-то же:
     - "О, боже!"
     В трубе принялся выборматывать кто-то: про что-то. Вдруг -
                                                              -    треснуло:
пол оседает: -
             -  обстриженный  папа,  давно  привлеченный  рассказами,  тяжко
дубасит  стопой,  заложив  за спиной две руки с разрезалкой и выдавив полный
живот,  оседает  большой головою, зашлепнутой в спину; рассеянно встал перед
зеркалом,  точно  не  видя  себя;  увидавши себя пред собой, он впился очень
зверски  подстригом  бородки,  поставив два пальца себе под очки; и - не мог
оторваться,  не  мог  оторваться:  от  маминых  громких  речей  ("Петербург,
Петербург!"), иль от дикого, скифского лика с обстриженной зверски бородкою;
-
-  мама  опять растворяется словом, как рядом картонок своих, из которых она
вынимает  пернатые  шляпы;  тут  папа  не  выдержит:  очень  спешащие глазки
забегали мушками; пальцы-дергунчики; жила на шее набухла:
     - "Оставь" - поднимает на мамочку мелкие  глазки  -  две  точечки,  два
острия  карандашика  (эти  спешащие  глазки  меня  беспокоят!)  -   "Оставь:
Петербург, это - немцы".
     Но мамочка, стиснувши губки, закинувши ногу на ногу, шелкнула  ошептами
юбки; и - прыгает очень значительно ножка носочком; и, как карандашики, папа
слова очиняет и эдак и так, в острие своей мысли: дезинфицирует мнения:
     - "Это все, Лизанька, - дрянь: мишура, немчура; это нам ни к чему,  это
нам не к лицу!"
     Потянуло опять его к зеркалу (вот он какой после  стрижки!  Он  стал  -
совершеннейшим  скифом):  и  гладит  лицо  полнотелой  рукой,  повернувшись,
стараясь увидеть свой  профиль;  и  -  снова  отшаркал  от  зеркала  в  гущу
вопросов:
     - "Какая же это там жизнь? Поликсены Борисовны этой? Певцы,  лоботрясы,
гусары... И в эдаком обществе ты, мой Лизок, - не скучала?!?  Не  понимаю  я
это!"
     Какой-то слеп_е_нь: и не видит - у мамы лицо прохудело от  скуки,  и  -
кинулось прямо в глаза: перешло вдруг в глаза; и  два  глаза  расширились  и
раскидались, и (ай!) обожгли препридирчиво все, что лежало пред ними; а папа
уже собирается выставить армию доводов; перевернется  на  стуле;  руками  по
воздуху рубит котлеты:
     - "Москва, так сказать, есть естественный, русский наш центр, -  всякой
умственной, нравственной, литературной, общественной жизни..." -
                                                               -     пройдет
перевальцем  на мощных, недлинных ногах; тупоносо стоит сапогом на паркете -
"Москва  есть  коммерческий  центр:  она  -  узел железных дорог, выразитель
провинции..." -
              - Папа сильней ударяет словами...
     А  мама,  закинувши  ножку  на  ножку,   запрыгала   красным   носочком
язвительно:
     - "Да, в Петербурге проспекты; по  Невскому  катит  в  коляске  царица:
поклоны - направо, поклоны - налево, а Яблочково освещение - блещет!.."
     И быстро, быстрее - до бега  на  цыпочках  мечется  п_о_  полу  папочка
кряжистым  спинником;  вдруг  он  подшаркнет  совсем   саркастически   (даже
подпрыгнет, подшаркнув: и - взмах разрезал кою!)
     -  "Фу-ты.  Принцесса  Дагмара,  -  прошу  извинения  -  э,   что   там
"к_а_т_а_е_т_с_я": ах - немчура, немчура!"
     А уж мамины глазки становятся явно алмазными глазками; плачет: о ней не
заботятся; жить ей в московской среде - невозможно никак: как  профессор,  -
дурак, как профессорша, - злюка-гадюка;  и  -  глазками  папу  минует;  и  -
обращается к ложке, пред нею лежащей: и схватит ее, и  отбросит;  а  розовый
ротик - сплошной колокольчик -
                             - эге: да он дудочка! -
                                                   - вот и пойдет, и пойдет:
что  уедет  от  папы, что папа - урод, каких мало, а мама красавица; смотрит
больными глазами на нас:
     - "Не расстройство чувствительных нервов - нет, нет: я - здорова..."
     - "Я - вас!.."
     - "Убирайтесь вы все!"
     И - обводит нас всех с таким видом, что что ни скажи - ерунда: и она  -
всем покажет; зимующий рак, вероятно, ползет показать нам, где раки  зимуют;
и - выставит родинку: -
                      -  папа скрипит в кабинете половицей: дрожит пятипалой
рукою над мухою, уцелевшей от лета; и - "ц_а_п"; ее ловит: -
                                                           -  и муха сидит в
кулаке;  оторвется  ее  голова;  то  не  муха, а - мама; не мама, а - мамины
нервы...;  вдруг  -  дернется:  быстро забегает, крепко при жавши к крахмалу
сорочки  кулак и оскаливши рот белым блеском зубов; а другою рукой на крутых
поворотах -
          - раз,
          - раз,
          - раз,
          - раз,
          - раз! -
                 -  очень быстро ударит по воздуху; раз я его подсмотрел: он
всклокочился; точно два глаза - огромных, багровых - ширели закатом сплошным
кабинетные  окна,  багря  косяки,  рукомойник  и  стол:  во  всем  красном -
расхаживал папа, - о, нет, не расхаживал -
                                         -   бегал   на   цыпочках,   крепко
прижавши  к  крахмалу  сорочки  всю  челюсть,  раз'ятую ртом с белым блеском
зубов; будто он раскричался без голоса -
                                       -  руку  одну  прижимая  к  дышавшему
боку; другою, зажатой в кулак, на крутых поворотах -
                                                   - раз, -
                                                   - раз, -
                                                   - раз, -
                                                   - раз, -
                                                   - раз, -
                                                   -  бил  по воздуху, точно
про-делывал он упражнения Мюллера; -
                                   -   беганье   папочки,   этот  раскрытый,
кричащий  на сумерки рот, подбородком прижатый к крахмалу щелкавшей сорочки;
и -
  - раз, -
  - раз, -
  - раз, -
  - раз, -
         - мне запомнились: выбежал я!..
     . . . . .
     Покричав и побегав с  собою  самим  -  у  себя  самого,  -  выходил  он
мириться: совсем успокоенный, даже какой-то размякший (таким его  видывал  я
приходящим из бани); усевшися в кресло, снимал  облегченно  очки:  протирать
очень  весело;  узкие  плечи,  покато  упавши  под  очень  большой  головой,
приносили повинную:  голову  эту  сажали  с  усилием  два  человека,  сперва
надорвавшись; сидела она как-то так, - на боку...
     . . . . .
    Мама тоже легко отходила; поплачет, и - рядится: на вечер; плавною  павой
под зеркалом ходит; турнюр придает ей немного комический вид; и -  ровняется:
трэном,  шумеющим  шелковым  кружевом;   талия - рюмочкой;   вверх   поднимают
достойные пышности очаровательным  вырезом,  пахнущим  опопонаксом  Пино,  и
слепительным от бриллианта, упавшего посередине, меж двух тельных складочек,
с бархотки; точно Венера, горит на рассвете - пред солнцем, которое  спрятано:
ниже в корсаже; поклонники мамины, верно, гадают:
     - "Взойдет?"
     - "Не взойдет!"
     И - стараются взором (как бы невзначай) проникать за черту горизонта: и
- нет, не взойдет! Позаботилась  мама:  качается  сколотый  вырез  росистою,
розовой розой, когда она ходит, натягивая перчатку до  локтя  и  сметывая  с
перекрученной башней прически на пестрый ковер свою малую шпильку; оступится
в трэне; схватив его ловкой рукою с подкинутой ножки,  оплещет  нас  розовым
шопотом шелка подкладки -
                        -  какая  подкладка  у  этого  платья!  Я  в маминых
платьях  подкладки  любил: ей бы вывернуть платья: лицом наизнанку; изнанки,
бывало, кричат: канареечным, розовым, красным, -
                                               -   такая   большая:  стоит -
церемонно;   ни-ни   -   подойти:   ни-ни-ни!  А  вернется  бывало,  и  вот:
расстегнется;  корсаж  упадет на Дуняшу, а юбки - одна за другой - упадут на
ковер;  и  оттуда  повыскочит  мама  ко  мне,  - голоручка, худышка, в одних
панталончиках,  пышность  оставив,  - со мной егозить; это - после; теперь -
ни-ни-ни; церемонно стоит, церемонно проходит; -
                                               - в окошке, где было главасто
от  туч,  где  стояли  одни  многолобые  горы  в черте горизонта, - безлобые
плоскости;  и  -  из-за них, приседая и нас освещая коротким отходным лучом,
опрозраченным  ясно,  под  ним  нисходя,  -  померцающий  шар,  красный шар,
приседающий в землю: отсиживать ночь; -
                                      -  померцающий  шар  уложили  в особый
футляр  с лакированной крышкой, обитой атласом внутри, как кольцо дорогое, -
от Фаберже или Дейбеля, -
                        - грузно и бременно!..
     Временно время; но - временно время; бормочет - отд_а_нными днями; и  -
раздается: нам в уши, нам в души!..
     . . . . .
     Передняя -
              - комнатка -
                         - малая: -
                                  -   желто-оранжевой  злобой  глядели  обои
оттуда  в  мигающий свет керосиновой лампочки; вешалка, столик и стул: все -
оранжево здесь; на оранжевом фоне кирпичною линией четко проходят: квадраты,
квадраты; висит многогорбая вешалка; немо; три двери: в столовую, в кухню, в
немой коридор; повисает, пылясь, занавеска на кухонной двери такого зеленого
цвета,  что больно глядеть, закрывая дверное стекло, чтоб не видели кухню; и
сальный  матрацик  для  Альмы,  туда  зарывающей кости и жир в расцарапанный
лапами волос; -
              - бывало: -
                        -  в  енотовой  шубе  и в котиковом колпаке залезал,
громыхая в свой ботик, склоненный над Альмочко папа: на желто-оранжевом фоне
обой,  освещенных  очками  мигавшего пламени; Альмочка грызла жесткую желтую
кость; и - кроваво косилась: а папа, наставив очки, говорил:
     - "Это - правильное собачье занятие: чтенье газет!"
     - "Эти кости, Дуняша, в собачьем быту - то же самое, что  в  человечьем
газетное чтение".
     - "Альмочка кость погрызет, и - все знает".
     За папой спешила и мама, в ротонде и в маленькой  плюшевой  шапочке,  с
током (с огромным!); косясь на  нее,  он  указывал  пальцем,  большим  -  на
матрацик:
     - "А Альмочка, знаешь, - читает  газеты!"  У  мамы  при  этом  известии
прыгала родинка под вуалеткою (белою, с черными мушками); глазки,  туманяся,
крылись ледками:  она  самодушием  жала  к  полнеющей  шее  круглеющий  свой
подбородочек, важно надувшись; казалося: сделает:
     - "Уф!"
     Задевают ее, огорчают ее эти шуточки  папы;  рукой  опираясь  на  спину
Дуняши,  натягивавшей  на  нее  меховой,  мягкий   ботик,   как   ножницами,
расстригала молчание:
     - "Пахнет опять!"
     - "Пахнет псиной!"
     - "Вонища!"
     - "Я вам говорила, Дуняша, что надо матрацик проветрить: на  снег  его,
снегом!"
     И - дверь растворялась; и папа туда, в темноту, убегал, опустив  нос  в
меха; убегала и мама за ним, опустив нос в  меха;  в  двери  веяло  холодом:
ворохом вывших времен; многоногие людогоны неслись по Арбату: -
                                                              -      несутся
событий  негромкие  громы  в  огромные мороки мертвого мрака: хромает часами
усталое время; оно - хромоногое!

                                  МАМОЧКА

     Знаю: мамочка наша больна! Это часто у ней за спиной выговаривал  папа.
Я знаю, что ей занеможилось плачем, когда она  села  из  Питера  в  спальный
вагон, чтобы плакать о питерской жизни; изнемогала в професорском круге она;
-
- появилось больными глазами лицо ее в сумерках: -
                                                 -   все,   то  немотствует,
голову  свесив  на грудь, перебросивши косы на грудь, и - болеет размыслием;
вдруг -
      - приподнимется: -
                       -   примется:   перетирать   безделушечки  полотняною
тряпкою;  тут же, с бесцельным терением распространяется ропотом, возгласом,
взвизгом,  рассерженным носиком стоя пред папиной дверью: в ночной рубашонке
- пред сном; и придирчиво смотрит не в дверь, а в... потопное прошлое, -
                                                                       - в дет-
ство! -
      - Откуда уселась хозяйкою дома она среди  стен  Косяковского  дома:  я
помню: -
       -  четвертый  Зачатьевский переулок; отсюда привез ее папа в парадной
карете, во фраке, с букетом цветов -
                                   - и Максим Ковалевский, во фраке, с таким
же  букетом сидел против мамочки; мамочка, вспомнив про это, всегда заболеет
глазами: поводит больными глазами: молчит бриллиантовым взглядом (от слез):
     - "Я - вас: всех!.. Убирайтесь: пошли, пошли все..."
     - "От меня... Ах, оставьте!"
     - "Оставьте..."
     - "Меня!" -
               - Я не верю: -
                            -  (ах, звездочка, белая блеском на кубовом небе
белесыми полднями -
                  - вся обезблещена!) -
                                      -   Полдни  наполнены  ужасом  ветхой,
профессорской жизни и -
                      - бороданником старых научных жрецов; -
                                                            - оттого-то: -
                                                                         - рас-
ширились  глазки ее - колесом: побежали, бежали, бегут... да и выкатилися из
глазок; алмазики перекатились в платочек: -
                                          -   платочек   сырой  остается  на
кресле; -
        - ну что же: поплакала?
     Все у нас плачут!
     . . . . . . . . . .
     На пальчик уселось кольцо с бирюзою; вернулась из Питера; и - появились
зеленые пятна на камне кольца -
                              - очень плохо!-
                                            - все знают, -
                                                         -     как    только
испортится  бирюзовая  бирюза  бирюзою  зеленой,  теряется  в  доме семейное
счастье. И вот: -
                -  уже  пр_а_зелень:  счастья  хватились;  карманы обысканы,
полки в шкафах перерыты, а счастия нет: где оно? -
                                                 - Знаю: не было! -
                                                                  -    Шафер
Максим Ковалевский в карете его утерял!.. -
                                          -  Так  пошли болтуш_и_нники: мама
болеет болезнью чувствительных нервов; воссевши, молчит; опустила головку на
грудь, перекинула косы на грудь; -
     - папа около ходит и около охает! -
     . . . . . . . . . . .
     Да, между папой и мамочкой - есть: что-то есть; пререкания тут быть  не
может, что есть пререкания, есть: очень крупные; некого только спросить: -
                                                                         - ну,
кого бы спросить? -
                  -  Отвечают  лишь  воющим  высвистом  в  стекла  порывы за
стеклами - там, затянув кисеею прозорьг: за стеклами; да отвечает лишь лютое
время  морозом;  и  виснет трескучее солнце жестокого цвета; и все белоперые
стекла застыли; со всех подоконников скоро закапает...
     . . . . . . .
     Ах!
     Я - один: я один; я внимаю пришествию маленьких звуков; от двух до пяти
тулумбукает кто-то у Помпула;  рубят  котлеты  на  кухне;  Дуняша  ругается;
ранее:  мама  звонится  словами,  как  связкой  ключей,  все  о   р_ю_ш_а_х,
г_о_р_ж_е_т_к_а_х,  ж_а_б_о;  к  двум  уж  скрылась;  три:  громкий  звонок;
тулумбасит калошами папа в передней  -  подмахивать  листики;  знаю,  -  под
каждым появится подпись: "Д_е_к_а_н М. Л_е_т_а_е_в"; зевает и жмурится; свет
ест глаза; бриллиантит окно ледопёра зимой: -
                                            -   тарарыкнет   оно  светоперой
весною! -
        - и высвистом, выснегом свищутся в стекла набеги метели; за стеклами
белое  клокотание; белый бежит - перегромом, бежит передрогом по крышам - от
нас к Реттер_е_, над Гринбл_а_том, -
                                   - над Бланком -
                                                 - куда-то -
                                                           - откуда-то! -
                                                                        - Папа,
изогнутый, трахнет крахмалом, чихая, и  -  выставит  подпись:  "Д_е_к_а_н М.
Л_е_т_а_е_в". Уже морготня зажигаемых ламп; что-то водится: сорное, вздорное;
тихо просели углы: в непрозорное, в черное; в ворохи, в шорохи -
                                                               - мамочка
плачет беззвучно! -
                  - о чем? -
                           -  Папа  встанет, качнется с натуги, посмотрит; и
что-то  захочет  сказать: не сумеет - мымыкает, грустный быкан; поморгает на
мамочку  суриком  переполненных  глазок  (от крови); махнувши рукою, уйдет в
кабинетик: сидеть в ка-бинетике.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Время обеда - тяжелое: -
     - мама боками атласит к столу; недовольно схвативши  салфетку,  бросает
салфетку; глазами в кольцо с бирюзою - - оно зеленеет: оно  -  зеленей,  чем
вчера! -
       -  бирюзы не осталось: одна неприятная зелень бросается маме в глаза;
-
- и -
    -  обед  хрусталеет  графином,  стаканами,  звонкой  грустиной и матовой
дутостью -
         - мамы, -
                 -  которая,  что ни увидит и что ни услышит, - на все пятит
губку, опухшую в ссору...
     И - папа теряется: как ему сесть да на что посмотреть...-
     - Начинает словесничать: эдак вот, эдак: -
     - "Оставьте: молчите... Ну что вы пристали?.. Ну что вы такое  сказали?
Опять - этот вздор... Та же все ерунда!.."
     - "Вы находите?.. Ах!"
     - "Очень глупо!" -
                      -  и  выставив  детскую родинку, мамочка потчует всех;
нет,  не  взглядом,  а ядом: все то, что ей скажут, ей лучше известно; и все
виноваты: кругом виноваты; -
                           -  и  брови взлетели на маленький лобик; и строят
без слова такие зацепы из мнений, что -
                                      -   суп   застревает   в   дыхательном
горлышке:  кашляю;  папа  совсем растерялся; со страху он выскочил с громким
вопросом.
     Всего мне страшней, что ко мне повернутся с вопросами: станут во мне за
столом развивать любознательность к точному знанию; знаю, что  мама  на  это
нахмурится; и - поглядит исподлобья; и  я  -  поникаю;  и  я  -  поперхнулся
ответом; на папин вопрос - ни гу-гу: промолчу: -
                                               - потому что наверное, -
                                                                      - папа
уйдет, а когда я остануся с мамой один на один, то -
                                                   -  пребольно ухватится за
руку, дернет к себе; и схвативши густую гребенку, вонзит ее.
     - "Ой, ой, ой!"
     - "Что такое? Ой, ой? Представляешься ты с "ой-ой-ой": замолчи!"
     И расчешет гребенкою волосы:  лучше  бы  выдрала  их,  чем  так  мучить
ребенка гребенкой: расплачусь; и тут получу: бирюзою по носику.
     - "Ну?"
     - "Пошел прочь!.."
     Бледноглазо ласкает, не грея меня, пустоцветное небо; закат розовеет  с
хрустальной сосульки; и розовый дым пробежит кисеею по розовой крыше.
     . . . . .
     - А то она пальчиком тихо грозит, показавши кольцо с бирюзою:
     - "Послушай-ка, Кот..."
     - "Заруби у себя на носу: ты  мне  будешь  чужой!"  И  полнеющий  вдруг
подбородок прижмет она к шее; сидит - худовзорится.
     Время темнеет; и вот:  фиолетовой  флейтою  льется  триоль;  и  вишнеет
клочочек ушедшего света: чернеет на небе; змея, полосатое время, - ползет; и
беззубо  оскалилась  старость  в  чернотных  пустотах  губимого  мира;   уже
чернорукая тьма протянула огромный  свой  перст  сквозь  стекло;  безголово,
безного столбом к потолку поднялся Чернорук, уронивши свои пятипалые руки на
шейку; и - сжал мое горлышко:  темными  страхами.  Я  сожимаюсь:  припрятать
развитие (я - развиваюсь, увы!);  недогадливый  папа,  ко  мне  обратясь  за
обедом с мудреным вопросом, желает скорей обнаружить развитие, чтоб подарить
котелок, подарить сюртучок и футляр для очков, и брелок для  часов;  отвечаю
нарочною глупостью; папины карие глазки забегают, очень печально завертятся,
и - опускаются прямо в тарелку  горячего  супа  (он  дует  на  ложку);  а  я
посмотрю исподлобья на мамочку: -
                                -  мамочкин взгляд изменился, когда заболела
она: стал какой-то животный... -
                               -   и  мама  бросает  животный  свой  взгляд,
нападая  на  нас:  и  - понять невозможно: глядишь маме в глазки; за глазки;
останутся  мамины  глазки,  на  глазки  мои  не ответят; не принятый маминым
взглядом,  мой  взгляд  побежит, как мышонок, от маминых глазок; и вижу, что
папочка  мой  из  тарелки  моргает,  внимательно  глядя, как я заморгал; его
глазки,  мышата,  метнутся на мамочку; глазки у мамы, что родинка: смотрят -
не видят!
     . . . . . . . . . .
     Мы  с  папою  редко  вдвоем;  разобщились   молчанием;   помнится   мне
невозвратное время,  недавнее  время,  когда  еще  мама  здорова  была;  так
свободно пошучивал папа, вникая во все, что случалось со мной;  и  лечил  от
расстройства животика: -
                       - помню: - однажды схватило животик; я плакал; а папа
-  крутой,  головастый,  приземистый,  вдруг набежал из-за двери со склянкой
касторки,   тряся  бородой  с  напускною  свирепостью;  забултыхался  буфет;
растяжелой  стопой  он  ударил в паркет, заплясавши вокруг моих криков таким
прыгуном;  и  столовою, ложкой махая под носиком, топал словами свой громкий
стишок, сочиненный по этому поводу чтоб позабавить меня:

                         Экий дурачишко, Котик!
                         Ты не слушаешься няни:
                         День и ночь пихаешь в ротик
                         Всякой мерзости и дряни.

                         В наказанье вместо порки
                         Я принес тебе касторки...
                         Раскрывай-ка, братец, ротик:
                         Мы прочистим твой животик... -

                                                      - И все рассмеялись; и
тут  же в столовую ложку наливши касторки, он вылил касторку в раскрытый мой
ротик; шутливо подшаркнул и громко подпрыгнул под это событие; -
                                                               -  скоро меня
потащили в отдельную комнату: чистить животик.
     . . . . . . .
     Мне  помнится,  да,  невозвратное  время, когда не боялся ласкаться я к
папе;  теперь  не  ласкаюсь к нему; я - догадливей: понял, что папе скандалы
вредны;  затаился  от папы, любя его крепко; и было мне горько, и плакал я в
зорьки;  но  слезы свои утаил: потеряли друг друга (утратил я друга!); и эта
потеря  в  годах  затерялась,  когда потерял я способность: быть искренним с
папочкой; все же я думал тогда: это есть добродетель моя; этот крест я понес
по  годам,  как  невидную  помощь  для  папы и мамы; когда собирались они за
столом, то могли друг на друга взорваться: словами и взглядами.
     Странно!
     Бывало  хожу  средь  теней;  и  воздушно  повиснет  косматость   теней;
заведутся везде бороданники; я пробираюсь меж них, но сквозь  них  натыкаюсь
на ужас, а ужас - хохочет: обнять меня хочет... -
                                                -  Я  мог провалиться сквозь
пол,  где  живет  зубной  врач, поднимая зловоние снизу искусственной варкой
зубов; он мой зуб оторвет и торжественно вставит чужой и зловонный... -
                                                                      - Подолгу
я  думал  о  варке  зубов  и подолгу я слушал тяжелые стоны (там - дергались
зубы);  и  мысли  о гибели, бездне и варке зубов поднимались во время обеда,
когда  убегала  душа  в  задрожавшую  пятку  от  страха, что папа, схвативши
тарелку,  отгрохает  в свой кабинетик, замкнувшись на ключ, и не выйдет: там
канет  навеки;  собрав  чемоданы, меж тем в Петербург убежит наша мамочка; а
Генриэтту  Мартыновну  выкрадет  "Ц_е_т_т";  я  -  останусь один; в одинокой
квартире; и вот позвонят: -
                          -  и придет, отворивши из сумерок дверь - господин
в  сюртуке,  в очень черном: с намереньем очень позорным; останемся с ним мы
один на один; промычит на меня он бычачьею мордою: он -
                                                      - Черномордик!
     . . . . . .
     Однажды я видел томительный сон, что -  свершилось:  что  папа  и  мама
потеряны, что унесен я в квартиру, такую ж, как наша; но  знаю  -  не  наша;
какая-то дама (не мама) меня утешает (не так утешает!),  меня  уверяет,  что
мама она; вдруг проходит по комнатам  папа;  к  нему  я  кидаюсь,  ловлю  за
сюртук; повернулся он: вижу - лицо то не папино!..
     Странное что-то  творится  у  нас;  запирается  папа  от  мамы;  и  там
производит ужасные вещи,  которых  не  знает  никто;  там  становится  он  -
клокотун: ярко-красный; дрожит пятипалой рукою над мухою  он,  уцелевшей  от
лета; и - "цап": ее ловит; и муха сидит у него в кулаке; -
                                                         -    оторвется   ее
голова   -   дергунцами,   дрожащими   пальцами;   папа  над  мухой  сидит -
ярко-красный, ужасный; я знаю, что это не муха, а - мама...
     И странно, и страшно теперь в выдуваемых  бурею  комнатах;  все-то  мне
кажется: что-то взвывает; вдруг: все освещается  свечкою:  видится  мама  за
свечкою; хлопает, шлепает туфлями; шамкает туфлями прямо в переднюю:  верно,
подслушивать, что говорит про нее  Афросинья  (на  кухне);  вдруг  звук:  то
забила, забегала палочка хвостика из уголочка: то Альмочка по  полу  хлопает
хвостиком; -
           - нет -
                 -  не  подслушала:  в  кухне  -  молчание;  Альмочка выдала
маму...-
       - И мама на Альму затопала: палочка снова захлопала;  все  освещается
сызнова - только в обратном порядке; проходят со свечкою: мама за свечкою...
Шлепает, шаркает, топает, шамкает... Что-то взвывает: -
                                                      -  прошедшею  полночью
было, я знаю наверное, -
                       -  шествие  злых  черничей от угла до угла: по ковру,
мимо  стульев;  я - видел; сказать, - не расскажешь; они, черничи, проходили
всегда:  проходили  года  (от  угла  до угла) - по ковру, мимо стульев; луна
нападала  на  них  световыми  мечами;  и  толпы  немых черничей упадали, как
замертво, на пол; луна уплывала за тучу; они ж, -
                                                - черничи, -
                                                           -    повосставши,
валили ватагой из черной норы угловой: по ковру мимо стульев; и - не было им
ни конца, ни названья!

                                  МИХАЙЛЫ

     Ноябрь, снегодар, выгоняющий саночки, дни осаждает обвейными  хлопьями;
папа свисает в передней огромной оторванной шубой (ее  подшивали  уже  много
раз, она рвется: наверное, он на ходу задевает о желоб) -
                                                        - свисает в передней
енотовой  шубою,  громко  покашливая  и отрясая снега; он стоит в превысоком
своем   колпаке  из  мягчайшего  котика,  с  желтым,  рогожным  кульком  и с
портфелем;  в  портфеле  -  дела  факультета,  в  кульке - златоглавые вина:
двенадцать бутылок - мадеры, портвейны и хересы; это - кануны Михайлова дня;
прибегут поздравители завтра: Михайлы - останутся дома.
     У нас - полотеры: отставили мебель, кровати, столы; и - сложили  ковры;
один  ползал  по  комнатам,  став  на   колени;   рукою,   сжимающей   воск,
процарапывал, хмуро потея, белесоватые, вощаные зигзаги,  показывал  грязную
пятку, которую Альмочка, выставив морду, старалась куснуть и  привзвизгнуть,
как будто бы пяткою пнул полотер ее.
     С белой плетеной корзиной пришла Афросинья; у ней -  пестроперая  дичь:
безголовая птица; я вижу - кровавое горло и желтую лапу; и знаю, что  завтра
к обеду все это иначе подастся на стол.
     Мама строго уткнулася носиком в пестроперого рябчика: нюхает:
     - "Нет".
     - "Нет, - нет-нет!"
     - "Не возьму: ни за что".
     О, скорее бы завтра.
     . . . . . . . . . . . . .
     И вот оно "з_а_в_т_р_а".
     О, сколько же розовых, рдяных  носов  рдеет  в  рдяный  мороз.  Сколько
розовых рдяных стрекоз приседает: поблескивать холодом; и за окном рассыпают
песок, чтоб не падали; нет, не ноябрь, а - декабрь: и рождественским снегом,
и блещенским холодом будут выскрипывать  ноги  на  улице;  будут  вынюхивать
дымы; лопаты ударно захаркали жестким железом о мерзлые льды.
     И звонок, очень звонкий: приносят картонку; от нетерпения сердце мое  -
ходуном; а у мамы глаза - колесом; мамин  ротик  цветком  раскрывается:  там
язычок-червячок; и она - облизнется,  как  кошечка,  от  удовольствия:  торт
Толстопятое прислал; и картонку несут прямо к папе;  прелюбопытно  уставился
он из халата на торт, поправляя набрюшные кисти:
     - "Скажите, пожалуйста..."
     Мама наклонится, вытянет губки:
     - "Ну вот: поздравляю..."
     И глазки - две ласки: проглядные,  как  абажурики:  снимешь  их  -  два
огонька; и прилобился наш именинник к протянутым губкам; я знаю:  от  глазок
теперь подожгутся; у всех огоньковые глазки зажгутся; да, да, - сколько  раз
именинничал папа; и - будет еще именинничать он: а уж  там  поглядишь,  и  -
ударная старость стоит с своим даром: с неблагодарным ударом.
     И папочка стар: пятьдесят уже лет.
     Он  сидит  за  столом,  отдыхая  пред  трудной  обязанностью:   угощать
посетителей, предлагая то сига, то сыру, то масла, то хересу, - перед куском
шоколадного цвета стены, опираясь  большой  головой  в  косяки  своих  полок
кофейного цвета; сидит без очков в бледносером халате;  сидит  -  в  большой
нежности - так, ни с того ни с сего, пред  собою  поставивши  кремовый  торт
Толстопятова, весь припадая опущенным плечиком к стулу, - такой большелобый,
с  упавшею  прядью;  его  голова,  чуть  склоненная  на-бок,  доверчиво  нам
удивлялась совсем голубыми глазами (не карими):
     - "Вот ведь скандал!"
     - "Именинник".
     - "Скажите, пожалуйста".
     Он улыбался тишайше себе и всему, что  ни  есть;  и  казался  китайским
подвижником, обретающим "Середину и Постоянство" Конфуция; эдакой ясности  -
нет, я не видывал.
     А между тем приходили к нему, то Дуняша, то мама:
     - "Пришли поздравлять педеля".
     - "Пришел дворник Антон..."
     - "Ночной сторож..."
     - "Водопроводчик..."
     Помаргивал папа беспомощно в нас виноватыми  глазками;  и  выгрохатывал
шуточки:
     - "Педель не пудель".
     - "Антон-с? Без антоновки?"
     И, доставая бумажник, выкладывал деньги.
     Перевалило уже за одиннадцать утро: заглазалась в окна ворона:
     "Шу, шу".
     Пролетела.
     В столовой теперь  расставлялись  столы;  и  вкладные,  огромные  доски
теперь закрывались снежайшею  скатертью;  горы  фарфоровых  звонких  тарелок
блистали протерто; бренчали  о  вилки  ножи,  полагаемые  Дуняшею;  выставив
глупую морду, коптился на блюде промасленный  сиг,  золотисто-коричневый;  и
появлялись сыры и колбасы, и рюмки,  и  стая  бутылок;  и  гнутые  полукруги
сидений обставили стол; чистота и порядок - во всем.
     Это мамочка распоряжалась, нарядная, в клетчатой юбке,  виляя  огромным
турнюром, шурша казакином,  прекрасным  и  розовым,  с  острой,  как  башня,
прической, проколотой золотым гребешечком; и с глазками,  укусившими  больно
шершавую руку Дуняши:
     - "Нет, нет".
     - "Не сюда".
     С  зажигавшимся  розовым  личиком  маленькой  куколки:  горло  заколото
брошью, которая - круглая; в ней - белоперая дама сидит  с  волосами  совсем
рыже-красными: это какая-то там фаворитка: м_а_д_а_м; вижу:  мамины  глазки,
туманные  глазки,  теперь  обострились,  как  пьявкины  глазки;  зелененькие
огонечки забегали по серьге с бриллиантом:
     - "Опять напустили вы чаду из кухни".
     И - красненькие огонечки забегали по серьге с бриллиантом.
     Звонок - очень звонкий:
     - "Мамаша".
     То бабушка: в светлом, коричневом плисовом платье с  парадными  лентами
плисовой свежей наколки,  с  лиловеньким  поминаньем  в  руках;  и  она  без
турнюра; за нею бледнеет безлобая тетечка худенькой палочкой; следом за  ней
- остолбенело войти не решается, весь  озлащенный  веснушками,  переправляя,
представьте же, белый свой галстух, сам дядя Вася. И мама ему:
     - "Это верх неприличия! При сюртуке белый галстух".
     И вот понесло пирогами из кухни: с капустою,  с  рисом  -  с  рыбой,  с
вязигой, с морковью и с мясом.
     О, сколько же розовых, рдяных носов будет рдеть,  забегая  в  переднюю,
шаркать ногами, покрякивать, громко сморкаться и спихивать шубы  в  Дуняшины
руки, внося за собой из мороза щекочущий запах  горелого;  будет  отряхивать
блещенский снег с обсосуленных  усиков,  чтобы,  украсившись  всякой  игрой,
миловидно влетать, спотыкаясь о блюдо  вносимой  большой  кулебяки;  звонок:
быконогий  профессор,  седой   бородавочник,   тут   белоброво   пройдет   с
поздравлением, сядет, засунет кусок кулебяки в зашлепавший рот; и  забрызжет
слюнными словами; звонок: Малиновская станет ободранным  остовом,  с  белым,
бескровным лицом - переплющенным плющиком; едко  напомнит:  понюхает  воздух
своим фиолетовым  носиком;  воздух  испортит  зловонным  вопросиком;  с  ней
проплывет многородная дама с большим животом; Малиновская спросит:
     - "Который?"
     - "Двенадцатый".
     Самославный нахал, сочноротый присяжный поверенный, крякнув  крахмалом,
покажет  себя,  как-то  вишнево   взором   уставится   в   херес,   прозубит
двусмысленный свой  каламбурчик  и,  клюнув  из  рюмки,  баранно  изблеется;
перекрахмаленный же щелкач - тут как тут: щелк да щелк-толк толочь.  Кто-то,
странно запачканный, хмурый, как йодный раствор, позабудет уйти; и останется
с нами обедать; трескочный негодник поднимется с  места  н,  сделавши  общий
поклон, на который ему не ответят, пройдет в полусумрак  передней,  несолоно
с'евши; перегрохочет у нас за столом в своем полном  составе,  как  кажется,
весь факультет; попечитель учебного округа сам занесет свою карточку, но  не
войдет; будет щуриться, ласково кланяясь, добрый такой и стыдливый профессор
Жуковский: мужчина мужчиной, а  голосом  плачет,  как  женщина;  неизменяемо
выйдет из двери, столкнувшись с уже уходящим Жуковским, принесший с создания
мира свою седину, очень маленький, мило моргнувший Янучин; казался мне малой
рыбешкой, но очень костистой (проглотишь - подавишься: сядет у нас презирать
настроение общества: ухо держите востро. Верно, "Русские Ведомости" получили
известие): -
           -  я недавно еще его встретил на улице: встретивши, вспомнил, что
тридцать  пять  лет  его  знал совершенно таким же: всегда очень стареньким,
седеньким;  верно,  с  пеленок он ходит с седою бородкой, с вихрами белейших
волос,  привскочивших  над  маленьким,  очень  морщистым лобиком, с красным,
свисающим носом, который хватает он пальцами; -
                                              -   вломится   тучный,  всегда
запыхавшийся   словом,  Сергей  Алексеевич  Усов,  чеботарея  тремя-четырьмя
бородавками,  точно вкуснейшею ягодкой: да, земляничка на нем вырастает; его
фунтовое,  тяжелое  слово  прихлопнет  совсем  щелкача;  тот,  прихлопнутый,
фукнет, как пыльник; и облачком фука, зеленого фука, - осядет на скатерть: -
                                                                           - не
то Веселовский -
               -  иной,  волоокий,  надутый  таким  невесовым  превыспренним
воздухом: все выдувает легчайшее, витиеватое слово, которое носится сдунутым
пухом  (коль  в  нос  попадет,  так  чихнешь, - не поймешь); и не то говорит
Алексей   Веселовский   нам  спич,  а  не  то  преднадменно  сдувает  цветки
одуванчика;  пухом  несется,  не  зная  куда и зачем, на словах, обрамленный
власами: -
         -  Сергей  Алексеевич  Усов,  куря,  осыпается  пеплом,  насмешливо
слушает; вдруг засипит, да и выпустит дымным кольцом бедокурное слово: -
                                                                       - летит
бедокур в перекур: -
                   - да,
я знаю, что все они будут.
     . . . . . . . . . . . . .
     Ну вот, начинается: слышу звонки; я сажусь - наблюдать  (под  окошечко;
там за окошком: ворона стучит черноносо в окошко из  белого  снежного  пуха;
пошли облака; и пушисто летит  среброперый  снежок):  а  в  столовую  быстро
влетает студент-первокурсник, носатенький, с черной бородкой, при  шпаге;  и
папа выходит навстречу ему; он стремительно подлетает,  восторженно  дергает
папину руку; и щелкнувши ножкой, от силы щелчка отлетает чрез комнату в угол
с оторванной бедной рукою (о, сколькие руки оторваны им); он отсюда проходит
к столу: опустить над тарелкою  нос:  это  -  Батюшков,  внучек  поэта;  его
теософия  ждет  впереди;  и  приходят  еще  два  студента:  один  -  Алексей
Николаевич Северцев, тощий, высокий, старообразно изогнутый; Паша  же  Усов,
студент богатырского вида, пройдет, мимоходом, подкинувши в воздух ладонь: -
     - и летит среброперый пушистый  снежок  за  окошком,  пушисто  ложится;
ворона нахохлилась; шариком стала: давно цепенеет она; я  смотрю  и  туда  и
сюда: за окошко и  в  дверь;  подают  кулебяки;  снежайшие  старцы  проходят
почтенно; строжайшие старцы  глядят  вдохновенно:  в  пространстве  столовом
бубухают словом: сутулится папа с ненужною помощью; широконосо, порой указуя
на стол:
     - "Дичий сыр".
     - "Предлагаю вниманию".
     И миловзорится мамочка:
     - "С мясом".
     И все среброперый снежок пролетает безвесным  сметаемым  пухом;  вороны
прижались друг к другу  на  крыше:  баранно  проблеяли  смехом:  да,  да,  -
Малиновская вкусом - сухая тарань, а костями - колючая корюшка; для чего она
делает вид, что она либеральная телка. И руку отставит, и ногу  отставит,  и
просто молочные реки текут; -
                            - и баранно проблеяли смехом; стоит: га-га-га, -
ба-ба-ба-"Дбакра...  Обокрали...  Баллотируют"  -  пересекаются фразы: - "Но
нет-с,  -  поспешите  подать  резолюцию...  вы  в  факультетском порядке..."
"Дуняша,  вы  что?"  -  Шубы, барыня, негде уж вешать... "Повесьте на стенке
диплом, сударь мой..." Абакра... Ба-ба-ба - га-га-га. -
                                          - Затрясется буфет: это папа, сияя
глазами, проходит с бутылкой рябиновки и наклоняется в быстрой услуге:
     - "Рябиновки". -
                    -  "Э,  да, он мыльник: надутый словами, летал пузырями;
он  -  лопнул-с.  Я  вам  говорю, что он лопнул", - - сипит перекуром Сергей
Алексеевич Усов -
                -  но  тут  появляется  сам  Алексей Николаевич Веселовский,
надменно надутый; и все - замолкают: -
     - "Ппсс".
     - "Ппсс" -
              -  Засвитал  пульверизатор  сосновой  струею: то мамочка хочет
очистить закуренный воздух: -
                            -  "Мы с Мимочкой, Фимочкой, Фифочкой, Фофочкой,
Мисиком, Тосиком едем на праздники к брату в деревню... -
                                                        - Га-га-ба-ба-ба". -
                                                                           - Папа
выскочил  быстро, карманом своей разлетайки опять зацепился за ручку, карман
оборвал:
     - "Обратите вниманье: икра!" -
                                  -  наклонился  над Гротом, который, войдя,
пересек  криворотую злобу профессорш, уже черноброво уселся в прекрасной (не
слишком  ли)  позе,  естественной  (слишком  естественной),  черные  кудри с
бородкой склонивши на руку; и делает очень красивые жесты другою рукой:
     - "Передайте балык".
     Но сутулясь и так доброносо уставясь очками, мой папа стоит за  спиной,
улучая минуту рукой указать;
     - "Дичий сыр очень вкусен..."
     И Грот:
     - "Благодарствуйте". -
                          -  Он обращается к многососальнице кислых лимонов;
а  папа, очкастый, главастый, но прыткий и кидкий, оставивши Грота, разводит
везде  юмористику  точек,  ведет  параллельные  линии  карими  глазками; и -
перекидывает  параллели:  от  сыра  к  колбасам; сегодня ему философствовать
некогда;  и  -  философствует Грот перед важной двугубою дурой, профессоршей
Кисленко;  да,  говорят  -  в  ней  грудастые  страсти,  а держится стянутым
пыжиком;  губки  подтянуты  малой горошиной, точно свистеть собирается: если
распустит,  они будут ломти; ей мамочка робко укажет на кисть винограда; она
-  отвернется,  как  будто  не  слышит; и мама, обидясь, предложит опять: ей
ответит   двугубая  дура  сугубою  грубостью;  ей  повернет  свой  турнюр; и
подтянутым  пыжиком  слушает  очень  красивого  Грота; и карандашиком делает
очень  покорно  отметки  она  в  своей  маленькой  книжечке;  слушает  Грота
почтенный  фразер,  весь надутый двумя юбилеями; сжатый своей приготовленной
фразой,  как  крепким  корсетом,  сидит дожидаясь удобного случая, - вскинет
пенснэ;  и  -  рисуется белою плешью; и - вот: случай стукнул; и - поднимает
бокал, поднимается сам, и, возвысясь над спинкою стула, - он дует устами -
                                                                         - и
пучный  пузырь  образуется;  жилы  нальются;  и  от  усилий  своих рассыпает
песочек;  и  правой  рукой  поднимает он выше и выше шампанское; левой, едва
помавающей, -
            -  около уст принимается он это все развивать: разовьет до того,
что  руки  не  хватает;  тут  - лопнет: и все с уважением смотрят в пустое и
общее место; качается в воздухе палец, да взвешен в пространстве бокал, -
                                                                        - а
все  прочее  лопнуло:  нет  никого;  только  -  стул,  а под стулом песочная
горсточка;  горсточку  вынесут; с папочкой чокнутся: это ему говорилось: он,
он  -  дорогой  именинник;  привлек он фразера, который, ведь, каждый день -
эдак  (до  юбилея,  до  третьего) дуется где-нибудь: наговорил библиотеку, а
написал  - две брошюры; напротив - сидит безобразник: зарос волосами до глаз
он,  -  до  маленьких  щелок:  до  злейших, хитрейших: и - чешется: обезьяна
какая-то. Я говорят, - умник он -
                                - Виндалай Урванцов: -
                                                     - я боюся, что рявкнет;
он  рявкнет, - от ужаса руки трясутся у всех; рот расширится до... окончания
мира;    оттуда   несет   океаном   каким-то;   его   называют   т_р_у_б_о_й
и_е_р_и_х_о_н_с_к_о_й;  и  где  ни  вострубит  - день первый; и - хаосы; и -
двадцать пять болтунов просто лопнут; тогда рот замкнет он; и - чешется; и -
озирается:  дикий  и  красный, сконфуженный; после него - минут пять тишина:
вижу   -  движутся  рты,  а  не  слышу:  оглох;  Виндалай  Урванцов  ударяет
царь-пушкой; ударит - океанической ширью повеяло; он же, ударив, конфузится;
робкий:  никак  все  не может жениться; - все женится, женится, а от венца -
убегает.
     Темнеет в столовой,  редеет:  за  окнами,  там,  -  о,  какое  горение,
преображение и - просияние; пресуществилось, восстав  из  нецветного  дня  -
самоцветным, просветным: багровым, пунцовым, лиловым; и - кажется  новым;  и
день - провоздушен, освечен; летит прямо в ночь; -
                                                 -  но  в  столовой сплошной
беспорядок;  собрание  ело  и прело, сидело, галдело; казалось - наладилось;
вновь  начинались  везде  нелады;  образовались, казалось, у нас за столом -
К_у_з_н_е_ц_ы   и  М_е_д_в_е_д_и  повсюду  расставятся  друг  перед  другом;
попеременно  кидаются кулаками и словом - на середину меж ними; посередине -
молчит  дядя  Вася,  напуганный  криком; уже отодрали копченую кожу; под ней
бледно-белый  балык,  показав  свое мясо, об'елся: лишь рыбья копченая морда
глядела  совсем удивленно недвижимым глазом, затем перейдя в многокостье; от
дичьего  сыра  остался  желтеющий  жир  да  бумага  свинцовая,  а  от икры -
обсыхающий  ножик;  никто  не  звонится;  наполнил  переднюю гомон; а стулья
отставились  все,  образуя  то  двойки,  то тройки, застывшие в споре; тут -
скомкана скатерть, а там - залита.
     И - всегда так:  бывало  они  пустовзорились  все  в  громословы  свои;
отхихикнет один, все - подфыркнут; и - смолкнут; и вдруг побегут  перегромом
по комнатам; передвигаются стулья,  прощаются;  и  -  зазывают  друг  друга;
закуски - из'едены; множество грязных  тарелок  несется  на  кухню;  все  то
перемоется, будет запрятано снова в буфет; потечет все по-старому,  будто  и
не было вовсе Михайлова дня никогда; но -
                                        -   он   будет   опять;   это  все -
повторится; оно повторялось уже от Адама; и будет оно при восстании мертвых;
да,  мертвые,  повосставши  из  снега,  придут,  громыхая  калошами,  в этот
таинственный день к нам за стол: -
                                 -  о,  горение,  преображенье,  за  окнами;
пресуществилось  там  все  из  нецветного  дня,  -  самоцветным, просветным:
багровым,  пунцовым,  лиловым;  и  -  гаснет.  Все  -  пусто:  и наш дорогой
именинник   ушел   отдыхать;   отдыхает   и   мамочка;  а  из  угла  завелся
чернодуб-бородан;  это  -  тень; он - выходит тихонько; и бродит - легонько;
царапает тихо обои... своим... тараканом...; -
                                             -  пройдут  чернодумы,  пройдут
бороданы  нешумною  поступью;  толпами  встанут,  за  руки возьмутся; руками
сольются; и -
            - будет одна чернота: -
                                  - ночь - присутствие - да: очень многих; и
- нет: не отсутствие их...
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Уж за окнами холод синел -  там  на  все  вылезающим  дымом;  слагалась
градация всех умерканий в  голубоватые  тусклости:  от  сине-серого  и  -  к
сине-синему; и от него - к сине-черному, к черно-лиловому даже;  перемеркало
все это - в чернила пролитые за окошком: густые, сплошные. -
                                                           -      А      наш
именинник: -
           -  лежит  на  постели:  на  жесткой постели, заставленный шкафом,
совсем без очков, обнаруживая морщинки у глаз, утаенные стеклами, - бледный,
усталый,  за  день  прохудевший  и  меркнущий  в  умерканиях  дня: и бросают
прохожие  сумерки ряд своих мрачных вуалей на это лицо; в сине-сером оно еще
белое,  а в сине-синем оно - засерело; в сплошном сине-черном оно просинится
едва от постели:
     - "Да, папочка - старится..."
     Он же привскочит с постели; и растирает глаза:
     - "Ах-ах-ах-с".
     Копошится уже над очками; и - суетится, отыскивая карандашик  и  чиркая
спичкою: разорвались черноходы ночей - в блеск свечей.
     - "Что вы - эдак же вредно кипеть: целый день."
     - "Ничего-с, ничего-с".
     И ушел - в вычисления.
     - "В клуб бы не шли".
     Наливная слеза задрожала из глазок: боюсь, что расплачусь: в  пробежное
время бежим  неизбежно;  я...  с  желтеньким  кубиком,  мама  -  со  шляпной
картонкой и папочка с новой брошюркою:  "О  р_а_д_и_к_а_л_е  э-и_к_с":  -  я
боюсь: я расплачусь: ну, мне еще можно бежать, маме можно, а  папе  -  куда?
Пятьдесят ему стукнуло: был именинником; и - перестал: побежал с  именинного
дня по дороге времен -
                     -  и  я  вышел  тихонько  в  гостиную: кресла стояли во
мраке;  и в креслах сидела: компания мраков, - и передразнивала тут сидевших
гостей;  и  такие  же мраки взирали в оконные стекла тяжелыми взорами; мраки
стояли под легкими шторами; мраки стояли шпалерой: -
                                                   - немых кавалеров -
                                                                     - надев
свои фраки.

                                АГУРО-МАЗДАО

     Стою у окна под ореховым крепким багетом:  повешена  слетная  штора  на
медных колечках; а - подают самовар, посылающий в воздух развитие пара:  под
склянную лампу; я липну к окну, где твердеет Москва; и за нею леса, города и
поля, по которым несутся с границы швейцарки и немки к нам, к  детям,  и  по
которым поедет француженка.
     Вот носороги  идут  коридором  (буфет  задубасил  стопами:  подпрыгнули
бюстики); то из дверей - голованится папа, уставясь в меня жестяными очками;
стоит, совершая за дверью застежку своих панталон;  вот  уже  бултыхнулся  в
проход, подмахнувши одною рукой, прижимая другою рукою  зеленую  книжечку  к
боку: спешит он за стол, свирепея усами:
     - "Ну, Котик, дружок мой!.."
     - "Поучимся".
     Перед собою поставит: привяжется - шаркать; я  шаркаю  ножкой,  тряхнув
головою одною (я - в платьице: кудри мои, залетав, пощекочут под носиком):
     - "Так-то вот!"
     Так-то я! -
               - А у Дадарченок мальчики шаркать не могут; один ослюнявится,
свой  кулачишко  засунувши  в  ротик;  другой  еще  ползает;  Сонечка делает
книксен; а мне она делать не хочет; мы просто целуемся:
     - "Раз!"
     И - готово: скорехонько...-
     Папочка, громко отшаркав, сажает меня на колени; он - в форменном фраке
(сорвется на  лекцию);  спешно  споткнется  мясистым  лицом  пред  раскрытою
книжкой, сутулый и скошенный на-бок: кусает он розанчик, бегает он языком  в
отдаленные  страны,  где  солнце  ярчеет,   где   ходит   обвитый   тюрбаном
оливково-бронзовый индус, где перс в полосатом халате отчавкает персиком.
     Солнышко, ясный фазан, распускает теперь светопер  через  зимние  дымы;
оно многознайками - зайками - к нам забежало *из окон; и в нем - пустолеты.
     - "Вот так-то, мой Котик!"
     - "Россия, брат, - во!" - раскидает ладонями он,  мне  напомнивши  жест
Саваофа под куполом Храма  Спасителя  (нос  Саваофа  был  взят  Кошелевым  с
профессора Усова: нос - в три аршина!)...
     - "Огромна!"
     - "Она заключает"  -  подбросит  он  ножик  и  ловко  подхватит  его  -
"Туркестан, и Кавказ,  и  Сибирь,  Бухару  и  Хиву,  и  Финляндию"  -  ловко
подбросит он ножик...
     - "Урал" - и поймает его... - "Повтори..."
     Повторяю:
     - "Сибирь, Бухару и Хиву..."
     Бросит ножик:
     - "В Сибири, брат, холод, а в Туркестане растут  тростники:  там  сидят
полосатые тигры и кушают сартов; у сартов халаты, пестрейшие, братец мой".
     Пахнет антоновкой, ходит словами:
     - "У нас есть Камчатка; и даже Дляской владели мы, но... чорт возьми" -
и лицо прорезает угрюмая складка, и смотрит пустыми глазами от ужаса:
     - "Чорт возьми! Немцы, чинуши, ее  проморгали:  Яляску  мы  продали"  -
щелкнет он пальцем под носом и сделает кукиш  из  пальцев:  -  "за  миллион,
братец мой!"
     Прокислеет лицом и покажет язык:
     -  "Насажали  нам  немцев  министров:  Ламздорфов  и  прочих;  об  этом
стараются Бисмарк с Кальноки:  у  Бисмарка  три  волосинки...  Аляску-то,  -
продали!"
     Тут приумолкнет, как будто он слушает внутрь себя,  глазки  зажмурит  и
рот разожмет, приподнявши разноздренный нос: и  -  свирепо  чихнув,  достает
торопливо платок из-под фалды; потом на словах, - да в припрыжку:
     - "Но все-таки, гм: кое-что да осталось у  нас".  И  конфузится,  очень
довольный богатством России:
     - "Вот так-то вот, Котик".
     Вот так-то и мы: развиваемся мы!..
     . . . . .
     Из  столовой  -  открытая  дверь:  там  -  гостиная   дверь   открывает
таинственно мамину спальню; за ширмочкой с лаковым  полем  небесного  цвета,
откуда летят на резьбе  златокрылые  аисты,  под  голубым  одеялом,  космато
поставив головку на голенький локоть, - протянута мамочка в  слух;  затаивши
дыханье, она собирается нам доказать, что нельзя развиваться, - угрозою:
     - "Котик!"
     - "Сюда..."
     - "Не смей слушать!"
     - "Тебе это - рано!"
     - "Поди-ка сюда!"
     Как уйти?
     - "Кот, останься!" - ощерится папочка...
     Что тут поделаешь?
     - "А?"
     - "Ты не слушаешь матери?"
     - "Я?"
     - "Так и знай: я - не мать!"
     Как не мать? Я, - робея, пойду; но едва я пойду, как за мною  притопнет
словами споткнувшийся папа, расправивши руку с дрожащими  пальцами:  "ц_а_п"
за юбчонку, и запах антоновки вдруг пропадет; и повеет другим  уже  запахом,
свойственным тоже ему; этот запах притушенных стеариновых  свечек  и  жженой
бумаги бывал мне знаком, когда папа с затушенной свечкою шел в кабинетик  из
темненькой комнатки; вот - наливается жила на лбу; наливается жила на шее; и
- длится молчание, полное ужаса: -
                                 -   воют   в  трубе  древотрясные  ветры; и
явственно слышится звук белендрясов, строчимых на швейной машинке (строчится
экспромт: маскарадный костюм); -
                               -  слышен  звук упадаемых дров (он из кухни);
несется  уверенность  (экая  шалая  мысль!),  что на кухне пропахло овчиной;
Антон,  дуботол,  дровощеп,  стоеросовый весь, дровостволый какой-то, свалил
там вязаночку; и пососав заусенец, ушел, отвонявши овчиной: -
                                                            -    пойти   бы:
понюхать овчинки!
     . . . . .
     Мне память проносит все это некстати, - от страха, что мама проснулась,
как тигр, залегая за ширмами, чтобы оттуда повыпрыгнуть, щелкая  зубками;  и
затащить меня, сарта, за ширмочки.
     И потому-то: когда закатается папа словами (так  рой  деревянных  фигур
закатается в шахматном ящике), - память моя убегает из пяточки в пальчик: со
страху, что мама проснется; со страху же крутит в  головке  какими-то  вовсе
ненужными мыслями: -
                   -  видел  недавно я справа и слева от солнца - два ложные
солнца;  два  солнца  померкли,  а  солнце  - осталось; померкнет персидское
солнце,  померкнет  индийское  солнце,  как  папа исчезнет на лекции: мама -
останется!
     Громко подтопнет тут папа:
     - "Ты, Котенька, знаешь ли, вовсе не слушаешь?"
     - "Эдакий ты!"
     И поддернувши  скатерть,  запляшут  по  скатерти  пальцы  -  горошками;
дернется словом:
     - "В России есть... что?"
     Я - споткнулся: молчу; я - такой раскарякой сижу; я -  такой  недотяпой
коснею:
     - "Урал!"
     - "Есть Урал" - грохотнет и наставится он:
     - "Я еще?"
     Я - не знаю: навалится, дернется:
     - "Как, как, как, как?!?"
     Посмотрю я: у папы - раскосые, злые, татарские глазки;  хочу  отвечать;
но... за лаковой ширмочкой взвизгнули, щелкая, тигры:
     - "Кот! Котик!"
     - "Не смей!"
     - "Тебе рано..."
     - "Сию же минуту - ко мне!"
     - "Нет-с, позвольте! Урал, а -  еще?"  -  запыхается  папа  ладонями  в
воздухе.
     Я - не живой и не мертвый: я слышу, как мама зашлепала: с заспанным,  с
нехорошеющим, сонно опухшим лицом, позабывши капот, без корсета, без  кофты,
без туфель, она выбегает в столовую  с  сосредоточенным  видом;  и  здесь  -
размахается, пренекрасиво подтопнув босою ногою:
     - "Я - мать тебе?"
     - "Мать тебе?!"
     Вот, ухвативши за плечико, дернет за плечико: вывернет плечико;  тускло
лицом припадет мне под носик и пальчиком водит, присевши  у  носика,  полной
рукой прижимая рубашку к ногам и голея  плечом;  задевает  меня  бирюзою  по
носику:
     - "Мать тебе я?"
     Я - решаю, что - нет: мне иного нет выбора; знаю, все знаю, но - выбора
нет, потому что захваченный папиной пятипалой рукою за  юбку,  -  бежать  не
могу я отсюда: ай, ай, ай, ай - эдак  вывернуть  можно  мне  плечико:  будут
опять синячки - безобразие!
     Тах-тарарах: громко падает стул; завязалась борьба - за меня  (оборвали
тесемочку мне):  папа  выпустил  юбочку;  грозно  присел,  как  козел,  пред
присевшею мамочкой; смотрят друг другу в глаза (точно так петухи, перед  тем
как подпрыгивать друг перед другом, - присядут: и - смотрят друг в друга); и
папа не выдержит:  едким  разрезом  раскосых,  китайских  глазенок,  кроваво
налитых,  как  суриком,  вдруг  подморгнет;  и  -  пойдет,  хлопнув  дверью;
останемся с мамою.
     Двери защелкнув, расставивши ножки  и  выпятив  очень  сердитый  живот,
закусает сердитыми зубками красные губы: и -  шлеп-шлеп-шлеп-шлеп  по  щеке;
мне не больно нисколько от  пальчиков  мамочки;  больно  от  злого  колечка:
зелененький, крепенький камушек очень кусается; мамочке -  под  ноги:  малым
комочком; целую с любовию ножку: Христос повелел нам молиться за грешников.
     Мамочка - тоже заплачет; и - выйдет; сижу - на полу; по  паркету  бежит
ползунок-паучок многолапым комочком; - за ним; да и ножкой расшлепнул его по
паркету: под ножкой замазалась черная т_л_я-т_л_я.
     Вот - вечереет: и жжется сожженное  око,  -  далеко;  и  ухают  тени  с
востока; сожгутся сердца; и сожмется под сердцем какое-то ч_т_о-т_о: -
                                                                     - и
меркло  за  окнами:  холод синел замеркающим домом; давно убеленный сединами
день  показал,  что  он  -  негр,  прочерневши  вечерним лицом; и - туманясь
снегами  на  крышах;  на  лысую  голову  шара  земного надели цилиндр, очень
черный; рукой роковой нахлобучили ночь; одиноко и строго.
     Сажусь я под окна; и ночь чернорого: уставилась в окно; в углу началось
размножение мраков; пошел в  коридорчик:  присиротинился  к  печке;  свирепо
затрескала печка поленьями; красное пламя ходило по красным, уже  об'едаемым
с краю дровам, - расшипелось, рассыпалось златом и жаром: чернело угляшками;
ярко мигали везде васильки-мотылечки угарного газа.
     В гостиной, - там бабушка крепко уселась на просидне кресла с моточком,
с крючочком: разматывать мне, выборматывать мне: из меня самого - мою жизнь,
и посматривать, взглядом сверкнув, как огнивом, из сумерек: -
                                                            -         черная
бабушка-жизнь;  этой  бабушкой  стала  и  бабушка;  мы  ею  станем, когда мы
устанем;  а мы устаем что-то: старимся мы, как другие, которые с молоду так,
как  и  я,  залегают,  как  гусеница,  в перевязанных крепко пеленках, потом
вылетают,  как  бабочки, кушают много, как мама, становятся толстыми бабами,
как  Докторовская,  ходят  грудасто,  сидят  животасто,  и  дрябло  обвесясь
морщиной,  они  досыхают, как бабушка, горбиком, или развесясь сухими ушами,
как связкой грибов, приправляются к супу -
                                         - и тут рассмеется беззубо двузубая
бабушка; и - пустоглазая тетя моргает из тени: в таком положении; и рассыпая
свое пустородие звуков, со мною, побитым, отшлепнутым, странные игры заводит
свои:  обнимает  и  водит меня по теням, как по дням; кто-то вытянул лапу из
темных потемок, а я прохожу через лапу; а там: -
                                               - ту -
                                                    - ту -
                                                         - ту -
                                                              -    черноходы
пошли коридором: выстукивать! Черные фраки проходят безного, безглаво - один
за  другим,  наклоняясь  друг к другу из'ятием лиц и потом поднимаясь наверх
руконогом  теней  в  семиножие  дней:  кружеветь  потолками  и рваться лучом
белолапого пламени: -
                    -  это  Дуняша проходит со свечкой: сквозной, черномазый
гримасник - за нею запрыгал, тенея, чтоб в временных сумерках реять безвесо;
-
-  в  оранжевом  пламени  и в шоколадных обоях сутулится папа, вернувшийся с
лекций;  мама,  откинув  головку  и  ей  уплывая  в  боа, колыхает турнюром,
дрожит  растопыренным  током  малиновой  шапочки, руку просунувши в муфту, -
проходит, со снегу (вся белая, в снеге) к себе:
     - "Не подумаю я горевать" - она дернула носиком; папа сидит, углубясь в
вычисленья и делая вид, что он мамы не  видит;  он  если  поднимет  на  маму
глазок, очень хитрый и вовсе не злой, то повыпятит губки она;  он  же  очень
рассеянно, перед собой поморгавши, уткнется в зеленые пятна сукна, и - чинит
карандашик:
     - "Ну" - думаю я - "продолжается ссора"...
     Я - слаб; да я - раб: утопаю опять в бормотании баб,  -  закопавшись  в
матрацик до утра: а старая баба - склонилась; и - шамкает черною челюстью; -
                                                           - вдруг! -
                                                                    - озарилось! -
     Не черная баба, а белая мама  блистает  свечою,  окапавши  лобик,  -  в
глаза; беспощадной рукою откинувши кудри, - бывало  посмотрит  на  лобик;  а
лобик - большой:
     - "Большелобый!"
     - "В отца..."
     . . . . . . . .
     Как  растрепаны  мамины  кудри:  живот  злопыхает,  грозит   загибаемый
пальчик; надуется под подбородком второй подбородок:
     - "О, нет!"
     - "Не в меня!"
     - "Весь в отца..."
     И отшлепает в сумрак; боюсь: чернорогий бубука, сквозной незнакомец, из
кресла мычит мне коровьею мордой...
     . . . .
     Ночами  я  -  пленник;  ночами  сплошной  веретенник  бормочет  во  мне
расширением слуха; и малая волосиночка шороха,  бухает  громким  поленом;  и
черное пятнышко, режущим скрежетом, быстро подымется бегом: осиливать лунный
косяк; остановится, тяжко присев, как рачок: таракан!
     Вот минуты оттикали, слабнут едва намечаемым просветом; вижу: чернила -
синило; и знаю: -
                -  денек, белоногий младенец, крича благим матом, бежит уж в
дугу  вековую небесного свода; косматые мамы за белым младенцем пустились: с
сосредоточенным бешенством; и - совершится убийство: минуты затикуют каплями
крови и слез; душегубки, колонною плакальщиц станут направо и станут налево;
и  кто-то  брадатый, и кто-то крылатый косматою митрою встанет над гробиком;
будет отчитывать громко он: -
                             - б_е_ри-б_е_ри-б_е_ри-б_е_ри - берб_е_ри:
                             - берб_е_ри-берб_е_ри-бер_и_;
                             - _е_ри - _а_рии, арии: -
                                                     -  папа рассказывал раз
о великом персидском пророке, по имени "З_о_р_о_а_с_т_р"; -
                                                          - и я вижу во сне:
-
-  продолжают  они  заколачивать  гробик, пока он не лопнет лучами сторукого
солнца: -
        - Агуро-М_а_здао! -
                          - И тут просыпаюся...
     . . . .
     Утро!
     Легчайшие перегоны снежинок дымеют  под  склянное,  искрянОе,  синейшее
утро; алмазник какой-то; вселенная точно надела алмазную митру и сыплет свои
драгоценные краски персидским ковром; папа тянется  к  мамочке:  треплет  по
плечику; мама, надув свои губки, ему позволяет; я  -  взвизгну  от  радости;
знаю, что к вечеру будет звонок очень громкий: прибудут картонки  (подарочек
папа пришлет от Кузнецкого Моста); и сердце мое - ходуном, а у мамы глаза  -
колесом, затрясется руками, срывая бечевочки; вынет оттуда  большой  абажур,
обвисающий кружевом, и - облизнется, как кошечка, от удовольствия.
     . . . . . . .
     В нашей гостиной еще с Рождества сохранилася елочка;  вечером  этим  ее
убирают опять; и она - в ясных  шариках;  все  самоцветные  шарики  полнятся
легкостью;  тронешь  чуть-чуть,  и  -  закракал  своей  скорлупою   разбитый
напученный шарик; я знаю: опять в картонажах дражэ; прикупили хлопушек...
     . . . . .
     Уж пукнула порохом вот золотая хлопушка;  и  вытащен  желтый,  бумажный
колпак из нее; и уже на головке - разорван; другая запукала;  и  -  подарила
свои мне штанишки из синей бумаги; но - коротки; экая жалость; ну  -  сдерну
орех; закачались все ветви, попадали иглы; и цокнул  в  паркет  оторвавшийся
шар; золотая теперь скорлупа захрустит под ногами: -
                                                   -     как    все    здесь
просвечено,  все  здесь  освечено; обриллиантилось, ясно заглазилось; просто
глазастый  алмазник,  иль  -  митра;  мой папочка, светлый, надевший колпак,
точно митру, обвесил себя золотою, бумажною цепью и ходит таким Зороастром:
                                                   -   "России,   мой  друг,
предстоит  в  отдаленнейшем  будущем  - свет; "Р_у_с_а_н_т" это - светлый; и
"р_у_с_с_к_и_й" иль "р_у_с_ы_й" есть - св_е_тенник! -
                                                    - "Да-с!" -
                                                              - Посмотрю я в
сквозной  пересв_е_тень;  пастилкой  набил себе рот; так рубинно-прояснен из
пахнущей  зелени  нам красно-ярый фонарик; схватились за руки; и - кружимся:
блеск - вертолетами!

                            ПАПА ДОШЕЛ ДО ГВОЗДЯ

     В наши углы приседают подслушивать!
     . . . . . .
     Мама - в разбросанных чувствах: присела под ширмой, у шкафчика; створки
из красного дерева  ручкой  раскрыла,  наполнивши  комнату  запахом  спертых
духов; ослепительно выехал ящичек, пахнущий лаковою чистотою и блещущий тем,
что его наполняло: -
                   -   сушеный   цветочек,   душеный   платочек,  стеклянный
дракончик,  граненый  флакончик:  флакон  за  флаконом,  сверкая  оранжевой,
гранной  стекляшкой  из  матовых  стекол  притертых,  скрежещущих поворотами
пробочек,  райски  поблескивал; горный хрусталик, стеклярусы; бусы и бисер в
картонных коробочках, два аграманта: -
                                     -   все  это  расставилось  рядиком  на
ослепительном дереве, томном от запаха, распространяемого из с_о_м_о_в_о_г_о
цвета  с_а_ш_э,  где хранилася стопочка малых платочков, оранжевых, розовых;
кучечки: синих, лиловеньких ленточек, ясно сказавшихся звоном бубенчиков (от
котильона);  здесь  есть  веера - кружевные, резные: из лайки, из кости, - с
точеными  ручками;  есть  и коробочки с пудрой; - перетирать, право, нечего:
мамочка  перетирает  все  это!  Рискуя  быть  изгнанным, крадусь по стенке в
сверканье  граненых  флаконов,  в  мир  запахов...  Вижу  себя  я из ртутной
поверхности   зеркала   туалета,  надувшего  кружево,  в  очень  голубеньких
бантиках: перед постелью раскинута ширмочка лаковым, синеньким полем; на ней
- золотые рельефы распластанных в воздухе аистов, вечно повисших на небе; за
небом  -  постель,  где  на стеганом, ярко лазурном ее одеяле - под кружевом
взбиты  подушечки;  мама  в лазоревом "п_у_ф_е", сложив ногу на ногу (ноги -
босые)  в  белеющей  кофточке,  в  косо надетой и палевой юбочке (в нижней),
своим  полотенчиком перетирает флакон, прижимая к коленям притертою пробкою:
-
-  пудреница,  граненая  из  хрусталя; там - пуховочка: пуф-пуф-пуф-пуф; и -
напудрился:  пудреный!  Вот  бы  еще  уголек:  я  бы  вывел  усы  и  отгрыз:
перехрустеть на зубах и показывать черный язык Генриэтте Мартыновне:
     "Ach, was wird sagen Mama?" -
                                 -  А  "Mama"  то  -  вот здесь; и не видит:
перетирает флакончики; кажется: все перетерто и все перевязано; но -
                                                                   -     вот
рукою  над носиком приподымет флакончик, понюхает, глазки прищурив, усмотрит
пылиночку; и, обхватив полотенцем, прижмет к шел - ковеющим, желтым коленям;
и -
  -  трет:  перетирает  все  сызнова: в том же порядке; слова, как болтливые
мухи,  слетают  с  ее язычка в... тишину кабинетика жужелжнем: папе под ухо;
для этого дверь в кабинетик нарочно открыла она: -
                                                 - так мушиная стая под ухом
жужукает  в солнце; рукою махнешь: она - дернется, ярко блеснув изумрудником
спинок;  и - снова танцует под ухом: жужуканьем жутким: "жу-жу" да "жу-жу" -
некому нибудь лично; так, в воздухе!
-
- Пусть, пусть, пусть: -
                       -  "н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е" могут услышать,
услышат о "н_е_к_о_т_о_р_ы_х, к_о_т_о_р_ы_е..." -
     - "Некоторые, которые думают, что постигают науку, а в  жизни  остались
болванами, - да!.. Иметь шишкою лоб и бить стены им  вовсе  не  значит  быть
умником..."
     - "Тьфу!"
     - "Вот вам на-те же: тьфу!"
     - "Большой лоб?" -
                      -  перетертый  флакончик  поставлен;  берется  другой,
недотертый; и - трется, и трется; и раздается покорное:
     - "Гм!" -
             -  за  альковом,  из  двери;  то - "н_е_к_о_т_о_р_ы_е", которые
молчаливо засели в своем кабинете; -
                                   -    февраль    настигает    уже;    он -
ветрищенский  месяц:  разл_е_йные  ветры овьются кисными сн_е_гами, ходят по
крышам; день - ветреник, белый свистун: -
                                        -    дымолет   вырывался   из   крыш
вертолетом,  ввиваясь  во  все перекрестки Москвы, развевая подолы и шубы по
белому воздуху, брызгая снёженью; да: и неслись сквозняки в ветрогонные дни,
где  измеркшие полдни тенились туманною грустью; сырой, многокапельный желоб
закапает: капает, капает, капает!..
     . . . . . .
     Мамочка руки свои разведет (с полотенцем - одна и с флаконом другая); И
- кланяется головою в колени:
     - "Да, это вот я понимаю: квартира  в  двенадцать  и  более  комнат;  у
Прочих - квартира в двенадцать и более комнат, у нас же" -
                                                         -          граненый
флакончик поставлен; берется - граненый дракончик!
     - "Да, это вот я понимаю: балы!.." - "Я у нас?"
     - "Собирается мертвая плесень:  плешивая  плесень...  Кого  соблазнять?
Разве моль..."
     - "Да!"
     - "Сложив на  животиках  руки,  забегают  пальцем  о  палец,  как  этот
Бобынин..."
     - "Что толку?"
     - "Лобанисты!"
     - "Лбами мостить мостовую?"
     - "На это есть камни".
     - "А волосы с'едены молью:  присыпать  на  плешь  нафталин?  Даже  мухи
замерзнут от скуки, - не то, что я, бедная..."
     . . . . . . . .
     В папиной комнате - серо-свинцовые сумерки; серенький  папа,  слепец  и
глухарь, в нависающей сери над пылью сукна неприятного, серо-зеленого цвета,
зачмыхает носом, тихонько поднимет глаза и уходит глазами по крышам: во мглу
дымогаров; и - снова заходит по листикам он карандашиком; с крыши, под тучей
широко распучилось очень жестокое око: циклопа; и - лопнуло кровью;  и  вниз
излилось: чернобровое небо в окошке:
     - "Иные вот,  пользуются  очень  доходной  казенной  квартирой,  -  да:
академики!"
     - "Если бы подлинно был у нас лоб, а не камень, давно  бы  мы  жили  не
здесь: на Васильевском!"
     - "Да, это - я говорю...
     - "Чыбушев - академик, а Янжула - прочат; за  Янжула  кто-то  хлопочет.
*Из Питера..."
     Книжные груды бросают от _о_кон на папочку  тень,  точно  руки;  и  вот
занавеска, которой покрыты шкафы, опустилася лопастью (папу подглядывать, не
академика, а - "н_а_ф_т_а_л_и_н_н_у_ю п_л_е_с_е_н_ь"); она опустилася, точно
гусиная, или, верней, ящериная морда, - не лопасть: -
                                                    -     зеленый    дракон,
обитающий  здесь,  на  шкафах,  опускаясь  гусиною мордой со шкафа, наверное
решился подглядывать папочку, что он там делает над интегралом.
     Сутулые плечи не  дрогнут:  лишь  стул  поскрипел,  да  нога  незаметно
дрыгнула:
     - "Страдалица я: предводительский бал на носу,  а  в  чем  выеду  я?  В
кружевном, в переделанном?"
     - "Некоторые полагают,  что  так:  накромсать  лоскутов,  и  поехать...
Лепехина - сшила... Лепехин - не мы!"
     Оторвавшись от пыльных бумаг,  он  покорно  уставился  ухом  на  дверь,
выявляя свой добрый, свой песий, чуть-чуть озабоченный профиль:
     -  "Послушай,  Лизочек:  Лепехин  -  делец...  Не  мешай,  мой  дружок,
вычислять" - и покажет сутулую спину, уткнувшись в  бумагу;  но  мамочка,  в
беленькой кофточке, вскочит, совсем раз'ярясь; и топочет от ширмы  в  слепой
кабинетик, развеяв рукой полотенце с высоко воздетым граненым флакончиком:
     - "А?"
     - "Вы работаете?"
     - "Мне какое до этого дело?"
     - "Лепехин работает тоже, но он - на семью; у Лепехиных выезды..." -  и
начнет подставлять под струю рукомойника красные  грани  граненого  донышка:
брызжет водица холодным,  перловым  разбрызгом;  и  дзанкает  звонко  педаль
рукомойника; папе подставлен турнюр.
     Уронив карандаш, он подскочет; и - дернется в нетерпеливом  движении  к
лампе; и -  "дыздики"  громко  воскликнула  стеклами  лампа;  и  чифучирится
спичка; и выскочил рыжий оранжевый свет, расплетая сплетенье летучих  мышей;
мыши порхнули в угол (не мыши, а тени); но спичка погасла:
     - "Ах, чорт возьми!"
     И - из углов вылетают летучие мыши над папой, который горбато  метается
п_о_ столу: спинником! -
                       -  Точно  стараясь  укрыться  от  громких  упреков; а
мамочка,  топнув  ногой, повернется развеянной кофточкою, обнаружив открытую
грудку с нечесаной шапкою полураспущенных кос, рассыпающих шпильки; -
                                                                    - и
вспыхнула  лампа  (надет  абажур);  и  -  оранжевый  свет  побежал по сукну,
полосато   улегся   на   желтых,   вощеных   квадратиках   пола;   и  бывшее
серо-свинцовым   и   серо-зеленым   теперь   превращается   в  яркое  все: в
шоколадно-оранжевое  и в зелено-оранжевое (шоколадного цвета обои, шкафы; на
шкафах  -  занавеска  зеленого  цвета; зеленого цвета сукно - на столе); и я
вижу сутулую спину лохматого папы; и вижу затылок, упрямый тяжелым решением:
перемолчать  что бы ни было, или же - лопнуть; и слышу: из громкого ротика в
спину ударится жужелжень желто-оранжевых ос:
     - "Есть такие вот, н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е..."
     - "Не  имея  ни  сердца,  ни  чувства,  сидят,  погружаясь  в  дурацкие
вычисления эти..."
     Забарабанили пальцы по краю стола -
                                       - тарарах-тахтахтах! -
                                                            - Очень дерзко и
твердо: отчаянным вызовом; но -
                              - топ-топ-топ! -
                                             -   побежали   к   спине  очень
твердые  ножки  и,  выпятив гордый животик, нарочно стояли такой раскарякою;
локти  гуляли,  перетиралась  у  сердца протертая пробочка; пенился ротик от
всхлипов и выкриков:
     - "На-те же: вот вам!"
     И плюнула н_а_ пол...
     . . . .
     - "Ага-с: хорошо-с!" -
                          -   повернулось  лицо  с  очень  злыми,  раскосыми
глазками, с очень взлохмаченной вдруг головой: -
                                               -  так  и пес: загоните его в
кануру,  он  -  покорно  свернется,  под хвост положив свою морду; но там, в
кануре, не дразните его: с громким лаем он кинется -
                                                   -  да: повернулось лицо с
очень  злыми, раскосыми глазками, с переклокоченной головой; и - распалось в
морщины  лицо  с очень злыми татарскими глазками; стало совсем, как сморчок,
угрожая колючей щетиной; и стало дырой, из которой вдруг хлынули: -
     - не-
          -ко-
              -то-
                  -ры-
                      -е-
                         -ко-
                             -то-
                                 -ры-
                                     -е!!....
     . . . . . .
     - "Ах!"
     - "Вы - тираны!"
     - "Вы - деспоты!"
     Вижу  я:  мамина  правая  прядь  развернулась;  и  -  св_и_тым  кольцом
нависает; а левая прядь раззмеилась на плечике; рот - растянулся от страха и
злобы;  пятно  лицевое  -  медуза,  которая шлепнется; губы - накусаны, губы
опухли  кроваво;  она  -  отступает  от  папы,  которого красная маска лица,
разлагаяся, озеленела; которого пятипалая лапа протянута:
     - "Если не смолкнете..."
     - "Я..."
     - "Вас заставлю молчать".
     - "Я - даю пять минут" -
                            -  и  положена тяжеловесная луковица часовая: на
край рукомойника.
     . . . .
     Мамочка спряталась в  тени,  отшлепав  к  алькову  и  взвизгнув  оттуда
собачкой, которую пнули:
     - "Не позволяете мыться, насильник: мой, мой рукомойник - не ваш!"
     Но ответствует кто-то с отчетливой злобою:
     - "Так-с!"
     - "Умывальник поставлен не мною ко мне!"
     . . . . . . .
     О, я знаю, что будет: ужасное будет!
     Н_е_к_о_т_о_р_ы_е,  к_о_т_о_р_ы_е... ничего не боятся, которые обрывают
министров  и  топают  на  попечителя  округа  и превращают Пафнутия Львовича
просто в котлету (сырую и красную), неко-
то-ррр-
      -ррр-
          -ррр-
              -кото-
                   -ррр-
                       -ррр-
                           -ррр-
                               - Законодательством страшным, Синайским -
                                                     ррр-
                                                        -ррр -
                                                             -  перерявкают,
мир, перетявкают, пере... -
                          -  иные  боятся  оттенка чудовищно-рыжей, таящей в
себе шаровидную молнию, тучи, которая посылает не грохот, а прямо за красною
молнией, - "бац", расщепляющей сосны под домом, -
                                                - а я ужасаюсь молчанию этих
пяти проползающих тихо минут -
                             - ("Я даю пять минут!") -
                                                     -   где   секунда  есть
вечность; и - затыкаю, присевши на корточки, уши-до... до... до... -
                                                                   -      до
чего?.. -
        -  Между тем: до... до... до... до "т_о_г_о" (т_о_г_о с_а_м_о_г_о!):
"н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е": -
                                    -  в  воздух взлетев, пиджаком припадают
увесисто  на  бок,  на  левый,  лицом, разлагаемым черной морщиной, щербимой
китайскою  тушью,  и оттеняющей старый мертвак неживого лица с разорвавшимся
ртом до ушей, и с прищуром раскосых глазенок, окрашенных суриком, -
                                                                  -  напоми-
нающим маску лица самурая, взмахнувшего саблей, -
                                                - его показал Хокусай! -
                                                                       - Эту
маску лица самурая, взмахнувшего саблей -
                                        -  являет лик папы, припавшего носом
к   руке,   зажимающей...   ржаво-оранжевый  гвоздь,  чтоб  ударить  гвоздем
оглушительно: в жесть рукомойника! -
                                   - Этот прием он придумал; прием укрощенья
строптивой,  которая  звуком  гвоздя...  повергается  в  обморок:  головою в
подушки; и - тонет от слез...
     . . . . . .
     Протекают минуты до... страшного "баца", и ухает в красно-оранжевый свет
кабинетика тьма, из открытых дверей,  где  отчетливо-желтое  кружево  злого,
фонарного света легло... саламандрою; мама оттуда  поносит  (не  долго  ей!)
всех: математиков, бабушку, дедушку (папу и  маму - не  маминых:  папиных...),
всех четырех моих теть и шестнадцать племянников; я затыкаю от ужаса ручками
уши и носик, упавши коленками на пол; и кланяюсь:
     - "Господи, господи, господи, господи: ты - пронеси,  пронеси,  пронеси!
Ты спаси и помилуй, спаси и помилуй, о, господи, господи, господи, господи!"
-
-  вдруг:  я, обвеянный клубами рыжего ужаса громких китайских тайфунов, - я
слышу сквозь пальцы, которыми уши заткнул:
     - "Остается - пятнадцать секунд!.."
     О!
     О!
     О!
     . . . . .
     Открываю глазу; вижу -
                          - бац! -
                                 -  упадает  нога,  голова и рука; нога - на
пол;  рука - к рукомойнику; и перержавленный до-желта гвоздь ударяет о жесть
рукомойника:
     - "Бац!? -
              -  Из  раз'ятого  рта  выбегает  кровавый  язык своим загнутым
кончиком; в воздух слетают очки; и дугою взлетает платок носовой из кармана;
"о_н"  бегает  сп_и_нником, вертится, машет руками, и бьется оранжево-ржавым
гвоздем по железной кровати, по тазу, по жести; -
                                                -   своей   пятипалой  рукою
схвативши зажженную лампу, стоит с этой лампой, стараясь и лампу раздрызгать
о  пол  и  закракать  стеклянником, взвеявшим черно-кровавое пламя и копоть,
чтобы просунуться в пламя, пропасть в клубах копоти... -
                                                       - Лампа рукою опущена
снова на стол; и наверное: -
                           -  нет  кабинетика:  в красных кругах разлетелися
стены: -
       - и папа; -
                 - копьем свирепея, затиснувши круто ногами мохнатую лошадь,
на  собранной  коже, в раздолье далекого прошлого гонится - согнутым скифом:
за  персом; вернее: за кожею перса! И пламенем лопнуло солнце; и степи дымят
перегаром;  и  перс  от  него  удирает,  прижав  свою  голову  к гриве коня,
перекинув  за  шею  косматую  руку с обтянутым кожей щитом, на который вдруг
звукнул  удар  пудового  копья, раздробившего щит и к загривку споткнувшейся
лошади перса пришившего: проткнутой шеей... -
     . . . . . . . .
     Когда я очнулся: то - кабинетик был заперт; и было молчание: -
                                                                  - только в
трубе  завелся  этот  ветер,  опять зажужукавший трутень: опять завелся этот
дудень: средь дующих будень летим: в -
                                     -  в  веретенники  дней  и  теней:  без
огней!..

                                    СКИФ

     - Да: -
           - во вращениях времени: -
                                   -  пленное  тело,  галдя,  оголтело;  а в
облаке  пыли:  обличье  сутулого  скифа,  согнутого  в  рыжие пыли, копытами
взбитые,  трясшего  красным,  оранжевым древком из дремлющей древности, дико
оскалясь, - скакало, скакало (за персом, мерцающим митрою): -
                                                            -    скиф   же -
босой,  толстопятый,  в  исплатанных  старых  штанах,  обвисающих  с кожи не
содранной  шкурой, косматый, щербатый; зеленый и бабий живот выпирающий выше
штанов,  улыбается пупом в косматые ребра, откуда болтаются слабо обвислины:
-
-  прянно  несло  одуряющим  запахом:  тминными травами; взвизги копья через
воздух,  - дугою; и - шеей приколотый перс, прилипая к загривку, безумный от
болей,  блистающий золотыми металлами митры, - и скачет, и плачет; а красное
солнце,  садясь  в  перегары,  -  коричневый  круг: густота, темнота; только
топают  ноги  коней, бременея во времени; только колотятся в облаке пыли два
тела,  сутулые:  -  косоглазого,  дикого  скифа,  кричащего  ярым оскалом, и
мертвого перса; -
                - и - да: временами писалась большая дуга: -
                                                           -     уплотнением
пыли  связалось  скакание;  плотная  пыль  - мое тело; и скачет под грудкою,
скачет в головке; и я разрываюсь в скаканиях мысли, в скаканиях сердца: -
                                                                        -
так в теле: -
            - в моем! -
                      -  совершается  бег  по  минутам:  и мертвого перса, и
дикого  скифа;  копыта  колотятся;  в  грудке  -  растущий комочек, кровавый
комочек: мой скиф! -
                   - посылающий красными копьями сонных артерий отраву; и от
нее  переливная  пестрень персидских орнаментов мысли, перемеркает туманными
массами в матовый, в мягкий, -
                             - в мой! -
                                      - мозг!..
     И свинцовыми болями скачет мертвак по головке...
     . . . . . . .
     Картина, которую видел я,  -  папа  с  гвоздем,  -  поднимает  огромный
обломок былого: -
                - о, вспомнилось! -
                                  -   папа  горящею  лампой  однажды  поджег
занавески,  склонившись  над  массами книг, у окна; стены вспыхнули ярко, но
он,   оборвав  занавески,  своими  совсем  тупоносыми  пятками  перетопт_а_л
прилипавшие   к   полам  халата  багровые  клочья  в  суровую  сажу;  стоял,
перемазанный сажею, в саже; и, очень довольный, смеялся на возгласы:
     - "Вам бы пожарную каску!.."
     Так стал он пожарным!..
     За этим событием памяти,  чувствовал  я,  приседает  другое  Событие  -
древнее, древнее: в ярости пламени -
                                   - вспомнились -
                                                 -   вящшие  ярости:  дикие,
скифские!
     . . . . . .
     Все, что ни есть, обвисает: бумагой, обоями, слетными шторами,  шопотом
штофных материй; и все превращается в кружево  копоти  после  того,  как  из
лампы, которую не привернули, забьет в потолок  керосиновый,  красно-черный,
пфуфукнувший столб: -
                    -  истлевают  во  мне  паутинники, волосы, войлоки нашей
квартиры  в  кровавый  пожар;  и  взлетает,  как  занавес, вспыхнувший морок
обставшего, - в прошлое: вижу - из пыли, из тминников: скифа и перса (борьбу
их  во  мне)!-  -  вот  затопал комочек под грудкой; и - к горлышку; жила на
шейке колотится; екнуло в ребрышке -
                                   - жду, что -
                                              -  взовьется глухая стена, как
подлетная  штора,  мягчайшими красными складками в красном луче пронизавшего
лобик копья: обнаруживать ужасы множества тлеющих комнат, ширеющего от меня,
как  ущелье;  в  просторы  туда  -  прохожу, мимо стен, развороченных, метко
рассеченных красными кирпичами и справа, и слева: туда - в мое прошлое, -
                                                                        -
вижу -
     - стенные проломы,  окрасились  солнечным  хохотом,  бьющим  из  далей,
распались в ваянные, голованные  лбанности  басом  болтающих  каменных  баб,
разорвавших губанные рты; отболдела направо какая-то злая  башка  и  двулапо
схватилась над каменным пузом, как глупая  тумба,  беспалыми  камнями;  вижу
налево: уставился кто-то продолбленным пупом; и  -  кажется  ярко-оранжевым,
ржавым, охваченным пламенем грозных костров; перешмякают щебни с  трухлявого
лика на мергели: -
                 - ки -
                      - ка! -
                            - какие-то лики, какие-то кики! -
                                                            -   оттуда,   из
красного вижу я: скифа; он гикает дико, схватив пятипалой рукою блеснувшее в
воздух  копье  и  старается воздух раздрызгать вдруг свиснувшим, как метеор,
острием,  круто  пишущим злую дугу на мой лобик; и кракает лобик, - разбитый
стеклянник;  я падаю, перс, окровавясь; на красных кругах, выбиваемых быстро
из глазок, разбрызгана жизнь моя!

                                 ПФУКИНСТВО

     В нашей квартире давно поселился "старик", прибывающий в комнаты ночью:
из комнат, им замкнутых; там - кладовая, в которой я не был; туда, вероятно,
проходят чрез  темную  комнатку  (водопроводчик  выходит  оттуда);  "старик"
коренится давно в кладовой - в  паутиннике:  Пфука!  босой,  толстопятый,  в
исплатанных старых штанах, обвисающих с кожи не содранной шкурой,  косматый,
щербатый; зеленый и бабий живот, выпирающийся выше штанов, улыбается пупом в
косматые ребра, где слабо болтаются две полу-бабьих  отвислины:  проборадеет
он жеванным войлоком, тихо открывши скрипучие двери; и -
                                                       - комнаты! -
                                                                  - комнаты!
-
- строятся по коридорному строю: -
                                 -  дичая,  висят паутинники; шлепают громко
босые ножонки - туда, к старику, привалившему в свой паутинник, припавшему к
собственной  лапе и серой, и грязно обросшей - сосать; ковыряется ей, сжавши
ржаво-оранжевый гвоздь; ковыряет грибное, сушеное ухо; а лапа окована ржавым
кольцом, восклицающим связкой ключей: от квартиры.
     Он пфукнет, -
                 - как еж! -
                           -   равнодушно   кидаясь   на   всякого,  кто  ни
просунется;  и  от  усталости  быстрого бега протянет слюнявый язык; побежит
через комнаты (ах, путь далек, путь далек!) до столовой, где бабушка скорбно
гадает,  боясь,  что  червонный  король,  или  староста  наш, Светославский,
покроется пиками; и - ей в колени.
     - "Чего ты, Котеночек?"
     - "Это - Петрович!"
     - "Войдите, Петрович!"
     Петрович и входит.
     Задохнешься в беге - одно остается: упасть,  закрыв  личико  -  лбом  в
паутинники: в пол; и ты  ясно  горячее  пфуканье  мокрого  носа  в  затылок:
услышишь; нет, нет, не кусается...
     Ночью откроется скрытая дверь; и со связкою ржавых ключей  Босоногий  -
"топ-топ"  по  квартире;  завозится:  нюхает,  перебирает,  ворочает,  вдруг
начиная чесаться ногою за ухом; и слышу я топот старичьей ноги, ударяющей  в
пол, и зачмоки слюнявой губы, деловито вцепившейся в шерсть: щелкать блох  у
хвоста меж зубами; он ищется там; и - потянет, потянет: -
                                                        -  босыми  ножонками
топаю  в  прошлое; ах, - там все огненно: вспыхнут два глаза, как свечки; я,
схваченный,  - в диких прыжках (на спине!) с половицы - на стул, да на стол,
да  на дверь: по годам, по векам, - к подоконнику: вынута вата, стаканчики с
ядом;  повис  берендейкой,  повис  над  Арбатом; от каменных виноградин: вот
желоб  зеленый,  -  по  желобу  к  крыше,  туда,  к  безотцовью: не взлезем;
двенадцатый,  двадцать  пятый,  сто  первый этаж; нет и стен; только желоб -
тычком в необ'ятности... кончился!
     Желоб, расшатанный, вот подо мной закачается; время течет из него  подо
мной в расширение желоба; дрыгая свешенной ножкой, - над чем я - свалюсь,  в
безызвестие  -  ах,  потому  что  "в  т_а_к_о_м  п_о_л_о_ж_е_н_и_и"   сесть!
Коренится решимость: отсиживать здесь без обхвата чего бы то ни было; то, за
что можно схватиться, - во  мне;  чтоб  схватиться,  я  вывернусь;  что  же?
Превысивши грани, я вышел и - сел: на тычок математики!
     Я - математик, благуша - кричу благим матом. -
                                                  - И-ах! -
                                                          -          оглашая
"н_и_ч_т_о", я стремительно падаю так, -
                                       -   как  копье  одичавшего  скифа  на
мертвого перса, и как звезда, прободавшая землю, - раскрытое темя младенца -
воспламеняется: в мозге -
                        - все вспыхнуло: -
                                         - блеском свечи!..
     . . . . . . . . . . . .
     - "Котик, Котеночек мой, Котосёночек мой: что с тобою,  мой  маленький?
Что ты, голубчик? Мы - здесь: успокойся!" - болтакает что-то.
     - "Ах, что с тобою?" - болтнуло.
     - "Что, что? Это - мы, это - мы: это папа и мама!" Я, тихий безумок,  я
вижу худышку-голышечку, маму,  волною  волос  мне  покрывшую  грудку  мою  и
об'ятьем, мне радостным, жарко припавшую; вижу и папу, со свечкою:  в  сером
халате, косматый, он пфукает, морщится заспанно  так,  изуверски;  раскрытая
грудь - волосата; на ней чуть намечена вислость - какая-то полубабья;  он  -
бекает: "Ты, братец мой, как же так, стало быть... да!"
     - "Предаешься, брат, ты атавизму: переживанию первобытного человека..."
     - "До свайных построек!"
     . . . .
     Но мама бобыней надулась на папу.
     - "А я говорю вам всегда: вот плоды от науки..."
     - "Ребенку играть! Ну чего  пристаете  к  нему  вы:  все  "с_и_л_ы"  да
"с_и_л_ы"...
     - "Какие там "с_и_л_ы"...
     - "Ребенку - попеть, порезвиться, а вы с "м_а_т_е_м_а_т_и_к_о_й"...  Он
и кричит: "А_ф_р_о_с_и_м".
     - "Это что же такое, мой маленький?"
     - "Кто это там Афросим?"
     Безупокои ночные уходят, сменясь упокоями.
     . . . . . . . . . . . . . .
     Светоедная ночь об'едает мне все, даже сон;  и  -  заводится  около;  и
чернодумно опустится в кресло: сидеть до рассвета - глубокими "мраками,  мне
говорящими:
     - "Нету пределов!"
     Везде - неизменность отсутствий чего бы то  ни  было;  и  -  неизменная
верность темнот, неизменная злоба пустот; вдруг - она протупеет  предметами;
и просинеет меж ними присутствие утра: -
                                       -  чернильные  сини развеются в синие
сини; и серые бесы заводятся; серые бесы уселись на спинку сутулого стула; я
знаю:  когда  расцветет,  - это будет белье; облекусь я в него: так все бесы
оденутся утром, и - снимутся утром, чтоб бегать по комнатам: -
                                                             - серые бесы -
                                                                          -
сомненья мои -
             -  зацветает:  сблизилось  все;  вот  и стул, и на стуле белье,
дозиравшее только что мертвенной мордой; стена выступает уже над кроваткою в
месте  отсутствий  чего  бы  то  ни было; и - закрывается мрак; прилепляется
детская  комнатка  гнездышком  к  малой  кроватке,  висящей над пропастью; в
гнездышке  -  я;  чтоб  оно  не упало - подставился дом Косякова, а под него
подставляется весь земной шар; -
                               - прилетели из ночи опять на Арбат!
     Уже белое, белое все: Генриэтта Мартыновна там папильоткой  встает  над
постелью.
     - "Genug!"
     - "Genug schlafen: neun Uhr!"
     - "Ах, какое "genug": я без сна провалялся!"
     Квартира  скалой  выступает:  потоки  событий  ударятся,  пеной   своей
облизнут непробойные стены; скрипят половицы под качкою временных волн;  все
составы событий,  увы,  расстаются  в  неставы  безбытий:  лишь  стены  одни
остаются; в пробежное время бежим неизбежно:  я  -  с  кубиком,  мама  -  со
шляпной картонкой, а папочка с новой брошюркой своей: "О радикале  е-и_к_с";
но всеедное время грызет все, что есть, загрызет все, что есть: будет нечего
есть! Семиноги недель пробегают стремительно; громко  скрипят  половицы  под
тяжкой ногою: то время проходит все ту же дорогу: хромает часами  на  черную
ногу; и все оседает под действием времени: пол, доктор Пфеффер, живущий  под
ним; Пильс, кондитер, живущий под доктором  Пфеффером;  дом  Косякова  давно
оседает; под ним  оседает  земля;  надувающий  ветер  погромом  проходит  по
крышам!..
     Да, все изменяется в ветре  и  времени:  более  всех  изменяются  люди;
Предметы - прочнее; но им я не верю: -
                                     -    поблескивает   позолотой   картина
Маршана  -  резьбою  украшено кресло; но в спинке - дыра с пропирающим зубом
пружины  и  с  войлочным  волосом;  за позолоченной рамой - пылища; пианино,
откуда звучит - э_т_о в_с_е, отодвинув, увидели доски; а то, о чем пелось, и
что  накричали  под  пальцами  клавиши,  -  где  оно,  где?  Коленкор? Да он
порван...  Игрушки,  в  которых  мне виделась жизнь, как в малиновом клоуне,
щелкавшем  в  бубен, когда нажимали на грудь, - оказались набитыми: волосом,
войлоком, -
          - как и малиновый клоун
               набит этим войлоком! -
                                    -  Что  ни  сломаешь, - увидишь пружину,
которую я вынимал отовсюду, ломая игрушки.
     О, серые бесы, - сомненья мои; недобудно коснею я в вас!
     . . . .
     Любопытство мое оттого, что не верю я сказке предметов; и -  знаю,  что
за картиной Маршана не дали, а пыль на стене; за узором  обой  -  безобойные
стены; и то, что  приставлено  к  ним,  отлетит  и  иначе  расставится,  как
кабинетик, который  явился  в  том  месте,  где  были  постели:  две  рядом;
перелетели предметы;  и  мамочка  спит  в  комнатушке  при  нашей  гостиной,
распространяясь в гостиную и выгоняя оттуда захожего папу:
     - "Идите отсюда: чего вы слоняетесь!"
     Помню: -
            - проснешься: столовая - здесь, а гостиная - там; это - мамочка:
все-то  она  суетилась,  перетирала,  меняла,  покрикивала, перегоняла меня,
Генриэтту  Мартыновну, папу из комнаты в комнату и заставляла надеяться, что
наступает  теперь,  после  всех  изменений  -  прекрасная  жизнь; оставалось
по-прежнему,  волосом,  войлоком,  пылью  и  псиною;  псиною  пахло разлапое
кресло. -
        -  Напрасно  старается  мамочка  все украшать очень сложным составом
предметов,   обильно  свезенных  с  Кузнецкого  Моста;  составы  предметов -
неставы: распались!
     . . . .
     Два  важных  события  в  жизни  предметов  я  помню;  атласная   мебель
протерлась: ее просидели; мотались оборвыши; грязная вата торчала; в местах,
где  обычно  профессор  клонил  седину,  обозначились   темные   пятна   его
непромытого волоса; тут появился закройщик с  Кузнецкого  Моста:  и  показал
лоскуточки материи; нравился синий, с глазочками; но -  заказали  оливковый;
перебивали материей кресла, оклеили стены; нарядно  висели  густейшие  шторы
оливковых, темных оттенков; а кресла нахмурились, новым  атласом;  такие  же
точно  обои  глядели  со  стен;  был  повешен  тусклейший  зеленый   фонарь,
освещавший все это рассеянным светом; нарядно, но - пасмурно; цвет надоел: я
грустил о пунцовых обоях, о  прежней  обивке;  я  помнил  пунцовый  сквозной
абажур, с черным клювом, с совиными глазками; отблеск  пунцовый  дробился  в
паркетах, - не этот, зеленый и бледный; теперь вот  войдут;  и  -  померкнут
зелеными  лицами;  смотрят  зелеными  лицами;  кажется  мне:  с   появленьем
оливковых кресел - нахмурилась мамочка: красная сказка предметов померкла  в
зеленую прозу: -
               -  Напрасно  старался  утешить  - Иван Николаевич Горожанкин,
заведующий  ботаническим  садом,  когда  подарил  неожиданно  он  тростники,
рододендроны,  фикусы,  пальмы; обставили нашу квартиру горшками цветов; что
же  -  пальмы  хирели  с  немых подоконников, напоминая: все - бренно; все -
войлок и волос!
     - Так - да: так и все... Николай же Ирасович - тоже вот: пыль, - так  и
все!"
     - Это - Пфука.
     . . . . . .
     Гляжу в коридорчик; он - кажется мне подозрительным местом; уж сумерки:
сели все крыши в темнейшие ниши;  грызунчики-мыши  -  играют  все  тише;  из
коридора опять принялся к нам заглядывать... Пфука: -
                                                    -  выходит,  садится  на
спинку  сутулого  стула;  когда  рассветет, - обернется штанишками он; иль -
рубашечкой  станет,  да,  да:  эти  бесы-одежды;  оденутся утром; и снимутся
вечером;  будут  по  комнатам  бегать  они,  повисая чехлами и... мертвенной
мордою; и я кричу:
     - "Афросим" -
                 - непонятное слово, ключ к тайне, смыкающий жары и шар!
     Расширяется жар по ночам, развивается очень отчетливо шар -  по  утрам:
географией Индии, Персии, Скифии; шарик  земной  -  жаровой;  жар  ночной  -
шаровой:
     - "Афросим!"
     Уверяли  меня,  утешали,  что  нет  "Лфросима",  а  есть   "Афросинья",
"Петрович", "мужик"; но я знаю: то самое расширение органов тела без кожи, в
сплошной неохватности, - не от Петровича, не от  Антона  (Янтонов  огонь-это
что!); нет, "м_у_ж_и_к" ни при чем: -
                                    -  знаю: желоб, которого не одолеешь сто
тысячу  лет: позвоночник; я полз от червя до гориллы, до... до... расширения
шара:  моей головы, на которой пытаюсь усесться; и падаю вновь: в допотопное
прошлое.
     Слышал от папочки:
     - "Перевоплощенье, Лизочек, - гипотеза древних,  согласно  которой  мы,
так сказать..."
     - "Индусы - верили и Пифагор признавал; и я, знаешь ли, так сказать!" -
                                                                           - Нежно
глядел за окно: на персидские краски павлиньих закатов: -
                                                        -   вселенная,   мне
подпиравшая  пяточки,  тут отставлялась; я - жил без подпоры; ударные мнения
папы о маму, и мамы о папу
     (- "Перевоплощение - вздор!") -
     - превращались в толчки двух свинцовых шаров, быстро пущенных справа  и
слева по слабому пятилетнему телу: сплошные раздавы!
     Я - выдавом бреда был выперт в закожное; и ощущение гибели - крепли:  в
крушенье  устоев  -  физических,  нервных   и   нравственных;   поколебалась
"зависимость" мне в независимость: да - и пустую, и черную.
     Этот тычок в "н_и_к_у_д_а" - преступленье.
     . . . . .
     Сырой, многокапельный желоб - закапал; и - капает;  из  желобов  слабым
треском везде вылетали сосульки;  халвели  снега,  прорыхали;  полозья,  как
ножики, резали прямо до камня; пошли сквозняки в ветрогонные дни;  снегопады
сырели.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Так стал независимой переменною я, несогласный  с  законами  папы,  что
силами тяготения дом не летит вверх тормашками; ночью летаем  мы  все  вверх
тормашками, ширясь;  закон  тяготенья  не  действует;  все  разобщается,  не
тяготея ни к папе, ни к маме (шлепками ее я отшлепнулся прочь).
     Началось - разобщение: -
                            -  американец,  сидевший  над  нами, себя ощущал
очень крепко, а мы, - разобщенные, - падали крышею дома на пламень созвездия
Пса... -
     . . . . .
     - "Афросим!" Просыпаюся -
                             - склянное, синее утро; живые огни - на снегах,
как посыпанных битым стеклом -
                             - просыпаюсь со смутным сознанием: -
                                                                -  разум  не
нужен;  без  правила,  грани,  вины  - ощущаю себя; все же я виноват; во мне
крепнет сознанье: "вины без вины".
     Вспоминаю: -
                -  зачем  это  папа  кричит  на  меня,  когда  я  с перепугу
запутаюсь  в  мыслях  о  маме,  которая  может  проснуться;  послушаешь - ты
виноват; не послушаешь - ты виноват: -
                                     -  виноват  без  конца; виноват и один:
виноват - до конца, виноват - без причин!.. -
                                            - И за все тебе влепится звонкой
пощечиной!
     Я угождал, проживая в сплошном беззаконьи; выпискивал маленьким ротиком
выдумки, чтобы скорей, оторвавшись от этих зловещих миров, - отвертеться  от
орбиты: кануть -
               - в развитие: э_д_а_к_о_г_о к_а_к_о_г_о-т_о с_в_о_е_г_о -
                                                                       - м_о_е_г_о! -
     . . . .
     Вот к полудню  рисуется  вычертень  золотоливною  струйкой,  к  полудню
взрыхлеет; и все прослезится; и все - бриллиантово станет, чтоб вечер покрыл
закорузлою пленочкой; хряскает ярко-ледяная рдянь под ногами.
     А то - моросеей и мягкой мокриной  прослякотит  улицы  слабый  февраль;
желто-ярый туман прилипает к окошку: а папочка шепчет Дуняше:
     - "Вот вам: наша барыня - от нездоровья, от нервов!"
     - "Обидно-то как-с!"
     - "Потерпите: вот вам".
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     И мне нить преступленья ясна: эти нервы -  последствия  трудных  родов;
беззаконие я учинил перед мамой, явившись пред нею; и после: вселил я раздор
между нею и папой; преступно - самосознание: -
                                             - вечно казаться незнающим! -
                                                                         - Да:
и  узнай  это  папа,  -  он  рухнул  бы вниз головой, с кабинетиком: семь же
шкафов,  ударяя  в  глухой потолок, проломили б отверстие; папа бы с томиком
Софуса Ли, математика шведского, рухнул туда: -
                                              - в свои черные пропасти!
     . . . . . . . . .
     "Н_е_к_о_т_о_р_ы_е,  к_о_т_о_р_ы_е"   -   пропасти:   сил   разобщения;
"г_в_о_з_д_ь" - беззаконие; я. до него дохожу, вылезая ногами: свергать  все
устои и опрокидывать правила; -
                              -  пфукает  Пфука  во мне; проходил, приходил:
головастой  гориллою,  скифом (- "Перевоплощение, мой Лизок, так сказать!");
нанялся в родовые, в родные и в скотные, стал - родовым домовым; -
                                                                 - да! -
                                                                       - Он,
папою  в  папе  отчмокав,  зачмокает  мною  во  мне;  очевидно: вселенная, -
"пфукинство!"
     . . . .
     - "Э, да жарок появился!"
     Кислятится слякоть; все кашляют; кашляю  я;  ждут  Смирнова,  домашнего
доктора; тельце - горячее: в жилах, в ушах очень явственно: шукает, пфукает;
жду я, что Пфука - босой,  толстопятый,  в  исплатанных  старых  штанах,  из
дверей коридорных просунет свой войлочный волос; и кажется мне, что  зеленый
и бабий живот, выпирающий  выше  штанов,  барабанно  баранит  тупым,  глупым
пупом.
     Звонок: два звонка (и в дверях, и в ушах)!
     Это доктор Смирнов; он вбегает ко мне: старичок - желтечки под усами, а
- как тараторит!
     - "Не говорите" - мотает он лысой головкой - в очках, в золотых:
     - "Э, да что! Да-да-да, да-да-да, да-да-да!"
     Рубашонка подкинется, и - головою прижмется
     к горящему тельцу: трубою приткнется; и "т_у_к_и" своим  молоточком  по
телу:
     - "Вздохни-ка... Еще... И еще... И еще: глубже, глубже;  так...  так...
Ага!"
     Помотает головкою, перебегая  от  тумбочки  к  столику:  пишет  рецепт;
прописав, веселейше прихлопнет в ладоши:
     - "А ну-ка,  брат:  ну  те-ка;  ты-ка  касторки:  касторки  сперва",  -
подопрется рукою с трубою в  почтенную  талью;  другой  соберет  белый  клок
бороды, поднесет его к носу; и фыкнет задумчиво в клок бороды:
     - "А потом:  тут  вот-эдак  клееночку;  и  на  клееночку,  эдакую  вот,
тряпочку... Вчетверо надо сложить, выжать воду... И ваткою, ваткою сверху...
Держать три часа..."
     - "А потом?"
     - "То же самое делать!..."
     Запросишь:
     - "Мне кисленького..."
     - "Ни-ни-ни, ни-ни-ни, брат: ни-ни, ни-ни-ни..."
     Тут обступят Смирнова: и папа, и мамочка.
     - "Что?"
     Он  -  заморщится,  заморгает  и  перетрясом  головки  с  "ээ,  ээ"  он
прокислится желто-лимонной гримасою, вскинув на папу очками:
     - "Ээ, форррменный бррронхит!.."
     И - тотчас же: безо всякого перерыва:
     - "А ты-то - что, брат?" (Он товарищ по классам:  как  встретятся,  так
принимаются "т_ы_к_а_т_ь_с_я"):
     - "Я - ничего" - тыкнет папочка -"ты-то вот - как?"
     Перетыкнувшись, друг перед другом они остановятся; и не  умеют  сказать
ничего, кроме:
     - "Ты-ка, брат, ты-ка..."
     Смирнов упомянет про Бисмарка:
     - "Три волосинки!"
     И глазки опустит: мычит и пыхтит (пересказано все: перетыкано; не о чем
больше); и хватит ладонью в ладонь, как испуганный, выстрелив возгласом:
     - "Ну, брат, прощай: брат, - больные, больные!.."
     Схвативши картуз (он ходил в картузе), запахнувшися в шубу, мотая седою
бородкой и эдак, и так, как ошпаренный, выскочит он с...:
     - "Да-да-да, да-да-да, да-да-да...  Не  говорите  мне:  три  волосинки,
и-все тут... да-да, да-да-да!"
     Мне уж легче; и всем как-то легче; естественно:  "ф_о_р_р_р_м_е_н_н_ы_й
б_р_р_р_о_н_х_и_т!"
     -  "Да-да...  Чтобы  кислого:  ни-ни-ни-ни;  чтоб  клееночку,  ваточку,
тряпочку".
     Все исполняется; и говорят про Смирнова:
     - "Сергей, вот, Васильевич: все он такой же; и весел, и бодр;  холостяк
и простак".
     - "Да, Сергей, вот,  Васильевич:  он  -  веселейший,  простейший;  и  -
умница; вот за кого бы отдать нашу Дотю: интересовался ведь..."
     - "Да, но она - фырк-фырк-фырк!"
     Мне приносят капсюли; откроешь,  -  капсюли  какие-то  липкие;  смотрят
главами, в бумажечках, как  от  конфет;  уже  знаю:  дотронешься:  так  и  -
начинает капсюля: глазами вращать!
     Вспоминаю: -
                - такие глаза - Докторовской; касторовыми глазами вращает на
очень   красивого   Грота  она;  и  противлюсь:  противно;  касторовый  глаз
Докторовской  и  сладко,  и липко мне давит язык; проглотить не могу; и он -
лопнул во рту; что тут было! -
                             -  Я принял его, когда папа, ввалившися с новым
стишком, сочиненным по этому поводу, мне прокричал его в ухо, пока я капсюли
глотал, улыбаясь слезинкам:

                       Все - напрасно: ах, ужасно!..
                       Ах, касторовое масло!
                       Что за слезы? Что за вид?
                       Все - напрасно! И прекрасно:
                       Котик - ясно: это масло
                       Прекращает твой бронхит.

     Не напрасно мне папочка пишет стихи: ими он созидает огромную мощь надо
мною; он - мощный: таит; я - прочел эту  тайну;  и  с'ел  -  то,  запретное;
круглый комочек колотится: яблоком - в горлышке, пучась  ночами,  ломая  мне
грани, развитием древа, с вершины которого кушают яблоки.
     Пал, как Адам, вызывая догадку у мамы (она -  проницательна);  вот  она
входит к больному "развитием" (входит ко мне); и попробует лобик:
     - "Жарок еще есть!"
     И на ней - крылорогая шляпа; и - в черной  вуали,  в  своем  чернопером
боа, в черной кофточке, в черных перчатках,  с  не  очень  широким  турнюром
проходит в переднюю, осведомляяся, где  нафталин:  скоро  спрячется  зимнее;
шубы отправятся к Белкину, - на сохраненье от моли.
     Мне кажется: мамочка пробует лобик не потому, что - жарок; потому,  что
растет этот лобик (шарок этот лобик); -
                                      -  все  то,  что  является  днями, как
круглый  и твердый шарок, то Ночами - жарок; и жарок - от "р_а_з_в_и_т_и_я":
-
-  Семечко  зрелой  антоновки, пахнущей папою, бухнет, ломотою лобика: ломит
мне лобик, ломает мне лобик двумя роговыми ветвями; вот - кончики веточек -
                                                                          - ро-
жки -
    - прорежутся!
     Ах, обнаружится: яблоко - с'едено!
     Веточки - прячут; но листик один обнаружен:  он  -  фиговый;  вырастет,
вырастет фига; и стало быть: дело не в книге, а в фиге (под книгою).
     . . . . . . . .
     Дунуло теплою ветренью; снеги промякли; окапалась улица;  мокрые  стены
казались древнее, роднее и меньше; так бросило в  слезы  Арбат;  закрепилось
крутой гололедицей; месяц, простой умеркатель, стал ясный мерцатель;  тянуло
из воздуха мартом; закапали дождики.
     Месяц весенний пришел ледорочею  рдянью,  которая  днем  -  разливанные
лужицы, вечером - пленки и пленочки  льда  и  хрупчайшие  крылья  стеклянных
стрекозок, и висень сосулек; на сухости чаще сыреют темнейшие плеши;  и  нет
уже белого снега, а - желто-коричневый, желто-навозный; бегут в три ручья  -
в проходные ворота: бумажки, коробочки, вынос песка со дворов.
     Наконец, я поправился: и - мы  выходим  гулять,  в  первый  раз...  Где
снежок? О, как все изменилось!
     Люблю наблюдать подворотни весною: -
                                        -  и  знаю,  откуда  что  вытечет: с
этого  дворика  будет  сочиться  чистейшая ясность; из этого - мутная, бурая
жижа;  сольются:  и  муть  просветлеет,  и  ясень  буреет;  а  от  Гринблата
выносятся:  семь цветов радуги; если увижу я радужный круг, это - значит: он
вытек из дворика, принадлежащего к белому дому, Гринблатову.
     Март: да, на улицах ходят в обновках; и барышня  в  синенькой  кофточке
ясно колышет своей краснокрылою шляпой, в седой  вуалетке,  развеявши  ранее
сроку малиновый зонтик; идет молодой человек в очень желтом пальто, в  очень
красных перчатках и в новых калошах; да, все-  стали  куцые:  шубы  исчезли,
хотя  под  ногами  еще  шоколадная  грязь,  примерзая,  становится   бледною
твердостью; розовы щеки; и розовы  носики  барышень;  белые  зайки,  висящие
кверху ногами у входа в мясные, исчезли: висят только серые зайки  -  глядят
окровавленной мордочкой; запахи дыма и гари сменилися  запахом  тухлых  яиц;
зеленные лавчонки воняют капустным листом; продаются моченые яблоки.
     В доме счищают замазку; и - грохнуло,  затарарыкали:  хлопоты  топотов,
ропоты рокотов громких пролеток,  которые  медленно  тащутся  после  летучих
саней; у извозчиков выгнуты спины; и всюду шлепки: липкой грязи.
     А там - самовольный дымок самобежно проходит  барашками  в  небе;  и  -
голос разносчика:
     - "Свежие яйца" -
                     - врывается в форточку...
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Ах,  как  позорен  поступок  -  мой,  собственный:  с'есть   втихомолку
селедочный хвостик: с судка!
     - "Где селедочный хвостик?"
     - "Дуняша?"
     - "Опять!"
     - "Безобразие..."
     Мама кольцом с бирюзою - бирюзою как шваркнет о столик: и вот -  бирюза
от кольца отлетела (кольцо будет отдано в чинку  к  Распопову,  мастеру  дел
золотых, - на Арбат).
     - "Генриэтта Мартыновна", - мамочка тут развела  свои  руки  и  бросила
Голову - перед собой: к Генриэтте Мартыновне:
     - "Вы, может быть?"
     Глазки (пьявки!) - впились; Генриэтта Мартыновна  бросила  в  скатерть*
салфетку, порозовев еле-еле.
     И - в слезы:
     - "Nein, nein!"
     - "Gott sei dank!"
     - "Еще я не дошля до такови!"
     И - вышла из комнаты; тут вот во мне что-то екнуло: я то - дошел! - Мне
представилась участь моя: -
     - Мама быстро ко мне подойдет, и за ручку меня больно дернув,  подтянет
к себе, отпихнет, помахает руками:
     - "Воришка: селедочный хвостик - украл!"
     И  схвативши  гребенку,  гребенкою  примется  кудри  отчесывать,  чтобы
открыть большой лоб; а на  лбу-то  -  направо,  налево  -  растут  желвачки,
то-есть рожки:
     - "Смотрите!"
     - "Любуйтесь!" -
                    -  Так ясно представилось мне; между тем: папа, пальцами
забарабанил по скатерти:
     - "Ты, мой Лизок, - ты напрасно: ай, ай - как  же  можно...  Девица  из
бедной, лифляндской фамилии, - и... подозренье... Селедочный хвостик!"
     Но мамочка, шейку прижавши, и выдавив свой подбородочек - уф:
     Пуф-пуф-пуф!
     - "Вы - не путайтесь: с'ела ж она  двадцать  пять  мандаринов  недавно;
вошла Я - взялась за мешок с мандаринами: кожа да косточки!  Где  мандарины?
Искала, искала: Дуняшу ругала, ругала; она - и призналась: "Я - скушала".  -
"Как, говорю, - двадцать пять?" - "Да: сначала один; он - понравился;  после
- другой; так один за другим  я  и  скушала.  Вы  извините,  пожалуйста".  Я
говорю: "Как же вы не больны?" - "Ничего!" отвечает".
     - "Пожалуйста, вы уж не путайте: знаю, о чем говорю..."
     Папа руки развел, да как грохнет от хохота:
     - "Как, двадцать пять мандаринов?"
     - "Ха-ха-ха-ха-ха!"
     - "Без холеры?"
     - "Могу сказать..." - "Да!"
     -  "Удивительно  ограниченная  натура..."  Забыли  они   о   селедочном
хвостике; я - не забыл; и - упал маме в руки.
     - "Я... я!"
     - "Что такое?"
     - "Селедочный хвостик: такой показался мне вкусный!"
     - "Так - ты?"
     - "И - ни слова?"
     - "Тихоня!"
     Но папа, вскочивший с салфеткою, бросился прямо ко мне; и в ладони свои
защемил мне головку:
     - "Ах, как же с!"
     - "Селедочный хвостик!?
     - "Оставьте ему его хвостик!!"
     - "Оставьте селедочный хвостик!!!"
     И мама оставила.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Стал я "тихоней," - о, если бы знала она, в какой мере!
     И так она что-то косилася(чуткая)!
     Папа не знает, что быть нам друзьями нельзя: развиваться мы  можем  без
Мамы - не с мамой: украдкой; и папа - не знает, что развивания  вредны  мне;
грешные чувства приходят; поэтому я развиваться люблю,  понимая,  что  яркая
бабочка крылья свои развернула из кокона; из зоологии Бэра читал  это  папа,
который читал для  себя  одну  книжку:  наглядного  обучения;  и  научившись
наглядно учить, обучает наглядно меня: зоология Бэра у нас появилась; вот он
пригрохочет, почешет себе под губою изогнутым пальцем;  и  -  воздух  вбирая
сквозь зубы, как сладкий сироп, указует рукой на картинку гигантского  дуба;
и - станет румяным проказником:  голову  выгнул,  и  смотрит,  поставив  два
пальца под стекла огромных очков: и - ноздрит, и - сопит: -
                                                          -   а   на   срубе
гигантского дуба - площадка; мужчины и дамы танцуют на срубе...
     - "Ти-ти" - ковырнет носом в воздухе - "ти: вот-вот-вот!"
     - "А, скажите, пожалуйста!"
     - "Дерево!"
     - "Американское!"
     - "Вот так уж дерево!"
     Перевернувши  страницу,  подпрыгнет  на  стуле,  разводит  ладонями   в
воздухе:
     - "Вот,  братец  мой,  -  так  скандал;  цепкохвостая,  знаешь  ли  ты,
обезьяна" - играет словами он.
     - "Ну - повтори".
     Повторю:
     - "Цепкохвостая!"
     Нос, как лягушка, запрыгает:
     - "Каменный это баран: он бросается, шельма, с откосов, себе на рога".
     Переполнен зверями рот папы (и я - озверючился); весь он  -  зернильня;
головка моя - острый клювик; она - наклевалась зерном, зерном  знания;  мама
из спальни кричит:
     - "Вот!"
     - "Сюда!"
     Она - знает, что это развитие - "п_ф_у_к_а"; оно -  родовое,  домашнее,
скотное; ходит по жилам моим; буду - "п_ф_у_к_о_ю" я;  буду  днями,  надевши
очки, вычислять, а ночами - топорщиться,  шириться;  буду  -  "м_у_ж_и_к"  -
толстопятый, косматый - показывать  бабий  зеленый  живот,  выпирающий  выше
штанов, и косматые ребра, где еле намечены две безобразных  отвислины;  буду
ходить в таком виде к... Дуняше, выслушивая от Дуняши упреки, что  ей  очень
стыдно... с таким мужиком.
     Знаю, знаю: "селедочный хвостик" - начало конца; будет более  Важное  -
хвост "белорыбицы" от Генералова!
     Будочник схватит; меня - приведут:
     - "Посмотрите: с хвостом!"
     Папа хмуро уставится, чтобы - дойти до "гвоздя": до меня!
     - "Ну, а этого негодяя, Лизочек, мы..." Изгнан!
     И - "р_а_й" водворится меж папой и мамой: пойдут в исправительном доме,
пойдут выколачивать медной, ременною пряжкой "с_в_о_е" из меня.
     Когда мама дирала за кудри, одной стороной я молился за "грешницу"; ну,
а другою я ведал: права-то  -  она,  что  дирала  за  грех  первородный,  за
"п_ф_у_к_у"; и - ночь  приходила:  со  связкою  ржавых  ключей  босоногий  -
"топ-топ"  по  квартире:  завозится:  нюхает,  перебирает,  ворочает,  вдруг
начиная чесаться ногою за ухом; и слышу я топот старичьей ноги, ударяющей  в
пол; и - зачмоки слюнявой губы, деловито вцепившейся в шерсть: щелкать  блох
у хвоста; и босыми ножонками  топою  в  прошлое;  ах,  -  там  все  огненно:
вспыхнут два глаза, как свечки; я - бёзымень схваченный: в диких  прыжках  -
по годам, по векам, и по желобу: лезем, не взлезем: -
                                                    -  а желоб - мой рост; я
-  на  желобе,  дрыгая  свешенной  ножкою,  явно  превысивши грани - с тычка
(математики) -
             - падаю!..
     - "Котик,  Котеночек  мой,  Котосеночек  мой:  что  с  тобой?  Что  ты,
маленький? Мы это: папа и мама..."
     А папа в халате - косматый (раскрытая грудь - волосатая):
     - "Ты, братец мой, что же: ты эдак-то вот развиваешься?"
     И - шлепикам прошмякал назад, в свою комнату;  слышу  -  ворочается;  и
чихает: не спится ему; чифучирит он спичкою, тыкаясь  в  томики  Софуса  Ли,
математика шведского; прежде, когда две постели стояли там рядом - он  спал,
не читал, все  бояся  спугнуть  мамин  сон,  очень  чуткий;  теперь  кабинет
превратился в гостиную, спальная комната обращена, в кабинетик; там  возится
он, чифучиря, чихая и пфукая; серые бесы заходят туда; знаю:  серые  бесы  -
бельё.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Кучевые туманы, серея, завесят и небо  и  землю;  и  время,  испуганный
заяц, прижав свои уши, бежит в зажелтевшую мразь.
     . . . . . . . . . . . .
     Удивителен я:  одевают  -  в  шелка,  в  кружева;  и  кокетливо  вьются
темнейшие кудри на плечи; и лоб закрывают - до будущей лысины; -
                                                               - Я -
                                                                   -   точно
девочка.
     Кудри откинуты: -
                     -  лоб  изменяет меня; ротик - чуть-чуть увеличен; он -
дернется  полуулыбкой,  лукавой,  двусмысленной,  а  из  бессонных глазенок,
прищуренных,   севших  в  круги,  стемневших,  огромнейших  орбит  проступит
глазищами -
          - празелень: страшная! -
                                 -   Локоны,   платьице,   банты  -  личина:
оранг-утанг приседает за ней!
     . . . . . .

                           Поскорее ему котелок,
                           Поскорее ему сюртучок
                           И сукриные тонные брючки:
                           Засовывать ручки!
                           . . . . . . . .

                                   ВЕСНА

     И все знают: -
                  -  под  розовым  домом, где белые девы на каменных прочных
затылках  достойно  держали карниз, изгибая свой торс, уходящий в плющи (под
пупком)  и  таинственно  превращенный в подставку для торса из белого камня,
слагающего  расширенье  колонки,  меж  окнами,  где  над  стеклом, из овала,
показывал круглую рожицу баранорогий насмешник -
                                               -  тот дом разломали давно; в
этом месте восстала громада из камня -
                                     - все знают: -
                                                  -  под  розовым домом, где
девы  держали  карниз,  -  очень  хлюпает; белый пузырчатый гребень у голого
камешка   -   точно  сквозные,  лучистые  бусы:  надуется  множеством  ясных
пузыриков,  лопнет;  надуются  новые;  пена слюняво бежит от него, грохоча в
водосток;  ах,  везде  -  выписной водотек; с подворотни до тумбы; мальчишки
бросают  бумажный  кораблик  в  кудрявые  гребни;  нахляпаны кучи расколотой
талости;  все  -  перепачканы; всюду - веселый "ч_и_р_и_к" воробьев; кто-то,
весь перепачкан, бежит в котелке шоколадного цвета, промятом и косо надетом,
в  пальто,  обвисающем  старой  мухрою и не скрывающем фалд сюртука, задевая
подмахом руки, - не узнал бегуна: этопапочка, нас не заметивший; -
                                                                 - еще вчера
котелок  бледносерого  цвета я видел на нем (его, черный, - потерян); держал
он  крюкастую ручку развисшего зонтика; нынче на нем котелок - шоколадный; и
зонтик - бескрюкий, подвернутый, новенький.
     Март веселеет Ярбатом, но слаще на Кисловке;  розовый  кисловский  дом,
как конфетка от Фельша;  блестят  веселее  жестянки  в  окне  Реттерё  (кофе
"м_о_к_к_о"); седеет мосье Реттере; мы заходим в лавчонку напротив:  поздней
был здесь выставень рамок и пышных картин - "Г_о_р_о_д Н_и_ц_ц_а". Тогда его
не было; не было вовсе зеленой "Надежды",  которая  с  восемьдесят  седьмого
лишь года  открылась  тетрадками,  калькомани,  бумагой  цветной  и  другими
соблазнами; дамы "Н_а_д_е_ж_д_ы" встречали позднее любезно меня (та,  худая,
блондинка - не  так,  а  та,  полная,  -  очень);  арбатские  жители"  знают
"Н_а_д_е_ж_д_у"; и знали "виноторговлю" Попова; но кто помнит "Бурова",  кто
покупал у него свои палки и зонтики? Домик,  где  он  торговал,  деревянный,
коричневый, - временем бурным снесен; вот - дом Нейдгарда,  дом  Патрикеева,
дом Старикова -
              - откуда -
                       -    колбасами,    чаем    и    фруктами    дразнится
"В_ы_г_о_т_ч_и_к_о_в"  (после  "К_о_г_т_е_в"  дразнился отсюда); я жду: он -
просунется  в  дверь:  пригласить  покупателя,  - гордый двубакий, курносый,
плешивый;  и - в фартуке; щелкает счетами; и - дозирает за "малыми"; ах, как
горит  самозвучное  ухо;  тепло  разливанное  луж  остывает окладами холода;
огненным остовом кто-то занесся в зеленое небо. Да, март!..
     . . . . . .
     В марте месяце все восприятия - свежи, легки, музыкальны; и  мамочка  -
тоже: легка, музыкальна; весенняя -
                                  - склонится вздохом над клавишами -
                                                                    - заду-
мается; улыбнется; и -
                     - дон -
                           - дон -
                                 - дон -
                                       - дон! -
                                              - раздается на клавишах.
     Согнутым, малым мизинцем подкинулась ручка; и - все пролегчало; и все -
просияло; столовая наша отстроена звуком, сработана  звуком;  открылась  для
взора: -
       - я видел -
                  -  как легкие лилии лейно летели на белых обоях; я слышал,
как  отзывом  полнился  желтый  буфет,  дуботелый,  который  обычно  болдел,
будоражился;  и  -  отвечал  передрогом  на  шаг;  как  стаканные  звоны его
мелодично ответили звукам; три бюстика высились: Пушкин, Толстой и Тургенев;
буфет  будоражился:  бюстики падали; черным изрезанным деревом высился ящик;
он  выставил  челюсть,  закрытую  черной  губою;  губа открывалась в певучее
белозубие  клавишей;  и  бронзовели  туда  и сюда откидные подсвечники; мама
садилась играть -
                -  в  васильковой  веселенькой  кофточке, бросивши в воздухи
пальцы и падая пальцем на клавиш: садилась играть то же самое, что она часто
играла, чего не могу разобрать, - хорошо или плохо все это: -
                                                            - ага! -
                                                                   -     вот
оно: что такое? Не знаю, но знаю, что - "это" -
                                              - ага! -
                                                     -  как раскинулось, как
раскидалось  могучими звуками, производя беспорядки, согласные все же друг с
другом:  весь  мир  перестроен  теперь:  перестроен и я: не узнать ничего из
того, -
      - что -
            - господствовало над душою моею пред этим: но мама закроет рояль
-
- все забуду, не вспомню: вернется назад с возвращеньем рулад: -
                                                               -    откидные
подсвечники маму осветят горячими свечками; мама закроет губу: черный ящик -
пианино;  картина  Маршана  висела  над ним уходящими далями (я уходил в эти
дали,  зажатый  тяжелою  рамой);  легко бронзовели настенники; а над дубовым
столом  из  плодового  круга  звончайше  повесилась  склянная лампа сквозным
полушарием  с  тихим бряцаньем на бронзовой цепи; с ореховых крепких багетов
сквозили  взлетевшими  светами  слетные  шторы;  под  ними пласталися листья
расставленных  пальм; с подоконников, с окон, из белых плетеных корзин, даже
с  полу; с угла, к потолку, выходил раскидной рододендрон;а там - деревянная
голова часовая шипела часами; под нею чернел, точно негр, удивляя карачками,
ломберный  сложенный  столик;  по  стенам  и окнам равнялися гнутыми спинами
стулья с плетеным сиденьем, готовые перелететь как угодно: расставиться эдак
и так; и - опять разлететься под стены.
     . . . . .
     Открытая  дверь  уводила в гостиную; все здесь - оливково: стены, обои,
гардины,  стенные  драпри  б_р_о_к_а_т_е_л_ь,  иль  обивка атласная, мебели;
общее впечатленье: красиво, но как - безымянно! Все вещи тишают; здесь все -
безвремёнствует;  все  здесь  -  безвыходно,  безатмосферно, безгласо; все -
бёзымень;  призрак: приставлено к зраку; отставится, будет - непризрачно; но
отставлять-то и некуда; призрак - стоит!
     И -
       -  фонарь  провисает  с лепного плодового круга безгранником, матовой
д_у_тенью;  вечером робко исходит утратой блекавого света; стоит между белых
дверей,  призакрытых  оливковым  штофом,  приземистый, кругловерхий ореховый
шкафик:  на  нем - две богини, две маленьких, алебастровых статуйки, а между
ними  отчетливо  протяжелела  желтеющим  золотом  бронза  высокой  подставки
дарящего  свет  шестисвечника (он - красовался без свечек), трехного касаяся
шкафчика  и  поднимая желтеющий золотом жертвенник (бронзовый) в виде начала
колонки,  обвитой  гирляндою, где виторогие головы бронзовых, желтых баранов
губами  сжимали  подборы гирлянд; на колонке росла вито-златая ваза, из тела
которой  мордели  уродцы;  листвяный  металл  очень-очень  высокого  стержня
кончался цветистым златастым раздутием, бронзовым выгибом тонкого пятиветвья
и  тонких  розеток подсвечников; верх был увенчан шестою розеткой; сплетение
прихотливых  извивов  металла  меня занимало; - любил наблюдать канделябр; и
любил  я оливковый мягкий диван, поднимающий спинку высоко ореховым, резаным
краем;  четыре  ореховых, резаных морды оскалились с краю; меж ними - резьба
завитков; посмотрю, - и мне хочется морды куснуть: шоколадного цвета они.
     И такого же цвета ореховый, резаный прочный столовой овал,  поднимаемый
выгибом твердых ореховых вздутий - трех ножек, обвитых  гирляндой  плодов  и
касавшихся львинолапой резьбою ковра; на нем  плюшево  тусклилась  скатерть,
свисая на ножки бахромкой и длинным оборвышем; да, я смотрел  -  в  пестрину
этой скатерти, перецветающей черным рыжеющим фоном, где  три  пестрых  цвета
вились вперегонку один за  другим  на  спиральках,  слагающих  цветоподобный
орнаменторанжевый, рыжий и желтый, нарушенный изредка здесь синеглазкою, там
- красноглазом, но в общем являя вид  -  тигровый;  перетертый  ковер,  тоже
тигровый, точно  таких  сочетаний,  пластался  под  столиком,  под  четырьмя
приседавшими, очень разлапыми  креслами;  -  жест  их  являл  мне  достойный
пугающий  вид  четырех  поприсевших  на  корточки  профессоров,  на   колени
поставивших руки; четыре декана присели на корточки здесь:  заседать;  и  их
резчик  изрезал;  и  лаком  покрыл  полировщик;  обил  им   колени   атласом
безжалостный  мебельщик:  стали  четыре  декана  -  присевшими  креслами!  И
приходящие гости садились на них:  сочиняли  свои  беспокои  из  слов,  свою
борзопись  бестолкового  слова;  здесь   дамы   садились   бобынями;   и   -
перелистывали альбомы под абажуром, атласным, оливковым, с  блондами;  здесь
через шелесты юбок и щебеты ротиков мне поднесется пробасина грубого голоса;
все кружевеет; и веет - духами; -
                                -  у  дам наблюдал я особый, немой разговор,
обращенный  друг  к  другу; и - состоящий из жестов; они сообщают друг другу
какие-то  сведенья, мне и мужчинам весьма непонятные; дама бывало воскликнет
на даму:
     - "Какая вы бледная!"
     Дама - смолчит, но  головкой  протянется  к  даме  и  бровки  поднимет:
кистями обеих поставленных друг перед дружкою ручек укажет  на  низ  живота,
чуть-чуть выпятив губку; другая тотчас  догадается,  еле  кивнув;  и  меняет
скорей разговор, получив раз'яснение.
     Мне раз'яснения - нет!.. -
                              -  Наблюдаю в углу я трехногую горку: безбокая
горка!  На ней расставляется белоголовица куколок; это - фарфор: пастушонок,
пастушка в соломенной шляпе, в фарфоровой, в розовой юбочке, серая моська; и
-  италианец  раскрашенный  (яркокоричневый  и  с о_к_а_р_и_н_о_й в руках) и
какая-то малая берендейка - игрушечка; и безголовый китаец; -
                                                            -    и    многое
множество  очень занятных вещей безвремёнствует здесь; много кресел, гардин,
б_р_о_к_а_т_е_л_и  на  мебелях;  все  так  красиво,  но  все так безвыходно,
безатмосферно,  безгласо;  все  -  бёзымень,  призрак:  приставлено к зраку;
отставится - звуками; звуки влетят, перестроивши все и настроивши новое.
     . . . . . .
     "Мрмля" - раздается здесь!
     "Мрмля" -
             - очень сложный аккорд: -
                                     -   он   расплаканным,  мокрым  кисляем
ложится  на клавиши; и септаккордами и нонаккордами водится: черная косточка
- "re"; "д_л_я-д_л_я-д_л_я" есть трезвучие; "мрмля" -
                                                    -  очень сложный аккорд:
раскричится,  как...  Лльмочка;  нет, громче Яльмочки: разговаривает, как...
мама: -
      -  все  дрогнуло,  все  замигало  мне в душу; подсвечники задребезжали
кружочками;  стены  подтянуты,  выросли;  точно  расширены  в высь потолков;
углубились и до-нельзя стали прозрачны -
                                       - уже на колесиках к креслу покатится
через  гостиную кресло; на цыпочках, вдруг пролетев и возвысясь от грянувших
звуков, - стоит!
     Образуется в музыке что-то безгранное; бабушка, я, тетя Дотя, Дуняша, -
поймем; папа - нет: вот он выйдет поревывать в  звуки;  и  петь  об'яснения,
вставивши грань:
     - "Да, Лизочек: конечно же... Музыка есть математика, не приведенная  к
ясности..."
     - "Лейбниц еще говорил" -  попытается  вспыхнуть  зеленою  искрой,  как
мамины гранные серьги.
     - "Вот тут помогает весьма рациональная ясность французских мыслителей"
- снова пытается вспыхнуть он красною ясностью; вспыхнет не он, а опять-таки
вспыхнули серьги.
     - "Туман! Это немцы туман напускают!"
     Но  ясность  французских  мыслителей  лопнет  под  звуками  Шумана;  не
понимает он музыки; и - называет все то, что там скачет по клавишам - шумом:
не Шуманом; скачет не шум, а -
                             -  веселенький пансиончик из маленьких девочек;
все - в пелеринках, и т_р_а-л_я-л_я-л_я: -
                                         -  побежали подкидисто девочки всем
пансиончиком:   быстро  состроились  в  пары;  подкидисто,  быстро  прошли в
коридор: -
         -   коридорная   дверь   затворилась:   закрыто   пианино:  погасли
подсвечники...

                                  СПУТНИК

     Бежали минуты, как девочки по коридорчику: вечным  своим  пансиончиком;
двигалась стрелка часов оттого, что бежали они; в  воскресенье,  поднявшись,
кряхтя, на давно  раскачавшийся  стул,  сопровождаемый  возгласом:  -  "Эдак
проломите стуло" -
                 - мне папа устраивал время, закручивая часовую пружину; и -
                           - трр -
                                 - трр -
                                       - трр -
                                             - повороты хрипели, закручивая:
понедельники, вторники, среды: и - "трр-трр-трр" - до субботы: включительно!
Новая неделя затикала!
     Дни  выпадали  рябые: то - солнце, то - тень; то снежок, а то - дождик;
снега  растворялись;  и  я  проходил  по  мутнеющим днем шоколадными лужами,
говором  шамкнувших  снегом лопат и веселою брызнью извозчиков; вечером март
был - сияющим мартом; устраивал хрясты ледянистых ракушек; ножкою я наступаю
на  ракушку  лужицы:  и - заметаются быстро под ракушкой темные пятна; и - в
лужицу  ножка уйдет. К Севастьянову жаворонки прилетели; от Севастьянова - к
нам  прилетели:  румяно  и  сдобно; изюминки-глазки люблю выковыривать им; и
озакусывать   вкусно  головкой:  с'едобно  и  сдобно  -  совсем  бесподобно;
покушаешь - после поднимется к горлышку "ик"!
     Пролетела неделя: и папа - заводит иную, апрельскую: -
                                                          -    юной   весной
сковыряли  замазку;  и  - юной весной мы просунулись в грохоты; образовались
сух_и_ничи там, где  грязнели  окляклые мягкости; пышечник ходит по дворику;
слышны его прибаутки:
     - "Мальчишки, принес я вам пышки: тащите ко мне пятачишки!"
     Разносчик  орет  горлодером  "купить-продавать";  тарарыкает   грохотно
водовозная  бочка:  и  мебель  с  обивкой  линючего  цвета  поставили:  бьют
выбивалкою; хлопают громко  ковры  меж  двумя  полотерами;  жизнь  на  дворе
занимает меня! Дубоносая дылда, Антон, растопырился вон не  в  тулупе,  а  в
розовом  ситце;  торопится:  сквернословит  в  пространство;  торопится   за
белокурою курицей красный петух; ухватившись за шейные  перья  своим  щипким
клювом, он перую спину намнет ей пернатыми шпорами ног, прокачавшись  совсем
кровяным гребешечком.
     У нас - изменения: в  воздухе  носятся  желтые  моли;  в  передней  две
папиных шляпы - коричневая (чужая) и серая (то же). А папа взлезает на стул;
и - заводится третья неделя; он есть время - вод: коновод! Удивительный!
     . . . . . . . .
     - Скрипен и прост, но он - скрытен:  скрипит  и  спешит  на  весь  дом,
суетою вертясь среди нас, нарушая порядок: беспомощным зовом к порядку; нет,
он не хитер, но... какую-то тайну вложили в него:  запечатанный,  склепанный
он, как бочонок, который, прегрохотно сброшенный с лестницы, может  в  своем
проверженьи  давнуть  очень  больно,  перескочивши  чрез  встречное,  чтобы,
упавши, подпрыгнуть и кракнуть расколотым деревом.
     Неотвратимы мгновенные выбеги с карандашиком  в  гущи  домашних  забот,
молниеносно по-своему понятых (и не с того вовсе боку); и тотчас решенных не
в том направлении: папа -  короткий  дубовый  бочонок,  затрахавши,  выпукло
бросится лбом крепче крепких кокосов;  и  выдохнув  запахи  войлока  жесткой
щетиной, прокатится с очень спешащими  глазками  в  замысел  ваш  из  очков,
поднимаемых пальцами, от которых несет  сургучом,  с  раскричавшимся  как-то
визгливо, по-бабьи, и как-то навязчиво, ртом-весь косматый, безбровый:
     - "Да что вы?"
     - "Позвольте же!.."
     - "Да, не так это вы..."
     - "Как же можно?"
     - "Вот эдак..."
     Откатитесь:  передвигаемый  стол  очень  бодро  пройдется  не   в   том
направленьи на медных колесиках, трахнувши в бедра Дуняши ореховым краем:
     - "Ой, барин!"
     Отбацав свое косолапое дело на белой стене, где лиются легчайшие лилии,
и отнесясь, как дубовый бочонок под желтый буфет, он наткнется; и деревянные
массы ответят в сквозном передроге стаканными звонами.
     - "Ах: все напутали!"
     - "Шли бы вы прочь!"
     Папа, павши, подпрыгнет и кракнет, распавшись на брусья  -  беспомощно,
перебегая испуганно переглядными глазками:
     - "Ах-с, в самом деле-с..." -
                                 -  вы  ждете:  в  бочонке  закупорен слепок
пролипших сельдей, или гроздики винограда, осыпанные отрубями; а выпадет: -
                                                                          -
мягкий  малиновый выливень милых муслинов, прекрасных муаров и ярких пожаров
арабской материи; вы - удивляетесь: -
                                    - вылеты в гущу забот направляемы нормой
практической философии стоиков, которая - в диогеновой бочке; ее заклепали в
дубовые формы и в широчайший пиджак, надуваемый суетой попыхов: -
                                                                - и
горошиком прыгают пальцы; из-под жилета покажется хлястик сорочки:
     - "Да вы подтянитесь!"
     Подтянется;  и  -  обнаружится  прежнее:  хлястик  сорочки;  так  прямо
отступит он хлястиком в свой  кабинетик  от  гущи  забот:  в  беззаботицу...
интегрального исчисления... -
                            -     Да,     в     диогеновой    бочке    сидит
"с_о_д_е_р_ж_а_н_и_е":   солнечным  танцем  и  солнечным  рдянцем;  и  бочка
грохочет,  а  Диоген в ней невидим; из кракнувшей бочки он выпрыгнет вдруг с
фонарем; и забегает в переполохе нежнейшими глазками:
     - "Где человек?"
     Глазки кажутся малыми жуликоватыми мышками; грохотно раздастся из  гущи
лишь "урч" {Заимствую слово у А. М. Ремизова.}  повседневности:  так  вот  в
животике: -
          - сверху аухает тоненьким плачем:
     - "Ааа-ууу!" Этажом же пониже, как уркнет; и "у_р_ч" перекатом  пойдет:
сверху донизу: справа налево!.. -
     - Уж пучится прочно  за  облаком  облако;  в  пучень  немых  дымоглавий
прокатятся в мае громовые тучи; блестят обливные  зеленые  крыши;  и  -  вот
самолетный пушок подвился; громобойная улица охает;  знаю:  стрельнет  очень
скоро в окне легколетная ласточка...
     . . . . . .
     Папа проходит украдкой, на цыпочках, горбясь без ропота  от  неудобств,
им несомых, весь в шуточках, детских и блещенских; он - изгонялся из комнат;
стараясь быть равным (профессор - с профессором, с дворником - дворник),  он
низился на полукорточки  перед  носом;  и  оттого-то  все  "цыпочки"  мерили
папочку сверху с надменством:
     - "Он - ниже!"
     И  папа  подпрыгивал  тут,  шибанувши,  -  нахала,  профессора,  пшюта,
министра! Не поняли этих эзоповых выступлений  в  домашнюю  жизнь:  бичевать
предрассудки стоическим смыслом, слагавшимся  от  сокращения  знаменателя  и
числителя дроби забот,  и  являющего  новый  с_п_о_с_о_б,  как  например:  -
с_п_о_с_о_б чистки картошки: -
                             -  "Во-первых"  -  сгибает  мизинец,  долбёжит,
подбрасывая  слова  перочинным ножом с очень громким прошарком - "картофель,
да-с, да-с, очень трудно же было, поверьте, перевести в Старый Свет..."
     - "Во-вторых" - загибает с поклоном второй, безымянный он палец -  "его
очень трудно-с, вы знаете, было ввести среди нас!"
     - "В-третьих"   -  сломит  зачем-то  большой,  ногтеватый  свой  палец,
оставшися с третьим и указательным; и приподнявши  двуперстно  над  кухонным
чадом рукой,  как  раскольничий  поп,  Пустосвят,  он  проходит  громами  по
кухоньке...
     - "В-третьих же: надо пройти от  кремневого  века  к  железному,  чтобы
дойти до ножа, Яфросинья; соединенье ножа  в  деле  чистки  картофеля  есть,
Афросинья, итог, интеграция очень сложных вопросов культуры" -
                                                             -   пойдут  тут
"а_х_а_x_и",  пойдут  тут  "а_х_о_х_и";  и  вся многопарная кухня ударится в
слух: Афросинья, Дуняша и я -
                            -  втихомолку  тащу  я свирепую редьку: свирепая
редька! -
        -  А  из заслонки огонь побежит гребешками; и треснет полено; дымком
замутилось  оно  и  слюной  заплевалось;  и  шипно запела, кружась, световая
неясность;  везде  на  полу разбросали подсолнухи: значит сидел тут Антон; и
Дуняшу  обхватывал; были тут фырки и брыки; сидела поодаль на стуле знакомая
баба,  -  бабн_о_;  это  толстое  очень  бабно  называли  нахалкой (похабная
бабица!);  знаю:  бахалда-нахалка  бахорила  сочные  чмоклости;  да,  и  она
разевала  теперь  желтый  рот; и сидела грудасто, и прела мордасто, распучив
бебеху; засалилась желтыми лосками. -
                                    -  Папа,  не  видя насмешек, мат_а_сился
над Афросиньею и алалуил свое:
     - "Чистка этих  картофельных  клубней  есть,  так  сказать,  интеграция
действий; а вы - не так чистите..."
     - "Ай-ай-ай-ай: разве можно так чистить?" - стремительно (действия папы
стремительны) вырвав каурый клубыш из руки Афросиньи, давнув между пальцами,
так что, подброшенный  в  воздух,  картофель  упал,  подобрал  его  с  полу,
расставил он ноги; и... и... -
                             - по всем правилам очинения карандашика, сам он
зачистил:
     - "Так-так вот... Не от себя, а к себе..."
     - "Барин!"
     - "Я говорю вам: очинивают карандашик,  картофель,  -  вот  так:  таким
способом" - грудь, как меха, выдувала огонь из ноздрей.
     - "Барин!"
     - "Да-с: есть свой способ на все..."
     Я подметил, как баба  стащила  моркву;  папа  вышел  из  кухни;  и  все
Заказ_а_кало,  все  загагакало:  дружный   г_а_г_а_к   доносился;   а   папа
перипатетиком громко, дубасо шагал в коридор, ропоча, что м_е_т_о_д_а очинки
картофеля - да: рациональная-с!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     - "Где человек?" - восклицал Диоген.
     Отвечало пространство: потупленным "иком".
     Явись Диоген среди мраморной курии Юлия (папы), Моро, или  Эсте,  среди
Леонардо-да-Винчи, расшитого, подвитого и в огненной  тунике,  женоподобного
Рафаэля,  Лоренцо,  иль  Балле,  иль  Поджио,  -  произошел  ли  скандал   в
благородном семействе столетия; и разразились бы  хохотом,  как  разражалися
смехом на выходы папочки, хлястиком вверх, в ритуалы домашних забот.
     Папа не был в пятнадцатом веке; поэтому был он грубее, как... грек;  но
он был здоровее; не с нежной жестокостью Борджио, с грубой, аттической солью
невинно  выплясывал  он   на   паркетах   свои   "к_о_з_л_о_в_а_к_и":   один
"к_о_з_л_о_в_а_к" удавался особенно - с "музыкой"; думаю: папа, шутник,  это
зрелище строил нарочно, чтоб  нас  позабавить  (он  -  скрытен);  разыгрывал
зрелище он, как по нотам: бывало я вижу: -
                                         -  в столовой над шахматным ящиком,
чавкает  чаем,  передвигая  слова,  как фигуры над шахматным ящиком, - очень
скуластый,  мордастый,  скорей  коротышка,  но: прыткий и кидкий; он кракает
крепким  крахмалом,  перегромыхивая  словами, как пешками в шахматном ящике;
мама  люлюкает  звуками  над  белозубием  клавишей;  папа мешает - словами и
"ч_а_в_ч_а_м_и"...
     -  "Вы,  Михаил  Васильич,  не  слышите  музыки:  слышите  шум?  Ну   -
признайтеся"...
     - "Нет: отчего ж!.."
     Он слышит - военные марши; и - Глинку; порой бурав_е_чит  себе  он  под
нос дергачи  козлодером;  и  слышатся  б_у_рды  ему  вместо  Шумана;  вместо
Бетховена просто-"бехтенье"  какое-то  там;  но  с  задором  поднявшися,  он
тарарахает:
     - "Все композиторы бедны мелодией; выдумки нет: я бы - выдумал..."
     - "Ну-ка: попробуйте?"
     - "Что ж, отчего ж?.." И поднявшись от шахмат (играл он с собою самим),
гнется с громким пыхтением на табуретик, весь серенький, выделяясь на черном
изысканном лаке пианинной доски; и над ним бронзовеет настенник. Нацелившись
пальцем на ноту, - он бацнет: на ноту.
     - "Ну, дальше?"
     - "Бац, бац!"
     - "Ах, чудовищно!"
     - "А отчего же с: не плохо!" - и  ухнувшим  гудом,  и  бухнувшим  дудом
бебанит бабоном,  бабунит  пумпяном:  напомнит  он  звуками  то,  что  порой
происходит в желудке, где -
                          -   что-то   отдастся   упавшим   бурчаньем,   где
"н_е_к_о_т_о_р_р_р_ы_е",  которые  катятся  книзу,  напоминают  таинственных
некоторрр-
         - ррр -
               - ррр -
                     - ых!
     Папа встанет над ломберным  столиком;  бьет,  точно  в  спину  негроса,
покрытого лаком, своим самословьем: -
                                    -  таскает везде кабинетик; притащит и -
расставляет, как ширмочки.
     Нет: он - гвоздебиец; по клавише бить не умеет. -
                                                     -   А   выветрень  дыма
несется  в  совсем  самоцветные  окна;  и черная скромница, тень, приседает;
покровные дали устали; и стали закатом; и там красноглавая" туча - двуглава;
и  вот, обезглавлена: плисами плющится; веет проносною ночью; и - поднялись:
семиноги  теней  руконожием  дней; не отвертимся: всем предстоят разговоры с
неделей;  "т_у_к"  - чешется лапкою ужас: разводит в передней пахучую псину;
из коридора опять многолапо косматые страхи бьют запахами метанов и запахами
пептонов.
     Хватающий страх побежал с того места, где папа отбацал.
     Боюся я папочки: грозен бывает он.
     . . . . . . . . . .
     Демон Сократа, неслышимый Леонардо-да-Винчи, живет в  нем;  и  из  него
выпрядает тончайшую атмосферу  -  не  выливень  мягких  муслинов,  малиновых
плещущих плисов, а содержание -
                              -  жизни  духовных существ, обоснованных им же
впоследствии   в   малой   брошюрочке   "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_я",  отданной в
философический  сборник  по просьбе покойного Грота; "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_ю"
он проповедывал в комнатах. -
     Раз он рассказывал сон - пресерьезный.
     - "Да, знаете..."
     - "Видел я сон".
     - "Прекурьезный!"
     Развесистым,  широконоздрым  лицом  он  приставился  к  слову,  которое
подавал осторожно, как очень пахучее блюдо  из  яшмовых  ягод,  стараяся  не
разронять,  но  показывая,  что  -  шутит:  "Да,  знаете,  видел  я  сон   -
прекурьезный" - повеяло мне ветерочками, веяло мне благодатями.
     - "Сон - прекурьезный" - взвинтил он наддернутый нос  как-то  наискось,
снизу и вверх; и - ноздрил добропыхом.
     - "Конечно же-с, сны-сны, нда... все-таки есть сны  одни,  и  другие...
т_а_к_и_е"  -  сидел,  как  вдыхающий  запахи  липы,  в  блаженном  размере,
помахивая под носом, как будто уже мы в Андреях-Наливах, во днях, где озимые
ходят наливом.
     - "Как будто я вижу во сне, что поставлен Касьяновский, знаете, столик,
дубовенький" - произнес он очками. - "А на столе - земляника" -  подпрыгнули
брови его, и свалились очки, и расставились руки.
     - "Со мной - незнакомец с таким симпатичным" - раз'ехался он доброщеким
лицом - "симпатичным и честным лицом; и мы - кушаем ягоды".
     -    "Я    принимаюсь    ему    излагать    очень     спешно     основы
"М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_и", - вовсе не лейбницевой, а моей: пункт за пунктом" -
откинулся он, посмотрев на багет, и сидел в большой нежности  -  так:  ни  с
того, ни с сего; и - сконфузился словом.
     - "А незнакомец, взяв ягоду,  выслушал  очень  внимательно  первый  мой
пункт о монадах. "Да, знаете, - мне говорит, улыбаясь: - я  с  вами,  Михаил
Васильич, согласен: вот именно, именно; определение вами монады и просто,  и
точно, и - главное: передает суть вещей". - Перешаркнул ногами под  скатерью
папочка, голову низко склонив, представляя  нам  жест  незнакомца;  сидел  и
дышал... Да и дернулся весь через стол карандашиком:
     - "Я ему - пунктик второй!"
     Оборвался в изморе и нежности; и - весь откинулся.
     - "Он мне и тут: "Я согласен: вот именно!"
     - "Вдруг понимаю я тут" - почесался - "э,  э,  да  я  где-то  уж  видел
сообразительного молодого философа" - и растаращился  глазом  от...  страха,
хотя  и  старался  прикрикнуть  всем  видом  своим.   "Ничего-с,   ничего-с,
успокойтесь, Михаил Васильевич!"
     - "Э, э! Эти кудри, бородка  -  э,  э...  Ти-ти-ти...  Да  ведь  это...
Христос?.. Вот так штука!"
     - "И я ему пунктик за пунктиком. Я ему!" Встал, протянув свою руку.
     - ?Он - встал. Он - сказал: "Да, я с вами согласен!"
     "Тогда я ему" - тут задетился папочка, косолапый и щурый от нежности: -
"Мне ужасно приятно, что вы, так  сказать,  Мировая  Монада  -  Центральная,
знаете ли", - наддавил он - "и высших порядков по отношению к  нашему,  что,
так сказать, принимаете..."
     - "Поцеловались мы с ним!"
     - "Я ему говорю" - щелкнул пальцами  -  "я  -  говорю:  только,  знаете
"Отче" вот "Наш" - безусловно  монадологично,  не  спорю,  а  -  все  же"  -
принялся курносо  над  пальцами  загибать  точку  зрения  -  "следовало  бы,
во-первых, слова "Отче наш" заменить выражением" - и на минуту задумался,  и
забасил вдруг восторженно:
     - "Так например: "О" - басил он - "Источник Чистейшего Совершенства?.
     Остановился.
     - "Иль так например: "О" - опять забасил - "Абсолют, так сказать..."
     Вдруг совсем удивился - до крайних пределов, почти... до досады.
     - "А он  мне  на  это:  "Да:  вы  бы,  Михаил  Васильич,  -  без  т_а_к
с_к_а_з_а_т_ь: "О, А_б_с_о_л_ю_т", а не "т_а_к с_к_а_з_а_т_ь, о Абсолют!"  Я
ему: "Да помилуйте, что вы, да разве..." А он" - удивление,  боль  и  досада
теперь написались над папиным носом, под папиным носом - "А он...".
     - "Он, представьте - исчез!"
     И свирепо развел он ладонями.
     - "Вот так история!"
     Гулко  пошел  разводить  дуботолы  ногами  по  плитам  паркета;  и  мне
показалось, что тетя - живеет, бабуся - белявица, мама - совсем  ароматница;
заананасились духом мы все; а в открытые окна  прошел  ветерок  от  Небесной
империи, где возложили китайские канфы; так небо накрыло  нас  всех  головою
своею; наверное, папа, - крещеный китаец!
     . . . . . . . . . .
     - "Лизочек теперь  веселится  у  Усовых:  я,  вот,  -  куда  уж:  такая
несчастная, жить я хочу; а нет жизни" - бывало печалится тетя.
     Я папа на это выходит таким лоборогом, подкидывая  тупоносые  ноги,  не
подгибая колени, засучивши руки за  спину:  не  клонится  ухом,  но  слушает
духом, закрывши глаза и стараясь попасть нога в ногу.
     - "Да полноте вы, Евдокия Егоровна!" -
                                          -   и   начинает  теперь  из  него
погрохатывать: выливнем слов, выдыхаемых; грохало свежестью света; срывалося
ясным   разглядом;   и   -  зажигало  закаты;  везде  по  столовой  кидались
блестянники;  грохало  в  нем,  прорезаяся  в  черточках всей несуразной его
головы,   как-то  косо  сидящей,  малиновеющей  как-то  не  цветуще  устами;
лазоревым взором выхватывал он из себя уверения в том, что достоинство - да!
-
- человека - огромно, что...
     - "Знаете, Евдокия Егоровна, вы ведь - вселенная: пересеченье монад;  а
монада есть мир!"
     - "Что вы плачетесь?"
     - "Э, да смотрите бодрее: ходите с высоко приподнятым лбом!"
     И заходит с высоко приподнятым лбом, бело-розовый весь, белосветый,  на
толстых ногах, - по годинам, заглядывать в смежную комнату, точно в грядущую
эру, где -
         - да! -
               -   Евдокия   Егоровна,  знаете  ли,  наконец  обретет  вновь
уверенность: перенести свою долю!
     И раскидавшись ладонями, он собирал в доброемное  лоно  сырой  материал
переплаканных слов,  превращая  его,  как  господь,  в  бирюзовые  ливни,  в
перловые ясности; точно какой синеокий, бывало, прийдет к нему в  очи;  и  -
духом исходит на нас: на паркеты квартиры, напоминая Сократа, пред  ядом;  и
припадает всем корпусом к стулу; и - шепчутся: бабушка с тетечкой:
     - "Вот - человек!"
     - "Золотой!"
     - "Бриллиантовый!!"
     Видим: со срезанных тучек слепительно брызнули светом: края, обода; вот
уже - напурпурились, напепелели, намеркли; стеклянное небо, превысясь,  ушло
в безнебесие; снизу ярчела полоска: китайского шелка...
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Мне ведомо: "силы", в нем жившие, после паденья  с  великого  в  грохот
смешного, невидимо ширились пальмами света; и  -  "рай"  поднимался:  густой
атмосферой; гласила и мама; с огромной серьезностью:
     - "Да, Михаил вот Васильевич...
     - "Что?"
     - "Да он - "сила"...
     Так в слабой потусклости  кабинетика,  серозеленого,  серо-кофейного  с
прорезью ярко-оранжевы! бликов (от лампы) таилася  мощная  гамма  персидских
пестрот, выгрохатывающая гласом Духова дня.
     Да,  вот  такою  мне  чуялась  "с_и_л_а",   лучимая   им;   и   -   да:
"н_е_к_о_т_о_р_ы_е" - пенаты: меня проницают; квартира пронизана ими; струят
стены - ток; этажерки, столы, кресла, стулья стоят в  неподвижной  грозе,  -
заряженные; если бы знал "электричество", то я  сказал  бы,  что  лейденской
банкою папа поставлен средь комнат: о, о! Не касайтеся шарика банки: укусит!
О, о! Не дразните!  стрельнет  он  иглой  (шаровая  поверхность  его  головы
походила на шарик от лейденской  банки);  и  г_в_о_з_д_и  летали;  и  воздух
квартиры, каким его помню, - "гвоздиный"; -
                                          -  широкоплечий,  короткий  -  мой
папочка был, как... большая чернильная банка...
     "Н_е_к_о_т_о_р_ы_е" (элогимы!) сидели глубоко и молча;  столкнувшися  с
подлостью, грохали "бацом"; и взрявкивал, как... на Делянова, на министра, в
гостинице,  в  номерочке,  куда  он  сложил  чемодан  по  приезде  своем'  в
Петербург, где унизили папочку коридорные слуги, которым казался  он  жалким
(он с ними шутил), - до минуты,  как  подали  карточку  в  маленький  номер:
министр просвещенья приехал с визитом; и папа подшаркнул министру;  и  подал
приветливо руку ему; чрез секунду уже он заерзал  на  стуле  и,  полусдернув
настольную скатерть, вдруг ерзнувшей в воздух рукой, - он упал  на  Делянова
"б_а_ц_а_м_и";
     - "Как же вы, батюшка?"
     - "Эээ?"
     - "Э!"
     - "Оставьте!"
     - "Да полноте; полноте!"
     - "Да уж куда тут!"
     - "Эхма!"
     А как отбыл министр в министерской карете, пред папой все - в вытяжку!
     Папа  кричал   на   студентов,   доцентов,   профессорш,   профессоров,
литераторов, болтунов, либералов, министров; и в "с_ф_е_р_а_х" его  уважали:
-
-  я "с_ф_е_р_ы" себе представлял "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_а_м_и", не отвердевшими
в шарики: шарик земной - отверденье такое -
                                          -  его  сослуживцы и робкие жатели
рук  (уважаемые  и  "ж_а_е_м_ы_е")  после  туда  проходили: в министры; а он
оставался "д_е_к_а_н_о_м", вертя как угодно колесами, -
                                                      -  (о которых я думал,
что это колеса... какие-то... Iезекиилевы) -
                                           - факультета! -
     - Да, да: в "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_ы" его не пускали, боясь,  что  завертит
по-своему он "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_ы" такие, -
                                          -  так точно, как вертят скрипучею
ручкой   кофейницы,   или   как  вертят  хрипучей  шарманкой,  взгрустнувшей
Травиатой -
          - представилось: -
                           -  верно,  он  в  форменном фраке заводит тягучие
арии:  в  университете,  на  дворике,  прямо  под  окнами  Марьи  Васильевны
Павловой, ей приподняв котелок:- и ему из окошка она, прямо под ноги, бросит
медяшку, ее завернувши в бумажку: там папа "всем" вертит!
     Но "с_ф_е_р_ы" не любят, чтоб ими вертели; они не даются; а папа  вдали
проживает от "сфер": -
                     - наконец представление "с_ф_е_р_ы" окрепло: оно -
                                                                      -
полый  шар,  изнутри  освещаемый  светом; туда пропускают невидимый дух - из
кишки;  и  вот  -  дутая  "с_ф_е_р_а";  попасть  в нее можно: для этого надо
протечь   из   кишки,   превратиться   в  "о_т_с_у_т_с_т_в_и_е"  (там  все -
"о_т_с_у_т_с_т_в_и_е");    папа    п_р_и_с_у_т_с_т_в_о_в_а_л    всюду;   и в
"с_ф_е_р_у" пошел бы просунутым хлястиком, не подтянувшись и выпятив прочный
живот:  все  бы  лопнуло, так, как пузырь,, световою блеснув оболочкой... из
мыла; -
      -  для  папы  такие  надутые  "с_ф_е_р_ы" - пузырики: он надувал их из
мыла,  забавя меня; выдувал до меня: выдувал из огня; и смотрел, как летают;
и  тыкал  в  них  пальцем;  иные из них отвердели; и - да: на одной мы живем
(земной шарик есть "с_ф_е_р_а"): -
                                 - и папочка наш, выдувающий шарик - земной,
вызывает  во  мне восхищенье и трепет; он - строит "м_и_р_ы", опускаясь, где
нужно,  на них и блуждая там "спутником" из Андерсеновой сказки, не узнанным
теми,  кого  он  проводит  до  цели, - с огромным зонтом, с котелком, сбитым
чьею-то злою рукою на лоб; повстречался он с нами; и нас доведя, он покинет,
махнувши прощально рукою по воздуху: -
                                     -  нас  он покинул: прошло восемнадцать
уж лет, как ушел он себе: в световые свои космосферы! -
                                                      -   я  знаю:  в  веках
переряжен  он многое множество раз; посетил Авраама; откланялся: нет его! Но
Авраам  исполняет  завет,  потому  что  он знает: появится папа: и - спросит
отчет: -
       -  и  боюсь  я: худыми поступками явно желтеет моя малокровная жизнь:
мышьяковая зелень в глазах, под глазами! -
                                         -  он  после уже, не замечен никем,
проживал  на квартире, в Содоме; и так же, как мы, содомляне глумились! он -
тихо, покорно сносил: -
     - ("Михаил наш Васильич-да, да: человек без характера; он - кипяток, он
- горячка, но - тряпка какая-то")! -
                                   -  Мама  не  знает,  в чем "с_и_л_а": я -
знаю: -
      - и держит сокрытая "с_и_л_а" меня.
     Знаю: я  заключил  с  ним  завет;  на  Синае,  коленях  своих,  передал
содержанье двух книжечек (малой зеленой и малой лиловой: то-Ветхий  и  Новый
Завет); если я, уподобясь евреям, заветы нарушу,  последовав  зову  кричащей
мне мамочки (- "Котик, сюда: не смей слушать отца!"), если я убегу за альков
сотворять с ней  тельцов  из  конфетинок,  ленточек,  бантиков,  пряжечек  и
эластичного, китова уса, корсетного, буду потом я охвачен паническим ужасом;
будет не "г_в_о_з_д_ь", а - почище "г_в_о_з_д_я":
     Будут громко разбиты скрижали "з_а_в_е_т_а"!
     О, нет, лучше уж быть заушаемым,  мамой  терзаемым;  что  ж:  христиане
терзались; и львы выпускались из клеток; так я:  запираемый  папой  в  немой
кабинетик, как в клетку, - учусь; он - уходит из клетки;  в  открытую  дверь
пролетает рычащая мамочка, львица; но  то  -  испытание;  львица  -  личина,
подобие, все-таки: "символ" пребольно дерется;  но  "с_и_л_а"  завета  -  со
мною; и с мамою я не иду пировать по-язычески: я отвергаю рукой  шоколаднику
Крафта, прижавши сухую, немую скрижаль: буду "с_и_л_о_ю" я!.. -
                                                              - Потому что я
видывал  "с_и_л_у"  огня,  потому  что я слыхивал звуки "г_в_о_з_д_я"; и мне
ведома участь Содома!..
     . . . . . .
     Он снял там  квартиру,  выказывая  смехотворную  слабость;  чудаковато,
рассеянно он вычислял вместе с Лотом, талантливым молодым человеком в очках,
проводимым  сквозь  строй  содомлян:  к  "д_о_ц_е_н_т_у_р_е";  и   содомляне
кричали, как мамочка:
     - ?Нет, он воняет трухою!"
     Но Лота он вывел; и снова вернулся к  себе:  и  бросали  в  него  очень
тухлые  яйца,  воняющие  пептонами;  он  же  в  открытую  форточку  выставив
"г_в_о_з_д_ь", как зарявкал, устроив мгновенно им Мертвое море; и перебрался
он в Грецию, претерпевая невзгоды от очень  строптивой  квартирной  хозяйки,
Ксантиппы; там выпивши  яд,  появился  в  шестнадцатом  веке  -  заплатанным
странником: с тем же огромным  зонтом,  с  котелком,  в  сюртуке-лапсердаке;
стучался  под  окнами;  встреченный,  тихо  садился  за   стол,   принимался
рассказывать так же, как Доте, - "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_ю"; тут  незаметно  он
путался, видя упавших надеждами; и пересказывал личные впечатленья  событий,
происходивших при...  Кесаре  Августе  и  при  Понтийском  Пилате;  он  там,
притаясь за обломком, не видимый вовсе Марией, но - видимый И_м, -
                                                                 -        от
Н_е_г_о  непосредственно  получил  указания, как поступать и что делать, - в
тысячелетиях  времени;  тут же, пройдя по векам, напрямик, перерезав большую
дорогу,  явился  звониться:  к  нам  в комнаты, - с очень набитым портфелем,
набитым "Заветами"; ныне - невидимо служит и тайно всем нам образует: -
                                                                      -   он
встретился  с  мамочкой:  мамочка,  бабушка, тетя и дядя уже голодали, когда
растранжирила  бабушка  "все";  двадцать  три  жениха,  как  собаки,  сидели
вокруг,  предлагая  жениться;  но папочка выручил, выведя мамочку под руку и
приведя ее в дом Косякова (а женихи разбежались) -
                                                 -  и мамочка знает: "в_с_е"
знает;  и  знает,  что  папа  позволил себя ей ругать, но... до... до...: до
"г_в_о_з_д_я";   до   "г_в_о_з_д_я"   и   ругается;   и   водворяется  после
"г_в_о_з_д_я"     величавая     строгость     и    ясность    "п_р_о_с_т_ы_х
о_т_н_о_ш_е_н_и_й": зеркально, хрустально, как в день мироздания! -
                                                                  -     если
преступим  мы  "г_в_о_з_д_ь", оборвутся вновь "к_р_а_с_н_ы_е л_и_в_н_и", и -
Мертвое, горькое море откроется в комнатах тотчас.
     . . . . . . . . . . . .
     Вращается веретень дней: в тень теней!

                                     ОМ

     Рай-блестянник.
     От веточки разойдется разрывом; звездее и - хвост  изольет;  и  кометой
прокапают перья и - фукнется крыльями: -
                                       - райская птица! -
                                                        -  А  то  из огней и
теней прокипит полосатость; и - рыкнет: то - тигровый зверь, нареченный мной
тигром   за   игры   теней   и  огней,  образующие  световую  его  оболочку:
"т_и_г_р_у"... Вот -
                   -  древесность  поднимется  вверх  крылопером;  в средине
          надуется  Диск,  выгибая  двукрылие  и  опадая дождем светорозовых
          перьев, ему образующих тело:-
     Оно разорвется и -- -- -- Разорвется Он грудью
     выбьет огромный све-      и выбьет Мечом; про-
     тящийся гейзер, стрель-   несется Любовью: Ог-
     нувший столбом, как нем,  как Мечом, в ми-
     Мечом, в мировое          ровое
     Ничто!-                   -во Все!
                        - Узнай, что тот Меч есть -
                            Архангел; зовут Ра-
                                фаилом его:
                                   Рафаил
                                    Звук
                                    раз-
                                    ры-
                                    ва! -
                                        - Да, Рай есть блестянник! -
                                                                   -
Деревья,  схватились  развесистым склянником, ясным сквозным серебрянником в
тысячеветвий  Светильник,  пронизанный  золотой  теплотой канители и красной
светлицей;  все, что ни есть, прохватило себя световой канителью; все - нити
и  бусы;  цветы,  как  фонарики;  и  не  плоды, а шары разрезвилися искрами,
играми:  тиграми!  Издали,  где  началось Семиречие - пальмовый лес забывает
расплавом  кораллов  (стволами)  и  движется  кронами  светоперых  пальметт,
образующих задышавшее, пестрое, полосатое небо: -
                                                -  да,  в Персии эти цветные
ковры  -  оплотнение  древнего неба: из Персии видели (издали) иллюминацию с
Тигра;  летающий  фейерверк  Рая;  туда  Заратустра,  быть  может,  -  порой
приглашался!..
     В  тверданистых  лабрадоровых  почвах, пьянея, пенеет Евфрат, ударяющий
бисером в берег; а Тигр - колобродит: в крутой Лабрадор (где-то издали); над
Лабрадоровым  комом,  приподнятым  выше  небес,  разорвет,  - будто трубами:
бубнами:
     - "О!"
     - "Ом!"
     - "Мирамма!"
     И - повторяется: "Он, мир, - Брама". И пишется: Махабхарата: -
                                                                  - я
уплотнил в продолжениях жизни моей подымавшийся звук: -
     - "Ом-мир-мира-ам-амо!" - -- -- "Неизреченный
                                     мир, дивный, -
                                     люблю!"
     - "Амма-амо-мам-              - "О, кормилица,
        мама!"                       люба: ты - матерь
                                     материи!"
     - в Рам-рама-брам-            - Герой, посвящен-
       брама!" -                     ный, - как бог!"
               -  И мы тут распадались на возгласы: и собирался из возгласов
возглас ответный:
     - "О!"
     - "Ом!"
     - "Оммирамма!"
     . . . . . . . . .
     Мы знали: идет Оммирамма по саду - Невидимый; помнится -
                                                            -  видим  состав
из Светильников, скрещенных, бурно взрывающих пламень, в котором он ходит, -
                                                                           -
и  пламень, как Куст, полыхается, в выси; отсюда, из Свешников, он разливает
перловую  бороду  (а  водопад  бороды называется богом); свергаются в горсти
подставленных  нами  ладонок кипящие образования, а_с_т_р_ы (иль звездочки);
астры  влагаем  мы  в  бурю  светелицы;  и  канитель  собирается  в  тело: в
астральное; так образуем кругом Животы, иль животных; то акт нарицания.
     Бородяной же Поток есть собрание Светочей, или Начал:  Борода,  излитая
Потоком, - Начала: Времен.
     Показуется изредка световое двуперстие в Свечниках;  и  -  происшествие
странное, странный Состав из Светильников, движется: далее!
     . . . . .
     Это и было  живое  прохожее  Древо,  плодами  которого  были  мы  сыты;
Коллегия Свечников, или Начал - Времена; они  -  круг.  Но  отпала  одна  из
Светилен,  Дикирий,  -  светильня  Состава,  заползала  палкой  подсвечника;
выставив свечи, как роги, присвоивши имя огромного круга Начал: так  явилась
Змея - бесконечное Время, начало свое потерявшее; это "н_а_ч_а_л_о" осталось
в Составе Начал.
     Очень скоро Дикирий распался  на  Дня  и  Кирия;  так  появился  в  раю
самозванец, себя именующий Дивным Владыкою: он научил нас отведывать  звезды
Потока, которые в горле у нас оплотнели, как грешные яблоки: -
                                                             -  помню,  как,
бурей  меня  выметая  из  рая,  неслась  канитель золотая, когда-то святая -
неслась,  облетая: средь почв и земель, близ Тигра, куда я излил все рабочие
поты  свои:  так  развел  я  близ  Тигра  просторы  болотистых  местностей с
"c_u_l_e_x'о_м", заражающим малярией меня: -
                                           -   ах,   спросите,   пожалуйста,
месопотамца:   здоровы  ли  местности  Тигра;  почешется  он  под  тюрбаном,
сконфузясь:
     - "Не очень, саиб!"
     . . . . .
     Занимаясь сложением каменных, твердых  столбов,  из  которых  сложилось
потом Вавилонское наше плененье, не очень-то я...; впрочем:  было  пока  еще
сносно: -
        -  пока  патриархи  водили,  я  понял:  они  суть Отцы от Начал, или
"папы"; я их разгадал: патриарх - переряженный Свечник Состава, завернутый в
ризы:  как  старый, рождественский Рупрехт, напялит седую, кудластую бороду,
солью  осыплет  ее,  чтоб блестела, приставит к Безличию нос (из картона) и,
облекаясь  в виссоны, торчащие золотыми горбами, как у священника, он выдает
свою  жизнь лишь концами воздетых светильных огней, - то зубчатой короной, а
то  бриллиантовой митрой, напоминающей митру вселенского патриарха; и ставит
на тумбочку чашу: с заветами, нам об'ясняющими период явленья его; -
                                                                   -
Патриарх  открывает  период,  проводит;  потом  у порога другого, становится
вдруг  он  "Е_н_о_х_о_м": берется на небо, оставив: пустые виссоны, огромную
бороду, нос!..
     Ныне водит нас папочка; Мафусаил водил прежде; водил Авраам; поведет...
кто еще? -
         - Так открылося, что патриархи - "Енохи"; Мафусаил  был -   "Енох";
Мельхиседек - то же самое; то-есть, которое в небо берется  живым,  облачась
при сошествии с неба на землю в почтенные, патриаршие, стариковские - ризы и
раки: -
      - да, да: "с_т_а_р_и_к_и" образуют союз; "с_т_а_р_и_к_и" твердо знают,
где  раки  зимуют:  зимуют  на  небе,  где   все   старики,   образуя   одно
"с_т_а_р_и_к_о_в_с_т_в_о"  -  бормочущим  рокотом  выгромыхивают  заветы;  и
пшамкают святости; слов не расслышишь: -
                                       -  но  слышишь:  сплошную  невнятицу,
шопотом выговаривающую беззубо:
     - "Бфф!"
     - "Бфф!"
     - "Бэф, бэф, бэф!? -
                        - в перекатах, где -
                                           - не-ко-то -
                                                      - рр -
                                                           - рр -
                                                                - рр -...
     Н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е!
     В папе - "о_н_и"; и "они" есть лишь "он": электричество, патриаршество,
"некоторые, которые..." - в папочке: -
                                     -  папочка  -  тоже Енох: подвязав себе
бороду  и  подвязавши  живую лягушку, свой нос, - из-под носа "е_н_о_ш_и_т":
священным  заветом! Он - в утреннем, сером халате, обшитом малиновым плисом,
с  кистями,  с  малиновым плисом обшитыми рукавами, напоминающими патриаршее
одеяние,  - вкладывал в грудку мою роковые познания эти; испуганный тем, что
в столовую часто врывается мамочка, стал запирать по утрам в кабинете меня и
рассказывал  походя  мне, умываясь и фыркая брызгами, про патриархов, навеки
связавших  нас  с  ним,  священнодействуя  перед краном, стуча зубочисткою в
жесть  рукомойника,  за  которым  на  стенке,  я  знаю, висел и таинственный
"гвоздь";  все деяния папочки напоминали деяния архиерея, в сверкающей митре
по  середине  сверкающих  заиконостасных пространств - над престолом, скалой
Лабрадора;  "е_н_о_ш_и_л"  он  носом и воздевал рукава над фарфоровой чашею:
умывального тазика; и из прищуров, мокреющих, широконосого лика, - гласил:
     - "Да вот, Котенька: тут..."
     - "Братец мой!"
     - "Тут: Авраму явилися странники", то-есть, опять-таки "папы"...
     - "Явились, сказавши: Аврам, будешь ты - Авраам!"
     - "Знаешь ли..."
     - "И родишь, знаешь ли, - Исаака!" - меня!..
     А когда доходило до жертвы, то мы упирались естественно в гущу семейных
забот, потому что моею домашней заботою  была  именно,  -  жертва:  достойно
возлечь на огромнейшем камне, чтобы достойно быть закланным: мамою!
     . . . . . .
     Вижу я сны, будто папа уроком венчает на царство меня;  он  приходит  с
дарами познаний, как с чашею, переполненной драгоценным каменьем, парчами  и
вкусными  фруктами;  он  безглагольно  стоит  парчевым  алтабазом,  стоит  с
ананасом, с  апортом,  иль  гусевым  яблоком,  даже  с  антоновкой,  духовым
яблоком; днеет; и скатится звездочка - светленьким следиком, к утру возложат
атласы, китайские канфы; природы, как древний китаец, древнеет проростами; и
из Небесной империи веет в окошко лазоревым воздухом.

                                КРАСНЫЙ АНИС

     Вечерами апреля идет голубое раздолье и алые зореньки; тучи  -  златые;
слагаются: в голубо-алое, в голубо-златое, в золото-алое; август -  лиловый;
июль -  серо-сизый,  гнетущий  жарою;  в  июне:  закат-золотильня,  закат  -
золотарня; Маруся - заря, златобровая,  ходит  по  улицам  мира;  золотолеею
дождики сеет она на Разваню; полезет Дадон, очень  толстое  облако:  бухарит
бубнами!.. Грохотко!
     . . . . .
     Майское утро; пастух, как петух, забехтит на окошко из строгого рога  -
от каменной тумбы Арбата; сквозь сон я расслышу бехтение:  шесть!  Колоколец
коровы долд_о_нит; к заставе проходят коровы: краснухи, пеструхи; на  улицах
очень не-людко; лишь пустомель дворников гонится метлами.
     Сплю...
     . . . . . . . . . .
     Васильковое небо - с коричневым  коршуном;  коршун  от  неба  на  землю
сигает - за крышу; захлопотали, расхлопались золотохохлые курицы;  коршун  -
над крышей несется обратно; и  слышится  папочка,  кириелесящий  куралесину;
носятся желтые моли; а ходим на новых путях: по Пречистенке, Стоженке; тянет
сквозь почки ласкательным маем; и видятся дом шоколадного цвета (здесь будет
когда-нибудь штаб), дом  Ганецкого  да  колоннада  Мариинского  института  с
глухой кавалерственной дамой Чертовой - глухой, а не пиковой; Кистеров  дом;
вон военный, оттуда выходит: сам Кистер.
     А мы возвращаемся: Левшинским!
     . . . . . . . . . .
     Были мы раз за Москвой-рекой: там за рекой приседает  Москва,  плотенея
домами; там  домики  обставляют  дома;  вылезают  домовины,  каменно  виснут
домищи;  и  Кремль  разордеется,  ставя,  под  небо  Ивана,  своей  палец  в
наперстке; золото-жарней огромнеет Спас; колокольни,  как  пасхи;  и  башни,
как... бабы: совсем, как закусочный столик?
     Москва!
     . . . . .
     По  утрам  мы  украдкой  бежим  по  "Завету",   зелененькой   книжечке:
грехопаденье, потоп, патриархи, Египет, Синай, разделение царства,  пророки,
цари  -  позади;  прикатилося  новое  времечко  крашенным  красным   яичком,
закусочным столиком, пасхою, чмоком, и говором общим: "Воскресе, воистину!"
     И каталажина грохотких, грохлых  катанцев  -  в  открытые  окна;  и  то
упраздняется бог, у которого - борода; начинается: сын человеческий,  прежде
меня пострадавший; и тем искупивший; и мне надлежит  искупить;  кто  еще  не
искуплен?
     Да мамочка!
     Это  рассказано  папою,  вынуто  из  лиловенькой  книжки  с   калиновым
солнышком новозаветного лета.
     О мамочка, ангелица-белица, ты кажешься  львицею,  уготовляя  чистейшую
участь: помучить меня! И я мучаюсь мыслями, стоя под окнами: чист ли, очищен
ли; -
    - а в васильковое небо змеярочка, змей из  бумаги,  как  дернется,  дуги
рисуя, протянутой дерюзгбй из мочала; но ветер спадает, -
                                                        - и -
                                                            -       дергаясь
тарантой, дроботунит бумагою змей: обнаружилась желтая рожа над крышею!...
     Я  за   спиною   жарит   -   от   додонного   тела,   от   парусинового
лепетуна-пиджака: это папочка прижимает к груди; точно участь  провидя  мою,
мне синеет глазами; пойдет златоискр, златосверк от  меня,  от  распятого...
мадам Горнунг, -
               -   которую  пригласят  из  ее  стрекоточного  заведения  для
свершения  всего  этого:  Котиково  распятие,  - эй, вы послушайте! - будет,
когда, приготовившись, Котик подаст вам ладонки; и папа прорявкает:
                                - "Се, человек!"
     Под очками сверкнут два бирюзника: папины глазки; заплачет он?
     . . . . . .
     Да, он заплакал, когда раскатался скандал; анафематила мама и била меня
за вступление в Новый завет; папа это увидел;  хохлатый,  он  яркою  лицевою
багровиной бросился, и дубобоко он вырвал меня, принапялил касторовый  серый
колпак с очень режущим ластиком мне на вихористый лобик и выпихнул силою; мы
покидали навеки  родимый  вертеп;  и  бежала  за  нами  собака-вавака;  и  -
амкала-гамкала: Иродов воин!
     Мы бросились к первой  пролетке;  она  тарарыхнула;  папа  накрыл  меня
крепким  об'ятием;  старое  это  моржовье  лицо  припадало  губами  ко  мне,
претяжолко выревывал папа:  так  жить  не  возможно;  у  нас  -  безысходное
злобство; скопилося много: и псины, и зляны; пропсеть можно вовсе - в  таком
злообразии; -
            -   и   тарарыкала  это  же  самое  выцветшим  цветом  пролетка,
подпрыгнув  раскоком  под  кумачевою  занавеской,  которая  кинулась  в  нас
пузыристо с окошка и под которою лопасть зеленого фикуса, точно приветствуя,
переплеснулась; -
                -  а  я  отвечал, но не помню, что именно; так мы вступили в
завет, на извозчике, для очищения нашего дома от псины и пыли; -
                                                               -  но  дернул
сухой  пылелет  вереею  крутимых  бумажек,  быстрее винтами; пошел ветродуй,
ветрогар, ветросвист; снова дернулся змей из трубы в пылевое и слетное небо;
но,  зацепившись  за  сеть  телеграфных  столбов  упадающей,  яркой бумажною
мордою, - дрябло повесился; -
                            -  тут  я  подумал:  да,  да:  я  как льстец под
словами, - змея под цветами; и мне захотелось: распяться... -
                                                            -         бурели
столбищи  пылищи  Девичьего поля; сквозь них была скачка на нас бело-серых и
мраморных  коней; блеснул, позумент и простертые сабли драгун, этих мчащихся
воинов Ирода, сделанных мамой -
                              -  там  -  плац  для  ученья;  теперь  же,  за
сквериком, клиники там!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Я не помню, что было у дяди Ерша, куда папа привез меня, битого: было -
орависто,  многосемейно;  от  капельно-малой  постельки  на  коврик  ко  мне
перевесился с кубиком очень назойливый  зоя,  двоюрный  мой  братик,  совсем
обессиленный; я попытался его  исцелить:  -  не  целился;  кругом  собрались
ротыши, сопляки - малыши; -
     - Мы тебя "вздедерючим!"
     Зад_у_милось мне - на весь день; -
                                      -  раз  я  видел:  Дуняша, проплюнувши
гвоздик  себе  на  мозоль  изо рта, колотила по шляпке железкой, приставивши
гвоздик к багету; тяжелую штофную штору повесили: -
                                                  -    здесь    на   столе я
возлягу; сперва все за_а_довит; знаю: задышит угарным своим газодуем душник;
и  откроется  запах  пептонов;  и  перетопами  неизбежного выйдут из двери с
ореховым  крепким  багетом,  сломавши  мне  плечики; будет же шествие: через
гостиную  с  "д_о_р_и_н_о_с_и_м_ы_м_и  ч_и_н_м_и",  с портнихою-стрекачихою,
вызванной  мамочкой, Каиаффой моей, - с мадам Горнунг, которая прикал_а_кает
с белошвеями к детской, где стелется морок: -
                                            -   пространство   -  изболтано;
время  -  оболгано;  и беспричинно причинность чинит-учиняет законы; снимает
иконы  и  дарит  законы, где гонят погони - исконные кони; копытом копают по
полу, и... -
           - "Да минует меня сия чаша" -
                                       -  тогда носорогая Горнунг, огромная,
черная,  в адовом платье (за ней - белошвеи) является, руки свои протянув; и
гагакают громко, как черные галки:
     - "Распни-ка!"
     - "Распните-ка"...
     И - придушитикой: гнутым багетом! В сердитую тучу все сгинуло;  злыднем
прикрыло; моя Генриэтта Мартыновна - в слезь!  Знаю,  знаю:  заадовит  перед
столовым столом, где  разденут  и  будут  смеяться  над  голеньким  мною;  и
Горнунг, глотая слюну, пропластает  мне  ручки;  велит  белошвеям  взмахнуть
молотками: долдонить по шляпкам гвоздей молоточной железкой - к багету!  Уже
окровавится десятерн_и_к моих пальчиков; буду висеть на багете,  давая  свои
наставленья Дуняше рыдающей - вплоть до иссопа,
     В квартире профессора Помпула  будет  удар  -  растяжелый,  дубовый;  в
расселину стен протопорщится Помпул, двухохлый  и  глохлый,  свидетельствуя:
совершилось!
     Тогда: -
            -  небеса  просветятся  таким  аксамитово-синим;  взлетят облака
бархат_а_ны; -
             - совсем персиканы! -
                                 -    И    алтабазом,   персидской   парчою,
обветрится небо, чтоб быть амиантовым, меркнущим в золото-хохлое облако; -
                                                                         -
снимут  меня:  и  двадцаткою демикотона с кровавою меткою "Е_л_и_з_а_в_е_т_а
Л_е_т_а_е_в_а"  поскорей  обвернув,  отнесут в сундучок, где упрятаны крупы,
откуда  раз  вынули  дохлую  мышку;  и  будут  сидеть  и молчать; кто-нибудь
прикурнет  к  сундучку; кто-то скажется плачем над мертвеньким Котиком; а уж
по комнатам дилиньд_и_кает воркотун; и все - слушают:
     - "Что это?" -
                  - Белобубенчики: я - воркотуню... И все приголубятся; всем
просияют:  все  свечи,  все  лампы,  все звуки, все речи; и папа, поднявшись
главою семейства, взволнованно очень поведает:
     - "Котик воскрес!"
     В этих мыслях провел я весь день у Ерша: о мучениях мне предстоящих  на
завтра я думал, пока за окошком не высветился студен-камень зеленоватый - из
неба; -
      - со дворика видел я: -
                            -  мокренький  кустик  -  золотоносец  какой-то;
оттуда  -  воняет  (и  да:  золотарь,  да  и  тот не заходит сюда); были там
златорылые свиньи; и - чавкали, чавкали золото; но по поднебесью бледносиние
шпаты какого-то лунного цвета уложены; -
                                       - то - амианты -
                                                      -    зензею    зензеял
комар: зазиньзинькал мне в уши; меня понесли на диван - зевачом. -
                                                                 -       Так
запомнился вечер!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Проснулся в руках Генриэтты Мартыновны: мама за мною послала ее:
     - "Kotik, komm!"
     Мама встретила, двери открыв, ангеликою: крыльями  шали  накрыла;  и  -
плакала вместе со мною:
     - "Мой миленький, маленький: ты уж прости, Христа ради!"
     Я был, как воскресший; ходил в златоемы зари и смотрел, как над крышным
железом, распучась, торчали кипучие зеленодары из листьев: хотелося кануть в
оливковый сумрак стволов.
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Будто этой весною воскрес,  пребывая  нетленно  (и  нощно  и  денно)  в
событиях  галилейской  квартиры,  пресуществляя  ее  очень  грешную,   очень
арбатскую жизнь: -
                 - Иудея - гостиная; и Галилея - столовая; выточи, в_и_сенцы
света  лежат  светославами  на алебастровом бюстике, или - апостоле; с озера
Тивериадского,  коврика, я простираю кисейную руку; от кресла лысеющий папа,
зимарь,   побежал  по  воде,  -  мне  навстречу,  подставив  ладошки  (такой
дароимец!) за солнечным, брошенным зайкой; меня -
                                                - уже нет! -
                                                           -     Я    прошел
Галилею; я ножками меряю малый квадратик паркетного пола:
     - "Вот здесь, вот на этом паркетике - будет сошествие Духа;  а  вот  на
этом оно - не свершится!" -
     - Уже на одном ? светов_и_т, светослав, светодуй! На другом -
                                                                 -
маарам_о_рахи пыли!
     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Одно неизбежное солнце упало на землю; садится  на  землю:  садится  за
землю!
     Другое, возбежное, явится утром: надуто, пурпурово; бегом пройдется;  и
- скажется -
           -  маленьким:  вот  оно,  желтая блеснь! Вот малюсенький, яростно
скачущий в глазках кружочек, мерцающий до-синя, после же: -
     Старый закат - златоуст!
     . . . . . .
     Или вот, представляется мне: -
                                  - Соберутся у чайного столика -
                                                                - папочка,
                                                                - мамочка,
                                                                - бабушка,
                                                                - дядя и
                                                                - тетя -
                                                                       - а Ген-
                    риэтты  Мартыновны -
                    нет,  потому что она
                    лютеранка; -
                               - возникну
                  на столике я перед ними:
     - "Даю вам - мой мир!" -
                            -   и  простерши  ладонки,  на  них  покажу  две
багровины: выли (волдырики, пробитии); заотделяют от скатерти -
                                                              - под потолок!
-
-  где  блес_о_чусь  я  в_ы_течью  света;  сбегу огонечком над папою, мамою,
дядею, тетею; я -
                -  надвисаю  теперь,  распа_я_нный на пестрые пятна захожего
света, на обагрения подокон-
                     ников, -
                            - перед которыми скоро бабуся затеплит лампадку;
                              лампадка горит;
                              я - невидим,
                              неслышим, -
                                        -  как  речь безглагольная; здесь по
ночам  проливаю лилею; и мама узнает свое благовестие в ней, когда, вспомнив
о  Котике, очень бессонною ночью опустится в складочки спущенных штор; из-за
складок склоню я свое ангеличье, свое серебричье...
     . . . . . . . . . . . . .
     - И вижу я -
                -   папа   венчает  на  царство  меня:  он  приносит  дары в
                  дориносице;  передо мною стоит с парчевым алтабазом, стоит
                  с  ананасом,  с  апортом, или с гусевым яблоком, - даже: с
                  антоновкой, духовым яблоком; и - утверждает:
                - "К Андреям Наливам - нальешься ты знанием!"
                - "Будешь - плод зрелый!" -
                                          - И то происходит в Касьянове, где
я стою в колос_и_нистых сеянцах, в Тимофеевых травах, в других ароматах. Уже
золотянкою,   нитью   златою,   затеяла   баба-заря  сарафан  во  все  небо.
Касьянов-распятель, хозяин имения, где мы летуем, проходит в свою ананасницу
-  там  средь  зеленых  боскетов;  и  он есть маркиз с очень-очень нерусскою
речью, которую уважают так все.
     - "Не пора ли вас, Котика, -  а_р_к_е_б_у_з_И_р_о_в_а_т_ь:  расстрелять
а_р_к_е_б_у_з_о_й моей?"
     В ананасниках - раскаленная пещь; выгоняются нам ананасы; туда, Даниил,
я могу быть повержен!
     Я знаю во сне, что не здесь, на Арбате, мой  крест,  а  в  Касьяновских
луговинах, в сланных муравицах, где, тихо журкая, брызжет еланный ржав_е_ц и
студнеет железистым, водным лазориком, где на  заре  -  Назарея,  где  сивый
старик  на  кал_и_чине  слепо  жует  а_р_ж_а_н_у_х_у,  налобив   безухую   и
кругловерхую а_с_ь_к_у, шапчонку, где зори, достойные бабы,  надев  сарафаны
свои, з_л_а_т_а_р_и, приготовят на небо мой путь, как...  Илье,  и  где  все
угощаются красным анисовым яблоком.
     Папа и тут восстает предо мной, гремит оглушительно:
     - "Будет - восстание красных анисов!"
     . . . . . . . . .
     И я просыпаюсь; и вижу в окошечке,  скатится  звездочка  -  светленьким
следиком; к утру возложат  атласы,  китайские  канфы;  природа,  как  старый
китаец, древнеет проростами; папа - крещеный китаец!

                                   -----

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru