Белый Андрей
Крещеный китаец

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    В приложениях факсимильное отображение повести в виде многостраничного tif файла

  
  
  
   Андрей Белый
  
   Крещеный китаец
  
  ----------------------------------------------------------------------------
   "Никитинские субботники", 1927
   OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
  ----------------------------------------------------------------------------
  
   КАБИНЕТИК
  
   У окон: -
   - протертый, профессорский стол с очень выцветшим серозеленым
  сукном, проседающий кучками книг; здесь пузато уселась большая чернильница;
  падали: карандаши, карандашики, циркули, транспортиры, резиночки; лампа:
  зеленый металл прочернился, а абажур - лепестился; валялись листочки и
  письма с французскими, русскими, шведскими, американскими марками, пачки
  повесток, разорванных бандеролей, нераспечатанных и неразрезанных книжечек,
  книжек и книжищ от Ланга, Готье и других; составлялись огромные груды,
  грозящие частым обвалом, переносимые на пол, под стол и на окна, откуда они
  поднимались все выше, туша дневной свет и бросая угрюмые сумерки на пол,
  чтобы отдаться на полки и полочки, или подпрыгнуть на шкаф, очень туго
  набитый коричневыми переплетами и посыпать густо сеемой пылью обои потертого
  шоколадного цвета, и - серого папочку; в серой своей разлетайке посиживал
  он, скрипя стулом и уронивши в сукно вычисляющий нос, - где с надсадой
  вышептывал он: -
   - "Эн, эм, эс!" -
   - принимаясь чинить карандашик; отсюда в
   пыли, в паутине и в листиках рассылал шепоточки и письма
   свои Миттах-Лефлеру, Пуанкаре или Клейну {Математики.} и
   прочим, -
   - ожесточаяся и умоляя Дуняшу и маму оставить в
  покое бумаги:
   - "Не путайте, знаете, мне"...
   - "Да ведь пыль, барин, - видите"...
   - "Нет уж, оставьте: бумажечка каждая, знаете ли, - документ:
  переложите, - ничего не найдешь"...
  
   Он отсюда вставал; и рассеянно шел коридором, столовой; и попадал он в
  гостиную; остановившись пред зеркалом, точно не видя себя, он стоял и
  вычерчивал пальцем по воздуху знаки; случайно увидев себя пред собой, он
  впивался в себя самого очень зверски, поставив два пальца себе под очки; и
  не мог оторваться, не мог оторваться от пренелепо построенной головы,
  полновесной, давящей и плющащей папу (казался квадратным, он) и созерцающей
  из-под стекол очков глубоко приседавшими, малыми, очень раскосыми глазками,
  тупо расставленным носом; он гладил тогда полнощекое
  это лицо полнотелой рукой; повернувшись, старался увидеть свой
  собственный профиль (а профиль был скифский), крутой, кудробрадый,
  казавшийся зверским; смешной он такой: -
   - да -
   - домашний
  пиджак укорочен; кончается выше жилета; пиджак широчайше надут; панталоны
  оттянуты; водит плечами, переправляя подтяжки; подтянет, - опустятся; в этом
  своем пиджаке, как в мешке, может смело вращаться - направо, налево; и
  кажется косо надетым пиджак; и от этого - что-то раскосое в папочке; он
  закосил пиджаком; очень часто он скашивал руки; и ногу он ставил на пол
  тяжелее, чем следует.
   Помню, бывало, -
   - стоит он таким голованом,засунувши руку в жесткую
  бороду -пальцами, и приподнявши на лоб жестяные очки, наклонив на-бок лоб со
  свирепою, лоб перерезавшей складкою, точно решаясь на страшное дело; рукой
  барабанит по двери;
   и -
   - туловище перевернулося животом как-то наискось от плечей; ноги тоже
  поставлены косо; такой он тяжелый и грузный от этого перемещенья осей; -
   - он стоит: -
   - тарарахая
  пальцами в дверь, свирепеет; и - шепчется, шепчется, шепчется; страшно мне,
  страшно: какое-то есть тут "свое".
   - "Ах, да что вы такое" - окликнет его проходящая мама с ключами; идет
  она в шкаф - за корсажем, малиновым, плюшевым; и - за такою же юбкою.
   Папочка тут переменится; высунет голову и поморгает на мамочку робкими
  глазками, будто накрыли его:
   - "Ах, да я-с?"
   - "Ничего себе"...
   - "Так-с!"
   Барабанит ногами себе в кабинетик, какой-то косой:
   - "Да, идите себе!"
   - "Вычисляйте!"
   Споткнется словами, рассеянно повернув и благодушно-рассеянный, песий
  какой-то свой лик, и посмотрит надглазьем приподнятых стекол (очковых).
   - "Да я уж и так, мой Лизок... вычисляю"... А мама улыбкой укажет:
   - "Чудак".
   И позванивая хлопотливо ключами, идет за малиновым, плюшевым, бальным
  корсажем, за плюшевой юбкою; кружево - черное; нет рукавов; на груди -
  большой вырез; она голорукая и гологрудая, густо напудрив головку и в волосы
  вставив эгретку, - седая какая-то - едет плясать и кружиться в огромном
  гран-роне.
   А папа опять припадет вычислять над давно выцветающим серозеленым
  сукном, выпивая чернила чернильницы - в листиках, карандашах, карандашиках,
  транспортирах и книжищах: развычисляется, размахается, вскочит, забегает в
  паутинниках, все сотрясая; подпрыгнет он с вышептом -
   - "Эн, эм, эс: ах!" -
   - натолкнувшись на
   книжную груду:
   - "Сломал: фу ты, дьявольщина!"
   Сосредоточенно принимается вдруг очинять карандашик, стараясь его
  острие превратить просто в точку: тогда наступает молчание; после опять
  поднимаются охи да вздохи о свойствах какого-то мира, иного, не нашего; я
  наблюдал, как он гулко расхаживал взад и вперед, повисая косматой своей
  головой как-то горько и терпко, свисая направо, и глядя на ровные полки
  коричневых корешков исподлобья, как будто он делал им смотр; с карандашиком
  правую руку всегда прижимал он к груди, бросив в воздух махавшую левую руку
  и два оттопыривал пальца на фоне обой шоколадного цвета; и вдруг начинал он
  так мягко сиять добротой, когда контуры нового исчисления "эф, икс" перед
  ним восставали; о нем сообщали в Сорбонне; о нем математик французский Дарбу
  обменялся уже впечатлением с папочкой, а Чебышев {Пафнутий Львович Чебышев,
  русский математик.} - содрогался.
   Я знаю, что тут развелись скорпионы - не злые, а книжные; папа мне раз
  показал скорпиона, перехвативши меня, проходившего мимо; прижал меня к
  шкафу; и открывая огромный и пахнущий фолиант: том Лагранжа, подставил его
  мне под нос; показал скорпионика, очень довольный событием этим.
   - "Ти-ти... Ти-ти-ти!..." приговаривал он, догоняя его на странице
  Лагранжа большим указательным пальцем.
   - "Ти-ти" - и лицо засморч_и_лось морщинками - юмористически, чуть
  саркастически, но добродушно и радостно:
   - "Дх ты, смотри-ка: ведь ползает, ползает шельма!"
   И мне подморгнувши татарскими глазками, он произнес с уважительным
  шопотом.
   - "Знаешь ли, Котенька, он поедает микробов: полезная бестия".
   - "Да!"
   Скорпиончика я рассмотрел на странице Лагранжа; он - маленький,
  ползает, уничтожает микробов; полезная шельма! А папа, захлопнув полезную
  шельму, убрал ее в шкаф; и - запахло антоновкой (эти антоновки он покупал,
  одаряя антоновкой нас за обедом).
   Раз в год, облекаясь в халат, подымал столбы пыли он грязною тряпкой,
  чихая и кашляя; тут он сносил, что не нужно, в кофейного цвета шкафы,
  наполнявшие и расширение коридора (меж детской), пытаясь шкафами ввалиться к
  нам в детскую и запрудить вовсе выход: закупорить книгами нас; и порой
  отправлялся с Дуняшей и дворником он в кладовую, снося весь излишек
  скопившихся масс; но Антон, дворник наш, подобравши ключи к кладовой и
  вступив в соглашение с жуликом, книги вытаскивал; книгами папы еще после
  смерти его торговали в Москве букинисты.
   Да, да. -
   - На шкафах поднялись многогорбые, книжные груды, завешанные
  зеленой материей, - пыльной, как все; среди них помещалась кроватка,
  скрипучая, с жестким матрациком и с одеяльцем такого ж, как все, шоколадного
  цвета; торчали две туфли и множество серых от пыли сапог, поражая меня
  рыжевато-нечищенным видом своих голенищ - среди гирь, -
   - поднимаемых папой с натугою:
   - "Раз!"
   - "Два!.."
   . . . . . . .
   - "Шестнадцать!" -
   - (страдал он запором) -
   - шкафы умножались; а - новые
  ставились, в грустных годах обрастая кровать (в головах, и в боках, и в
  ногах!), образуя средь комнаты комнату с узким проходом, куда удалялся наш
  папа: полеживать с книгой: -
   - бывало: -
   - пойдешь, - и увидишь: в градации
  мягких тонов шоколадного, серо-кофейного, серого, серо-зеленого цвета лежит
  на постели с очками на лбу, закрывая глаза, уронивши на грудь утомленную
  руку (с развернутым томиком); как-то бессильно другая рука повисает с
  постели; лежит посеревший и бледный, в морщинках; и кажется тут он старее,
  чем следует (в общем моложе, чем следует, выглядит он: пятьдесят ему
  минет!).
   И думаешь:
   - "Папочка..." -
   - Или: -
   - увидишь: раздетый лежит на боку, подоткнувшись,
  поджавши колени и вырисовываясь изогнутым телом; под одеяло ушла голова;
  только выставлен нос да кусок бороды (это он отдыхал, пообедав); и -
  скажешь:
   - "Чай подали, папа!" -
   - Привскочит: сидит на постели, глаза кулаками
  усиленно трет, суетится, дрожа над очками:
   - "Ах, ах-с!"
   . . . . . . . .
   Да, настырная книга грозила гостиной; как будто совсем невзначай,
  угнетенный обвалами книг, папа выдумал выставить книжную полочку: прямо в
  гостиную. Ли, что тут было!
   Увидевши полочку, мама всплеснула руками; и личико все прохудело от
  скуки; и - кинулось прямо в глаза; и лицо ее встало одним сплошным взглядом,
  придирчивым:
   - "Вон!"
   - "Эту гадость?"
   - "Сюда?"
   - "Вон-вон-вон!"
   Папа нашептывал что-то такое "свое" относительно полочки, методически
  разрезая по воздуху фразы свои разрезалкой, которую всюду носил он с собой,
  точно книгу, чтоб мненье его относительно полочки явно легло перед нами
  раскрытою книгой:
   - "Ну вот-с..."
   Но на это как мама затопает:
   - "Вон!"
   - "Беспорядок!"
   - "Разводите пыль. Коль хотите вы пыль разводить, то держите её у
  себя!" -
   - Да я знал, что "н_у в_о_т-с", как и все откровения папочки, быстро
  отправятся мамою: в кладовую - пылиться, откуда уйдут... к... букинисту! -
   - Несчастная книжная полка влетела стремительно в кабинетик обратно:
  боялись движения томиков с северо-западного угла, где хладел кабинетик, - на
  юго-восток, где пышнели парадные комнаты в чванном бескнижии; книжный,
  протянутый ряд, многотомный, коленчатый, длинный, как щупальце, пробовал,
  дверь отворивши, пролиться томами повсюду, завиться вокруг всего прочего;
  часто казалось, что папа, как спрут, от себя разбросал многоноги из книжных
  рядов и нас ловит, цепляясь за руку, за ногу об'емистым томиком, силяся все
  сделать книжным: -
   - все ходит, бывало, за мамой и все собирается дать
  р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й с_о_в_е_т, убедить ее в с_п_о_с_о_б_а_х, истекающих
  из т_о_ч_к_и з_р_е_н_и_я папы; но р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й с_о_в_е_т его
  кажется мамочке, бабушке, Доте, Дуняше и мне только змеем словесным,
  пускаемым в небо страницею томика: -
   - видел, как дергались в нёбе бумажные
  змеи хвостом из мочала: -
   - Мы головы все задерем: ничего не поймем; где все
  это живет и летает у папы - на небе? Но называется все это: д_а_т_ь
  р_а_ц_и_о_н_а_л_ь_н_ы_й с_о_в_е_т. -
   - Или способы: способы предлагались
  всегда им на все; и казалося мамочке, бабушке, Доте, Дуняше и мне: если б мы
  принялись прилагать эти "с_п_о_с_о_б_ы" к жизни, открылось бы тотчас же
  "О_б_щ_е_с_т_в_о р_а_с_п_р_о_с_т_р_а_н_е_н_и_я т_е_х_н_и_ч_е_с_к_и_х
  з_н_а_н_и_й" у нас, основателем общества сделали б папочку; и секретарь
  заседал бы в столовой и писал протоколы, от скуки бы умерли мы. -
   - Точки
  зрения: как разовьет т_о_ч_к_и з_р_е_н_и_я он, так становятся глазки его
  неприметными точками зрения; что же получится? Заговорит за столом о своих
  т_о_ч_к_а_х з_р_е_н_и_я; заговорит и не кушает: мыслями он разрезает
  котлеты, словами жует; так второй он разводит обед за обедом; и называется
  все это: "у_м_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь"; и возвышается "у_м_с_т_в_е_н_н_о_с_т_ь"
  эта, как лоб (лоб огромный: л_о_б_а_н_о_м его называла скучающе мамочка);
  это - а_б_с_т_р_а_к_т_н_о_е м_н_е_н_и_е, нет, - не выносит она: "Михаил
  Васильич, вы шли бы к себе: отправлялись бы в клуб". И абстрактное мнение,
  встав от стола, тарарахнувши стулом, стараясь быть тихим, выходит и просит
  Дуняшу почистить ему сюртучок (половицы уже раскричались жестокими скрипами:
  папа, стараясь быть тихим, себе собирается в клуб). -
   - Надевает сюртук не
  сюртук-лапсердак (одевается он не как надо, а собственным способом);
  "лапсердак" волочится почти что до полу, не сходится он на груди; застегнул
  - "т_а_р_а_p_a_x", оборвался: болтаются нитки, платок носовой вывисает, как
  хвостик из фалды, а ворот завернут и вывернут в нетерпеливости быстрого
  надеванья на плечи; наоборот: пиджачок укорочен, кончайся выше жилета и
  надуваясь до ужаса. -
   - И тем не менее папочка ходит за мамочкой с томиком; и
  - проповедует способы, им измышленные, - там, в кабинетике снова и снова
  выходит оттуда - давать нам советы, как жить и что делать: ударит, как
  берковцем, словом; у мамы расширятся ужасом скуки глаза, и она ручкой
  ухватится за гуттаперчевый шарик; и "псс" - хочет прыснуть сосновой струей
  пульверизатора; но - пульверизатор не действует; в воздухе густо висит
  математика; -
   - папа наш - скиф; он не любит духов, говоря о духах: "Мне не
  нужны они: я ничем не воняю", но он все же пахнет: антоновкой,
  полупритушенной стеариновой свечкой и пылью; порою всем вместе за раз; и не
  слышит он музыки; музыкой мамочка борется с папочкой; -
   - все-то пытается
  выгранить способы жизни; и ограничить нас гранями, но не такими, как ясные
  грани на маминых светлых сережках: абстрактными гранями (не понимаем мы их:
  мама, бабушка, Дотя, Дуняша и я); мама тотчас садится играть на пьянино; и
  папа, нам вынесший томик французских мыслителей, тотчас уносит об'емистый
  томик, в котором изложена нам рациональная ясность, которую он попытался
  однажды просунуть в гостиную: полочки нет; и - не будет!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Боролись с коленчатым рядом томов, разводимых огромными быстро
  рыжевшими массами. Нечего делать; напялив халат, расчихавшись,
  раскашлявшись, папа кряхтя и вздыхая вставал на скрипевший, давно
  раскачавшийся стул: произвести сортировку томов, долженствующих поступить в
  кладовую; казалось: давление томиков разорвет кабинет; папа в белой сорочке,
  со свечкой в руке и с развернутым томиком Софуса Ли {Шведский математик.}
  упадет из пробитой стены на постель к... Генриэтте Мартыновне, чтоб
  продолжать свое чтение.
   Но кабинет все держался; и - странно сказать: умывальник поставила мама
  туда: выходила плескаться и брызгать на книги водою и мылом; но папе ничто
  не мешало вышептывать и_к_с_ы и и_г_р_е_к_и, грохотом проходя мимо детской с
  зажженною свечкой и с томиком Софуса Ли по коридору-в ту темную комнатку,
  где очень часто взрывалися звуки спускаемой бурно воды, где я не был, откуда
  ко мне приносили... посудинку, где очень часто просиживал папа с зажженною
  свечкой и с томиком Софуса Ли; очень часто там портились трубы; и папа ходил
  проливать темно-красную жидкость и прекращать недостойные запахи: -
   - с_п_о-
  _с_о_б такой удавался; и черные палочки, кажется, марганцевого кислого
  кали стояли на полочке среди томов математики: -
   - да, разводил он слова, точно черные палочки марганцевого кислого
  кали, уничтожая мгновенно дурной запах слов б_л_а_г_о_р_о_д_н_о_й тенденцией
  -
   - Папа наш был альтруист в высшем смысле: -
   - порой: в темной комнатке
  было так много эгоистических запахов, что перемазанный водопроводчик, гремя
  сапогами, туда проходил; и вытаскивал странные части: и трубы, и тазики;
  папа со свечкой справлялся тогда у него, в чем же, собственно говоря,
  заключается порча; казалось тогда: папа близится к цели; и "О_б_щ_е_с_т_в_о
  р_а_с_п_р_о_с_т_р_а_н_е_н_и_я т_е_х_н_и_ч_е_с_к_и_х з_н_а_н_и_й" возникнет
  вот-вот перед темною комнатой; водопроводчик окажется председателем
  общества: папа же будет вести протоколы свои: -
   - не позволено папе вести
  протоколы в гостиной!
   . . . . . . . .
   Мне дорог был он и тогда, когда делался очень похожим на голованного
  гнома: своей головою, ушедшей в покатые плечи бывало на нас повернется; и -
  поглядит очень пристально, чуть засосавши губу, испуская особенный звук
  через губы цедимого воздуха "вввссс", будто хочет он что-то такое сказать;
  вместо этого он поморгает и, повернув свою голову, задуботолит к себе в
  кабинет, как в глухую пещеру.
   . . . . . . . .
   Порой я вперяюся в папино, очень большое, румяное, несколько полное и
  обрамленное небольшою, курчавой, каштановою бородою лицо; промышляют лета на
  нем явственной проседью; кажется это лицо мне особенно милым (как часто
  боюсь я его), полновесным, давящим и плющащим папу; оно пренелепо построено;
  да, пренелепо построена вся голова с очень-очень большим, вылезающим лбом и
  с глубоко присевшими, малыми, очень раскосыми, будто татарскими глазками;
  глазки, как стрелки: пошлются они в собеседника, ткнутся булавками: кажутся
  карими; или - забегают, вертятся, точно колесики: кажутся серыми; но,
  запыхавшись, споткнутся о новую мысль, улыбнутся, синея и обливая таким
  превосходным добром, как просветное небо за тучами.
   Гром - в бороде, под усами, во рту: борода и усы: -
   - обстрижется,
  вернется с совсем небольшой бородой, ставшей вдвое колючее, с шеею, ставшей
  полнее, с лицом уменьшившимся, - кажется зверским таким, изуверским таким...
  -
  - рот: -
   - широкий, просунутый верхней губою, с'едающей нижнюю, спрятан
  щетиной сурово нависших усов, очень жестких и колющих поцелуем меня; так и
  кажется, рот разорвется в простецком, естественном лае: "Все это, мой
  Котенька, - да-да-да-да: болтовня, болтовня - болтовня либералов" (он -
  скиф, а не западник: рот); и пойдет, засучив кулаки, этот рот, прижимать
  болтуна; папа грудью провалится, шеей уйдет в набежавший на голову смятый
  свой ворот, опустится всей головой ниже плеч, точно бык (нос висит на
  ключице; очки отседают; и надо лбом - клок волос; неприятно забегали кровью
  налитые глазки, на шее прочерчена красная жила, и - как она бьется: -
   -
  "Помилуйте, батенька: порете чушь! Почитали бы Канта, Спинозу и Лейбница!" и
  либеральный болтун отпускает крылатое слово: "Ужаснейший спорщик!" -
   -
  Спросили однажды студенты меня на докладе:
   - "Кто этот свирепый чудак?"
   - Я ответил:
   - "Профессор Летаев".
   - "Ужаснейший спорщик!!" -
   - рот - спорщик!
   Но рот рассмеется: и - кроется милое это лицо очень явственной крупной
  морщиной, расставленной справа и слева от носу и надувающей щеки буграми;
  покажутся белые, крепкие зубы, которыми папа гордится; большой, непрямой, а
  широкий, гусиный раз'едется нос, точно старый насмешник, поставивший руки в
  широкие боки - ноздрями; и - вот-вот-вот он повыпрыгнет, точно живая
  лягушка: -
   - И станет румяным проказником папа, как сатир; ему бы на голову
  плющ (может быть, он с копытцами); сзади платок вывисает: совсем
  сатирический хвостик! Он голову выгнул и смотрит на мушку, слетевшую вниз с
  потолка: "Мушка, знаете, - вовсе, как птичка: великолепнейшая машинка; такую
  машинку не сложит профессор Жуковский". И - с "т_и-т_и-т_и-т_и" -
  подбирается полной ладонью, изогнутой, к чистящей лапки "машинке". И -
  "цап-царап": мушка сидит - в кулаке... -
   - Нос - забавник: -
   - очки: -
   - очень
  строго сверкают они; говорит, на слова поднимает очки он, отчетливо подпирая
  их снизу дрожащими пальцами; руки дрожат у него от волненья; свирепые,
  четкие складки разрежут весь лоб, собираясь пучечком над носом.
   Разгладится после, откинется: весь подобрев, просияет; и тихо сидит, в
  большой нежности - так: ни с того ни с сего: большелобый, очкастый, с
  упавшею прядью на лоб, припадая на правый на бок как-то косо опущенным
  плечиком; и - подтянувши другое плечо прямо к уху, засунувши кисти совсем
  успокоенных рук под манжеты к себе; накричался; и - тихо сидит, в большой
  нежности, - так, ни с того ни с сего; улыбается ясно, тишайше себе и всему,
  что ни есть, напоминая китайского мудреца, одолевшего мудрость И-Кинга,
  распространяя тончайшие запахи чая и спелых антоновок: -
   - странно: ведь вот в
  кабинете же пахнет скорей старой книгой, бумагами, пылью, порой сургучом; а
  откуда же запах антоновок? -
   - после скандалов и ссор пропадал этот запах; и
  пахло естественно: пылью.
   . . . . .
   Закат!
   Застолбели вдали горизонты крепчающим дымом; везде неподвижно висят
  столбняки; еле свешиваясь, передвигаясь чуть-чуть, не спадая ни капли; и
  небо не небо уже; что желтей? Канареечник просто какой-то! -
   - и папочка -
  небом освеченный, духом просвеченный! -
   - В небе совсем бирюзовом преясно
  живеют от облака певчие светочи - зовом: в вишневом; погасли: и стало
  сурово, и стало лилово: совсем как симфония, где окрылившийся юмор, сливаясь
  слезами в хрустальное озерце, приподымает звончайшие песни сквозных ледников
  и кристаллов; не знаешь, что это: кристаллография, музыка?
  
   П_А_П_О_Ч_К_А
  
   Знаешь: с_в_я_т_е_й_ш_е_е!
   В папе живет оно; и человеку душевному кажется каменным, иль -
  отвлеченным от жизни, которая только "р_а_с_с_т_р_о_й_с_т_в_о
  ч_у_в_с_т_в_и_т_е_л_ь_н_ы_х н_е_р_в_о_в"; и папа шагает по дням юмористикой,
  предпочитающим листики лекций всей мистике: но обожающим... почки и листики
  майского тополя; конфуцианская мудрость его наполняла; любимые фразы его:
   - "Все есть - мера гармонии!"
   - "Есть же гармония, знаете, мера же - есть!"
   - "В середине и, да, в постоянстве - действительный человек
  проявляется"...
   - "К миру идем, чтоб, став миром, над миром стать, - в мире, по
  отношенью к которому мир - только атом, переходя по мирам; мир миров это -
  мы; корень нас есть число, а число есть гармония меры".
   - "Так все есть гармония меры".
   Я знаю, что папа живет консерватором мер и весов; открывает он звуки
  гармоний при помощи чисел; невнятное, неисчислимое он от себя оттолкнет,
  восхищаясь и малою мушкой, и тем, что картину Риццони возможно разглядывать
  в лупу; часами умел углубляться он в: мелочь, разглядывать мелочь; и строить
  из мелочи вовсе не мелочь.
   Запомнилось:
   - "Да, вот, вода!"
   - "Аш два о: красота!"
   - "Простота!"
   Он доказывал всем, что шампанское - дрянь: неизящны структурные формулы
  сложных составов:
   - "Вода есть великий, нам данный, напиток" - и в маленьких глазках -
  светелица; светочем мысли отплющит по скатерти пальцем - пройдется по
  комнате, перехвативши графинчик с водой, отчего на стенах засветлит беготней
  излучаемых заек; очки подтолкнувши на лоб и прищурив раскосые глазки,
  любуется; и освещает обряд водопития бегами мудрого слова (так: у меня
  уваженье к воде); утончение чувств - не изящество; нагроможденье числителя и
  знаменателя отношения меж раздражением внешних предметов и да, ощущением их:
   - "Сложность, путанность мысли и чувств" - полагает устами он мнение
  нам на ковровую скатерть таинственно - "не глубина"; эти мысли не мысли:
  процесс вычисления - не результат; хороши - результаты".
   - "Да, да" - суетится устами усатыми он и кидается взорами -
   - "да-с, в результате обычно" - его разрезалка взлетает -"числитель и,
  да-с, знаменатель искомого отношения, да-с, сокращаются - да-с" (разрезалка
  по воздуху делает быстрый зигзаг, сокращая туманную мысль - в результат
  простой мысли) "и мы переходим: к простым отношениям!!" -
   - тут озирает
  противника (маму) победно (но хмурится мамочка).
   - "Это какая-нибудь - да-да-да! - только треть, иль только вторая, а
  вовсе не пятая, не двадцать пятая" - очень лукаво хихикает
   он, указательным пальцем
   ударив в стакан -
   - "дзан!" -
   - "Опять?"
   - "Не звоните в стакан!" - вырывается
  возгласом мамочка...
   - "Мир - отношенье простое и краткое; он - результат многосложных
  процессов, но он не процесс: результат!" -
   - Т_а_т-тар_а_т! -
   - Он подщелкнет: в
  клеенчатый круг; и - подбросит: тот круг; и - поймавши, подложит под круг
  этот круг (он играет кругами).
   - "Пошла ерунда!"
   - "До чего это скучно: опять вы устроили складки на скатерти!"
   - "Да-с" - откликается, очень довольный созданием мира и выражает
  довольство свое в неожиданной шалости: выскочив, перебегает он грохотно
  небольшое пространство передней - до кухни
   Стремительно выкрикнет, дверь распахнув, свой экспромт - Афросинье:
  
   Прошу Афросинью
   Нам сделать ботвинью
   Без масла и мяса
   Из лука и кваса;
   Поевши гороху,
   Пеките пепеху
   Из кислого теста,
   О, вы, - Клитемнестра!
  
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Да, он выдвигал своим правилом: очень размеренный, все бы сказали:
  мещанский Китай, из обычаев света, законов и правил, наполнивши правила
  вовсе иным содержанием, взятым -
   - у Лейбница, -
   - у Пифагора, -
   - у Лаодцы, -
   - упорно старался
  во всем проводить это все, притесняя советами нас и врываясь глухим
  носорогом в негранную музыку: -
   - выгранить, выгранить,
   результировать, взвесить
   и взлюбить! -
   - На это ответствует мамочка:
   - "Вы, - голован!"
   И выходят одни только казусы: только смешные последствия громких
  теорий; сам папа зажил, как святой, им самим ограниченной жизнью; казался
  другим ограниченным он; появляясь средь нас простецом, он бывал очень часто
  в смешном положении; -
   - встретясь на улице с ним, не
   сказали б:
   - "Профессор!"
   Сказали бы:
   - "Жулик!" -
   - менял котелочки и зонтики он
   в преогромном количестве, все
   оставляя свое и утаскивая
   чужое добро: очень ветхое,
   впрочем.
   Иные ловили унизить его: попадался
   он тотчас же:
   - "Видите?"
   Раз было сказано:
   - "Знаете, верно профессор Летаев страдает
   уже размягчением мозга?"
   Да, да: рациональные способы жить не всегда удавались; и ясность
  французских мыслителей верно таила туманы; я долго глядел на него; и
  загадочней мне становилися силы, слагавшие мир его; сам он себе изменял; -
  преступал всюду меру: безмерно выдумывал меры и способы; и забывал их; как
  способ заварки кислот (марганцевой и борной).
   - "Ах, Лизанька" - раз он сказал - "есть прекрасные способы
  предохранить наши зубы от порчи заваркой кислот!"
   - "Ах вы: способы, способы!"
   - "Нет, знаешь ли..."
   И решенье свое затаил он до времени; раз он ворвался с огромной
  воронкой из жести, с зеленой бутылкой, с мешком кристаллической кислоты (он
  пустую бутылку зачем-то купил).
   - "Что вы это?"
   - "А это, Лизочек... вот видишь ли, я... чтоб заваривать... борную...
  да, кислоту..."
   - "А?.. Да кто вам позволит?"
   - "Я, Лизочка, быстро себе заварю..."
   - "Не пущу: безобразие, срам!"
   Но воистину, с бычьим упорством, отставив поднос, он поставил бутылку;
  возясь над воронкой.
   Тут мама, не выдержав, лопнула хохотом; и тетя Дотя за нею - горошиком;
  тыкаясь носом в пустую бутылку и обжигая дрожащие пальцы струей кипятка,
  бормотал он:
   - "Раствор концентрирован".
   И "ти-ти-ти"-отправлялся, забулькав, в воронку раствор кислоты; раза
  два заварил таким образом он, позабывши о способе; способ (воронка),
  отправлен был тут же: в помойку; так с_п_о_с_о_б_ы ж_и_т_ь разрушалися:
  с_п_о_с_о_б з_а с_п_о_с_о_б_о_м; он не препятствовал; да, он любил:
  результаты, итоги, способности, ставшие способом; сам же терял эти способы;
  жил он способностью: выдумать способы!
   Помню!
   Раз появился в столовой седой овцебык; такой выспрянный, важный -
  профессор из Киева; папочка, выскочив и потирая приветственно руки,
  отгрохотал в кабинет, оставляя почтенного гостя в немом изумлении.
   - "Повремените: минуточку!"
   Знаю: всегда так; придут - а он скроется: производить в кабинете
  какое-то дело (какое не скажет); какое - я знаю: -
   - два дела свершаются тут
  очень часто одно за другим; дело первое: выбег по коридорику в темную
  комнатку с перегоревшею свечкой; и - с томиком; там постояв, выбегает
  обратно; и на ходу он застегивает... не выходит: стоит перед дверью в
  гостиной; уже говорит из-за двери он с гостем; и - продолжает...
  застегивать, выставив нос из-за двери, то самое, что не застегнуто; знали мы
  это; и очень боялись, что выйдет он прежде еще, чем успеет окончить все это;
  но он выходил, застегнувшись; и тотчас же - с головой в разговор; -
   - а
  второе, таимое дело - оно заключалося в том, что:
   - "Сейчас...
  Повремените минуточку!" -
   - Скроется:
  выскочив, радостно грохнет:
   - "Василий Иваныч, я рад... Вы, Василий Иваныч, надолго из Киева?.. Вы
  бы, Василий Иваныч... Я вам бы, Василий Иваныч..." - "В_а_с_и_л_и_й
  И_в_а_н_ы_ч", "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч": Василий Иваныч, наверное, может
  подумать, что тут издевательство есть над "В_а_с_и_л_ь_е_м И_в_а_н_ы_ч_е_м";
  вдруг превратится "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" в "В_а_с_и_л_и_й И_л_ь_и_ч";
  произносится это "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" так радостно, точно в самом
  сочетании звуков "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" есть тайна, которую знает лишь
  папа один, а "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч" не знает; и светлые зайки бегут:
  вот-вот-вот: -
   - пробежало по скатерти, порхнуло под потолок, забыстрело
  зигзагом на белых обоях, по лицам; потерялося в окнах; Москва прояснела:
  то - солнышко (вот так "В_а_с_и_л_и_й И_в_а_н_ы_ч", могу сказать!) -
   - р_о_з_о_в_ы_м
  крепким румянцем горят наши лица! -
   - В_а_с_и_л_и_й
  Иваныч Быкаенко тронут любезностью, радость" папы: -
   - о чем эта радость? -
   - Я
  - знаю: -
   - "Повремените минуточку: я, вот, сейчас" - убежит в кабинетик,
  напуганный, - прямо к столу; и хватается, там, над столом, за карманы; за
  стенкой я слышу;
   - "О господи! Чорт возьми! Ах!"
   - "Потерял..."
   - "Где же ключик?"
   - "?"
   - "Здесь нет".
   "Шу-шу" - шептуш_и_рит бумага, взвивается листик, и грохает что-то...
   - "Пропал!"
   Наступает молчание, полное ужаса; если ключа не найдет, то не выйдет,
  завозится; гость - ожидает.
   - "Нашел-с!"
   Грохотание ящика: знаю, оттуда хватается толстая, переплетенная книга;
  на лоб отметнувши, очки, припирается носом к страницам, исписанным скачущим
  подчерком; пальцами бегает, очень довольный собою и "с_п_о_с_о_б_о_м":
   - "Ну-ка, посмотрим?"
   И шевалд_и_т шептуном:
   - "Так-так-так: это - "а"; это "б": Берендеев, Бернеев, Берсеев,
  Берчеев... Нет - дальше: ах - нет: фу ты, чорт: Вадабаев, Вадеев; да раньше
  же, батюшка мой; вот: Бугаев, Будаев... Быкаенко!! Вот-с".
   - "Ти-ти-ти!"
   - "Вот-с!"
   - "Нашел-с!"
   - "Вот" - доносится удивленный и радостный шопот - "Василий Иваныч
  Быкаенко..."
   - "Деятель..."
   Шопот становится громче:
   - "Профессор!"
   И шопот становится возгласом:
   - "Э... ге-ге-ге: т_и_-т_и_: ти-ти... Болтун!"
   - "А?"
   - "Скажите пожалуйста, батюшка мой!"
   - "Вот ведь штука!"
   - "Болтун!"
   - "Либерал, австрофил!"
   - "Ти-ти-ти..."
   И вскочив, от волненья пробегом пройдется за стенкою, свечку зажжет, и
  бежит мимо детской скорее он в темную комнатку: там обсуждать
  непосредственно узнанное; там - он запрется: -
   - я знаю: уже: -
   - на подкидистом
  подчерке, в книгу стремясь, забегают знакомые наши все, все (Берендеевы,
  Береневы, Бурнёвы, Бернилины, Б_е_рничи, Б_е_рповы, Б_е_рши, Берсеевы -
  многие сотни их!), располагаясь фамилиями в алфавитном порядке; даются
  кратчайшие характеристики, имена, отчества, роды занятий и склонностей; -
   - здесь
  почерпнувши сырой материал для беседы, мой папа, вернувшись со свечкой
  обратно, бежит перегромом в гостиную, к гостю; еще не вбежавши, еще
  спотыкнувшись за дверью, там странно застряв, он кидается взапуски словом,
  которое только что было подчеркнуто:
   - "Да: очень рад видеть вас" - раздается за дверью.
   - "Вы, верно, Василий Иванович" - скрипнула дверь, и оттуда просунулся
  нос вместе с очень лукавым, совсем добродушным моржачьим каким-то лицом.
   - "Вы, Василий Иванович" - папа за дверью старается справиться с
  неподатливой туалетною частью:
   - "Вы, верно, недавно сюда?"
   - "Ну, что нового в Киеве?"
   - "Что Антонович?" - скрипят половицы в гостиной... "Что пишет
  Грушевский?" - скрипит уже кресло... "Здоров ли Букреев? Захарченко-Ващенко
  так же толста?" - руки бросятся вправо и влево.
   - "А как Костяковские?"
   Старый профессор (болтун, либерал, австрофил), - весь надутый,
  косматый, седой овцебык, не старается выдохнуть ясно пахучего мненья; першит
  он медлительным словом и пфакает в белый платок, - передутый, пропученный,
  точно бутылка - ни звука; а папочка знает, что эта "б_у_т_ы_л_к_а" таит
  много пены и шипа; и ходит вокруг, собираясь испить разговор, и очками
  поводит, облизываясь, как кот; он подсядет с "п_о_з_в_о_л_ь_т_е
  с_п_р_о_с_и_т_ь", чтоб вонзиться: своим языком, точно штопором: -
   - вертит и
  вертит, и вертит его, и - потягивает за пробку; "б_у_т_ы_л_к_а" и хлопнет; и
  пфукнув словами, она разольется шипучим шампанским; и все опьянеют; шипит
  "л_и_б_е_р_а_л_ь_н_ы_й б_о_л_т_у_н" и заводит еловые поросли слов; мама тихо
  сидит васильковою кофточкой; грудкою дышит, как веером, тихо колеблемым;
  вижу: заслушался ротик.
   - "Ах, ах!"
   - "Хорошо!"
   - "Так красиво: так звучно".
   Я папа сидит юмористикой: едко, раскосо смеется и смотрит внимательно,
  как положили турусы на дроги: стегнут лошаденку; и благоглупость - поехала;
  белендрикает очередной белендряс! Папа вдруг оборвет его, щелкнувши словом,
  как пробкою: дернется мамочка (губки стянулись колечком); пронзительный
  крик, поднимаемый папой, противником самостоятельной жизни окраин, ее
  удручает; а папа пойдет на окраины словом:
   - "Позвольте, позвольте же вы!"
   И под'ехавши тихо басами, подкинется взвизгами; - ну и пошел
  безраздельно кричать во весь рот:
   - "Вы - от'явленный, батюшка мой: вы - от'яв-ленный... Вы-с
  полячишками... Вы, я скажу вам, за Австрию..." - вскочит и ухает шагом;
  проходит тяжелым пропорем чрез чуждые мнения он, ухватившись за мненье, как
  за сюртучную пуговку, крепкой рукой, припирая свой нос и свои два очка к
  подбородку Быкаенки (он его выше), на цыпочки встанет; прйпятится в угол
  Быкаенко; там претяжелым раздавом додавят его; уже личико мамочки все
  прохудеет от скуки; и - кинется прямо в глаза; и они раскалятся, и бегают,
  синие, как огонечки угарного газа; тяжелым угаром больна голова; обжигают
  угарные глазки придирчиво все, что ни будет пред ними: меня, так меня;
  вероятнее - папу.
   Спор крепнет за чаем:
   - "За Австрию, Австрию вы; украинская литература содержится, батюшка
  мой, на какие же деньги?.. Мы знаем-с про это!.. Вы, я доложу-ка вам..."
   - "Я - за Шевченко... Шевченко затерли совсем москали".
   - "Как и Гоголя?" - едко хихикает папа.
   - "Что Гоголь? Кацап... Вот - Шевченко... Шевченко..."
   - "Шевченко Шевченкою" - ковырнет папа носом по воздуху... "А
  Антонович? А шайка его?" - и покажет глазами он в угол (и я посмотрю - не
  сидит ли в углу Антонович с какой-то шайкой); наш папа - русак; и я знаю от
  мамы, что быть русаком, - это значит: перепоясавшись красными кушаками,
  стучать и кричать; мама этого очень не любит, а вижу, что дело пошло к
  русакам; вижу папа сидит, напрягая на все свои хитрые, "с_к_и_ф_с_к_и_е"
  глазки, совсем бисеринки, блестящие "с_к_и_ф_с_к_и_м_и" точками зренья на
  все: -
   - папа-скиф, разрубатель вопросов, великий ругатель! -
   - и кажется папа
  тираном, готовым зарезать столовым ножом, кого хочешь, - столовым ножом, им
  рассеянно схваченным и ударяемым в споре по скатерти, - правда тупым лезвием
  (все же мама боялась за скатерть, за новую, что с петухами, а не за ту, что
  с павлинами); помню: всегда этим ножиком папа из скатерти силился сделать
  котлету:
   - "Да, да - Антонович, скажу откровенно вам, есть иезуит!"
   Но Быкаенко пыжится (вот и поедет скандал через стол!):
   - "Что же, знаете, ведь Антонович прекрасный ученый, общественный
  деятель: наш украинский Эразм... Вы, наверное, не читали трудов Антоновича".
   Папа же свалится словом: протянутым пальцем как тыкнет:
   - "Читал-с!"
   И - старается выставить армию доводов, - быстро привскочит на стуле,
  глазами вопьется в свое отраженье на меди (у нас самовар красной меди),
  руками по воздуху рубит котлеты: и ну нам насвистывать, ну нам нащелкивать:
  мячиком прыгает слово по комнатам!
   - "Но я скажу вам во-первых!.."
   - "В-десятых!!"
   - "В-двадцатых!!!" -
   - "Да-с, да-с!"
   Знаю: "да-с" это очень чревато; из "да-с" воспоследует:
   - "Как-с?!?"
   - "Что такое?!?"
   - "Да я бы за это за все вас..." Но тут, спохватившись, уронит:
   - "Эхма!"
   Безнадежно отбросит салфетку на скатерть; и снова пригорбится, щелкнет
  крахмалом сорочки, присядет на стуле, поставит простертой ладонью он руку
  (подкидывать перочинный свой ножичек, не принимая в расчет возражений);
  другою рукою за стул зацепится, сжавши под мышкой его, и готовится прыгнуть
  на в_с_е э_т_о - вместе со стулом; так спорят часами: -
   - игрушку я видел:
  "К_у_з_н_е_ц и М_е_д_в_е_д_ь"; передернуть дощечкой: К_у_з_н_е_ц и
  М_е_д_в_е_д_ь закидаются бить молоточками - на середину меж ними; я вижу
  теперь, что все это - игра, тут "К_у_з_н_е_ц и М_е_д_в_е_д_ь": и сидят и
  кидаются то кулаками, то словом: на середину меж ними: -
   - переберутся все
  мненья; разложатся папой, как карты: и эдак и так, - пасьянсиком; папа любил
  пасьянсики; и пасьянсики ловко слагал он из споров; подхватит все мненья
  Быкаенки; картами бросит на стол, разбросает и эдак и так, и Быкаенко
  смотрит, что выйдет из мнений его (просто чорт знает что); и пыхтит он -
  какое-то кислое тесто; в мозгах - кочевряжина; пальцем копает и капает белою
  перхотью с плеши на плечи; обиженно он начинает прощаться, оставив все
  мнения; папа, довольный теперь, что поспорил, спохватится вдруг -
  законфузится, трет свои руки; и провожая в переднюю гостя, не может в душе
  нахвалиться он им (единомышленников не любил: он любил лишь противников).
   Красный и потный Быкаенко, точно из бани, перевязавшися шарфом,
  просунет из шапки свое овцебычье лицо, как за сеном, склоняется к папе, а
  папочка, весь просияв, свою голову, щурясь, вожмет в подлетевшие плечи:
   - "Я, так сказать... Не принимайте слова мои к сердцу!" И полной
  ладонью разрежет он воздух; и - шаркнет тяжелой ногой, залезая другою рукою
  в карман панталон, обвисающих ниже колен носорожьими складками;
   да, -
   - панталоны длиннее, чем следует; серый, широкий пиджак, - он
  короче, чем следует; ниже колен, провисая сукном, панталоны слагали вторые
  какие-то ноги, которыми папа ходил - носком внутрь -
   - и качаясь сутулой
  спиною, чуть согнутой вправо, пойдет из передней, посасывая губою и щелкая
  звонко во рту языком, точно он напитался; отставленной левой рукой,
  зацепляющей все, размахался, -
   - а в правой он держит всегда: разрезалочку,
  карандашик, иль томик, -
   - и мама пристанет к нему:
   - "Накричали?"
   - "Да нет же-с" - моргает на мамочку он подбежавшими, точно колесики,
  быстрыми, виноватыми глазками. -
   "Нет же-с, зачем: поговорили эдак, поспорили; так-с... обсуждали" -
   - Какой
  обсуждали! Так многие, появившись первично у нас, не являлись вторично. -
   А в мамочке, знаю, уже копошится презлой муравейничек слов, очень
  едких:
   - "Не дали мне слово сказать... Нет, не дали же слова сказать! Я-сиди,
  как кухарка какая-то, перемывай чашки вам... Безобразие: срам!"
   Закусается после надолго квартира (и здесь муравейчик, и там
  муравейчик); и папочка-шарк в кабинетик; за ним, следом, - мамочка;
  перемещается папа по комнатам; перемещается следом по комнатам мамочка; тут
  произносится многое; но о "я" или "вы" - нет помину; дилинькает мамочкин
  рот, колокольчик, о том, как "иные" из нас на словах говорят о числе и о
  мере, на деле же...; да, есть какие-то "н_е_к_о_т_о_р_ы_е,
  к_о_т_о_р_ы_е..."; этих "н_е_к_о_т_о_р_ы_х" не люблю; лучше б прямо сказала,
  что "вы"; а то "н_е_к_о_т_о_р_ы_е" - грубияны, архаровцы, руссопяты -
  заставят сердечко мое сильно биться; и думать, что "некоторые" ведь вот -
  папа. "Н_е_к_о_т_о_р_ы_е" - поскорей носорогами по коридору проносятся: в
  клуб...
   . . . . .
  
   "ЭДАКОЕ ТАКОЕ СВОЕ"
  
   И уж утро!
   Заглянешь в окно; и - обцапкан вороньими лапками снег; и ворона к
  вороне прижалась у желоба: холодно - хохлятся; утро - невзрачное,
  нелюбопытное; скучно!
   Вращается веретень дней - тень теней!
   Моя детская - однооконная, синяя; шкаф: мамин шкаф; очень маленький
  столик, два стула, постель Генриэтты Мартыновны; и - постелька: моя;
  сундучок и комодик; на стуле кувшинчик и тазик; за дверью, на вешалке -
  платья, и юбки, и кофточки, вывернутые и глядящие глупо подмышником;
  принадлежало все это не мне: Генриэтте Мартыновне; в темном углу - этажерка
  с игрушками; образ над нею, старинный; таинственный изумруд зеленейше
  сверкал на кровавый рубин из венца богородицы, ямой руки ухватившей перловое
  тело младенца.
   Я знаю, что выпадет их среброродие, снег: накладет серебрянников в
  кляклую оттепель; но - оловянные лужи проступят и к вечеру сделают синий
  ледок (будет рдянь): он сбежит хлопотливою струечкой; снова появится: в
  большем количестве; все забелеет хлопчатою массой; и лужи остынут окладами
  холода: кладами льда:
   - "Es ist kalt".
   Насвистал, побежал продувной ветрогон - в неживой небосклон:
  свирепевших времен; уже в криках слезливые клавиши: мамочка села в столовой
  играть; уже хлынуло в ушки: хохочут уже надо всем. Запорхали события жизни в
  безбытии звуков; и мама, склоняясь над черным и резаным ящиком, взором ушла
  в белозубие клавишей; вижу: браслетка блистающе прыгает с маленькой ручки;
  серьга бриллиантит лиловенькой искоркой; мама припала головкою к звукам,
  дивуяся взлетными бровками (под завитушечкой) - звукам; она - разыгралась:
  не видит, не слышит; и - перетрясом головки она говорит:
   - "Нет!"
   - "Нет!"
   - "Нет!"
   - "Никогда, ни за что!" -
   - "Как вы смеете, звуки?"
   А звуки-то смеют: посмеет ли мамочка? Искорка только одна "э_т_о"
  смеет; и побежала с лиловых оттенков зелеными: стала - оранжевой...
   Мы с Генриэттой Мартыновной - слушаем.
   . . . .
   Да, Генриэтта Мартыновна, немочка, вовсе не злая - немая, немая:
  говаривал папа о ней:
   - "Удивительно, знаете ли, ограниченная натура!"
   Она понимала - все, все:
   - "Понимаете?"
   - "Ja!"
   - "Понимаете?"
   - "Ja, о gewiss - selbstverstandig!"
   Бывало поспорит с учеными папочка; дядя катает свой катышек хлеба,
  заохавши:
   - "Чорт знает что: не поймешь!"
   Генриэтта Мартыновна выскажет:
   - "Я - поньяля!"
   И курносо уставится папа, подбросивши ножик:
   - "Все - поняли?"
   Ножик поймает:
   - "О, ja!"
   - "И Спинозу, и Канта?" - а пальцы по скатерти пляшут горошками.
   - "Ja, selbstverstandig!"
   - "Ну, хорошо же!"
   Привскочит, бежит в кабинет своим правым, покатым плечом, раскачавши по
  воздуху левую руку; и выбегает оттуда с огромною математической книгою:
  фыркать на нас тарабардою:
   - "Це на аш два, фи-би-ку, корень энный из "и", минус, плюс: дельта
  "а", дельта "бэ", дельта "це", дельта "де"... Понимаете?"
   - "Ja, о gewiss!"
   - "Повторите!"
   - "Плюс, миньюсь... Ja, ja: und so welter!"
   И папочка бурно подскачет (и даже подшаркнет) -
   - любил, подшутивши,
  подпрыгнуть, подшаркнув: от этого падали бюстики (Пушкин себе отколол таким
  образом баку); и -
   - и руки свои разведет юмористикой он, - наклонясь
  шепоточком над дядечкой:
   - "Видите, видите!.."
   - "Я - говорил!"
   - "Недалекая вовсе: бедняжка!"
   Она - развивала во мне бледнодушие.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   А завелась просто т_а_к (очень многое в жизни заводится так: блошки,
  крошки, пылинки!); подуешь из ротика; и - помутнело от ротика; ты нарисуешь
  на потном пятне угловатую рожу трясущимся пальчиком, а от нее потекут к
  подоконнику капельки влаги дыханья; пятно отечет, и появится снова тот
  розовый дом Старикова напротив; под ним людогон побежал по дороге времен;
  знаю: омути есть осаждение влаги дыханья; и вот надышали на зеркало мне
  Генриэтту Мартыновну; кто-то дохнул перед зеркалом; и потеряв отражение,
  зеркало стало - белесым туманом; дохнули еще: и - сидит Генриэтта Мартыновна
  с очень хорошеньким личиком, белым, как мел, с бело-желтой косою, - такая
  какая-то вся; бледногубая, бледно-безвекая, немо вперяясь в себя перед
  маминым зеркалом, лучше ее отражавшим; невыразительно смотрит, оскаливши
  рот, на бескровные, бледные десны; и... -
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   В хлопнувших, лопнувших громко железных листах закаталась погромная
  крыша под ветром - над нами; и хриплою психою ветер поднялся в трубе; и уж
  Яльмочка песинской песней ему подвывает из темной передней:
   - "Чего ты?"
   Да, снегопись вызвездит свой серебрянник, когда ветрогон побежит в
  небосклон - по дороге времен, когда в лопнувших, хлопнувших громко железных
  листах закатается крыша над нами: -
   - то - ветер!
   . . . . . .
   Как мама уйдет, - Генриэтта Мартыновна тихо идет за альков:
  посмотреться; глядится, глядится - и эдак и так; завернет безответственный
  носик; и - силится, глазки скосивши, увидеть свой собственный профиль; я
  знаю уже: она - вымутень зеркала; пальчиком тронешь - ощупаешь только
  стекло; за стеклом же увидишь: херр Цетта, иль Германа; знаю: она - не она;
  это - Цетт, о котором с подругой они говорят на бульваре, когда мы гуляем;
  они называют херр Германа - Цеттом; и "Цетт" этот прочно засел у нее в
  голове.
   Тереблю за рукав, - обернется, уставится бледною немочью; и, поморгав,
  мне покажет бескровные десны над глянцами ровных, фарфоровых зубок; едва я
  расслышу:
   - "О du: dummes Kind!"
   И - уткнется опять: и - не жди ничего; занимая себя самого, я брожу по
  пустой, отишавшей квартире; под рукомойником сяду на корточки; дверцы открою
  - смотрю; и стоит там ведро; я - потрогаю: склизкая "тля-тля". Граненая,
  медная ручка от двери меня занимает; она - зеленеет: ее ототрут кирпичом; он
  - толченый; украдкой лизнул я: не вкусен кирпич; ручку хочется мне
  отвертеть; ну - а ну-ка, а ну-ка! Разлапое кресло косится ореховым деревом;
  мне улыбается лак; подойду и грызну его зубками; нет, - он невкусен! -
   - А
  ну-ка: пойду выковыривать глину из печки; я выковыряю кусочек, да - в ротик:
  мне - нравится; эдакое какое-то в привкусе! Глинка!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Из каждого зреет свое, чего мне не понять: "десять" - это: поднятие
  пальчиков ручек; и я - не ответил; "свое" - не "мое"; и "свое" это - скрытый
  предмет, у другого, у всякого: мне - непонятный; раз мама сказала:
   - "Да, да: он же - с "шиком..." И да: у него есть т_а_к_о_е в_о_т:
  э_д_а_к_о_е - с_в_о_е!
   - "Как? Какое?"
   - "Такое вот!" - ручкой помахала под лобиком; глазки же - в скатерть:
  такая, какая-то вся - возбужденная.
   И улыбнулась.
   Меня осенило: у каждого спрятано где-то "с_в_о_е", о котором нельзя
  говорить, что оно: можно только, шептаться, как... громко шепталась с
  подругою Генриэтта; "с_в_о_е" у ней - Цетт, или Герман; херр Герман таится -
  под "Ц_е_т_т_о_м"; его называют "п_р_е_д_м_е_т_о_м"; у каждого этот
  "предмет"; он у мамы; у папы - иной: тот же самый, какой у мужчин; свой
  предмет укрывают они; но раздень их - "п_р_е_д_м_е_т" обнаружится.
   . . . . .
   Знаю, у каждого "эдакое такое" растет, копошася отчетливым шорохом
  шопота, а об'яснение - спрятано в складках зажатого рта под ресницами;
  внятно я слышал: Дуняша - гуляет с приказчиком; эту Дуняшу держать
  невозможно; гуляю и я с Генриэттой Мартыновной; помню: увидев меня, мама
  сделала глазками:
   - "Ах!"
   - "Помолчите!"
   - "Оставьте!"
   - "Ребенок..."
   - "Нельзя..."
   Понимаю: я - сделал "ребенка": кувырк! мама, косу на грудь перекинув,
  кусала ее и покосилась на тетю:
   - "Смотри-ка: на К_о_т_и_к_а".
   - "Он кувыркается..."
   - "И невдомек!.."
   Захватила в охапку меня, да и "бац" - на кроватку: хохочет, играет,
  катает: подшлепнула; я - завизжал; мы - визжали; а после... -
   - Намек стал
  д_о_м_е_к_о_м; расширились внятно врата пониманья - в завратные дали; -
   - толкую:-
   - Дуняша гуляет с приказчиком: это - не важно; Дуняша заходит с гуляний
  к приказчику: делают что-то, и это - важнее. -
   - Кухарка имеет "свое":
  появленье Петровича в кухне допущено; и - что-то, делают; что-то наделали; -
   - после являются: "Котики"; как это там происходит, - не знаю; но, -
  знаю -
   - явился откуда-то очень крикливый Егорка, - в прошедшем году; и -
  отправился он в "Воспитательный дом"; и Дуняша сказала, что ей очень стыдно,
  когда Афросинья ночует с своим "мужиком"; -
   - да: так вот оно что: -
   - неприлично
  лежать с мужиком; и Дуняшу держать невозможно за то, что она, нагулявшись с
  приказчиком, ходит к приказчику: спать.
   Не мужик ли приказчик?
   - "Да, как сказать, Котик, пожалуй, что, - да..."
   И невидящим взглядом обмерив меня исподлобья, как будто ему предложили
  ученый вопрос, папа в двери толкнулся из комнаты, чтобы вшептывать что-то в
  страницы: там все у него ведь "с_в_о_е".
   Всего более это "свое" ("вот такое вот", жуткое) - в папочке; я чрез
  него сотрясался от страха не раз: -
   - так: племянника папы я увидел однажды; и
  он мне понравился; а между тем - государственный был он преступник,
  отправленный в жаркий Ташкент с Кистяковским: -
   - поднес ему кубики, вывалил
  их на колени к нему:
   - "Выстрой домик!" Но он отмахался:
   - "Нет, нет!"
   - "Не умеем..."
   - "Мы все разрушаем..." А я ему:
   - "Выстрой!"
   Он - выстроил: прелесть какой! -
   - папа после потер подбородок трясущимся
  пальцем и выставил армию доводов против племянника, тяжко ногой припадая на
  пол и разрезавши в воздухе фразы свои разрезалкой, как книгой:
   - "Единая целость России..."
   - "Да, да, Вячеславенька, - знаешь ли - созидалась годами!.."
   - "А вы - все разрушить!"
   И мнение папы разрезанной книгой открылось пред нами:
   - "Ну вот-с, Вячеславенька, ты осознал уж отчасти свои заблужденья..."
   И долго ходил он, разохавшись:
   - "Все Антонович!"
   - "Да, да!" -
   - "Антонович" - подтопнет на слове, бывало, настаивает и
  глазом и носом - "науськает, знаешь ли, ты, Вячеславенька, вас, молодежь, а
  сам - в сторону, в сторону!" -
   - Охнет: и знаю; в глазах у него совершится при
  этом разгром, будто вынесли все: вместо полной мыслительной жизни квартиры -
  пустое осталося место; пустое - от ужаса, что Антонович и шайка его
  несомненно погубят единство России.
   В моем представленьи давно Антонович, давно провонял на весь Киевский
  округ решеньем украсть убежденья: Володечки, Гореньки, Силочки, Димки,
  Вадимки, Олежки, - так точно, как он обокрал Вячеславеньку: -
   - да, несомненно
  тут э_т_а_к_о_е т_а_к_о_е с_в_о_е, -
   - потому что старик Антонович-профессор,
  как папа: из Киева; это - обман, это - "ц_е_т_т", или - маска: под ней
  Антонович, как кажется, - душемутительный каверзник, банный плескун, даже
  шайник, а это скверней, чем разбойник; тот просто, присев при дороге,
  кидается острым ножом, передзызганным прежде точильщиком, прямо пыряет в
  живот, и - уходит, кряхтя, с очень толстым мешком на спине, - залегать в
  лопушиннике; этот от'явленный каверзник, скромно надевши профессорский
  форменный фрак, вылезает из бани - сплошным "А_н_т_о_н_о_в_и_ч_е_м",
  то-есть, таким, кто приходит в парами пыхтящую баню, повесивши форменный
  фрак, обнаруживать ужасы голых мужчин; и, весь мыльный и пахнущий плесенью,
  бросит туда, в свою шайку, племянника папы, которого только что выкрал он, -
  пустит туда кипятку из-под банного крана; племянник - еще неустойчивый
  молодой человек - растворится, как мыло: да, да: понимание - девочка в
  беленьком платьице - пляшет; и темные няни приходят бормочущим роем: ужасно
  невнятно, но - страшно занятно! -
   - уже побежал ветрогон, по дороге времен;
  само время, испуганный заяц, бежало, прижав свои уши.
   . . . . . . . . . .
   Оторванно хлопает гнутым железным листом под окошком громимая вывеска в
  трудной натуге: аукает, охает, ахает все, что ни есть; и - потом все, что
  есть, приседает молчать под окошком до нового выбега: слышу из кухоньки
  звуки:
   - "Дзан, дзан!" -
   - Это, знаю, толбузят тупеющим пестиком в кухне
  миндаль.
   И задумаюсь я надо всем этим миром - и бранным и тленным! Прислушаюсь
  я, как безглаво, безруко проходят немейшие тени в чернейшие ниши; там -
  сходка теней; там их многое - множество; угол прессует их мрачно; в углу
  закатались шуршащие шарики: мыши; и - быстроногие домыслы из головы побежали
  по комнатам; и безголово повисли сквозным руконогом теней; руконог побежал
  по паркетам - на стены; со стен - к потолку; -
   - из теней приподымется вдруг
  чернорогий-безног, упадет многоручьем, обручит, обхватит и будет высасывать
  все, что ни есть, из меня, изливая в себя; и я буду метаться совсем
  невесомою тенью в его существе; и - упляшет со мною в огромные дали, за
  окна, где -
   - в лопнувших, хлопнувших громко железных листах закаталась
  погромная крыша, громимая свистом:
   - "Ай, ай!"
   Прибегаю - назад: к Генриэтте Мартыновне; и тереблю за рукавчик ее;
  отвернется от зеркала, тихо уставится бледною немочью, тихо покажет
  бескровные десны и - скажет:
   - "Was willst du?"
   - "О du, dummes Kind".
   И - не жди ничего: ничего не придумает.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  .
   Помню - она все белела; кругом же бледнело; и бледно серело, и серо
  темнело - в углах; так
   50
   часами сидела пред маминым зеркалом; вдруг она - вскочит, возьмет меня
  за руку: быстро бежим мы от зеркала - через гостиную - в детскую;
  это-звонок, очень громкий: скрипят половицы; пошел самоход; это папа идет
  коридором из темной передней, закашлявшись, в форменном фраке, свисая
  большой головою направо и глядя на все исподлобья; он правой рукою прижал
  очень толстый портфель, бросив в воздухе левую и барабаня по стенам
  дрожащими пальцами; все умолкает; лишь ветер погромом проходит по крышам; в
  окошке посыпался снегом сплошной серебрянник; и хриплою психой завыла из
  папиной комнаты печка; из труб выкидными клочкастыми дымами хлещет по крышам
  и окнам; смотрю из окошка: уселись в темнейшие ниши белейшие крыши;
  грызунчики мыши - играют все тише...
   Не жди ничего!
   Разве вот - Малиновскую...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   В хмурый октябрь перебили нам кресла в оливковый цвет; да: и в хмурый
  октябрь появилась у нас -
   - Малиновская! -
   - зеленоносая, зеленолобая: серый
  одер в черно-серой косыночке! -
   - едко вошла переплющенным плющиком: воздух
  испортила маме вопросиком:
   - "А почему, дорогая, у вас появилась отдельная спальня? Так - да: так
  - и все!"
   "Т_а_к и в_с_е" у нее прибавлялось ко всякому слову; такое уж свойство,
  заметил я в ней: появляться туда, где свершался процесс разобщенья чего бы
  то ни было; все сообщенья ее приводили всегда к разобщенью; она сообщит
  что-нибудь, - разобщится веселое общество в злые фонтанчики ссор: -
   - и
  фонтанчик такой начинал забивать между папой и мамой; да, да, говорят,
  людоед поедом ест людей; говорят про нее, что она поедом ест людей:
  людоеда такая!
   Я помню события года и строй мерных месяцев именно с этого времени: да,
  с октября (в октябре я родился); октябрь этот был очень снежный!
   Зима! Все дома, точно гробы: суровы сугробы; в трубе свищет злостью;
  ворона под окнами перебегает с обглоданной костью. Гляди: Малиновская будет
  тебе:
   - "Так и все!" -
   - И она появлялась: ее уважали ужасно в профессорском
  круге; что скажет Варвара Семеновна, то есть закон; и она говорила такие
  приятные вещи; бывало истают они сладко-грушевым вкусом в устах, коль
  отведаешь этих вещей; и наверное вскрикнешь потом: от желудочной рези и боли
  в кишках; -
   - говорила такие приятные вещи мужьям о мужьях; и - такие
  невкусные вещи: мужьям об их женах; мужья говорили:
   - "Варвара Семеновна, - да! Человек уважаемый: двадцать пять раз
  прочитала она от доски до доски Соловьева, историка".
   Жены же их отвечали:
   - "Ужасный педант!"
   И прибавил однажды у нас дядя Ерш:
   - "Она - просто зеленый одер!"
   Появилась в зеленой гостиной (при красной гостиной не помню ее!)
   Содержала квартиру свою в лакированном блеске она; у нее было два
  только платья: одно - бледно-серое; и другое - зеленое; в первом она
  выезжала; а во втором - принимала; у нас говорила она, обнимая за талию
  мамочку:
   - "Да, так и все, - дорогая... Везде у всех - пыль... Так и все... Как
  приеду домой... Так и все... Я сейчас же срываю с себя это платье... Так и
  все... Л то, знаете ли, на подоле привозишь с собой из гостей столько пыли,
  что после приходится Аннушке пол подметать... И Николай вот Ирасович то
  же..." -
   - Да, да: Николаем Ирасовичем обрывалися все разговоры ее: - -
  Николай же Ирасович был ее муж, предпочевший лет двадцать назад опуститься в
  могилу, чем жить таким способом... -
   - У Малиновской так чисто, так чисто, что
  слуги уже не метут восковые паркеты, а... лижут их; или, присев, ноготком,
  послюнявив его, отскребают игриво пылинку от полу; мне кажется: там натирают
  полы языком, как и все, что случится в профессорском круге; а у стены стоят
  доски, обитые серой, суконной материей, чтоб невзначай, прислонившись к
  обоям, на них не оставил профессор своей головой маслянистого пятнышка; даже
  подметки шагреневых туфель самой Малиновской чисты, так чисты, что из них
  варят суп, подавая гостям; и профессор отведает с радостью блюдо от этой
  подметки; полна она сладости; сладости - всюду; -
   - в одной лишь постели
  заводятся гадости: -
   - утром ей тошно от... собственной смятой постели; и на
  торжественном, именинном обеде у нас все об этом одном говорит, не боясь,
  что во время таких разговоров останется блюдо нетронутым.
   - "Знаете, - да, дорогая моя; я как встану, так все, - вон из комнаты,
  вон; так и все; не могу, дорогая, я вынести вида постели неубранной; так -
  да, да, да: так и все; а то, - вырвет".
   И блюдо - не тронуто: всех обнесут; и никто ни кусочка.
   - "А отчего вы не кушаете, дорогая моя: так и все"?
   - "Ах... Варвара Семеновна!.."
   - "Да? Вы страдаете несварением пищи?.. Так: да..."
   И она принимается, высказав все, что могла о себе рассказать,
  выговаривать вслух "Н_и_к_о_л_а_я И_р_а_с_ы_ч_а".
   - "У Николая Ирасыча, да, - дорогая..."
   Надеялись мы, что с постелью его обстоит дело лучше...
   . . . . .
   Приезд Малиновской связался с зеленой обивкой гостиной, с узнаньем, что
  сказка предметов есть волосы, войлок и пыль, с учащением ссор в нашем доме,
  с вмешательством в нашу семейную жизнь посторонних ушей, огорчающих мамочку;
  да, Малиновская знала о всех (и была - вездесуща); я слышал про то, что и
  стены имеют какие-то уши:
   Какие же?
   Думаю я: Малиновской!
   Развесит у нас свои уши (сухие грибы принимал одно время за уши ее); и
  узнает она, что у нас появилася новая лампа:
   - "Так все, дорогая!"
   - "А я вот всегда говорю: постоянство и верность - естественное
  украшение женщины..."
   - "Кстати..."
   - "Скажите: зачем вы купили такую роскошную лампу, когда у вас старая
  лампа еще не испорчена".
   - "Я почему вы - так все - переместили гостиную?"
   - "Непостоянная вы, дорогая моя!'
   - "Так и все!"
   - "Я всегда говорю: постоянство и верность естественное, так и все..."
   - "Николай мой Ирасович!
   - "Да!"
   - "Так и все!"
   - "Говорил то же самое..."
   - "Да!"
   Мама после - рыдает; а провисень штор зеленеет у нас, разлагая свет
  дня; зеленеем и мы безутешно.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Уже Генриэтта Мартыновна тихо надела на голову гладкую шапочку с синей
  вуалькою: в мушках; идем на Арбат погулять: в людогоны. Долеты широких
  пролетов открылись обзором Арбата: летит сребропёрый снежок; и пушисто
  ложится; ворона с карниза нахохлилась: шариком; саночки режут полозьями снег
  до камней; припустилось бежать ярконосое, злое хмурье в башлыках; и бегут
  гимназистики в синих фуражках, украшенных бабочкой; прыснет в
  лицосеребристою свиснью; я - беленький; мы - отрясаемся; брызжем на землю
  мокреющей снеженью; там у кондитера Фельша, в окне разбросали конфетки в
  оранжевых, гладких бумажках; и то - "Пекторал": карамельки от кашля - скорей
  бы закашлять! Другое окошко; его не люблю: там стоит гуттаперчевый мальчик,
  приставленный к мячику; мячик с таким наконечником...- нет, не люблю его!
  Раз заходили сюда: Генриэтта Мартыновна здесь покупала подмышники; дальше, в
  окошке, кофейники, медные баночки, - неинтересны; мосье Реттере интересней:
  сидит за прилавком, такой чернобровый, такой чернобрадый: -
   - потом его видывал седеньким я: наконец, я недавно стоял пред
  могильным крестом, где почил от трудов он! -
   - такой чернобровый, такой чернобрадый, не то, что мужчины, бегущие
  здесь, на морозе: они - белодеды; они - синегубы; и даже прошел
  черномордиком - негр!
   Вот сапожник Гринблат, где меня узнают, где меня ублажают; вот Бланк и
  Ярбатская площадь (у Бланка любуюсь я чучелом волка и клетками с пестрыми
  птицами; ах, не люблю углового кофейного дома и вывески я: "Карл
  Мор_а_...").
   Ай, ай, ай!
   Повалило хлопчатою массой: слетают пушинники; мерин проезжий совсем
  поседел; побежал перепудренный пудель, наткнулся на глупую тумбу; и вдруг
  завилял, будто встретил знакомого: нюхает жадно визитную карточку пёсика -
  храбро поднимет мохнатую ногу на глупую тумбу: -
   - мне папа рассказывал:
  песики песикам пишут открытки на тумбе; и песик, прочтя своим носиком
  буковки песика, - храбро поднимет мохнатую ногу на глупую тумбу! -
   - Вот дети
  бегут: белоглавики! Личики красны, как клюковки; важно один пуховой
  белоглавик ко мне подбежал: поиграть; его - знаю:
   Капризник!
   Сворачиваем в Малый в Кисловский переулок; боюся невнятиц; а здесь есть
  невнятица - "э_д_а_к_о_е т_а_к_о_е с_в_о-е": два гриффона, крылатые: и - я
  боюсь двух крылатых гриффонов, поднявших две лапы над бойким под'ездом;
  боюся двух желтых, оскаленных каменных львов на воротах какого-то дома: вот
  спрыгнут: -
   - такие же точно теперь -
   - два гриффона, под'явши две лапы над
  бойким под'ездом, - сидят: все еще. И сидят два оскаленных каменных льва на
  воротах такого же дома: того же все дома! Недавно еще проходил по Никитской
  (советской Никитской!): мотоциклетка стреляла бензином; член ВЦИК'а, в
  ушастой, снежающей шапке, пронесся на черном авто: - поглядел очень твердым
  лицом на меня; я свернул в Малый Кисловский; и я увидел, чего я боялся тому
  назад - тридцать пять лет: я увидел -
   - гриффонов, крылатых, под'явших две
  лапы над бойким под'ездом, двух желтых, оскаленных львов на воротах - того
  же все дома. Меня поражало "свое" выраженье гриффонов, кровавый какой - то
  оскал желтых львов; это снова "с_в_о_е"; и при этом "с_в_о_е", столь
  ужасное...; знаю: "с_в_о_е" Афросиньи, Петровича, мамочки не столь ужасно,
  как это "с_в_о_е" выражение львов: непонятно, чудовищно! -
   - Столь же
  чудовищно это "с_в_о_е" только в... папочке: -
   - Да, Чебышев, математик:
  "с_в_о_е" он то самое: то - есть невнятица, бред; "Ч_е_б_ы_ш_е_в" -
  невозможно обмолвиться: об Антоновиче можно еще: "Ч_е_б_ы_ш_е_в" же -
  запретен; скажи "Антонович" - налитие жил на краснеющем папином лбу я увижу
  немедленно; только скажи:
   - "Чебышев!" и - смертельная бледность проступит на лбу.
   Если папу столкнуть с Чебышевым, - случится тяжелая мерзость: мгновенно
  косматыми станут они; и без крика завозятся оба один над другим, совершая с
  сопением подлое что-то; и - дверь предварительно громко защелкнувши; только
  увидят друг друга, за руки - ухватятся, и - пробегут в кабинетик; и мама
  зальется слезами:
   - "Пустите!"
   В ответ лишь - глухая возня: Чебышева над папой, иль папы над ним; и -
  пошлют за пожарными: взламывать двери; взломают, войдут: среди крови
  кровавый дрожит Чебышев - обессмысленно: папы - уж нет; или - нет Чебышева,
  а папа, клочкастый, затрепанный, залитый кровью, копается -
   - в красной
  говядине! -
   - точно собака какая-то!
   О Чебышеве сказали однажды, забывши про папу, который, свисая на правый
  на бок головой и махая рукой с разрезалкою (левой) - на цыпочках вышел; и
  все позабыли его; скоро я забежал в кабинетик; и вот два окна кабинетика,
  точно огромных два глаза багровых (был вечер), расширились, тихо багря
  косяки, рукомойники, стекла; во всем этом красном -
   - расхаживал папа, -
   - о,
  нет, не расхаживал: бегал на цыпочках, тихо крича про себя; и рукою, зажатою
  в крепкий кулак, на крутых поворотах - "р_а_з-р_а_з-р_а_з-р_а_з-р_а_з" -
  ударял очень быстро по воздуху!
   Падал на руки он очень большой головой: точно голову эту на плечи
  сажали с усилием два человека, сперва надорвавшись: сидела она - как-то так
  на боку.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   . . . . . . .
   Повернули с Арбата на Малый на Кисловский - ишь ты: безлюдие; знаю:
  гриффоны с под'ятою лапою ждут; и - за мною протянуты; но боюся и плачу;
  прошу повернуть; повернули - безлюдие кончилось; снова пошли людогоны; сапог
  золотой над Гринблатом качается в воздухе; все потемнело; и мне одиноко и
  строго; за снежными тучами все чересчур напряглось: ужасает; и вот занялся
  огонек - такой вещий; он злеет из близкого дома; и все чебышится,
  гриффонится, гримасирует львовится; все подвывает; все окна - чернеют;
  садятся под окна; и ночь чернорого уставилась; в окна: а в окнах -
  безглазое!
   . . . . .
  
   БАБУШКА, ТЕТЕЧКА, ДЯДЕЧКА
  
   Знаю бабусину бытопись!
   В м_а_рком, кретоновом кресле, в протертостях пр_о_сидня, никнет бабуся
  в своем гнедочалом, ушастом чепце и жует всякод_о_нщину: подорожала
  моркв_а_, продавали мерзлятину; перкает словом:
   - "Моркв_а_-то!"
   - " Мерзлятина!"
   - "Щупаю я кочешок..."
   - "Принесла, а он - вонь!"
   И досадливо дедерючит рукою мухры кацавейки-китайки своей
  желтобайковой; и, успокоенно чавкая, снова марьяжит атласною мастью: марьяжи
  не сходятся:
   - "Девка и есть!"
   '- "И такою остгнется".
   Тут мелконосо уставится в гиль. И меня приведут, - и моточек наденет на
  руки:
   - "Ты так бы, малёк, - свои ручки держал!"
   И мотает шершавый моток; разбухает бабусина бытопись быстро; я - просто
  моток; закусалося сзади; диван-то - блохач; пухоперая бабушка волос седой из
  ноздрей вывивает; и пушная вата клочится из правого уха; косится она
  окровавленным взглядом, бася, точно козлище; шлепает в пол чернокан; и часы
  закипают увесистым шипом; и м_е_ртвелью пахнет, варакает подо мною пружина.
   Остынет в мерзлятине все: морознов_а_то!
   Бабуся сидит тут неделю; воскресником ходит к обедне в таком
  старомодном "мант_о_не" и в б_о_ристой шляпе, с "марм_о_тками" (шляпы такие
  не носят); ворочается: остывает в мерзлятине, заболевая мозжухой в костях и
  встречаясь всемесячно с Марьею Иродовной, с лихорадкою.
   На окошке стоит мелколапчатый цветик, плеснея давно; за окошком -
  мокрель; вольноплясы снежинок - мелькают, мельтешут; приходит - зеваш:
  разеваю я ротик.
   Вот - тетя - со службы: безбёдрая, мелколобая тетя - со взмутчивой
  мыслью:
   - "Марьяжи - не вышли!"
   - "Такою останешься!"
   Тетя сидит у окна, малоплечая, палочка; на пустоличии пусто стоят
  перепорхи ресничек; она - в самодушии; молча таит непросветности; спросишь -
  дивится; и - губки надует; уставится в пустолёты пылиночек, в копоти
  потолочка, оцепенела из сумерок бледнью безглазого личика; маленький носик
  понюхает очень немысленно, втянет в себя запах каши, большим подбородком
  подвигает и - перетянется под потолок чернотою худеющих линий; она -
  пустоглазая; карие глазки для виду; как две посторонних наклейки они;
  перелетная моль перепорхом ей сядет под лобик, краплёный кудряшками;
  скажется тут - перетрясом головки:
   - "У Лизы есть новый канаус на платье".
   - "А ну!"
   - "Не скажите: за тарлатановой скатертью, там у Летаевых..."
   - "Шла бы к Летаевым!"
   И бабуся в сердцах оторвет обормотку от кофты; но тетя на зло ей под
  носом - начнет мимоход и увидит себя миловидой из зеркала, замолодуется и
  запевает:
   - "Ла-ла... Ветерочек..."
   - "Ла-ла!"
   - "Чуть-чуть дышит!"
   - "Ла-ла... Ветерочек... Ла-ла!.."
   - "Не колышет!"
   - "Ла-ла!"
   Баба ей мокрогубо:
   - "Эй, ты, завертушка: небось измозолишь и зеркало собственной милой
  персоной!"
   Ей тетя на это:
   - "Я - жить хочу!"
   Тете пеняют:
   - "Ты - гордая девушка!"
   Гонит она от себя женихов; но - ей хочется жить; вот Петр Саввич:
  жених-женихом; и вдовец, и простец; он ведь пробовал:
  силился-силился-силился; и получил только "фырки":
   - "Вы обратите внимание", - отщебечет смехухая мамочка, тонкий и
  стройный вьюнок, - "обратите внимание: Дотя!"
   - "У всякого есть на столе чей-нибудь да портрет... у кого - жениха, у
  кого - обожателя, а у кого, у кого" - и поймавшись на зеркале, оцепенеет и
  смотрит на собственный выгибень стана, такая какая-то вся, белошея,
  атласная, в калоитовом ожерельи; и пробует золотулину волосочесного гребня
  (не выпадет ли?)...
   - "У кого... у кого... Да, что я: у нее же, у Доти, свой собственный,
  Дотин портрет на столе: ха-ха-ха!"
   Отзывается папа на это:
   - "Да, знаете: кто ни приблизится - "фырк!.." Мама - тонкий и стройный
  вьюнок, росту среднего, стянутый крепким корсетом и снизу поддутый турнюром;
  в своей гелиотроповой юбочке, в басочке ярких атласов (тот цвет
  "м_а_с_а_к_А_" я любил), на которой резвятся и прыгают ягодки голубоватого
  калоита, - виется, как угорь, когда весела; тетя Дотя безлобою, очень
  высокою палочкой ходит за нею: безгрудая, плоская; мама ощупает - все там
  дощечкой:
   - "Да ты - без корсета?"
   Зазеркает глазками, и залукавят две ямочки щечек:
   - "Ну, как же Петр Саввич?"
   А тетя Дотя брезгливо закроет рукою закрытую грудь:
   - "Ах, оставьте вы!"
   Мамочка в мочки просунет висюли "слезинки": и гранная блескочь закапает
  с синего светоча зеленоватыми смыслами в красные страсти; а тетя - не
  капает; мамочка блесковой звездочкой перемеркает и росненькой веточкой
  перекачается; тетя протянута в скорбном решении: -
   - перемогать телеграфную
  службу!
   . . . . .
   Приходит кислицею; и набивает оскомину; и начинает твердить Генриэтте
  Мартыновне о всему дому известных событиях нашей квартиры:
   - "У вас был вчера поросенок..."
   - "У Лизы теперь платье "к_р_э_м", платье "п_р_ю_н".
   - "Лиза едет на бал".
   Генриэтта Мартыновна, немочка, с очень хорошеньким личиком, белым, как
  мел, с бело-желтой косою, безвекая, бледно-безгубая, невыразительно выставит
  ей малокровные десны:
   - "Прюн", "крэм"...
   - "Да, да..."
   - "Qewiss"!
   - "Selbstverstandig..."
   - "А "м_а_с_а_к_а" вы забыли..."
   Тут тетечка из пустолета своих переморгов посмотрит на немочку:
   - "Нет - не забыла: но "м_а_с_а_к_а" - только баска..." И обе свернут
  безответственно носики к зеркалу, чтобы... подглядывать профили.
   Говорит исключительно тетя о маме, - словами, принадлежащими маме и
  обращенными к маме, передавая скучающей маме уже пережитое мамою - маме.
   - "А у тебя платье крэм!"
   - "М_а_с_а_к_а не забыла я..."
   - "Был поросенок у вас за столом..."
   Мама ей:
   - "Что ж из этого?"
   И принимается петь она:
   - "Ла-ла-ла... Ветерочек... Ла-ла... Чуть-чуть дышит... Ла-ла... Не
  колышет..."
   И тетя ей вторит:
   - "Ла-ля... Не колышет..."
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Я помню: -
   - белеет, бледнеет; и бледно сереет; и серо замглеет;
  пепл_и_т: -
   - оловянные с_е_рени морготнею морочат, а мамочка, выпучив бюст из
  атласа, возвысивши пышность грудей, протурнюрит обтянутой юбкой с канаусовой
  подкладкою-
   - вар-
  нака, вертлява! -
   - пред тетею сядет, и пышный турнюр загибается тотчас же
  на-бок; я вижу - не в духе она: тете Доте достанется:
   - "Да, Михаил наш Васильевич - редкий, да-да: удивительный; он -
  благодетель!"
   А тетя - безгласит, почуяв засаду:
   - "Ты что?"
   Тетя Дотя начнет рисовать очень внешне на бледно-белясом лице, точно
  углем на белой бумаге, легчайше стираемый тонкий налет облетающей пыли, -
  свои выраженья:
   - "Да, да, Михаил наш Васильевич, редкий, да-да: удивительный.
   Мама на это - с насмешкой, с припорхом, с настойчивой верткостью:
   - "Светлая личность!"
   И тетя моргнет пустоличием в стекла: и тетя дадакает:
   - "Светлая личность!"
   В окошке пойдут ветромахи; а мама - бывало:
   - "Ты - говоришь то же самое... Я говорю: Михаил наш Васильевич - такое
  явление, что..." Мама взгубится, ноздри ее злопыхают досадой на тетю; вот
  стала пред зеркалом - взаверт...
   И тетя елозает глазками в окна:
   - "Да, я говорю то же самое: это такое явление, что" - а за стеклами -
  там, где туман, висен_е_ц оловянный, упал перепорхом снежинок, сварившихся в
  капельки, - сеянец-дождик пошел: морга-синник! Уже с желобов-водохлебов
  вирухает водная таль:
   - "Это - сила!"
   И тетя старается вызернить мнение:
   - "Я говорю то же самое: сила!"
   - "И вы ей обязаны!"
   Тетечка дернется лобиком в малых кудряшках:
   - "Обязаны!"
   - "Вы - существуете им!"
   - "Существуем!"
   Тут мама не выдержит: и оправляя тончайшую выторочь лифа, она мелюзит:
   - "Что ты, право, какой-то дергач: задергушишь - чужое!"
   И тетя старается:
   - "Я у тебя платье прюн, платье крэм..."
   - "Я всегда говорю: ты всегда говоришь..." Мама едко давнет
  подбородочком:
   - "Да говорю это - я: а что ты говоришь? Ты - долдонишь, долдонишь мое,
  то же самое, как дроботунья!.."
   Но тетя долдонит с достоинством (гордая девушка!)
   - "Это мои же слова: я всегда говорю то же самое... И не могу говорить
  я иного, - того, чего нет у меня в голове..."
   - "Говоришь только то, что услышишь!.." У тети глазенки - "мокрели":
   - "Нет, я говорю, что услышу: и я утверждаю всегда, что твой муж
  удивительный, нравственный человек; и ты всем ему обязана!"
   - "Как, что такое?"
   - "Да, да: всем обязана; и без него ничего бы себе не смогла ты
  нашить!"
   Мама глазками тетю минует и закричит в пульверизатор; и схватит за
  шарик его и отбросит:
   - "Ай, ай! Что ты вракаешь, врачка! Приходишь, вилякаешь, точно лиса; а
  потом нагадючишь! Сперва заведи себе жизнь, а потом и ходи... Досиделась до
  девки!.. Петр Саввич - да, да: не дурак"! И - безбокая тетя - домой: нюхать
  запахи каши!
  И бело бледнеет;
  и бледно сереет; и
  серо замглеет; и мгла
  пепелеет; за окнами осла-
  бевают карнизы домов в еле видные вы-
  чертни бегло слабеющих линий,
  стираемых с черной доски, точно еле прочерченный мел; тут поблеклая бабушка
  в просидне старого кресла опять ковыряет косынку двумя костяными крючками в
  сереющем крапе обой; и больная рука опухает совсем фиолетовой жилкой; уж
  склянная лампа строжайше висит в омутнении; бабушка сложит работу; огонь
  папиросы ее, точно глаз ягуара, - заставится.
   - "А ну, чего ты вернулась так рано: ну что у Летаевых?"
   И - в папиросу зубами; и глаз красноярый нам отсветом огненным выведет
  злое лицо из "ничто"; и потом оно - скроется: тетя бебенит:
   - "А я, вот: несчастная". Глаз ягуара откроется.
   - "Ну, завела свои дуды: пылишь и свербишь про несчастную жизнь" -
  забасит темный угол под бабушку: бабушкой; а из другого угла раздается под
  тетю:
   - "Да, вам хорошо: вы вот прожили, можно сказать, состояния наши... Я -
  жить хочу!.."
   И предметы летят в безжив_о_тье, в бездонник: становятся морочнем ночи
  -
   - ночами стоят безбой-
   ные стены; ночами при-
   ходят безглазые люди;
  смотрю: -
   - тетя Дотя без глаз: лишь две впадины
   в сумерках странно чернеют: боюсь, что
   во мраке ночном подменяются людям глаза: кто добреет на свете
  глазами, как знать: безысходною злобою смотрит из мрака; вот - бабушка: -
   - можно
  сказать, прожила состояние мамы и тети; так вот: тетя Дотя - ходила в
  постельку, когда была маленькой; нынче же хочет все "жить" - без мужчины: и
  ставит на столике собственный, Дотин портрет!
   Чуть мизикает лампа-кривуля своим керосиновым пламенем...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Помню я с бабушкой, с тетей у бабушки мы; злобно смотрится бабушка
  суриком глазок; а тетя, надевши немаркое платье, вражб_и_т; и приходит со
  службы худой дядя Вася.
   Он - бякала-мямля, каурый, двубакий кашлюн, в курослепе веснушек
  раскроет свой рот желто-зубый; покажет кадык, расклок_о_чится б_а_рдами;
  глазом - на тетю; и глазом - на бабушку.
   - "Хе-хе: мамаша!"
   И тетя - на бабушку: оба они уже знают, что знают.
   - "Мамаша!"
   "М_а_м_а_ш_а" и есть (образуется словом "м_а_м_а_ш_а" какое-то
  "и_х_н_е_е"), петухоперая бабушка вся растопорщится: глазом она бедоглазит -
  на тетю, на дядю.
   И дядя - пройдет!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Дядя Вася имеет: кокарду, усердную службу, жетон; он - представлен к
  медальке; но - клёкнет; и - к_е_ркает кашлем; пять лет обивает пороги
  казенной палаты.
   А - чем? Если войлоком - просто, а камнем - не просто; за мазаным
  столиком горбится он в три погибели - с очень разборчивым почерком: -
   - Как
  это так? В три погибели? -
   - Думаю я о погибелях
   этих: -
   - Мне жаль дядю Васю; он - б_у_нит:
  согнется, - наверно его
   голова упадет
   на паркет, и он баками будет
   мести; а быть может,
   согнутие в эти
   погибели
   хуже -
   - со-
   гнувший-
   ся голову
   всунет под
   ноги: зубами
   вытаскивать соб-
   ственные носовые
   платки - из-за фалды! -
   И -
   - ах -
   - его комнатка: холодно! Бабушка войлоком зимами дверь обивает,
  чтоб ноги себе защитить от мороза.
   - "И - просто нет мочи!"
   - "В Васильевой комнате" -
   - бабушка это "в В_а_с_-
   и_л_ь_е_в_о_й к_о_м-
   н_а_т_е" произносит
   с такою глубокою
   злобой, как будто
   в "В_а_с_и_л_ь_е_в_о_й
   к_о_м_н_а_т_е" кто-то
   виновен: виновен -
   "В_а_с_и_л_и_й!"
   - "В Васильевой комнате - лютый морозище!"
   - "Да уж нельзя сказать, да уж - Василий..."
   Нельзя сказать - знаю: нельзя сказать - что? "Чтоб В_а_с_и_л_и_й"? А
  ч_т_о - "чтоб Василий?" Но - знаю: "Василий". Товарищ, Летков, называет его
  беданюхой.
   Василию вменяется бабушкой "в_с_е" что угодно: что п_о_д ноги дует, что
  дух идет терпкий оттуда и каши и клея, что мухами там иззернен протлевающий
  лист приложенья, что много кривого картона, прикрытого прессом; что в
  дядином катарральном составе под'емлется урч.
   Вот, вернувшися с "т_р_е_т_ь_е_й п_о_г_и_б_е_л_и", дядя засядет: себя
  упражнять в переплетном искусстве: и б_у_нит, бунч_и_т себе п_о_д нос.
   - "Да, да!"
   - "Ремесло!"
   - "Вещь - полезная!"
   Это все - папочка: их поставщик! И - портной, и - садовник порывов; ему
  благодарно семейство за то, что его одаряют советами, лаской, деньгой и
  продуктами.
   - "Вот - шерстяная материя: Доте на платье; она - неизносная; лучше она
  прошлогодней".
   И - знаю: материя этого года всегда - неизносней и лучше материи
  прошлого года; я думаю: если такие подарки продолжатся из году в год, - то,
  наверное, лет через двадцать придется дарить тете Доте парчу, потому что
  иные материи (те, что похуже) наверное все передарены будут.
   - "Не благодари меня: это - Михаил Васильевич!"
   Папа - даритель, хранитель, целитель; и - вечный советчик: рекомендует
  он дядечке скучный досуг превратить в ремесло.
   - "Да, да, ремесло - вещь полезная..."
   - "Видите ли: отвлекает оно от навязчивых мыслей!"
   - "Как эдак захочется вам, - вы, Василий Егорыч, возьмите-ка...
  Переплетите-ка мне в библиотеку "М_а_т_е_м_а_т_и_ч_е_с_к_и_й
  В_е_с_т_н_и_к"...
   - "Вам - заработок, мне же - польза: годов восемнадцать могу вам отдать
  в переплет".
   Дядя силится стать переплетчиком, но - бесогон он какой-то.
   Так: после занятия над калабашкою каши сидит с громким "и_к_о_м"; в
  тисненую кожу попробует он заключить что-нибудь, - не идет.
   - "Морозновато!" '.
   - "Брр-брр!"
   И пойдет согреваться по комнатам.
   Вот он подумает, что - милован; и собою мил_о_шится в зеркале; ногу
  отставит, и барды расправит.
   - "А чем не мозгай?"
   Постоит мигачом; и кадык у него - скакуном; перевертится фертиком; и
  черным чоботом чокнет по чоботу.
   - "Ишь ты: подишь ты!"
   И - пустится он выкаблучивать перед бабусей: бабуся - козлом на него.
   - "Ну, чего ты?"
   - "Морква-то, небось, стоит дорого!"
   - "Ты-то чего дедерючишь?"
   - "Капусты купила, варила, варила: мерзлятина!"
   - "Вонь!"
   Дядя Вася опомнится, крякает:
   - "Морозновато!"
   - "Брр-брр!"
   И - к себе: навестить "Х_р_а_п_о_в_и_ц_к_и_х"...
   И вскоре уже посылает пронзительный всхрап от мороженной стенки, с
  трехногой постели, без-брюхий, мозглявый комар, переломленный на-двое с
  бакой, прижатой к подушке, открывши свой рот и желтея веснушкой; какой
  малодошлый работник! Тканьевое одеяльце серо; а по серому полю поют петухи,
  перетертые многим лежаньем; на гвоздике - шапка с кокардой; и - скрипка;
  мурлышка сидит под геранью; такого же цвета обои; темней - пятна сырости;
  где уголок обметает морозом, - снежиночки хладно снимаются пальцами.
   Так он живет: прилеж_а_ка какая-то!
   Ходит отсюда обедать - к нам, в праздник; коснеет; при спорах в его
  голове - мозголом; он сидит - мозготрясом; перекатает все ломтики; с'ест;
  остолбенело смеется; и - хлопает веками; пробует изредка он буторахнуться
  мыслями; и - потнолобый от этих усилий, совсем не мозганит.
   - "Да, да!"
   - "Ремесло!"
   - "Вещь полезная!"
   - "Вещь!"
   - "Ремесло".
   И - опять забезгласит. Приходит с ним тетечка.
   - "Ну, как у вас..."
   - "Ах: "м_а_м_а_ш_а"!"
   Сидит подпирая подпертой рукою (другою) - головку; моргает в таком
  положении: палочкой, палочкой грудь; так безбёдро привстанет, безбедро
  пройдется к окну.
   - "Телеграф!"
   - "Надоел!"
   . . . . . . .
   Дяди-Васина драная жизнь - пополам; признаю половину одну: -
   - дядя Вася безженый, безбабый,
   и как говорят - не "м_о_з_г_а_й",
   но крепчающий задним умом,
   мозгопятый, но все же с достоин-
   ством, скромно сидит, защип-
   нувши рукой бакенбарду, заку-
   танный белой салфеткой, и ширит
   глаза в разговор, -
   - а
  другою рукою катает он мякиш-алякиш; и папа к нему прислоняется мнением,
  булгатнёю своею:
   - "Я вам говорю: вы, Василий Егорович" - бородатит в крахмал он:
   - "Вы, прямо скажу вам"...
   - "Оставили б это!"
   И открывается этим другая, "с_в_о_я" половина разорванной дядиной
  жизни: -
   - где дядя такой при-
   тихайка, блек_а_вый,
   минающий мякиш в
   алякуши и доверяю-
   щий всяким словам -
   - появляется перед нами - другой: об'едающий
  бабушку, очень крикливый керкун, голосящий на всех:
   - "Вы-то все хороши: водохряки!"
   Он громко бахорит, зюзюкнув рябиновки; глупый бабич, костыляет по полу,
  бунчит себе п_о_д нос, кабачит:
   - "Эй вы, водохряки!"
   И примется в пляс подкаблучивать он коловертом - подпертым.
  
   Да я, Васька Пазухов -
   Дую ром без лишних слов!
  
   Да и бабнёт непристойность, осклабится весь и покажет "л_а_л_а_к_и"
  свои (это, знаю я, десны: так бабушка их называет), гогочет-кокочет,
  заперкает, выпустит лётное слово; и - сгинет дня на три; и бабушка скажет:
   - "Уж говорю вам, добавится он до беды!"
   Раз она появилась; и стала бубанить, бубенить; и - бутет_е_нь подымался
  по этому поводу.
   - "Что вы?"
   - "Опять?"
   Ерепенилась бабушка.
   - "Что бы вы там ни сказали, а он - скандалист, этот самый Василий
  Егорович ваш!"
   Заслонялась руками от носа, которым старался наш папа ей в'ехать в лицо
  меж ладонями, и об'явила: "Запой"; думал: это наверно расстройство
  желудочка, с громким скандалом: ему бы куриного супца; открылся мне из
  бабусиных слов:
   - "Он - бузыга!"
   А что есть "бузыга"? У Даля - найдешь, а в головке - сыщи-ка! - Опять:
  -
  - понимание, девочка в беленьком платьице, пляшет; и темные няни приходят
  бормочущим роем: ужасно невнятно, но - страшно занятно!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   И мама играет: -
   - снялось, понеслось; запорхали события жизни в безбытии
  звуков; опять заходил по годам кто-то длинный; то - дядя; он встал на худые
  ходули: на ноги; уходит от нас - навсегда по белеющим крышам: уходит на
  небо; и принимается с неба на нас брекотать: - "Да устал я сгибаться "в
  своих трех погибелях": будет!"
   - "Устал обивать я пороги казенной палаты!
   - "Вот - войлок, вот - камни: пускай обивают другие"
   - "Устал от ремесл: не полезная вещь ремесло!.."
   - "Ухожу я от вас!"
   . . . .
   - "Дядя, дядечка - милый: и я..."
   Мама бренькает ручкой по клавишам; и булгатня подымается звуками; стала
  она такой маленькой, миленькой; выставит шейку; и - точно робея, проходит по
  звукам - на цыпочках: девочкой; и - самородною родинкой склонится;
  превыразительно звуки она переводит глазами, которые с низу страницы как
  прыгнут наверх: на крючочек, на ноту: -
   - и я ухожу в эту жизнь; и
   - как есть ничего, эта жизнь; его
   - комнатка! Холодно: бабушка
   дверь обивает, чтоб ноги
   себе защитить и -
   . . . .
   Ах!
   Временно время, - но временно время; бормочет отданными днями; и -
  раздается нам - в уши, нам - в души!
  
   РУЛАДА
  
   А мамочка так же звучит, как рулада; рояль принимается мне выговаривать
  звуки ее.
   Мама сядет наигрывать; руки льют звуки; рулада течет, руколивною трелью
  запенясь о клавиш, обрызнувши душу мою дишкантом: в пропасть падает
  сосредоточенный бас, тяготеющий весом: поверхностей клавишей зычно
  расстались на гребни, моргая диэзами; море морочит.
   То - мама: опять принялась выговаривать; _я_ркает грацией, яркой
  градацией, жестикуляцией гаммы: от птичьего пенья до... взвизга, до...
  тигра; лимонным цветком нежно пахнет; дивуется взлетными бровками: глазки -
  анютины.
   Нежно она произносит шаги своим шелковым шопотом, ярко живея духами,
  надев ярко розовый свой казакин, обвисающий кремовым кружевом, звонко
  воскликнувши связкой ключей - произносит шаги по ковру: к шифоньеру, где
  ясною массой атласа отплющились платья, где пучится этот турнюр -
   - находимый
  под юбками -
   - даже, я знаю, у немочки есть та подушечка; знаю, такую
  подушечку ловко подвяжут, где надо, чтоб быть полнобокой. -
   - Вращая боками и
  прыгая родинкой, мама проходит с турнюром в руках, мимоходом бросаясь
  глазами в окошко.
   Закат, как лимонный цветок, нежно пахнет: настоем цветов; парфюмерией
  полнятся комнаты.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Хлынет из прошлого в душу ее переливчатый образ.
   "Добро", или "зло" - только пена пучины того, своего, что есть в
  каждом; "свое" раскричалося в маме фантазией пальм и болтливым бабьём
  баобабов, в котором открылся фонтан разноцветных колибри, топтались слоны и
  воняли гиены: зоологический сад, а не мамочка; Индия, а не профессорский
  круг девяностых годов, не Арбат; только старый китаец, мой папа, сумел
  претворить этот круг в философию "Т_а_о" Лао-Дзы, советуя видеть грудастых
  профессорш, - не бабами, - парками, а надоедливых мух переделать в
  "з_а_н_я_т_н_ы_е, з_н_а_е_т_е, о_ч_е_н_ь м_а_ш_и_н_к_и".
   Профессорши, - даже не м_у_х_и; Бобынин профессор не глуп; но... себя
  посадите меж ними тропический лес обернется в болтливую скуку ученых
  нечесанных баб, поженивших когда-то мужей на "с_в_о_и_х" убежденьях; -
   - профессорши
  маму не любят: ее провожают они криворотою злобой; для них она - девочка: и
  - понароют кругом волчьи ямы обычаев: мамочку ловят в обычай профессорской
  жизни: на кухне ушами повисли сухие грибы: Малиновская - слушает; стены -
  ушаты...
   - "Так, да, дорогая моя!.."
   - "Почему это, - да?"
   - "Почему это вы не бываете в обществе трезвости, да..."
   - "Все мы, так, там бываем!"
   - "И Софья Змиевна, и Анна Горгоновна с Анной Оскаловной".
   Змеи, горгоны, оскалы мерещутся мне: очень страшен "оскал" - криворотая
  злоба профессорш: -
   - я видел картиночку; красную лиску, которую травят
  собаками; где-то разлаялось все это: мамочка, лиска, оскалилась крепко на
  это: -
   - профессорш боялся: -
   - особенно той, Докторовской; да, да, у нее очень
  толстое то, на что все надевают турнюр; все, бывало, бабакает с тем, кто
  развел реферат, бременел диссертацией; и подставляет тому, кто еще не орал
  рефератов, претолстое то, что собой представляет турнюр; подставляет и
  мамочке, кроя ей глазки ледками; -
   - а ветхие крысы Слепцовы из норочек
  выставят носики: нюхать ее красоту и выпискивать вслух, что - нет, нет: не
  красива она, что ей надо бы косы обстричь; огорчается писками: глазки -
  лед_я_ные _о_мутни; мерзнут; -
   - и пустят потом по щекам бисеринку: в
  платочек; растаяли: бабочкой вновь залетали по пальмам: запахло весною; и -
  белой болоночкой, Альмочкой, чесаной гребешечком с пробором на лобике;
  весело севши в качалочку шелковым шопотом, ножку на ножку подкинула: красная
  туфелька очень игриво свисает с носочка -
   - зацапкала Альмочка лапками п_о_
  полу, - хвостиком в воздух: гам-гам; а носочек вращается маленьким
  пальчиком, точно гусиная мордочка: красная туфелька шлепнула н_а_ пол;
  болоночка - пустится бегать кругами, как заяц, схвативши зубами, как
  лакомство, туфельку; я же, сбиваясь в карачки, комочком переползаю под
  ножку, как Яльмочка; мамочка, ярко цветя самодушием, косу свою перекинет,
  смеется:
   - "Глядите!"
   - "Ловите!"
   - "Держите!"
   - "Кривляется Котик!"
   Слетает с качалки, защелкав в ладони.
   И - гонит; обхватит, катаясь со мной по ковру, волосатится гребнями
  виснущих кос надо мной; вижу - в ямочке шейной, под кожей, задвигалась
  мышка; головкою прямо да в юбочку маме, в сплошной шелестинник ее
  крэп-де-шиневый; и - приподымет подол моего темносинего платьица: громко
  подшлепает там, где положено шлепать: пускай себе шлепает, это - такая игра
  между нами!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Вздыхала, что стану, как мушка, "з_а_н_я_т_н_о_й м_а_ш_и_н_к_о_ю",
  сложенной папочкой.
   Грезился ей - м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е-к, математик, внимающий
  разговорам о "м_о_д_у_л_я_х", предпочитающий их яркой силе, в ней бьющей, не
  слышащий музыки и очконосый -
   - нельзя Тинторетто повесить бок-о-бок с
  фламандскими зайцами или с фламандскою, пусть добродетельной, тучной и
  красной кухаркой в перекрахмаленном чепчике; папа - подвесил: ландшафт
  итальянский к ландшафту... ученой кухарки: -
   - к профессорше Кисленко - маму! -
   - И
  мама дрожала, боясь, что калечат меня, облекая меня в выходной сюртучок из
  науки.
   Спросили бы папу:
   - "А что заказать нам Коту?"
   Он ответил бы:
   - "Что же-с?"
   - "Купите ему котелочек!"
   - "Да, да!"
   - "Закажите ему сюртучечек!"
   Мне мог бы, наверное, он поднести к именинам футляр для очков.
   Он все силился мне об'яснить проявления жизни сложеньем стремительных
  сил с центробежными; этот подарок подобен "футляру". Я выглядел в силах, как
  в сильных очках, - очень хило; дудил он:
   - "В том сила!"
   - "Вот сила!"
   - "Не в этом же сила!"
   - Но что же есть "с_и_л_а"?
   И - "с_и_л_а" откликнулась образом Силы (Силантия), сыном Ерша (то-есть
  дяди Ерша). Этот - выглядел "х_и_л_о"; и - умер; и - думалось мне:
   - "Да не в этом же сила!"
   - "В том сила, что "с_и_л_а" - Силантий!" А этот Силантий-хилел да
  хилел; если б п_о_нял я "с_и_л_ы", то - стал бы я хилый; и умер бы я, не
  достигнувши "с_и_л_ы".
   И все говорили весьма укоризненно папе:
   - "Оставьте: еще преждевременно он разовьется, да и умрет, как ваш
  "Сила".
   - "А вы!"
   . . . . . . . . .
   И - бывало -
   - руладой раскатятся хилые силы, как нитка хруст_а_линок по
  полу; ноты на гамму нанижутся так, как на нитку хрусталинки: -
   - из бурелома
  трезвучий, гонимого где-то, звездеюще выблестит тонкая нота; другая звездеет
  из первой, дробимая трелями дишкантового _о_зерца в выливень ясных мушинок;
  у берега: зреют по черненьким косточкам блески от маминых пальчиков; и -
  заколотятся снова в утесистый бас, выбухающий в бездну и бьющий созвучно
  лежащее в визги; и - дз_я_ною радостью вымоет, шипною пеной покроются камни
  аккордов; и - застится четкость руладного контура дымкой педали; раздастся:
  -
  - между дишкантами и басом -
   - страдающий, человеческий голос, и -
   - давится
  басом; и - гибнет бесследно; я - плачу: какие-то вихри поднимутся выхватом,
  как светолапое пламя, из грудки: -
   - ввиваясь в пространство и в быстрень
  событий; охватит пространство: пространством безбытий -
   - пространства
  раз'ялись в нестои: составом дневным; где густела лиловая ночь, -
  выпрозрачнилось утро; расстрелами ясности резалась ярко материя ночи; прошла
  неизвестность: синеет окрестность, чтоб стать голубою, дневною волною, -
   - то
  мама, играя, опять удивляется взлетными бровками; венчик витушек танцует на
  лобике; капелькой пота об'_я_снился носик; и -
   - ах! -
   - заробевши, проходит по
  звукам, - на цыпочках: девочкой! И - самородною родинкой немо взирает мне в
  душу; совсем изумрудится глазками; с низу страницы как прыгнут наверх, - на
  крючочек, на ноту они.
   Постою, посмотрю: полюблю!
   Это - яд; это - сладостный яд Возрождения, где выступают поступком,
  взирают решением, любят и губят без правила: в звуках; совсем не моральная
  жизнь - музыкальная:
   - "Котик мой!"
   - "Сила - не в этом, а в том, что..."
   - "Нет с_и_л!"
   Только пчелки, летящие с маминых губок медочком - сластят; а порою и
  жалят: закон основания - где? Папа этот закон применяет к себе: заведет
  молодого, очкастого юношу, - на основании строгих, проверочных испытаний
  ведет к доцентуре; а мамочка скажется выблеском:
   - "Да: он - чинуша!"
   - "Воняет трухою!"
   - "Обманетесь..."
   Лет через двадцать былой м_о_л_о_д_о_й ч_е_л_о_в_е_к - попечитель
  учебного округа: стонет весь округ!
   Права-то ведь мамочка: без оснований!
   . . . . . .
   Люблю прохудевшее личико с гордою родинкой, с носиком тонким, точеным,
  и с - розовой щечкой; и ротик, немного обиженный, сложенный, точно цветок, -
  росянеет перловыми, ровными зубками; ямочкой, еле заметной, игрив
  подбородок; и лобик, не рослый, себя об'ясняет бегучими дугами перелетающих,
  соболиных бровей, подымающих дуги морщинок, а то приседающих к полуизогнутым
  черным ресницам анютиных глазок, доверчивых, или обиженных и подозрительно
  зорких, как пьявочки -
   - так и вопьются!
   Обидится: -
   - ротиком, ставшим совсем червячонком!
   Смеется: -
   - и явятся ямки! -
   - Поднимется пухлая губка; и - видятся -
  зубки... Прищурятся глазки, махнувши фатою ресниц и проглядно метнувши две
  искорки; склонится на-бок головка; осыплется гущей каштановых пышных волос;
  -
  - и -
   - такою мо-
   сковской красавицей мамочка станет:
   с картины Маковского; "Свадебный пир"! -
   - В этой позе невесты собой
  залюбуется в зеркале!
   Папа носатится кряжистым гномом (скрипит половица): похлопать по
  плечику; мама ему покорится, едва розовея улыбкой, милующей нас, нашу жизнь
  и летящей навстречу какому-то бывшему опыту, после которого - стоит ли жить,
  без которого - стоит ли верить? Улыбка, несчастная, длится секундочку; -
   - явно
  другою улыбкой, скрывающей первую, с папой снесется; а первая - сядет
  куда-то: совсем в уголочек. -
   - Вторая
  есть речка домашних забот.
   Папа эту улыбку заметит, а первой - не видит; и - продолжает
  потрепывать маму по плечику:
   - "Вот: я купила - две скатерти!"
   - "Вот: посмотрите!"
   И папа, не глядя, прихлопнет по плечику:
   - "Так-с!"
   - "Да не таксите, а посмотрите внимательно..."
   - "Эта, вот, видите: вся - петухами; мне стоила..."
   - "Эта, вот!"
   Папа колотится мнением:
   - "Так-с: превосходно-прекрасная... И - с петухами, и - стоит
  недорого".
   И продолжает пощелкивать.
   Папа сегодня постригся: смелеет - совсем небольшой бородой, ставшей
  вдвое колючее; шея от этого кажется толще; и более зверским лицо: ах, зачем
  он обстригся?
   О, нет: никогда не поймут они верно друг друга, а я - понимаю уже: мама
  - точно "невеста" картины Маковского "С_в_а_д_е_б_н_ы_й п_и_р", ну, а папа,
  - какой женишок? Стало быть?..
   Домышляю: -
   - а домыслы - вещи опасные: -
   - вещи вещают о том, как им быть
  в этом случае; вещие вещи понять, это - значит: отставить границы меж ними и
  мною; и заставляю -
   - себя сознавать уже папою: мамы и папы; они не допустят
  во мне опрокинутость эту; отрезан от них в понимании очень опасных и вещих
  вещей; ухожу в немоту, преступаю черту; -
   - и преступность моя -
  откровение истины без осознанья того, что оно - откровение; не осознать
  правоты своих знаний - не значит ли: быть в преступлении; -
   - да! -
   - Грех
  преступности - робость!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Уж слышал от мамы: на данном обеде Тургеневу маму с Салтановой так
  посадили, чтоб видел Тургенев красавиц: пред пышным букетом цветов; и
  Тургенев, надевши пенснэ с широчайшею черною лентою, - маму разглядывал;
  папа, согретый шампанским, сказал лучше всех; и слабей Боборыкин, пустив
  пароходиком слово - вперед, и оставивши лодочкой мысль - позади, -
   - Боборыкин, -
  - который весь в желтом, которого называет "П_е_т_р_у_ш_е_ю" София
  Александровна... Боборыкина... -
   - видел его я в Лугано в шестнадцатом,
  кажется (этого века); и он вспоминал:
   - "Михаил-то Васильич бывало!"
   Да, да: Боборыкин советовал маме заняться с ним дикцией:
   - "Я говорю вам!"
   - "У вас очень много прекраснейших, артистических данных!"
   - "О, русские женщины, русские женщины, не понимаю я вас; нет, как
  можно: хозяйство, и дети, и кухня, когда артистический мир - вам доступен!"
   - "Я вам говорю..."
   - "Вы послушайте: "П_е_т_р Б_о_б_о_р_ы_к_и_н" - сказал (его помню -
  высокий, вертлявый, весь в желтом, весь в пестром; к очкам приставляет
  лорнет; и нальется, и бьется багровыми жилами череп; и вскочет, и сядет; и
  схватится пальцами за завитушечку кресельной спинки), и мама бывало внимает:
  и - тянется к сцене.
   Все яркое, чем я живу - это мама во мне: прожурчит разговором; и
  выпадут: рыбка златая, хрусталик и яркая тряпочка; я поднимаю хрусталик к
  лицу ее - ручкою прочь она; звонче рассказывать; очень рассеянно спутает мне
  волосенки браслеткой заденет по носику: пахнет весною - лугами: прозябли
  рассказы о мамином детстве; букетики цветиков ставит она перед нами: -
   - да,
  Звездочкой звали ее: эта девочка, Звездочка, вышла из маминых глазок; она,
  как и я; она - девочка, Звездочка; мы побежали на луг: людоедное время
  погонится -
   - помню: она говорит, как на сцене; значительно смеряет взглядом и
  палец приложит к губам:
   - "А вы знаете что?"
   Прозвучит это "знаете что" на всю комнату; я побросаю паяца, переползаю
  на коврик, сижу под коленками, ротик раскрою - на то, как разжалась на стоя
  локоточком изгибная ручка сверкающе - желтоливным бериллом; она - словодар;
  Генриэтта Мартыновна, та, - словоём, мама действует мимикой: -
   - ручки
  расставит: направо-налево; и - тешится песней:
  
   О, мой Пипп_о_, все та:же я,
   И так же все люблю тебя -
  
   - и я брошусь кричать:
   - "А теперь - тараканов!"
   Она же:
  
   Да, где тараканов так много,
   О, да: где их много, -
   Там в доме есть бла-го-дать:
   Бла-го-дать!
  
   Знаю я, что М_а_с_к_о_т_т - Зорина (в оперетке Лентовского: ходит
  Лентовский в поддевке); П_и_п_п_о - был Огнев, Роман Яклич, теперь
  поступивший в Мариинский театр, очертевший в страстях Мефистофеля вместо
  Кондратьева и умоляющий Поликсену Борисовну в арии Демона взять его руку и
  сердце; она несогласна; но, но - называя Огнева "Р_о_м_а_ш_е_й" - ему
  отвечает: -
   - и мамочка тут облизнется, согнется головкою, и исподлобья
  повыпрыгнет глазками, как Поликсена Борисовна:
   - "Ты бы, Ромаша, поехал с визитом к Направнику?"
   После: -
   - оскалится ротиком, и -
   очертеет глазами; я слышу: -
   - как длинный "Р_о_м_а_ш_а",
  оскаливши зубы, басит во весь рот:
   - "Чорт возьми!"
   - "Не поеду!"
   Боится Направника он: оттого и не едет; ему говорят:
   - "Ах, Ромаша, Ромаша: поехал бы ты..." Это все разговоры о том, как
  жила в Петербурге, у Поликсены Борисовны Блещенской, мамочка: около Мойки;
  персона из царской фамилии к чаю приехала: дикий Ромаша сидел за альковом,
  не смея сморкнуться; -
   - в кольцо бирюзовое смотрит; и - собирается с новою
  мыслью; из левой руки, от колена, завьет папироска кудрявую струйку (да,
  мамочка стала прикуривать что-то); пройдется, - улыбка-та, п_е_р_в_а_я:
   - "Ах..."
   - "Петербург!.."
   Говорит это все для себя "самоё": хочет высказать вслух: ей поется; все
  - до-нельзя ярко и до-нельзя все мне понятно, как... музыка; что вот, - не
  знаю; глаза закрываю, - лицом к крэп-де-шиновой кофточке; ручку положит ко
  мне на головку, играя рассеянно локоном: смотрится в локон; теперь с
  разгасившимся вовсе лицом переживает сама она это все... -
   - восклицающим высвистом дзанкая в стекла снегами, - порывы, за
  стеклами, там: затянули прозоры... за стеклами; снова Арбат овивается
  бело-венечной фатою: за стеклами; кто-то в трубе принялся выборматывать - то
  же:
   - "О, боже!"
   Как будто рассказывать-то же:
   - "О, боже!"
   В трубе принялся выборматывать кто-то: про что-то. Вдруг -
   - треснуло:
  пол оседает: -
   - обстриженный папа, давно привлеченный рассказами, тяжко
  дубасит стопой, заложив за спиной две руки с разрезалкой и выдавив полный
  живот, оседает большой головою, зашлепнутой в спину; рассеянно встал перед
  зеркалом, точно не видя себя; увидавши себя пред собой, он впился очень
  зверски подстригом бородки, поставив два пальца себе под очки; и - не мог
  оторваться, не мог оторваться: от маминых громких речей ("Петербург,
  Петербург!"), иль от дикого, скифского лика с обстриженной зверски бородкою;
  -
  - мама опять растворяется словом, как рядом картонок своих, из которых она
  вынимает пернатые шляпы; тут папа не выдержит: очень спешащие глазки
  забегали мушками; пальцы-дергунчики; жила на шее набухла:
   - "Оставь" - поднимает на мамочку мелкие глазки - две точечки, два
  острия карандашика (эти спешащие глазки меня беспокоят!) - "Оставь:
  Петербург, это - немцы".
   Но мамочка, стиснувши губки, закинувши ногу на ногу, шелкнула ошептами
  юбки; и - прыгает очень значительно ножка носочком; и, как карандашики, папа
  слова очиняет и эдак и так, в острие своей мысли: дезинфицирует мнения:
   - "Это все, Лизанька, - дрянь: мишура, немчура; это нам ни к чему, это
  нам не к лицу!"
   Потянуло опять его к зеркалу (вот он какой после стрижки! Он стал -
  совершеннейшим скифом): и гладит лицо полнотелой рукой, повернувшись,
  стараясь увидеть свой профиль; и - снова отшаркал от зеркала в гущу
  вопросов:
   - "Какая же это там жизнь? Поликсены Борисовны этой? Певцы, лоботрясы,
  гусары... И в эдаком обществе ты, мой Лизок, - не скучала?!? Не понимаю я
  это!"
   Какой-то слеп_е_нь: и не видит - у мамы лицо прохудело от скуки, и -
  кинулось прямо в глаза: перешло вдруг в глаза; и два глаза расширились и
  раскидались, и (ай!) обожгли препридирчиво все, что лежало пред ними; а папа
  уже собирается выставить армию доводов; перевернется на стуле; руками по
  воздуху рубит котлеты:
   - "Москва, так сказать, есть естественный, русский наш центр, - всякой
  умственной, нравственной, литературной, общественной жизни..." -
   - пройдет
  перевальцем на мощных, недлинных ногах; тупоносо стоит сапогом на паркете -
  "Москва есть коммерческий центр: она - узел железных дорог, выразитель
  провинции..." -
   - Папа сильней ударяет словами...
   А мама, закинувши ножку на ножку, запрыгала красным носочком
  язвительно:
   - "Да, в Петербурге проспекты; по Невскому катит в коляске царица:
  поклоны - направо, поклоны - налево, а Яблочково освещение - блещет!.."
   И быстро, быстрее - до бега на цыпочках мечется п_о_ полу папочка
  кряжистым спинником; вдруг он подшаркнет совсем саркастически (даже
  подпрыгнет, подшаркнув: и - взмах разрезал кою!)
   - "Фу-ты. Принцесса Дагмара, - прошу извинения - э, что там
  "к_а_т_а_е_т_с_я": ах - немчура, немчура!"
   А уж мамины глазки становятся явно алмазными глазками; плачет: о ней не
  заботятся; жить ей в московской среде - невозможно никак: как профессор, -
  дурак, как профессорша, - злюка-гадюка; и - глазками папу минует; и -
  обращается к ложке, пред нею лежащей: и схватит ее, и отбросит; а розовый
  ротик - сплошной колокольчик -
   - эге: да он дудочка! -
   - вот и пойдет, и пойдет:
  что уедет от папы, что папа - урод, каких мало, а мама красавица; смотрит
  больными глазами на нас:
   - "Не расстройство чувствительных нервов - нет, нет: я - здорова..."
   - "Я - вас!.."
   - "Убирайтесь вы все!"
   И - обводит нас всех с таким видом, что что ни скажи - ерунда: и она -
  всем покажет; зимующий рак, вероятно, ползет показать нам, где раки зимуют;
  и - выставит родинку: -
   - папа скрипит в кабинете половицей: дрожит пятипалой
  рукою над мухою, уцелевшей от лета; и - "ц_а_п"; ее ловит: -
   - и муха сидит в
  кулаке; оторвется ее голова; то не муха, а - мама; не мама, а - мамины
  нервы...; вдруг - дернется: быстро забегает, крепко при жавши к крахмалу
  сорочки кулак и оскаливши рот белым блеском зубов; а другою рукой на крутых
  поворотах -
   - раз,
   - раз,
   - раз,
   - раз,
   - раз! -
   - очень быстро ударит по воздуху; раз я его подсмотрел: он
  всклокочился; точно два глаза - огромных, багровых - ширели закатом сплошным
  кабинетные окна, багря косяки, рукомойник и стол: во всем красном -
  расхаживал папа, - о, нет, не расхаживал -
   - бегал на цыпочках, крепко
  прижавши к крахмалу сорочки всю челюсть, раз'ятую ртом с белым блеском
  зубов; будто он раскричался без голоса -
   - руку одну прижимая к дышавшему
  боку; другою, зажатой в кулак, на крутых поворотах -
   - раз, -
   - раз, -
   - раз, -
   - раз, -
   - раз, -
   - бил по воздуху, точно
  про-делывал он упражнения Мюллера; -
   - беганье папочки, этот раскрытый,
  кричащий на сумерки рот, подбородком прижатый к крахмалу щелкавшей сорочки;
  и -
   - раз, -
   - раз, -
   - раз, -
   - раз, -
   - мне запомнились: выбежал я!..
   . . . . .
   Покричав и побегав с собою самим - у себя самого, - выходил он
  мириться: совсем успокоенный, даже какой-то размякший (таким его видывал я
  приходящим из бани); усевшися в кресло, снимал облегченно очки: протирать
  очень весело; узкие плечи, покато упавши под очень большой головой,
  приносили повинную: голову эту сажали с усилием два человека, сперва
  надорвавшись; сидела она как-то так, - на боку...
   . . . . .
   Мама тоже легко отходила; поплачет, и - рядится: на вечер; плавною павой
  под зеркалом ходит; турнюр придает ей немного комический вид; и - ровняется:
  трэном, шумеющим шелковым кружевом; талия - рюмочкой; вверх поднимают
  достойные пышности очаровательным вырезом, пахнущим опопонаксом Пино, и
  слепительным от бриллианта, упавшего посередине, меж двух тельных складочек,
  с бархотки; точно Венера, горит на рассвете - пред солнцем, которое спрятано:
  ниже в корсаже; поклонники мамины, верно, гадают:
   - "Взойдет?"
   - "Не взойдет!"
   И - стараются взором (как бы невзначай) проникать за черту горизонта: и
  - нет, не взойдет! Позаботилась мама: качается сколотый вырез росистою,
  розовой розой, когда она ходит, натягивая перчатку до локтя и сметывая с
  перекрученной башней прически на пестрый ковер свою малую шпильку; оступится
  в трэне; схватив его ловкой рукою с подкинутой ножки, оплещет нас розовым
  шопотом шелка подкладки -
   - какая подкладка у этого платья! Я в маминых
  платьях подкладки любил: ей бы вывернуть платья: лицом наизнанку; изнанки,
  бывало, кричат: канареечным, розовым, красным, -
   - такая большая: стоит -
  церемонно; ни-ни - подойти: ни-ни-ни! А вернется бывало, и вот:
  расстегнется; корсаж упадет на Дуняшу, а юбки - одна за другой - упадут на
  ковер; и оттуда повыскочит мама ко мне, - голоручка, худышка, в одних
  панталончиках, пышность оставив, - со мной егозить; это - после; теперь -
  ни-ни-ни; церемонно стоит, церемонно проходит; -
   - в окошке, где было главасто
  от туч, где стояли одни многолобые горы в черте горизонта, - безлобые
  плоскости; и - из-за них, приседая и нас освещая коротким отходным лучом,
  опрозраченным ясно, под ним нисходя, - померцающий шар, красный шар,
  приседающий в землю: отсиживать ночь; -
   - померцающий шар уложили в особый
  футляр с лакированной крышкой, обитой атласом внутри, как кольцо дорогое, -
  от Фаберже или Дейбеля, -
   - грузно и бременно!..
   Временно время; но - временно время; бормочет - отд_а_нными днями; и -
  раздается: нам в уши, нам в души!..
   . . . . .
   Передняя -
   - комнатка -
   - малая: -
   - желто-оранжевой злобой глядели обои
  оттуда в мигающий свет керосиновой лампочки; вешалка, столик и стул: все -
  оранжево здесь; на оранжевом фоне кирпичною линией четко проходят: квадраты,
  квадраты; висит многогорбая вешалка; немо; три двери: в столовую, в кухню, в
  немой коридор; повисает, пылясь, занавеска на кухонной двери такого зеленого
  цвета, что больно глядеть, закрывая дверное стекло, чтоб не видели кухню; и
  сальный матрацик для Альмы, туда зарывающей кости и жир в расцарапанный
  лапами волос; -
   - бывало: -
   - в енотовой шубе и в котиковом колпаке залезал,
  громыхая в свой ботик, склоненный над Альмочко папа: на желто-оранжевом фоне
  обой, освещенных очками мигавшего пламени; Альмочка грызла жесткую желтую
  кость; и - кроваво косилась: а папа, наставив очки, говорил:
   - "Это - правильное собачье занятие: чтенье газет!"
   - "Эти кости, Дуняша, в собачьем быту - то же самое, что в человечьем
  газетное чтение".
   - "Альмочка кость погрызет, и - все знает".
   За папой спешила и мама, в ротонде и в маленькой плюшевой шапочке, с
  током (с огромным!); косясь на нее, он указывал пальцем, большим - на
  матрацик:
   - "А Альмочка, знаешь, - читает газеты!" У мамы при этом известии
  прыгала родинка под вуалеткою (белою, с черными мушками); глазки, туманяся,
  крылись ледками: она самодушием жала к полнеющей шее круглеющий свой
  подбородочек, важно надувшись; казалося: сделает:
   - "Уф!"
   Задевают ее, огорчают ее эти шуточки папы; рукой опираясь на спину
  Дуняши, натягивавшей на нее меховой, мягкий ботик, как ножницами,
  расстригала молчание:
   - "Пахнет опять!"
   - "Пахнет псиной!"
   - "Вонища!"
   - "Я вам говорила, Дуняша, что надо матрацик проветрить: на снег его,
  снегом!"
   И - дверь растворялась; и папа туда, в темноту, убегал, опустив нос в
  меха; убегала и мама за ним, опустив нос в меха; в двери веяло холодом:
  ворохом вывших времен; многоногие людогоны неслись по Арбату: -
   - несутся
  событий негромкие громы в огромные мороки мертвого мрака: хромает часами
  усталое время; оно - хромоногое!
  
   МАМОЧКА
  
   Знаю: мамочка наша больна! Это часто у ней за спиной выговаривал папа.
  Я знаю, что ей занеможилось плачем, когда она села из Питера в спальный
  вагон, чтобы плакать о питерской жизни; изнемогала в професорском круге она;
  -
  - появилось больными глазами лицо ее в сумерках: -
   - все, то немотствует,
  голову свесив на грудь, перебросивши косы на грудь, и - болеет размыслием;
  вдруг -
   - приподнимется: -
   - примется: перетирать безделушечки полотняною
  тряпкою; тут же, с бесцельным терением распространяется ропотом, возгласом,
  взвизгом, рассерженным носиком стоя пред папиной дверью: в ночной рубашонке
  - пред сном; и придирчиво смотрит не в дверь, а в... потопное прошлое, -
   - в дет-
  ство! -
   - Откуда уселась хозяйкою дома она среди стен Косяковского дома: я
  помню: -
   - четвертый Зачатьевский переулок; отсюда привез ее папа в парадной
  карете, во фраке, с букетом цветов -
   - и Максим Ковалевский, во фраке, с таким
  же букетом сидел против мамочки; мамочка, вспомнив про это, всегда заболеет
  глазами: поводит больными глазами: молчит бриллиантовым взглядом (от слез):
   - "Я - вас: всех!.. Убирайтесь: пошли, пошли все..."
   - "От меня... Ах, оставьте!"
   - "Оставьте..."
   - "Меня!" -
   - Я не верю: -
   - (ах, звездочка, белая блеском на кубовом небе
  белесыми полднями -
   - вся обезблещена!) -
   - Полдни наполнены ужасом ветхой,
  профессорской жизни и -
   - бороданником старых научных жрецов; -
   - оттого-то: -
   - рас-
  ширились глазки ее - колесом: побежали, бежали, бегут... да и выкатилися из
  глазок; алмазики перекатились в платочек: -
   - платочек сырой остается на
  кресле; -
   - ну что же: поплакала?
   Все у нас плачут!
   . . . . . . . . . .
   На пальчик уселось кольцо с бирюзою; вернулась из Питера; и - появились
  зеленые пятна на камне кольца -
   - очень плохо!-
   - все знают, -
   - как только
  испортится бирюзовая бирюза бирюзою зеленой, теряется в доме семейное
  счастье. И вот: -
   - уже пр_а_зелень: счастья хватились; карманы обысканы,
  полки в шкафах перерыты, а счастия нет: где оно? -
   - Знаю: не было! -
   - Шафер
  Максим Ковалевский в карете его утерял!.. -
   - Так пошли болтуш_и_нники: мама
  болеет болезнью чувствительных нервов; воссевши, молчит; опустила головку на
  грудь, перекинула косы на грудь; -
   - папа около ходит и около охает! -
   . . . . . . . . . . .
   Да, между папой и мамочкой - есть: что-то есть; пререкания тут быть не
  может, что есть пререкания, есть: очень крупные; некого только спросить: -
   - ну,
  кого бы спросить? -
   - Отвечают лишь воющим высвистом в стекла порывы за
  стеклами - там, затянув кисеею прозорьг: за стеклами; да отвечает лишь лютое
  время морозом; и виснет трескучее солнце жестокого цвета; и все белоперые
  стекла застыли; со всех подоконников скоро закапает...
   . . . . . . .
   Ах!
   Я - один: я один; я внимаю пришествию маленьких звуков; от двух до пяти
  тулумбукает кто-то у Помпула; рубят котлеты на кухне; Дуняша ругается;
  ранее: мама звонится словами, как связкой ключей, все о р_ю_ш_а_х,
  г_о_р_ж_е_т_к_а_х, ж_а_б_о; к двум уж скрылась; три: громкий звонок;
  тулумбасит калошами папа в передней - подмахивать листики; знаю, - под
  каждым появится подпись: "Д_е_к_а_н М. Л_е_т_а_е_в"; зевает и жмурится; свет
  ест глаза; бриллиантит окно ледопёра зимой: -
   - тарарыкнет оно светоперой
  весною! -
   - и высвистом, выснегом свищутся в стекла набеги метели; за стеклами
  белое клокотание; белый бежит - перегромом, бежит передрогом по крышам - от
  нас к Реттер_е_, над Гринбл_а_том, -
   - над Бланком -
   - куда-то -
   - откуда-то! -
   - Папа,
  изогнутый, трахнет крахмалом, чихая, и - выставит подпись: "Д_е_к_а_н М.
  Л_е_т_а_е_в". Уже морготня зажигаемых ламп; что-то водится: сорное, вздорное;
  тихо просели углы: в непрозорное, в черное; в ворохи, в шорохи -
   - мамочка
  плачет беззвучно! -
   - о чем? -
   - Папа встанет, качнется с натуги, посмотрит; и
  что-то захочет сказать: не сумеет - мымыкает, грустный быкан; поморгает на
  мамочку суриком переполненных глазок (от крови); махнувши рукою, уйдет в
  кабинетик: сидеть в ка-бинетике.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Время обеда - тяжелое: -
   - мама боками атласит к столу; недовольно схвативши салфетку, бросает
  салфетку; глазами в кольцо с бирюзою - - оно зеленеет: оно - зеленей, чем
  вчера! -
   - бирюзы не осталось: одна неприятная зелень бросается маме в глаза;
  -
  - и -
   - обед хрусталеет графином, стаканами, звонкой грустиной и матовой
  дутостью -
   - мамы, -
   - которая, что ни увидит и что ни услышит, - на все пятит
  губку, опухшую в ссору...
   И - папа теряется: как ему сесть да на что посмотреть...-
   - Начинает словесничать: эдак вот, эдак: -
   - "Оставьте: молчите... Ну что вы пристали?.. Ну что вы такое сказали?
  Опять - этот вздор... Та же все ерунда!.."
   - "Вы находите?.. Ах!"
   - "Очень глупо!" -
   - и выставив детскую родинку, мамочка потчует всех;
  нет, не взглядом, а ядом: все то, что ей скажут, ей лучше известно; и все
  виноваты: кругом виноваты; -
   - и брови взлетели на маленький лобик; и строят
  без слова такие зацепы из мнений, что -
   - суп застревает в дыхательном
  горлышке: кашляю; папа совсем растерялся; со страху он выскочил с громким
  вопросом.
   Всего мне страшней, что ко мне повернутся с вопросами: станут во мне за
  столом развивать любознательность к точному знанию; знаю, что мама на это
  нахмурится; и - поглядит исподлобья; и я - поникаю; и я - поперхнулся
  ответом; на папин вопрос - ни гу-гу: промолчу: -
   - потому что наверное, -
   - папа
  уйдет, а когда я остануся с мамой один на один, то -
   - пребольно ухватится за
  руку, дернет к себе; и схвативши густую гребенку, вонзит ее.
   - "Ой, ой, ой!"
   - "Что такое? Ой, ой? Представляешься ты с "ой-ой-ой": замолчи!"
   И расчешет гребенкою волосы: лучше бы выдрала их, чем так мучить
  ребенка гребенкой: расплачусь; и тут получу: бирюзою по носику.
   - "Ну?"
   - "Пошел прочь!.."
   Бледноглазо ласкает, не грея меня, пустоцветное небо; закат розовеет с
  хрустальной сосульки; и розовый дым пробежит кисеею по розовой крыше.
   . . . . .
   - А то она пальчиком тихо грозит, показавши кольцо с бирюзою:
   - "Послушай-ка, Кот..."
   - "Заруби у себя на носу: ты мне будешь чужой!" И полнеющий вдруг
  подбородок прижмет она к шее; сидит - худовзорится.
   Время темнеет; и вот: фиолетовой флейтою льется триоль; и вишнеет
  клочочек ушедшего света: чернеет на небе; змея, полосатое время, - ползет; и
  беззубо оскалилась старость в чернотных пустотах губимого мира; уже
  чернорукая тьма протянула огромный свой перст сквозь стекло; безголово,
  безного столбом к потолку поднялся Чернорук, уронивши свои пятипалые руки на
  шейку; и - сжал мое горлышко: темными страхами. Я сожимаюсь: припрятать
  развитие (я - развиваюсь, увы!); недогадливый папа, ко мне обратясь за
  обедом с мудреным вопросом, желает скорей обнаружить развитие, чтоб подарить
  котелок, подарить сюртучок и футляр для очков, и брелок для часов; отвечаю
  нарочною глупостью; папины карие глазки забегают, очень печально завертятся,
  и - опускаются прямо в тарелку горячего супа (он дует на ложку); а я
  посмотрю исподлобья на мамочку: -
   - мамочкин взгляд изменился, когда заболела
  она: стал какой-то животный... -
   - и мама бросает животный свой взгляд,
  нападая на нас: и - понять невозможно: глядишь маме в глазки; за глазки;
  останутся мамины глазки, на глазки мои не ответят; не принятый маминым
  взглядом, мой взгляд побежит, как мышонок, от маминых глазок; и вижу, что
  папочка мой из тарелки моргает, внимательно глядя, как я заморгал; его
  глазки, мышата, метнутся на мамочку; глазки у мамы, что родинка: смотрят -
  не видят!
   . . . . . . . . . .
   Мы с папою редко вдвоем; разобщились молчанием; помнится мне
  невозвратное время, недавнее время, когда еще мама здорова была; так
  свободно пошучивал папа, вникая во все, что случалось со мной; и лечил от
  расстройства животика: -
   - помню: - однажды схватило животик; я плакал; а папа
  - крутой, головастый, приземистый, вдруг набежал из-за двери со склянкой
  касторки, тряся бородой с напускною свирепостью; забултыхался буфет;
  растяжелой стопой он ударил в паркет, заплясавши вокруг моих криков таким
  прыгуном; и столовою, ложкой махая под носиком, топал словами свой громкий
  стишок, сочиненный по этому поводу чтоб позабавить меня:
  
   Экий дурачишко, Котик!
   Ты не слушаешься няни:
   День и ночь пихаешь в ротик
   Всякой мерзости и дряни.
  
   В наказанье вместо порки
   Я принес тебе касторки...
   Раскрывай-ка, братец, ротик:
   Мы прочистим твой животик... -
  
   - И все рассмеялись; и
  тут же в столовую ложку наливши касторки, он вылил касторку в раскрытый мой
  ротик; шутливо подшаркнул и громко подпрыгнул под это событие; -
   - скоро меня
  потащили в отдельную комнату: чистить животик.
   . . . . . . .
   Мне помнится, да, невозвратное время, когда не боялся ласкаться я к
  папе; теперь не ласкаюсь к нему; я - догадливей: понял, что папе скандалы
  вредны; затаился от папы, любя его крепко; и было мне горько, и плакал я в
  зорьки; но слезы свои утаил: потеряли друг друга (утратил я друга!); и эта
  потеря в годах затерялась, когда потерял я способность: быть искренним с
  папочкой; все же я думал тогда: это есть добродетель моя; этот крест я понес
  по годам, как невидную помощь для папы и мамы; когда собирались они за
  столом, то могли друг на друга взорваться: словами и взглядами.
   Странно!
   Бывало хожу средь теней; и воздушно повиснет косматость теней;
  заведутся везде бороданники; я пробираюсь меж них, но сквозь них натыкаюсь
  на ужас, а ужас - хохочет: обнять меня хочет... -
   - Я мог провалиться сквозь
  пол, где живет зубной врач, поднимая зловоние снизу искусственной варкой
  зубов; он мой зуб оторвет и торжественно вставит чужой и зловонный... -
   - Подолгу
  я думал о варке зубов и подолгу я слушал тяжелые стоны (там - дергались
  зубы); и мысли о гибели, бездне и варке зубов поднимались во время обеда,
  когда убегала душа в задрожавшую пятку от страха, что папа, схвативши
  тарелку, отгрохает в свой кабинетик, замкнувшись на ключ, и не выйдет: там
  канет навеки; собрав чемоданы, меж тем в Петербург убежит наша мамочка; а
  Генриэтту Мартыновну выкрадет "Ц_е_т_т"; я - останусь один; в одинокой
  квартире; и вот позвонят: -
   - и придет, отворивши из сумерок дверь - господин
  в сюртуке, в очень черном: с намереньем очень позорным; останемся с ним мы
  один на один; промычит на меня он бычачьею мордою: он -
   - Черномордик!
   . . . . . .
   Однажды я видел томительный сон, что - свершилось: что папа и мама
  потеряны, что унесен я в квартиру, такую ж, как наша; но знаю - не наша;
  какая-то дама (не мама) меня утешает (не так утешает!), меня уверяет, что
  мама она; вдруг проходит по комнатам папа; к нему я кидаюсь, ловлю за
  сюртук; повернулся он: вижу - лицо то не папино!..
   Странное что-то творится у нас; запирается папа от мамы; и там
  производит ужасные вещи, которых не знает никто; там становится он -
  клокотун: ярко-красный; дрожит пятипалой рукою над мухою он, уцелевшей от
  лета; и - "цап": ее ловит; и муха сидит у него в кулаке; -
   - оторвется ее
  голова - дергунцами, дрожащими пальцами; папа над мухой сидит -
  ярко-красный, ужасный; я знаю, что это не муха, а - мама...
   И странно, и страшно теперь в выдуваемых бурею комнатах; все-то мне
  кажется: что-то взвывает; вдруг: все освещается свечкою: видится мама за
  свечкою; хлопает, шлепает туфлями; шамкает туфлями прямо в переднюю: верно,
  подслушивать, что говорит про нее Афросинья (на кухне); вдруг звук: то
  забила, забегала палочка хвостика из уголочка: то Альмочка по полу хлопает
  хвостиком; -
   - нет -
   - не подслушала: в кухне - молчание; Альмочка выдала
  маму...-
   - И мама на Альму затопала: палочка снова захлопала; все освещается
  сызнова - только в обратном порядке; проходят со свечкою: мама за свечкою...
  Шлепает, шаркает, топает, шамкает... Что-то взвывает: -
   - прошедшею полночью
  было, я знаю наверное, -
   - шествие злых черничей от угла до угла: по ковру,
  мимо стульев; я - видел; сказать, - не расскажешь; они, черничи, проходили
  всегда: проходили года (от угла до угла) - по ковру, мимо стульев; луна
  нападала на них световыми мечами; и толпы немых черничей упадали, как
  замертво, на пол; луна уплывала за тучу; они ж, -
   - черничи, -
   - повосставши,
  валили ватагой из черной норы угловой: по ковру мимо стульев; и - не было им
  ни конца, ни названья!
  
   МИХАЙЛЫ
  
   Ноябрь, снегодар, выгоняющий саночки, дни осаждает обвейными хлопьями;
  папа свисает в передней огромной оторванной шубой (ее подшивали уже много
  раз, она рвется: наверное, он на ходу задевает о желоб) -
   - свисает в передней
  енотовой шубою, громко покашливая и отрясая снега; он стоит в превысоком
  своем колпаке из мягчайшего котика, с желтым, рогожным кульком и с
  портфелем; в портфеле - дела факультета, в кульке - златоглавые вина:
  двенадцать бутылок - мадеры, портвейны и хересы; это - кануны Михайлова дня;
  прибегут поздравители завтра: Михайлы - останутся дома.
   У нас - полотеры: отставили мебель, кровати, столы; и - сложили ковры;
  один ползал по комнатам, став на колени; рукою, сжимающей воск,
  процарапывал, хмуро потея, белесоватые, вощаные зигзаги, показывал грязную
  пятку, которую Альмочка, выставив морду, старалась куснуть и привзвизгнуть,
  как будто бы пяткою пнул полотер ее.
   С белой плетеной корзиной пришла Афросинья; у ней - пестроперая дичь:
  безголовая птица; я вижу - кровавое горло и желтую лапу; и знаю, что завтра
  к обеду все это иначе подастся на стол.
   Мама строго уткнулася носиком в пестроперого рябчика: нюхает:
   - "Нет".
   - "Нет, - нет-нет!"
   - "Не возьму: ни за что".
   О, скорее бы завтра.
   . . . . . . . . . . . . .
   И вот оно "з_а_в_т_р_а".
   О, сколько же розовых, рдяных носов рдеет в рдяный мороз. Сколько
  розовых рдяных стрекоз приседает: поблескивать холодом; и за окном рассыпают
  песок, чтоб не падали; нет, не ноябрь, а - декабрь: и рождественским снегом,
  и блещенским холодом будут выскрипывать ноги на улице; будут вынюхивать
  дымы; лопаты ударно захаркали жестким железом о мерзлые льды.
   И звонок, очень звонкий: приносят картонку; от нетерпения сердце мое -
  ходуном; а у мамы глаза - колесом; мамин ротик цветком раскрывается: там
  язычок-червячок; и она - облизнется, как кошечка, от удовольствия: торт
  Толстопятое прислал; и картонку несут прямо к папе; прелюбопытно уставился
  он из халата на торт, поправляя набрюшные кисти:
   - "Скажите, пожалуйста..."
   Мама наклонится, вытянет губки:
   - "Ну вот: поздравляю..."
   И глазки - две ласки: проглядные, как абажурики: снимешь их - два
  огонька; и прилобился наш именинник к протянутым губкам; я знаю: от глазок
  теперь подожгутся; у всех огоньковые глазки зажгутся; да, да, - сколько раз
  именинничал папа; и - будет еще именинничать он: а уж там поглядишь, и -
  ударная старость стоит с своим даром: с неблагодарным ударом.
   И папочка стар: пятьдесят уже лет.
   Он сидит за столом, отдыхая пред трудной обязанностью: угощать
  посетителей, предлагая то сига, то сыру, то масла, то хересу, - перед куском
  шоколадного цвета стены, опираясь большой головой в косяки своих полок
  кофейного цвета; сидит без очков в бледносером халате; сидит - в большой
  нежности - так, ни с того ни с сего, пред собою поставивши кремовый торт
  Толстопятова, весь припадая опущенным плечиком к стулу, - такой большелобый,
  с упавшею прядью; его голова, чуть склоненная на-бок, доверчиво нам
  удивлялась совсем голубыми глазами (не карими):
   - "Вот ведь скандал!"
   - "Именинник".
   - "Скажите, пожалуйста".
   Он улыбался тишайше себе и всему, что ни есть; и казался китайским
  подвижником, обретающим "Середину и Постоянство" Конфуция; эдакой ясности -
  нет, я не видывал.
   А между тем приходили к нему, то Дуняша, то мама:
   - "Пришли поздравлять педеля".
   - "Пришел дворник Антон..."
   - "Ночной сторож..."
   - "Водопроводчик..."
   Помаргивал папа беспомощно в нас виноватыми глазками; и выгрохатывал
  шуточки:
   - "Педель не пудель".
   - "Антон-с? Без антоновки?"
   И, доставая бумажник, выкладывал деньги.
   Перевалило уже за одиннадцать утро: заглазалась в окна ворона:
   "Шу, шу".
   Пролетела.
   В столовой теперь расставлялись столы; и вкладные, огромные доски
  теперь закрывались снежайшею скатертью; горы фарфоровых звонких тарелок
  блистали протерто; бренчали о вилки ножи, полагаемые Дуняшею; выставив
  глупую морду, коптился на блюде промасленный сиг, золотисто-коричневый; и
  появлялись сыры и колбасы, и рюмки, и стая бутылок; и гнутые полукруги
  сидений обставили стол; чистота и порядок - во всем.
   Это мамочка распоряжалась, нарядная, в клетчатой юбке, виляя огромным
  турнюром, шурша казакином, прекрасным и розовым, с острой, как башня,
  прической, проколотой золотым гребешечком; и с глазками, укусившими больно
  шершавую руку Дуняши:
   - "Нет, нет".
   - "Не сюда".
   С зажигавшимся розовым личиком маленькой куколки: горло заколото
  брошью, которая - круглая; в ней - белоперая дама сидит с волосами совсем
  рыже-красными: это какая-то там фаворитка: м_а_д_а_м; вижу: мамины глазки,
  туманные глазки, теперь обострились, как пьявкины глазки; зелененькие
  огонечки забегали по серьге с бриллиантом:
   - "Опять напустили вы чаду из кухни".
   И - красненькие огонечки забегали по серьге с бриллиантом.
   Звонок - очень звонкий:
   - "Мамаша".
   То бабушка: в светлом, коричневом плисовом платье с парадными лентами
  плисовой свежей наколки, с лиловеньким поминаньем в руках; и она без
  турнюра; за нею бледнеет безлобая тетечка худенькой палочкой; следом за ней
  - остолбенело войти не решается, весь озлащенный веснушками, переправляя,
  представьте же, белый свой галстух, сам дядя Вася. И мама ему:
   - "Это верх неприличия! При сюртуке белый галстух".
   И вот понесло пирогами из кухни: с капустою, с рисом - с рыбой, с
  вязигой, с морковью и с мясом.
   О, сколько же розовых, рдяных носов будет рдеть, забегая в переднюю,
  шаркать ногами, покрякивать, громко сморкаться и спихивать шубы в Дуняшины
  руки, внося за собой из мороза щекочущий запах горелого; будет отряхивать
  блещенский снег с обсосуленных усиков, чтобы, украсившись всякой игрой,
  миловидно влетать, спотыкаясь о блюдо вносимой большой кулебяки; звонок:
  быконогий профессор, седой бородавочник, тут белоброво пройдет с
  поздравлением, сядет, засунет кусок кулебяки в зашлепавший рот; и забрызжет
  слюнными словами; звонок: Малиновская станет ободранным остовом, с белым,
  бескровным лицом - переплющенным плющиком; едко напомнит: понюхает воздух
  своим фиолетовым носиком; воздух испортит зловонным вопросиком; с ней
  проплывет многородная дама с большим животом; Малиновская спросит:
   - "Который?"
   - "Двенадцатый".
   Самославный нахал, сочноротый присяжный поверенный, крякнув крахмалом,
  покажет себя, как-то вишнево взором уставится в херес, прозубит
  двусмысленный свой каламбурчик и, клюнув из рюмки, баранно изблеется;
  перекрахмаленный же щелкач - тут как тут: щелк да щелк-толк толочь. Кто-то,
  странно запачканный, хмурый, как йодный раствор, позабудет уйти; и останется
  с нами обедать; трескочный негодник поднимется с места н, сделавши общий
  поклон, на который ему не ответят, пройдет в полусумрак передней, несолоно
  с'евши; перегрохочет у нас за столом в своем полном составе, как кажется,
  весь факультет; попечитель учебного округа сам занесет свою карточку, но не
  войдет; будет щуриться, ласково кланяясь, добрый такой и стыдливый профессор
  Жуковский: мужчина мужчиной, а голосом плачет, как женщина; неизменяемо
  выйдет из двери, столкнувшись с уже уходящим Жуковским, принесший с создания
  мира свою седину, очень маленький, мило моргнувший Янучин; казался мне малой
  рыбешкой, но очень костистой (проглотишь - подавишься: сядет у нас презирать
  настроение общества: ухо держите востро. Верно, "Русские Ведомости" получили
  известие): -
   - я недавно еще его встретил на улице: встретивши, вспомнил, что
  тридцать пять лет его знал совершенно таким же: всегда очень стареньким,
  седеньким; верно, с пеленок он ходит с седою бородкой, с вихрами белейших
  волос, привскочивших над маленьким, очень морщистым лобиком, с красным,
  свисающим носом, который хватает он пальцами; -
   - вломится тучный, всегда
  запыхавшийся словом, Сергей Алексеевич Усов, чеботарея тремя-четырьмя
  бородавками, точно вкуснейшею ягодкой: да, земляничка на нем вырастает; его
  фунтовое, тяжелое слово прихлопнет совсем щелкача; тот, прихлопнутый,
  фукнет, как пыльник; и облачком фука, зеленого фука, - осядет на скатерть: -
   - не
  то Веселовский -
   - иной, волоокий, надутый таким невесовым превыспренним
  воздухом: все выдувает легчайшее, витиеватое слово, которое носится сдунутым
  пухом (коль в нос попадет, так чихнешь, - не поймешь); и не то говорит
  Алексей Веселовский нам спич, а не то преднадменно сдувает цветки
  одуванчика; пухом несется, не зная куда и зачем, на словах, обрамленный
  власами: -
   - Сергей Алексеевич Усов, куря, осыпается пеплом, насмешливо
  слушает; вдруг засипит, да и выпустит дымным кольцом бедокурное слово: -
   - летит
  бедокур в перекур: -
   - да,
  я знаю, что все они будут.
   . . . . . . . . . . . . .
   Ну вот, начинается: слышу звонки; я сажусь - наблюдать (под окошечко;
  там за окошком: ворона стучит черноносо в окошко из белого снежного пуха;
  пошли облака; и пушисто летит среброперый снежок): а в столовую быстро
  влетает студент-первокурсник, носатенький, с черной бородкой, при шпаге; и
  папа выходит навстречу ему; он стремительно подлетает, восторженно дергает
  папину руку; и щелкнувши ножкой, от силы щелчка отлетает чрез комнату в угол
  с оторванной бедной рукою (о, сколькие руки оторваны им); он отсюда проходит
  к столу: опустить над тарелкою нос: это - Батюшков, внучек поэта; его
  теософия ждет впереди; и приходят еще два студента: один - Алексей
  Николаевич Северцев, тощий, высокий, старообразно изогнутый; Паша же Усов,
  студент богатырского вида, пройдет, мимоходом, подкинувши в воздух ладонь: -
   - и летит среброперый пушистый снежок за окошком, пушисто ложится;
  ворона нахохлилась; шариком стала: давно цепенеет она; я смотрю и туда и
  сюда: за окошко и в дверь; подают кулебяки; снежайшие старцы проходят
  почтенно; строжайшие старцы глядят вдохновенно: в пространстве столовом
  бубухают словом: сутулится папа с ненужною помощью; широконосо, порой указуя
  на стол:
   - "Дичий сыр".
   - "Предлагаю вниманию".
   И миловзорится мамочка:
   - "С мясом".
   И все среброперый снежок пролетает безвесным сметаемым пухом; вороны
  прижались друг к другу на крыше: баранно проблеяли смехом: да, да, -
  Малиновская вкусом - сухая тарань, а костями - колючая корюшка; для чего она
  делает вид, что она либеральная телка. И руку отставит, и ногу отставит, и
  просто молочные реки текут; -
   - и баранно проблеяли смехом; стоит: га-га-га, -
  ба-ба-ба-"Дбакра... Обокрали... Баллотируют" - пересекаются фразы: - "Но
  нет-с, - поспешите подать резолюцию... вы в факультетском порядке..."
  "Дуняша, вы что?" - Шубы, барыня, негде уж вешать... "Повесьте на стенке
  диплом, сударь мой..." Абакра... Ба-ба-ба - га-га-га. -
   - Затрясется буфет: это папа, сияя
  глазами, проходит с бутылкой рябиновки и наклоняется в быстрой услуге:
   - "Рябиновки". -
   - "Э, да, он мыльник: надутый словами, летал пузырями;
  он - лопнул-с. Я вам говорю, что он лопнул", - - сипит перекуром Сергей
  Алексеевич Усов -
   - но тут появляется сам Алексей Николаевич Веселовский,
  надменно надутый; и все - замолкают: -
   - "Ппсс".
   - "Ппсс" -
   - Засвитал пульверизатор сосновой струею: то мамочка хочет
  очистить закуренный воздух: -
   - "Мы с Мимочкой, Фимочкой, Фифочкой, Фофочкой,
  Мисиком, Тосиком едем на праздники к брату в деревню... -
   - Га-га-ба-ба-ба". -
   - Папа
  выскочил быстро, карманом своей разлетайки опять зацепился за ручку, карман
  оборвал:
   - "Обратите вниманье: икра!" -
   - наклонился над Гротом, который, войдя,
  пересек криворотую злобу профессорш, уже черноброво уселся в прекрасной (не
  слишком ли) позе, естественной (слишком естественной), черные кудри с
  бородкой склонивши на руку; и делает очень красивые жесты другою рукой:
   - "Передайте балык".
   Но сутулясь и так доброносо уставясь очками, мой папа стоит за спиной,
  улучая минуту рукой указать;
   - "Дичий сыр очень вкусен..."
   И Грот:
   - "Благодарствуйте". -
   - Он обращается к многососальнице кислых лимонов;
  а папа, очкастый, главастый, но прыткий и кидкий, оставивши Грота, разводит
  везде юмористику точек, ведет параллельные линии карими глазками; и -
  перекидывает параллели: от сыра к колбасам; сегодня ему философствовать
  некогда; и - философствует Грот перед важной двугубою дурой, профессоршей
  Кисленко; да, говорят - в ней грудастые страсти, а держится стянутым
  пыжиком; губки подтянуты малой горошиной, точно свистеть собирается: если
  распустит, они будут ломти; ей мамочка робко укажет на кисть винограда; она
  - отвернется, как будто не слышит; и мама, обидясь, предложит опять: ей
  ответит двугубая дура сугубою грубостью; ей повернет свой турнюр; и
  подтянутым пыжиком слушает очень красивого Грота; и карандашиком делает
  очень покорно отметки она в своей маленькой книжечке; слушает Грота
  почтенный фразер, весь надутый двумя юбилеями; сжатый своей приготовленной
  фразой, как крепким корсетом, сидит дожидаясь удобного случая, - вскинет
  пенснэ; и - рисуется белою плешью; и - вот: случай стукнул; и - поднимает
  бокал, поднимается сам, и, возвысясь над спинкою стула, - он дует устами -
   - и
  пучный пузырь образуется; жилы нальются; и от усилий своих рассыпает
  песочек; и правой рукой поднимает он выше и выше шампанское; левой, едва
  помавающей, -
   - около уст принимается он это все развивать: разовьет до того,
  что руки не хватает; тут - лопнет: и все с уважением смотрят в пустое и
  общее место; качается в воздухе палец, да взвешен в пространстве бокал, -
   - а
  все прочее лопнуло: нет никого; только - стул, а под стулом песочная
  горсточка; горсточку вынесут; с папочкой чокнутся: это ему говорилось: он,
  он - дорогой именинник; привлек он фразера, который, ведь, каждый день -
  эдак (до юбилея, до третьего) дуется где-нибудь: наговорил библиотеку, а
  написал - две брошюры; напротив - сидит безобразник: зарос волосами до глаз
  он, - до маленьких щелок: до злейших, хитрейших: и - чешется: обезьяна
  какая-то. Я говорят, - умник он -
   - Виндалай Урванцов: -
   - я боюся, что рявкнет;
  он рявкнет, - от ужаса руки трясутся у всех; рот расширится до... окончания
  мира; оттуда несет океаном каким-то; его называют т_р_у_б_о_й
  и_е_р_и_х_о_н_с_к_о_й; и где ни вострубит - день первый; и - хаосы; и -
  двадцать пять болтунов просто лопнут; тогда рот замкнет он; и - чешется; и -
  озирается: дикий и красный, сконфуженный; после него - минут пять тишина:
  вижу - движутся рты, а не слышу: оглох; Виндалай Урванцов ударяет
  царь-пушкой; ударит - океанической ширью повеяло; он же, ударив, конфузится;
  робкий: никак все не может жениться; - все женится, женится, а от венца -
  убегает.
   Темнеет в столовой, редеет: за окнами, там, - о, какое горение,
  преображение и - просияние; пресуществилось, восстав из нецветного дня -
  самоцветным, просветным: багровым, пунцовым, лиловым; и - кажется новым; и
  день - провоздушен, освечен; летит прямо в ночь; -
   - но в столовой сплошной
  беспорядок; собрание ело и прело, сидело, галдело; казалось - наладилось;
  вновь начинались везде нелады; образовались, казалось, у нас за столом -
  К_у_з_н_е_ц_ы и М_е_д_в_е_д_и повсюду расставятся друг перед другом;
  попеременно кидаются кулаками и словом - на середину меж ними; посередине -
  молчит дядя Вася, напуганный криком; уже отодрали копченую кожу; под ней
  бледно-белый балык, показав свое мясо, об'елся: лишь рыбья копченая морда
  глядела совсем удивленно недвижимым глазом, затем перейдя в многокостье; от
  дичьего сыра остался желтеющий жир да бумага свинцовая, а от икры -
  обсыхающий ножик; никто не звонится; наполнил переднюю гомон; а стулья
  отставились все, образуя то двойки, то тройки, застывшие в споре; тут -
  скомкана скатерть, а там - залита.
   И - всегда так: бывало они пустовзорились все в громословы свои;
  отхихикнет один, все - подфыркнут; и - смолкнут; и вдруг побегут перегромом
  по комнатам; передвигаются стулья, прощаются; и - зазывают друг друга;
  закуски - из'едены; множество грязных тарелок несется на кухню; все то
  перемоется, будет запрятано снова в буфет; потечет все по-старому, будто и
  не было вовсе Михайлова дня никогда; но -
   - он будет опять; это все -
  повторится; оно повторялось уже от Адама; и будет оно при восстании мертвых;
  да, мертвые, повосставши из снега, придут, громыхая калошами, в этот
  таинственный день к нам за стол: -
   - о, горение, преображенье, за окнами;
  пресуществилось там все из нецветного дня, - самоцветным, просветным:
  багровым, пунцовым, лиловым; и - гаснет. Все - пусто: и наш дорогой
  именинник ушел отдыхать; отдыхает и мамочка; а из угла завелся
  чернодуб-бородан; это - тень; он - выходит тихонько; и бродит - легонько;
  царапает тихо обои... своим... тараканом...; -
   - пройдут чернодумы, пройдут
  бороданы нешумною поступью; толпами встанут, за руки возьмутся; руками
  сольются; и -
   - будет одна чернота: -
   - ночь - присутствие - да: очень многих; и
  - нет: не отсутствие их...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Уж за окнами холод синел - там на все вылезающим дымом; слагалась
  градация всех умерканий в голубоватые тусклости: от сине-серого и - к
  сине-синему; и от него - к сине-черному, к черно-лиловому даже; перемеркало
  все это - в чернила пролитые за окошком: густые, сплошные. -
   - А наш
  именинник: -
   - лежит на постели: на жесткой постели, заставленный шкафом,
  совсем без очков, обнаруживая морщинки у глаз, утаенные стеклами, - бледный,
  усталый, за день прохудевший и меркнущий в умерканиях дня: и бросают
  прохожие сумерки ряд своих мрачных вуалей на это лицо; в сине-сером оно еще
  белое, а в сине-синем оно - засерело; в сплошном сине-черном оно просинится
  едва от постели:
   - "Да, папочка - старится..."
   Он же привскочит с постели; и растирает глаза:
   - "Ах-ах-ах-с".
   Копошится уже над очками; и - суетится, отыскивая карандашик и чиркая
  спичкою: разорвались черноходы ночей - в блеск свечей.
   - "Что вы - эдак же вредно кипеть: целый день."
   - "Ничего-с, ничего-с".
   И ушел - в вычисления.
   - "В клуб бы не шли".
   Наливная слеза задрожала из глазок: боюсь, что расплачусь: в пробежное
  время бежим неизбежно; я... с желтеньким кубиком, мама - со шляпной
  картонкой и папочка с новой брошюркою: "О р_а_д_и_к_а_л_е э-и_к_с": - я
  боюсь: я расплачусь: ну, мне еще можно бежать, маме можно, а папе - куда?
  Пятьдесят ему стукнуло: был именинником; и - перестал: побежал с именинного
  дня по дороге времен -
   - и я вышел тихонько в гостиную: кресла стояли во
  мраке; и в креслах сидела: компания мраков, - и передразнивала тут сидевших
  гостей; и такие же мраки взирали в оконные стекла тяжелыми взорами; мраки
  стояли под легкими шторами; мраки стояли шпалерой: -
   - немых кавалеров -
   - надев
  свои фраки.
  
   АГУРО-МАЗДАО
  
   Стою у окна под ореховым крепким багетом: повешена слетная штора на
  медных колечках; а - подают самовар, посылающий в воздух развитие пара: под
  склянную лампу; я липну к окну, где твердеет Москва; и за нею леса, города и
  поля, по которым несутся с границы швейцарки и немки к нам, к детям, и по
  которым поедет француженка.
   Вот носороги идут коридором (буфет задубасил стопами: подпрыгнули
  бюстики); то из дверей - голованится папа, уставясь в меня жестяными очками;
  стоит, совершая за дверью застежку своих панталон; вот уже бултыхнулся в
  проход, подмахнувши одною рукой, прижимая другою рукою зеленую книжечку к
  боку: спешит он за стол, свирепея усами:
   - "Ну, Котик, дружок мой!.."
   - "Поучимся".
   Перед собою поставит: привяжется - шаркать; я шаркаю ножкой, тряхнув
  головою одною (я - в платьице: кудри мои, залетав, пощекочут под носиком):
   - "Так-то вот!"
   Так-то я! -
   - А у Дадарченок мальчики шаркать не могут; один ослюнявится,
  свой кулачишко засунувши в ротик; другой еще ползает; Сонечка делает
  книксен; а мне она делать не хочет; мы просто целуемся:
   - "Раз!"
   И - готово: скорехонько...-
   Папочка, громко отшаркав, сажает меня на колени; он - в форменном фраке
  (сорвется на лекцию); спешно споткнется мясистым лицом пред раскрытою
  книжкой, сутулый и скошенный на-бок: кусает он розанчик, бегает он языком в
  отдаленные страны, где солнце ярчеет, где ходит обвитый тюрбаном
  оливково-бронзовый индус, где перс в полосатом халате отчавкает персиком.
   Солнышко, ясный фазан, распускает теперь светопер через зимние дымы;
  оно многознайками - зайками - к нам забежало *из окон; и в нем - пустолеты.
   - "Вот так-то, мой Котик!"
   - "Россия, брат, - во!" - раскидает ладонями он, мне напомнивши жест
  Саваофа под куполом Храма Спасителя (нос Саваофа был взят Кошелевым с
  профессора Усова: нос - в три аршина!)...
   - "Огромна!"
   - "Она заключает" - подбросит он ножик и ловко подхватит его -
  "Туркестан, и Кавказ, и Сибирь, Бухару и Хиву, и Финляндию" - ловко
  подбросит он ножик...
   - "Урал" - и поймает его... - "Повтори..."
   Повторяю:
   - "Сибирь, Бухару и Хиву..."
   Бросит ножик:
   - "В Сибири, брат, холод, а в Туркестане растут тростники: там сидят
  полосатые тигры и кушают сартов; у сартов халаты, пестрейшие, братец мой".
   Пахнет антоновкой, ходит словами:
   - "У нас есть Камчатка; и даже Дляской владели мы, но... чорт возьми" -
  и лицо прорезает угрюмая складка, и смотрит пустыми глазами от ужаса:
   - "Чорт возьми! Немцы, чинуши, ее проморгали: Яляску мы продали" -
  щелкнет он пальцем под носом и сделает кукиш из пальцев: - "за миллион,
  братец мой!"
   Прокислеет лицом и покажет язык:
   - "Насажали нам немцев министров: Ламздорфов и прочих; об этом
  стараются Бисмарк с Кальноки: у Бисмарка три волосинки... Аляску-то, -
  продали!"
   Тут приумолкнет, как будто он слушает внутрь себя, глазки зажмурит и
  рот разожмет, приподнявши разноздренный нос: и - свирепо чихнув, достает
  торопливо платок из-под фалды; потом на словах, - да в припрыжку:
   - "Но все-таки, гм: кое-что да осталось у нас". И конфузится, очень
  довольный богатством России:
   - "Вот так-то вот, Котик".
   Вот так-то и мы: развиваемся мы!..
   . . . . .
   Из столовой - открытая дверь: там - гостиная дверь открывает
  таинственно мамину спальню; за ширмочкой с лаковым полем небесного цвета,
  откуда летят на резьбе златокрылые аисты, под голубым одеялом, космато
  поставив головку на голенький локоть, - протянута мамочка в слух; затаивши
  дыханье, она собирается нам доказать, что нельзя развиваться, - угрозою:
   - "Котик!"
   - "Сюда..."
   - "Не смей слушать!"
   - "Тебе это - рано!"
   - "Поди-ка сюда!"
   Как уйти?
   - "Кот, останься!" - ощерится папочка...
   Что тут поделаешь?
   - "А?"
   - "Ты не слушаешь матери?"
   - "Я?"
   - "Так и знай: я - не мать!"
   Как не мать? Я, - робея, пойду; но едва я пойду, как за мною притопнет
  словами споткнувшийся папа, расправивши руку с дрожащими пальцами: "ц_а_п"
  за юбчонку, и запах антоновки вдруг пропадет; и повеет другим уже запахом,
  свойственным тоже ему; этот запах притушенных стеариновых свечек и жженой
  бумаги бывал мне знаком, когда папа с затушенной свечкою шел в кабинетик из
  темненькой комнатки; вот - наливается жила на лбу; наливается жила на шее; и
  - длится молчание, полное ужаса: -
   - воют в трубе древотрясные ветры; и
  явственно слышится звук белендрясов, строчимых на швейной машинке (строчится
  экспромт: маскарадный костюм); -
   - слышен звук упадаемых дров (он из кухни);
  несется уверенность (экая шалая мысль!), что на кухне пропахло овчиной;
  Антон, дуботол, дровощеп, стоеросовый весь, дровостволый какой-то, свалил
  там вязаночку; и пососав заусенец, ушел, отвонявши овчиной: -
   - пойти бы:
  понюхать овчинки!
   . . . . .
   Мне память проносит все это некстати, - от страха, что мама проснулась,
  как тигр, залегая за ширмами, чтобы оттуда повыпрыгнуть, щелкая зубками; и
  затащить меня, сарта, за ширмочки.
   И потому-то: когда закатается папа словами (так рой деревянных фигур
  закатается в шахматном ящике), - память моя убегает из пяточки в пальчик: со
  страху, что мама проснется; со страху же крутит в головке какими-то вовсе
  ненужными мыслями: -
   - видел недавно я справа и слева от солнца - два ложные
  солнца; два солнца померкли, а солнце - осталось; померкнет персидское
  солнце, померкнет индийское солнце, как папа исчезнет на лекции: мама -
  останется!
   Громко подтопнет тут папа:
   - "Ты, Котенька, знаешь ли, вовсе не слушаешь?"
   - "Эдакий ты!"
   И поддернувши скатерть, запляшут по скатерти пальцы - горошками;
  дернется словом:
   - "В России есть... что?"
   Я - споткнулся: молчу; я - такой раскарякой сижу; я - такой недотяпой
  коснею:
   - "Урал!"
   - "Есть Урал" - грохотнет и наставится он:
   - "Я еще?"
   Я - не знаю: навалится, дернется:
   - "Как, как, как, как?!?"
   Посмотрю я: у папы - раскосые, злые, татарские глазки; хочу отвечать;
  но... за лаковой ширмочкой взвизгнули, щелкая, тигры:
   - "Кот! Котик!"
   - "Не смей!"
   - "Тебе рано..."
   - "Сию же минуту - ко мне!"
   - "Нет-с, позвольте! Урал, а - еще?" - запыхается папа ладонями в
  воздухе.
   Я - не живой и не мертвый: я слышу, как мама зашлепала: с заспанным, с
  нехорошеющим, сонно опухшим лицом, позабывши капот, без корсета, без кофты,
  без туфель, она выбегает в столовую с сосредоточенным видом; и здесь -
  размахается, пренекрасиво подтопнув босою ногою:
   - "Я - мать тебе?"
   - "Мать тебе?!"
   Вот, ухвативши за плечико, дернет за плечико: вывернет плечико; тускло
  лицом припадет мне под носик и пальчиком водит, присевши у носика, полной
  рукой прижимая рубашку к ногам и голея плечом; задевает меня бирюзою по
  носику:
   - "Мать тебе я?"
   Я - решаю, что - нет: мне иного нет выбора; знаю, все знаю, но - выбора
  нет, потому что захваченный папиной пятипалой рукою за юбку, - бежать не
  могу я отсюда: ай, ай, ай, ай - эдак вывернуть можно мне плечико: будут
  опять синячки - безобразие!
   Тах-тарарах: громко падает стул; завязалась борьба - за меня (оборвали
  тесемочку мне): папа выпустил юбочку; грозно присел, как козел, пред
  присевшею мамочкой; смотрят друг другу в глаза (точно так петухи, перед тем
  как подпрыгивать друг перед другом, - присядут: и - смотрят друг в друга); и
  папа не выдержит: едким разрезом раскосых, китайских глазенок, кроваво
  налитых, как суриком, вдруг подморгнет; и - пойдет, хлопнув дверью;
  останемся с мамою.
   Двери защелкнув, расставивши ножки и выпятив очень сердитый живот,
  закусает сердитыми зубками красные губы: и - шлеп-шлеп-шлеп-шлеп по щеке;
  мне не больно нисколько от пальчиков мамочки; больно от злого колечка:
  зелененький, крепенький камушек очень кусается; мамочке - под ноги: малым
  комочком; целую с любовию ножку: Христос повелел нам молиться за грешников.
   Мамочка - тоже заплачет; и - выйдет; сижу - на полу; по паркету бежит
  ползунок-паучок многолапым комочком; - за ним; да и ножкой расшлепнул его по
  паркету: под ножкой замазалась черная т_л_я-т_л_я.
   Вот - вечереет: и жжется сожженное око, - далеко; и ухают тени с
  востока; сожгутся сердца; и сожмется под сердцем какое-то ч_т_о-т_о: -
   - и
  меркло за окнами: холод синел замеркающим домом; давно убеленный сединами
  день показал, что он - негр, прочерневши вечерним лицом; и - туманясь
  снегами на крышах; на лысую голову шара земного надели цилиндр, очень
  черный; рукой роковой нахлобучили ночь; одиноко и строго.
   Сажусь я под окна; и ночь чернорого: уставилась в окно; в углу началось
  размножение мраков; пошел в коридорчик: присиротинился к печке; свирепо
  затрескала печка поленьями; красное пламя ходило по красным, уже об'едаемым
  с краю дровам, - расшипелось, рассыпалось златом и жаром: чернело угляшками;
  ярко мигали везде васильки-мотылечки угарного газа.
   В гостиной, - там бабушка крепко уселась на просидне кресла с моточком,
  с крючочком: разматывать мне, выборматывать мне: из меня самого - мою жизнь,
  и посматривать, взглядом сверкнув, как огнивом, из сумерек: -
   - черная
  бабушка-жизнь; этой бабушкой стала и бабушка; мы ею станем, когда мы
  устанем; а мы устаем что-то: старимся мы, как другие, которые с молоду так,
  как и я, залегают, как гусеница, в перевязанных крепко пеленках, потом
  вылетают, как бабочки, кушают много, как мама, становятся толстыми бабами,
  как Докторовская, ходят грудасто, сидят животасто, и дрябло обвесясь
  морщиной, они досыхают, как бабушка, горбиком, или развесясь сухими ушами,
  как связкой грибов, приправляются к супу -
   - и тут рассмеется беззубо двузубая
  бабушка; и - пустоглазая тетя моргает из тени: в таком положении; и рассыпая
  свое пустородие звуков, со мною, побитым, отшлепнутым, странные игры заводит
  свои: обнимает и водит меня по теням, как по дням; кто-то вытянул лапу из
  темных потемок, а я прохожу через лапу; а там: -
   - ту -
   - ту -
   - ту -
   - черноходы
  пошли коридором: выстукивать! Черные фраки проходят безного, безглаво - один
  за другим, наклоняясь друг к другу из'ятием лиц и потом поднимаясь наверх
  руконогом теней в семиножие дней: кружеветь потолками и рваться лучом
  белолапого пламени: -
   - это Дуняша проходит со свечкой: сквозной, черномазый
  гримасник - за нею запрыгал, тенея, чтоб в временных сумерках реять безвесо;
  -
  - в оранжевом пламени и в шоколадных обоях сутулится папа, вернувшийся с
  лекций; мама, откинув головку и ей уплывая в боа, колыхает турнюром,
  дрожит растопыренным током малиновой шапочки, руку просунувши в муфту, -
  проходит, со снегу (вся белая, в снеге) к себе:
   - "Не подумаю я горевать" - она дернула носиком; папа сидит, углубясь в
  вычисленья и делая вид, что он мамы не видит; он если поднимет на маму
  глазок, очень хитрый и вовсе не злой, то повыпятит губки она; он же очень
  рассеянно, перед собой поморгавши, уткнется в зеленые пятна сукна, и - чинит
  карандашик:
   - "Ну" - думаю я - "продолжается ссора"...
   Я - слаб; да я - раб: утопаю опять в бормотании баб, - закопавшись в
  матрацик до утра: а старая баба - склонилась; и - шамкает черною челюстью; -
   - вдруг! -
   - озарилось! -
   Не черная баба, а белая мама блистает свечою, окапавши лобик, - в
  глаза; беспощадной рукою откинувши кудри, - бывало посмотрит на лобик; а
  лобик - большой:
   - "Большелобый!"
   - "В отца..."
   . . . . . . . .
   Как растрепаны мамины кудри: живот злопыхает, грозит загибаемый
  пальчик; надуется под подбородком второй подбородок:
   - "О, нет!"
   - "Не в меня!"
   - "Весь в отца..."
   И отшлепает в сумрак; боюсь: чернорогий бубука, сквозной незнакомец, из
  кресла мычит мне коровьею мордой...
   . . . .
   Ночами я - пленник; ночами сплошной веретенник бормочет во мне
  расширением слуха; и малая волосиночка шороха, бухает громким поленом; и
  черное пятнышко, режущим скрежетом, быстро подымется бегом: осиливать лунный
  косяк; остановится, тяжко присев, как рачок: таракан!
   Вот минуты оттикали, слабнут едва намечаемым просветом; вижу: чернила -
  синило; и знаю: -
   - денек, белоногий младенец, крича благим матом, бежит уж в
  дугу вековую небесного свода; косматые мамы за белым младенцем пустились: с
  сосредоточенным бешенством; и - совершится убийство: минуты затикуют каплями
  крови и слез; душегубки, колонною плакальщиц станут направо и станут налево;
  и кто-то брадатый, и кто-то крылатый косматою митрою встанет над гробиком;
  будет отчитывать громко он: -
   - б_е_ри-б_е_ри-б_е_ри-б_е_ри - берб_е_ри:
   - берб_е_ри-берб_е_ри-бер_и_;
   - _е_ри - _а_рии, арии: -
   - папа рассказывал раз
  о великом персидском пророке, по имени "З_о_р_о_а_с_т_р"; -
   - и я вижу во сне:
  -
  - продолжают они заколачивать гробик, пока он не лопнет лучами сторукого
  солнца: -
   - Агуро-М_а_здао! -
   - И тут просыпаюся...
   . . . .
   Утро!
   Легчайшие перегоны снежинок дымеют под склянное, искрянОе, синейшее
  утро; алмазник какой-то; вселенная точно надела алмазную митру и сыплет свои
  драгоценные краски персидским ковром; папа тянется к мамочке: треплет по
  плечику; мама, надув свои губки, ему позволяет; я - взвизгну от радости;
  знаю, что к вечеру будет звонок очень громкий: прибудут картонки (подарочек
  папа пришлет от Кузнецкого Моста); и сердце мое - ходуном, а у мамы глаза -
  колесом, затрясется руками, срывая бечевочки; вынет оттуда большой абажур,
  обвисающий кружевом, и - облизнется, как кошечка, от удовольствия.
   . . . . . . .
   В нашей гостиной еще с Рождества сохранилася елочка; вечером этим ее
  убирают опять; и она - в ясных шариках; все самоцветные шарики полнятся
  легкостью; тронешь чуть-чуть, и - закракал своей скорлупою разбитый
  напученный шарик; я знаю: опять в картонажах дражэ; прикупили хлопушек...
   . . . . .
   Уж пукнула порохом вот золотая хлопушка; и вытащен желтый, бумажный
  колпак из нее; и уже на головке - разорван; другая запукала; и - подарила
  свои мне штанишки из синей бумаги; но - коротки; экая жалость; ну - сдерну
  орех; закачались все ветви, попадали иглы; и цокнул в паркет оторвавшийся
  шар; золотая теперь скорлупа захрустит под ногами: -
   - как все здесь
  просвечено, все здесь освечено; обриллиантилось, ясно заглазилось; просто
  глазастый алмазник, иль - митра; мой папочка, светлый, надевший колпак,
  точно митру, обвесил себя золотою, бумажною цепью и ходит таким Зороастром:
   - "России, мой друг,
  предстоит в отдаленнейшем будущем - свет; "Р_у_с_а_н_т" это - светлый; и
  "р_у_с_с_к_и_й" иль "р_у_с_ы_й" есть - св_е_тенник! -
   - "Да-с!" -
   - Посмотрю я в
  сквозной пересв_е_тень; пастилкой набил себе рот; так рубинно-прояснен из
  пахнущей зелени нам красно-ярый фонарик; схватились за руки; и - кружимся:
  блеск - вертолетами!
  
   ПАПА ДОШЕЛ ДО ГВОЗДЯ
  
   В наши углы приседают подслушивать!
   . . . . . .
   Мама - в разбросанных чувствах: присела под ширмой, у шкафчика; створки
  из красного дерева ручкой раскрыла, наполнивши комнату запахом спертых
  духов; ослепительно выехал ящичек, пахнущий лаковою чистотою и блещущий тем,
  что его наполняло: -
   - сушеный цветочек, душеный платочек, стеклянный
  дракончик, граненый флакончик: флакон за флаконом, сверкая оранжевой,
  гранной стекляшкой из матовых стекол притертых, скрежещущих поворотами
  пробочек, райски поблескивал; горный хрусталик, стеклярусы; бусы и бисер в
  картонных коробочках, два аграманта: -
   - все это расставилось рядиком на
  ослепительном дереве, томном от запаха, распространяемого из с_о_м_о_в_о_г_о
  цвета с_а_ш_э, где хранилася стопочка малых платочков, оранжевых, розовых;
  кучечки: синих, лиловеньких ленточек, ясно сказавшихся звоном бубенчиков (от
  котильона); здесь есть веера - кружевные, резные: из лайки, из кости, - с
  точеными ручками; есть и коробочки с пудрой; - перетирать, право, нечего:
  мамочка перетирает все это! Рискуя быть изгнанным, крадусь по стенке в
  сверканье граненых флаконов, в мир запахов... Вижу себя я из ртутной
  поверхности зеркала туалета, надувшего кружево, в очень голубеньких
  бантиках: перед постелью раскинута ширмочка лаковым, синеньким полем; на ней
  - золотые рельефы распластанных в воздухе аистов, вечно повисших на небе; за
  небом - постель, где на стеганом, ярко лазурном ее одеяле - под кружевом
  взбиты подушечки; мама в лазоревом "п_у_ф_е", сложив ногу на ногу (ноги -
  босые) в белеющей кофточке, в косо надетой и палевой юбочке (в нижней),
  своим полотенчиком перетирает флакон, прижимая к коленям притертою пробкою:
  -
  - пудреница, граненая из хрусталя; там - пуховочка: пуф-пуф-пуф-пуф; и -
  напудрился: пудреный! Вот бы еще уголек: я бы вывел усы и отгрыз:
  перехрустеть на зубах и показывать черный язык Генриэтте Мартыновне:
   "Ach, was wird sagen Mama?" -
   - А "Mama" то - вот здесь; и не видит:
  перетирает флакончики; кажется: все перетерто и все перевязано; но -
   - вот
  рукою над носиком приподымет флакончик, понюхает, глазки прищурив, усмотрит
  пылиночку; и, обхватив полотенцем, прижмет к шел - ковеющим, желтым коленям;
  и -
   - трет: перетирает все сызнова: в том же порядке; слова, как болтливые
  мухи, слетают с ее язычка в... тишину кабинетика жужелжнем: папе под ухо;
  для этого дверь в кабинетик нарочно открыла она: -
   - так мушиная стая под ухом
  жужукает в солнце; рукою махнешь: она - дернется, ярко блеснув изумрудником
  спинок; и - снова танцует под ухом: жужуканьем жутким: "жу-жу" да "жу-жу" -
  некому нибудь лично; так, в воздухе!
  -
  - Пусть, пусть, пусть: -
   - "н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е" могут услышать,
  услышат о "н_е_к_о_т_о_р_ы_х, к_о_т_о_р_ы_е..." -
   - "Некоторые, которые думают, что постигают науку, а в жизни остались
  болванами, - да!.. Иметь шишкою лоб и бить стены им вовсе не значит быть
  умником..."
   - "Тьфу!"
   - "Вот вам на-те же: тьфу!"
   - "Большой лоб?" -
   - перетертый флакончик поставлен; берется другой,
  недотертый; и - трется, и трется; и раздается покорное:
   - "Гм!" -
   - за альковом, из двери; то - "н_е_к_о_т_о_р_ы_е", которые
  молчаливо засели в своем кабинете; -
   - февраль настигает уже; он -
  ветрищенский месяц: разл_е_йные ветры овьются кисными сн_е_гами, ходят по
  крышам; день - ветреник, белый свистун: -
   - дымолет вырывался из крыш
  вертолетом, ввиваясь во все перекрестки Москвы, развевая подолы и шубы по
  белому воздуху, брызгая снёженью; да: и неслись сквозняки в ветрогонные дни,
  где измеркшие полдни тенились туманною грустью; сырой, многокапельный желоб
  закапает: капает, капает, капает!..
   . . . . . .
   Мамочка руки свои разведет (с полотенцем - одна и с флаконом другая); И
  - кланяется головою в колени:
   - "Да, это вот я понимаю: квартира в двенадцать и более комнат; у
  Прочих - квартира в двенадцать и более комнат, у нас же" -
   - граненый
  флакончик поставлен; берется - граненый дракончик!
   - "Да, это вот я понимаю: балы!.." - "Я у нас?"
   - "Собирается мертвая плесень: плешивая плесень... Кого соблазнять?
  Разве моль..."
   - "Да!"
   - "Сложив на животиках руки, забегают пальцем о палец, как этот
  Бобынин..."
   - "Что толку?"
   - "Лобанисты!"
   - "Лбами мостить мостовую?"
   - "На это есть камни".
   - "А волосы с'едены молью: присыпать на плешь нафталин? Даже мухи
  замерзнут от скуки, - не то, что я, бедная..."
   . . . . . . . .
   В папиной комнате - серо-свинцовые сумерки; серенький папа, слепец и
  глухарь, в нависающей сери над пылью сукна неприятного, серо-зеленого цвета,
  зачмыхает носом, тихонько поднимет глаза и уходит глазами по крышам: во мглу
  дымогаров; и - снова заходит по листикам он карандашиком; с крыши, под тучей
  широко распучилось очень жестокое око: циклопа; и - лопнуло кровью; и вниз
  излилось: чернобровое небо в окошке:
   - "Иные вот, пользуются очень доходной казенной квартирой, - да:
  академики!"
   - "Если бы подлинно был у нас лоб, а не камень, давно бы мы жили не
  здесь: на Васильевском!"
   - "Да, это - я говорю...
   - "Чыбушев - академик, а Янжула - прочат; за Янжула кто-то хлопочет.
  *Из Питера..."
   Книжные груды бросают от _о_кон на папочку тень, точно руки; и вот
  занавеска, которой покрыты шкафы, опустилася лопастью (папу подглядывать, не
  академика, а - "н_а_ф_т_а_л_и_н_н_у_ю п_л_е_с_е_н_ь"); она опустилася, точно
  гусиная, или, верней, ящериная морда, - не лопасть: -
   - зеленый дракон,
  обитающий здесь, на шкафах, опускаясь гусиною мордой со шкафа, наверное
  решился подглядывать папочку, что он там делает над интегралом.
   Сутулые плечи не дрогнут: лишь стул поскрипел, да нога незаметно
  дрыгнула:
   - "Страдалица я: предводительский бал на носу, а в чем выеду я? В
  кружевном, в переделанном?"
   - "Некоторые полагают, что так: накромсать лоскутов, и поехать...
  Лепехина - сшила... Лепехин - не мы!"
   Оторвавшись от пыльных бумаг, он покорно уставился ухом на дверь,
  выявляя свой добрый, свой песий, чуть-чуть озабоченный профиль:
   - "Послушай, Лизочек: Лепехин - делец... Не мешай, мой дружок,
  вычислять" - и покажет сутулую спину, уткнувшись в бумагу; но мамочка, в
  беленькой кофточке, вскочит, совсем раз'ярясь; и топочет от ширмы в слепой
  кабинетик, развеяв рукой полотенце с высоко воздетым граненым флакончиком:
   - "А?"
   - "Вы работаете?"
   - "Мне какое до этого дело?"
   - "Лепехин работает тоже, но он - на семью; у Лепехиных выезды..." - и
  начнет подставлять под струю рукомойника красные грани граненого донышка:
  брызжет водица холодным, перловым разбрызгом; и дзанкает звонко педаль
  рукомойника; папе подставлен турнюр.
   Уронив карандаш, он подскочет; и - дернется в нетерпеливом движении к
  лампе; и - "дыздики" громко воскликнула стеклами лампа; и чифучирится
  спичка; и выскочил рыжий оранжевый свет, расплетая сплетенье летучих мышей;
  мыши порхнули в угол (не мыши, а тени); но спичка погасла:
   - "Ах, чорт возьми!"
   И - из углов вылетают летучие мыши над папой, который горбато метается
  п_о_ столу: спинником! -
   - Точно стараясь укрыться от громких упреков; а
  мамочка, топнув ногой, повернется развеянной кофточкою, обнаружив открытую
  грудку с нечесаной шапкою полураспущенных кос, рассыпающих шпильки; -
   - и
  вспыхнула лампа (надет абажур); и - оранжевый свет побежал по сукну,
  полосато улегся на желтых, вощеных квадратиках пола; и бывшее
  серо-свинцовым и серо-зеленым теперь превращается в яркое все: в
  шоколадно-оранжевое и в зелено-оранжевое (шоколадного цвета обои, шкафы; на
  шкафах - занавеска зеленого цвета; зеленого цвета сукно - на столе); и я
  вижу сутулую спину лохматого папы; и вижу затылок, упрямый тяжелым решением:
  перемолчать что бы ни было, или же - лопнуть; и слышу: из громкого ротика в
  спину ударится жужелжень желто-оранжевых ос:
   - "Есть такие вот, н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е..."
   - "Не имея ни сердца, ни чувства, сидят, погружаясь в дурацкие
  вычисления эти..."
   Забарабанили пальцы по краю стола -
   - тарарах-тахтахтах! -
   - Очень дерзко и
  твердо: отчаянным вызовом; но -
   - топ-топ-топ! -
   - побежали к спине очень
  твердые ножки и, выпятив гордый животик, нарочно стояли такой раскарякою;
  локти гуляли, перетиралась у сердца протертая пробочка; пенился ротик от
  всхлипов и выкриков:
   - "На-те же: вот вам!"
   И плюнула н_а_ пол...
   . . . .
   - "Ага-с: хорошо-с!" -
   - повернулось лицо с очень злыми, раскосыми
  глазками, с очень взлохмаченной вдруг головой: -
   - так и пес: загоните его в
  кануру, он - покорно свернется, под хвост положив свою морду; но там, в
  кануре, не дразните его: с громким лаем он кинется -
   - да: повернулось лицо с
  очень злыми, раскосыми глазками, с переклокоченной головой; и - распалось в
  морщины лицо с очень злыми татарскими глазками; стало совсем, как сморчок,
  угрожая колючей щетиной; и стало дырой, из которой вдруг хлынули: -
   - не-
   -ко-
   -то-
   -ры-
   -е-
   -ко-
   -то-
   -ры-
   -е!!....
   . . . . . .
   - "Ах!"
   - "Вы - тираны!"
   - "Вы - деспоты!"
   Вижу я: мамина правая прядь развернулась; и - св_и_тым кольцом
  нависает; а левая прядь раззмеилась на плечике; рот - растянулся от страха и
  злобы; пятно лицевое - медуза, которая шлепнется; губы - накусаны, губы
  опухли кроваво; она - отступает от папы, которого красная маска лица,
  разлагаяся, озеленела; которого пятипалая лапа протянута:
   - "Если не смолкнете..."
   - "Я..."
   - "Вас заставлю молчать".
   - "Я - даю пять минут" -
   - и положена тяжеловесная луковица часовая: на
  край рукомойника.
   . . . .
   Мамочка спряталась в тени, отшлепав к алькову и взвизгнув оттуда
  собачкой, которую пнули:
   - "Не позволяете мыться, насильник: мой, мой рукомойник - не ваш!"
   Но ответствует кто-то с отчетливой злобою:
   - "Так-с!"
   - "Умывальник поставлен не мною ко мне!"
   . . . . . . .
   О, я знаю, что будет: ужасное будет!
   Н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е... ничего не боятся, которые обрывают
  министров и топают на попечителя округа и превращают Пафнутия Львовича
  просто в котлету (сырую и красную), неко-
  то-ррр-
   -ррр-
   -ррр-
   -кото-
   -ррр-
   -ррр-
   -ррр-
   - Законодательством страшным, Синайским -
   ррр-
   -ррр -
   - перерявкают,
  мир, перетявкают, пере... -
   - иные боятся оттенка чудовищно-рыжей, таящей в
  себе шаровидную молнию, тучи, которая посылает не грохот, а прямо за красною
  молнией, - "бац", расщепляющей сосны под домом, -
   - а я ужасаюсь молчанию этих
  пяти проползающих тихо минут -
   - ("Я даю пять минут!") -
   - где секунда есть
  вечность; и - затыкаю, присевши на корточки, уши-до... до... до... -
   - до
  чего?.. -
   - Между тем: до... до... до... до "т_о_г_о" (т_о_г_о с_а_м_о_г_о!):
  "н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е": -
   - в воздух взлетев, пиджаком припадают
  увесисто на бок, на левый, лицом, разлагаемым черной морщиной, щербимой
  китайскою тушью, и оттеняющей старый мертвак неживого лица с разорвавшимся
  ртом до ушей, и с прищуром раскосых глазенок, окрашенных суриком, -
   - напоми-
  нающим маску лица самурая, взмахнувшего саблей, -
   - его показал Хокусай! -
   - Эту
  маску лица самурая, взмахнувшего саблей -
   - являет лик папы, припавшего носом
  к руке, зажимающей... ржаво-оранжевый гвоздь, чтоб ударить гвоздем
  оглушительно: в жесть рукомойника! -
   - Этот прием он придумал; прием укрощенья
  строптивой, которая звуком гвоздя... повергается в обморок: головою в
  подушки; и - тонет от слез...
   . . . . . .
   Протекают минуты до... страшного "баца", и ухает в красно-оранжевый свет
  кабинетика тьма, из открытых дверей, где отчетливо-желтое кружево злого,
  фонарного света легло... саламандрою; мама оттуда поносит (не долго ей!)
  всех: математиков, бабушку, дедушку (папу и маму - не маминых: папиных...),
  всех четырех моих теть и шестнадцать племянников; я затыкаю от ужаса ручками
  уши и носик, упавши коленками на пол; и кланяюсь:
   - "Господи, господи, господи, господи: ты - пронеси, пронеси, пронеси!
  Ты спаси и помилуй, спаси и помилуй, о, господи, господи, господи, господи!"
  -
  - вдруг: я, обвеянный клубами рыжего ужаса громких китайских тайфунов, - я
  слышу сквозь пальцы, которыми уши заткнул:
   - "Остается - пятнадцать секунд!.."
   О!
   О!
   О!
   . . . . .
   Открываю глазу; вижу -
   - бац! -
   - упадает нога, голова и рука; нога - на
  пол; рука - к рукомойнику; и перержавленный до-желта гвоздь ударяет о жесть
  рукомойника:
   - "Бац!? -
   - Из раз'ятого рта выбегает кровавый язык своим загнутым
  кончиком; в воздух слетают очки; и дугою взлетает платок носовой из кармана;
  "о_н" бегает сп_и_нником, вертится, машет руками, и бьется оранжево-ржавым
  гвоздем по железной кровати, по тазу, по жести; -
   - своей пятипалой рукою
  схвативши зажженную лампу, стоит с этой лампой, стараясь и лампу раздрызгать
  о пол и закракать стеклянником, взвеявшим черно-кровавое пламя и копоть,
  чтобы просунуться в пламя, пропасть в клубах копоти... -
   - Лампа рукою опущена
  снова на стол; и наверное: -
   - нет кабинетика: в красных кругах разлетелися
  стены: -
   - и папа; -
   - копьем свирепея, затиснувши круто ногами мохнатую лошадь,
  на собранной коже, в раздолье далекого прошлого гонится - согнутым скифом:
  за персом; вернее: за кожею перса! И пламенем лопнуло солнце; и степи дымят
  перегаром; и перс от него удирает, прижав свою голову к гриве коня,
  перекинув за шею косматую руку с обтянутым кожей щитом, на который вдруг
  звукнул удар пудового копья, раздробившего щит и к загривку споткнувшейся
  лошади перса пришившего: проткнутой шеей... -
   . . . . . . . .
   Когда я очнулся: то - кабинетик был заперт; и было молчание: -
   - только в
  трубе завелся этот ветер, опять зажужукавший трутень: опять завелся этот
  дудень: средь дующих будень летим: в -
   - в веретенники дней и теней: без
  огней!..
  
   СКИФ
  
   - Да: -
   - во вращениях времени: -
   - пленное тело, галдя, оголтело; а в
  облаке пыли: обличье сутулого скифа, согнутого в рыжие пыли, копытами
  взбитые, трясшего красным, оранжевым древком из дремлющей древности, дико
  оскалясь, - скакало, скакало (за персом, мерцающим митрою): -
   - скиф же -
  босой, толстопятый, в исплатанных старых штанах, обвисающих с кожи не
  содранной шкурой, косматый, щербатый; зеленый и бабий живот выпирающий выше
  штанов, улыбается пупом в косматые ребра, откуда болтаются слабо обвислины:
  -
  - прянно несло одуряющим запахом: тминными травами; взвизги копья через
  воздух, - дугою; и - шеей приколотый перс, прилипая к загривку, безумный от
  болей, блистающий золотыми металлами митры, - и скачет, и плачет; а красное
  солнце, садясь в перегары, - коричневый круг: густота, темнота; только
  топают ноги коней, бременея во времени; только колотятся в облаке пыли два
  тела, сутулые: - косоглазого, дикого скифа, кричащего ярым оскалом, и
  мертвого перса; -
   - и - да: временами писалась большая дуга: -
   - уплотнением
  пыли связалось скакание; плотная пыль - мое тело; и скачет под грудкою,
  скачет в головке; и я разрываюсь в скаканиях мысли, в скаканиях сердца: -
   -
  так в теле: -
   - в моем! -
   - совершается бег по минутам: и мертвого перса, и
  дикого скифа; копыта колотятся; в грудке - растущий комочек, кровавый
  комочек: мой скиф! -
   - посылающий красными копьями сонных артерий отраву; и от
  нее переливная пестрень персидских орнаментов мысли, перемеркает туманными
  массами в матовый, в мягкий, -
   - в мой! -
   - мозг!..
   И свинцовыми болями скачет мертвак по головке...
   . . . . . . .
   Картина, которую видел я, - папа с гвоздем, - поднимает огромный
  обломок былого: -
   - о, вспомнилось! -
   - папа горящею лампой однажды поджег
  занавески, склонившись над массами книг, у окна; стены вспыхнули ярко, но
  он, оборвав занавески, своими совсем тупоносыми пятками перетопт_а_л
  прилипавшие к полам халата багровые клочья в суровую сажу; стоял,
  перемазанный сажею, в саже; и, очень довольный, смеялся на возгласы:
   - "Вам бы пожарную каску!.."
   Так стал он пожарным!..
   За этим событием памяти, чувствовал я, приседает другое Событие -
  древнее, древнее: в ярости пламени -
   - вспомнились -
   - вящшие ярости: дикие,
  скифские!
   . . . . . .
   Все, что ни есть, обвисает: бумагой, обоями, слетными шторами, шопотом
  штофных материй; и все превращается в кружево копоти после того, как из
  лампы, которую не привернули, забьет в потолок керосиновый, красно-черный,
  пфуфукнувший столб: -
   - истлевают во мне паутинники, волосы, войлоки нашей
  квартиры в кровавый пожар; и взлетает, как занавес, вспыхнувший морок
  обставшего, - в прошлое: вижу - из пыли, из тминников: скифа и перса (борьбу
  их во мне)!- - вот затопал комочек под грудкой; и - к горлышку; жила на
  шейке колотится; екнуло в ребрышке -
   - жду, что -
   - взовьется глухая стена, как
  подлетная штора, мягчайшими красными складками в красном луче пронизавшего
  лобик копья: обнаруживать ужасы множества тлеющих комнат, ширеющего от меня,
  как ущелье; в просторы туда - прохожу, мимо стен, развороченных, метко
  рассеченных красными кирпичами и справа, и слева: туда - в мое прошлое, -
   -
  вижу -
   - стенные проломы, окрасились солнечным хохотом, бьющим из далей,
  распались в ваянные, голованные лбанности басом болтающих каменных баб,
  разорвавших губанные рты; отболдела направо какая-то злая башка и двулапо
  схватилась над каменным пузом, как глупая тумба, беспалыми камнями; вижу
  налево: уставился кто-то продолбленным пупом; и - кажется ярко-оранжевым,
  ржавым, охваченным пламенем грозных костров; перешмякают щебни с трухлявого
  лика на мергели: -
   - ки -
   - ка! -
   - какие-то лики, какие-то кики! -
   - оттуда, из
  красного вижу я: скифа; он гикает дико, схватив пятипалой рукою блеснувшее в
  воздух копье и старается воздух раздрызгать вдруг свиснувшим, как метеор,
  острием, круто пишущим злую дугу на мой лобик; и кракает лобик, - разбитый
  стеклянник; я падаю, перс, окровавясь; на красных кругах, выбиваемых быстро
  из глазок, разбрызгана жизнь моя!
  
   ПФУКИНСТВО
  
   В нашей квартире давно поселился "старик", прибывающий в комнаты ночью:
  из комнат, им замкнутых; там - кладовая, в которой я не был; туда, вероятно,
  проходят чрез темную комнатку (водопроводчик выходит оттуда); "старик"
  коренится давно в кладовой - в паутиннике: Пфука! босой, толстопятый, в
  исплатанных старых штанах, обвисающих с кожи не содранной шкурой, косматый,
  щербатый; зеленый и бабий живот, выпирающийся выше штанов, улыбается пупом в
  косматые ребра, где слабо болтаются две полу-бабьих отвислины: проборадеет
  он жеванным войлоком, тихо открывши скрипучие двери; и -
   - комнаты! -
   - комнаты!
  -
  - строятся по коридорному строю: -
   - дичая, висят паутинники; шлепают громко
  босые ножонки - туда, к старику, привалившему в свой паутинник, припавшему к
  собственной лапе и серой, и грязно обросшей - сосать; ковыряется ей, сжавши
  ржаво-оранжевый гвоздь; ковыряет грибное, сушеное ухо; а лапа окована ржавым
  кольцом, восклицающим связкой ключей: от квартиры.
   Он пфукнет, -
   - как еж! -
   - равнодушно кидаясь на всякого, кто ни
  просунется; и от усталости быстрого бега протянет слюнявый язык; побежит
  через комнаты (ах, путь далек, путь далек!) до столовой, где бабушка скорбно
  гадает, боясь, что червонный король, или староста наш, Светославский,
  покроется пиками; и - ей в колени.
   - "Чего ты, Котеночек?"
   - "Это - Петрович!"
   - "Войдите, Петрович!"
   Петрович и входит.
   Задохнешься в беге - одно остается: упасть, закрыв личико - лбом в
  паутинники: в пол; и ты ясно горячее пфуканье мокрого носа в затылок:
  услышишь; нет, нет, не кусается...
   Ночью откроется скрытая дверь; и со связкою ржавых ключей Босоногий -
  "топ-топ" по квартире; завозится: нюхает, перебирает, ворочает, вдруг
  начиная чесаться ногою за ухом; и слышу я топот старичьей ноги, ударяющей в
  пол, и зачмоки слюнявой губы, деловито вцепившейся в шерсть: щелкать блох у
  хвоста меж зубами; он ищется там; и - потянет, потянет: -
   - босыми ножонками
  топаю в прошлое; ах, - там все огненно: вспыхнут два глаза, как свечки; я,
  схваченный, - в диких прыжках (на спине!) с половицы - на стул, да на стол,
  да на дверь: по годам, по векам, - к подоконнику: вынута вата, стаканчики с
  ядом; повис берендейкой, повис над Арбатом; от каменных виноградин: вот
  желоб зеленый, - по желобу к крыше, туда, к безотцовью: не взлезем;
  двенадцатый, двадцать пятый, сто первый этаж; нет и стен; только желоб -
  тычком в необ'ятности... кончился!
   Желоб, расшатанный, вот подо мной закачается; время течет из него подо
  мной в расширение желоба; дрыгая свешенной ножкой, - над чем я - свалюсь, в
  безызвестие - ах, потому что "в т_а_к_о_м п_о_л_о_ж_е_н_и_и" сесть!
  Коренится решимость: отсиживать здесь без обхвата чего бы то ни было; то, за
  что можно схватиться, - во мне; чтоб схватиться, я вывернусь; что же?
  Превысивши грани, я вышел и - сел: на тычок математики!
   Я - математик, благуша - кричу благим матом. -
   - И-ах! -
   - оглашая
  "н_и_ч_т_о", я стремительно падаю так, -
   - как копье одичавшего скифа на
  мертвого перса, и как звезда, прободавшая землю, - раскрытое темя младенца -
  воспламеняется: в мозге -
   - все вспыхнуло: -
   - блеском свечи!..
   . . . . . . . . . . . .
   - "Котик, Котеночек мой, Котосёночек мой: что с тобою, мой маленький?
  Что ты, голубчик? Мы - здесь: успокойся!" - болтакает что-то.
   - "Ах, что с тобою?" - болтнуло.
   - "Что, что? Это - мы, это - мы: это папа и мама!" Я, тихий безумок, я
  вижу худышку-голышечку, маму, волною волос мне покрывшую грудку мою и
  об'ятьем, мне радостным, жарко припавшую; вижу и папу, со свечкою: в сером
  халате, косматый, он пфукает, морщится заспанно так, изуверски; раскрытая
  грудь - волосата; на ней чуть намечена вислость - какая-то полубабья; он -
  бекает: "Ты, братец мой, как же так, стало быть... да!"
   - "Предаешься, брат, ты атавизму: переживанию первобытного человека..."
   - "До свайных построек!"
   . . . .
   Но мама бобыней надулась на папу.
   - "А я говорю вам всегда: вот плоды от науки..."
   - "Ребенку играть! Ну чего пристаете к нему вы: все "с_и_л_ы" да
  "с_и_л_ы"...
   - "Какие там "с_и_л_ы"...
   - "Ребенку - попеть, порезвиться, а вы с "м_а_т_е_м_а_т_и_к_о_й"... Он
  и кричит: "А_ф_р_о_с_и_м".
   - "Это что же такое, мой маленький?"
   - "Кто это там Афросим?"
   Безупокои ночные уходят, сменясь упокоями.
   . . . . . . . . . . . . . .
   Светоедная ночь об'едает мне все, даже сон; и - заводится около; и
  чернодумно опустится в кресло: сидеть до рассвета - глубокими "мраками, мне
  говорящими:
   - "Нету пределов!"
   Везде - неизменность отсутствий чего бы то ни было; и - неизменная
  верность темнот, неизменная злоба пустот; вдруг - она протупеет предметами;
  и просинеет меж ними присутствие утра: -
   - чернильные сини развеются в синие
  сини; и серые бесы заводятся; серые бесы уселись на спинку сутулого стула; я
  знаю: когда расцветет, - это будет белье; облекусь я в него: так все бесы
  оденутся утром, и - снимутся утром, чтоб бегать по комнатам: -
   - серые бесы -
   -
  сомненья мои -
   - зацветает: сблизилось все; вот и стул, и на стуле белье,
  дозиравшее только что мертвенной мордой; стена выступает уже над кроваткою в
  месте отсутствий чего бы то ни было; и - закрывается мрак; прилепляется
  детская комнатка гнездышком к малой кроватке, висящей над пропастью; в
  гнездышке - я; чтоб оно не упало - подставился дом Косякова, а под него
  подставляется весь земной шар; -
   - прилетели из ночи опять на Арбат!
   Уже белое, белое все: Генриэтта Мартыновна там папильоткой встает над
  постелью.
   - "Genug!"
   - "Genug schlafen: neun Uhr!"
   - "Ах, какое "genug": я без сна провалялся!"
   Квартира скалой выступает: потоки событий ударятся, пеной своей
  облизнут непробойные стены; скрипят половицы под качкою временных волн; все
  составы событий, увы, расстаются в неставы безбытий: лишь стены одни
  остаются; в пробежное время бежим неизбежно: я - с кубиком, мама - со
  шляпной картонкой, а папочка с новой брошюркой своей: "О радикале е-и_к_с";
  но всеедное время грызет все, что есть, загрызет все, что есть: будет нечего
  есть! Семиноги недель пробегают стремительно; громко скрипят половицы под
  тяжкой ногою: то время проходит все ту же дорогу: хромает часами на черную
  ногу; и все оседает под действием времени: пол, доктор Пфеффер, живущий под
  ним; Пильс, кондитер, живущий под доктором Пфеффером; дом Косякова давно
  оседает; под ним оседает земля; надувающий ветер погромом проходит по
  крышам!..
   Да, все изменяется в ветре и времени: более всех изменяются люди;
  Предметы - прочнее; но им я не верю: -
   - поблескивает позолотой картина
  Маршана - резьбою украшено кресло; но в спинке - дыра с пропирающим зубом
  пружины и с войлочным волосом; за позолоченной рамой - пылища; пианино,
  откуда звучит - э_т_о в_с_е, отодвинув, увидели доски; а то, о чем пелось, и
  что накричали под пальцами клавиши, - где оно, где? Коленкор? Да он
  порван... Игрушки, в которых мне виделась жизнь, как в малиновом клоуне,
  щелкавшем в бубен, когда нажимали на грудь, - оказались набитыми: волосом,
  войлоком, -
   - как и малиновый клоун
   набит этим войлоком! -
   - Что ни сломаешь, - увидишь пружину,
  которую я вынимал отовсюду, ломая игрушки.
   О, серые бесы, - сомненья мои; недобудно коснею я в вас!
   . . . .
   Любопытство мое оттого, что не верю я сказке предметов; и - знаю, что
  за картиной Маршана не дали, а пыль на стене; за узором обой - безобойные
  стены; и то, что приставлено к ним, отлетит и иначе расставится, как
  кабинетик, который явился в том месте, где были постели: две рядом;
  перелетели предметы; и мамочка спит в комнатушке при нашей гостиной,
  распространяясь в гостиную и выгоняя оттуда захожего папу:
   - "Идите отсюда: чего вы слоняетесь!"
   Помню: -
   - проснешься: столовая - здесь, а гостиная - там; это - мамочка:
  все-то она суетилась, перетирала, меняла, покрикивала, перегоняла меня,
  Генриэтту Мартыновну, папу из комнаты в комнату и заставляла надеяться, что
  наступает теперь, после всех изменений - прекрасная жизнь; оставалось
  по-прежнему, волосом, войлоком, пылью и псиною; псиною пахло разлапое
  кресло. -
   - Напрасно старается мамочка все украшать очень сложным составом
  предметов, обильно свезенных с Кузнецкого Моста; составы предметов -
  неставы: распались!
   . . . .
   Два важных события в жизни предметов я помню; атласная мебель
  протерлась: ее просидели; мотались оборвыши; грязная вата торчала; в местах,
  где обычно профессор клонил седину, обозначились темные пятна его
  непромытого волоса; тут появился закройщик с Кузнецкого Моста: и показал
  лоскуточки материи; нравился синий, с глазочками; но - заказали оливковый;
  перебивали материей кресла, оклеили стены; нарядно висели густейшие шторы
  оливковых, темных оттенков; а кресла нахмурились, новым атласом; такие же
  точно обои глядели со стен; был повешен тусклейший зеленый фонарь,
  освещавший все это рассеянным светом; нарядно, но - пасмурно; цвет надоел: я
  грустил о пунцовых обоях, о прежней обивке; я помнил пунцовый сквозной
  абажур, с черным клювом, с совиными глазками; отблеск пунцовый дробился в
  паркетах, - не этот, зеленый и бледный; теперь вот войдут; и - померкнут
  зелеными лицами; смотрят зелеными лицами; кажется мне: с появленьем
  оливковых кресел - нахмурилась мамочка: красная сказка предметов померкла в
  зеленую прозу: -
   - Напрасно старался утешить - Иван Николаевич Горожанкин,
  заведующий ботаническим садом, когда подарил неожиданно он тростники,
  рододендроны, фикусы, пальмы; обставили нашу квартиру горшками цветов; что
  же - пальмы хирели с немых подоконников, напоминая: все - бренно; все -
  войлок и волос!
   - Так - да: так и все... Николай же Ирасович - тоже вот: пыль, - так и
  все!"
   - Это - Пфука.
   . . . . . .
   Гляжу в коридорчик; он - кажется мне подозрительным местом; уж сумерки:
  сели все крыши в темнейшие ниши; грызунчики-мыши - играют все тише; из
  коридора опять принялся к нам заглядывать... Пфука: -
   - выходит, садится на
  спинку сутулого стула; когда рассветет, - обернется штанишками он; иль -
  рубашечкой станет, да, да: эти бесы-одежды; оденутся утром; и снимутся
  вечером; будут по комнатам бегать они, повисая чехлами и... мертвенной
  мордою; и я кричу:
   - "Афросим" -
   - непонятное слово, ключ к тайне, смыкающий жары и шар!
   Расширяется жар по ночам, развивается очень отчетливо шар - по утрам:
  географией Индии, Персии, Скифии; шарик земной - жаровой; жар ночной -
  шаровой:
   - "Афросим!"
   Уверяли меня, утешали, что нет "Лфросима", а есть "Афросинья",
  "Петрович", "мужик"; но я знаю: то самое расширение органов тела без кожи, в
  сплошной неохватности, - не от Петровича, не от Антона (Янтонов огонь-это
  что!); нет, "м_у_ж_и_к" ни при чем: -
   - знаю: желоб, которого не одолеешь сто
  тысячу лет: позвоночник; я полз от червя до гориллы, до... до... расширения
  шара: моей головы, на которой пытаюсь усесться; и падаю вновь: в допотопное
  прошлое.
   Слышал от папочки:
   - "Перевоплощенье, Лизочек, - гипотеза древних, согласно которой мы,
  так сказать..."
   - "Индусы - верили и Пифагор признавал; и я, знаешь ли, так сказать!" -
   - Нежно
  глядел за окно: на персидские краски павлиньих закатов: -
   - вселенная, мне
  подпиравшая пяточки, тут отставлялась; я - жил без подпоры; ударные мнения
  папы о маму, и мамы о папу
   (- "Перевоплощение - вздор!") -
   - превращались в толчки двух свинцовых шаров, быстро пущенных справа и
  слева по слабому пятилетнему телу: сплошные раздавы!
   Я - выдавом бреда был выперт в закожное; и ощущение гибели - крепли: в
  крушенье устоев - физических, нервных и нравственных; поколебалась
  "зависимость" мне в независимость: да - и пустую, и черную.
   Этот тычок в "н_и_к_у_д_а" - преступленье.
   . . . . .
   Сырой, многокапельный желоб - закапал; и - капает; из желобов слабым
  треском везде вылетали сосульки; халвели снега, прорыхали; полозья, как
  ножики, резали прямо до камня; пошли сквозняки в ветрогонные дни; снегопады
  сырели.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Так стал независимой переменною я, несогласный с законами папы, что
  силами тяготения дом не летит вверх тормашками; ночью летаем мы все вверх
  тормашками, ширясь; закон тяготенья не действует; все разобщается, не
  тяготея ни к папе, ни к маме (шлепками ее я отшлепнулся прочь).
   Началось - разобщение: -
   - американец, сидевший над нами, себя ощущал
  очень крепко, а мы, - разобщенные, - падали крышею дома на пламень созвездия
  Пса... -
   . . . . .
   - "Афросим!" Просыпаюся -
   - склянное, синее утро; живые огни - на снегах,
  как посыпанных битым стеклом -
   - просыпаюсь со смутным сознанием: -
   - разум не
  нужен; без правила, грани, вины - ощущаю себя; все же я виноват; во мне
  крепнет сознанье: "вины без вины".
   Вспоминаю: -
   - зачем это папа кричит на меня, когда я с перепугу
  запутаюсь в мыслях о маме, которая может проснуться; послушаешь - ты
  виноват; не послушаешь - ты виноват: -
   - виноват без конца; виноват и один:
  виноват - до конца, виноват - без причин!.. -
   - И за все тебе влепится звонкой
  пощечиной!
   Я угождал, проживая в сплошном беззаконьи; выпискивал маленьким ротиком
  выдумки, чтобы скорей, оторвавшись от этих зловещих миров, - отвертеться от
  орбиты: кануть -
   - в развитие: э_д_а_к_о_г_о к_а_к_о_г_о-т_о с_в_о_е_г_о -
   - м_о_е_г_о! -
   . . . .
   Вот к полудню рисуется вычертень золотоливною струйкой, к полудню
  взрыхлеет; и все прослезится; и все - бриллиантово станет, чтоб вечер покрыл
  закорузлою пленочкой; хряскает ярко-ледяная рдянь под ногами.
   А то - моросеей и мягкой мокриной прослякотит улицы слабый февраль;
  желто-ярый туман прилипает к окошку: а папочка шепчет Дуняше:
   - "Вот вам: наша барыня - от нездоровья, от нервов!"
   - "Обидно-то как-с!"
   - "Потерпите: вот вам".
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   И мне нить преступленья ясна: эти нервы - последствия трудных родов;
  беззаконие я учинил перед мамой, явившись пред нею; и после: вселил я раздор
  между нею и папой; преступно - самосознание: -
   - вечно казаться незнающим! -
   - Да:
  и узнай это папа, - он рухнул бы вниз головой, с кабинетиком: семь же
  шкафов, ударяя в глухой потолок, проломили б отверстие; папа бы с томиком
  Софуса Ли, математика шведского, рухнул туда: -
   - в свои черные пропасти!
   . . . . . . . . .
   "Н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е" - пропасти: сил разобщения;
  "г_в_о_з_д_ь" - беззаконие; я. до него дохожу, вылезая ногами: свергать все
  устои и опрокидывать правила; -
   - пфукает Пфука во мне; проходил, приходил:
  головастой гориллою, скифом (- "Перевоплощение, мой Лизок, так сказать!");
  нанялся в родовые, в родные и в скотные, стал - родовым домовым; -
   - да! -
   - Он,
  папою в папе отчмокав, зачмокает мною во мне; очевидно: вселенная, -
  "пфукинство!"
   . . . .
   - "Э, да жарок появился!"
   Кислятится слякоть; все кашляют; кашляю я; ждут Смирнова, домашнего
  доктора; тельце - горячее: в жилах, в ушах очень явственно: шукает, пфукает;
  жду я, что Пфука - босой, толстопятый, в исплатанных старых штанах, из
  дверей коридорных просунет свой войлочный волос; и кажется мне, что зеленый
  и бабий живот, выпирающий выше штанов, барабанно баранит тупым, глупым
  пупом.
   Звонок: два звонка (и в дверях, и в ушах)!
   Это доктор Смирнов; он вбегает ко мне: старичок - желтечки под усами, а
  - как тараторит!
   - "Не говорите" - мотает он лысой головкой - в очках, в золотых:
   - "Э, да что! Да-да-да, да-да-да, да-да-да!"
   Рубашонка подкинется, и - головою прижмется
   к горящему тельцу: трубою приткнется; и "т_у_к_и" своим молоточком по
  телу:
   - "Вздохни-ка... Еще... И еще... И еще: глубже, глубже; так... так...
  Ага!"
   Помотает головкою, перебегая от тумбочки к столику: пишет рецепт;
  прописав, веселейше прихлопнет в ладоши:
   - "А ну-ка, брат: ну те-ка; ты-ка касторки: касторки сперва", -
  подопрется рукою с трубою в почтенную талью; другой соберет белый клок
  бороды, поднесет его к носу; и фыкнет задумчиво в клок бороды:
   - "А потом: тут вот-эдак клееночку; и на клееночку, эдакую вот,
  тряпочку... Вчетверо надо сложить, выжать воду... И ваткою, ваткою сверху...
  Держать три часа..."
   - "А потом?"
   - "То же самое делать!..."
   Запросишь:
   - "Мне кисленького..."
   - "Ни-ни-ни, ни-ни-ни, брат: ни-ни, ни-ни-ни..."
   Тут обступят Смирнова: и папа, и мамочка.
   - "Что?"
   Он - заморщится, заморгает и перетрясом головки с "ээ, ээ" он
  прокислится желто-лимонной гримасою, вскинув на папу очками:
   - "Ээ, форррменный бррронхит!.."
   И - тотчас же: безо всякого перерыва:
   - "А ты-то - что, брат?" (Он товарищ по классам: как встретятся, так
  принимаются "т_ы_к_а_т_ь_с_я"):
   - "Я - ничего" - тыкнет папочка -"ты-то вот - как?"
   Перетыкнувшись, друг перед другом они остановятся; и не умеют сказать
  ничего, кроме:
   - "Ты-ка, брат, ты-ка..."
   Смирнов упомянет про Бисмарка:
   - "Три волосинки!"
   И глазки опустит: мычит и пыхтит (пересказано все: перетыкано; не о чем
  больше); и хватит ладонью в ладонь, как испуганный, выстрелив возгласом:
   - "Ну, брат, прощай: брат, - больные, больные!.."
   Схвативши картуз (он ходил в картузе), запахнувшися в шубу, мотая седою
  бородкой и эдак, и так, как ошпаренный, выскочит он с...:
   - "Да-да-да, да-да-да, да-да-да... Не говорите мне: три волосинки,
  и-все тут... да-да, да-да-да!"
   Мне уж легче; и всем как-то легче; естественно: "ф_о_р_р_р_м_е_н_н_ы_й
  б_р_р_р_о_н_х_и_т!"
   - "Да-да... Чтобы кислого: ни-ни-ни-ни; чтоб клееночку, ваточку,
  тряпочку".
   Все исполняется; и говорят про Смирнова:
   - "Сергей, вот, Васильевич: все он такой же; и весел, и бодр; холостяк
  и простак".
   - "Да, Сергей, вот, Васильевич: он - веселейший, простейший; и -
  умница; вот за кого бы отдать нашу Дотю: интересовался ведь..."
   - "Да, но она - фырк-фырк-фырк!"
   Мне приносят капсюли; откроешь, - капсюли какие-то липкие; смотрят
  главами, в бумажечках, как от конфет; уже знаю: дотронешься: так и -
  начинает капсюля: глазами вращать!
   Вспоминаю: -
   - такие глаза - Докторовской; касторовыми глазами вращает на
  очень красивого Грота она; и противлюсь: противно; касторовый глаз
  Докторовской и сладко, и липко мне давит язык; проглотить не могу; и он -
  лопнул во рту; что тут было! -
   - Я принял его, когда папа, ввалившися с новым
  стишком, сочиненным по этому поводу, мне прокричал его в ухо, пока я капсюли
  глотал, улыбаясь слезинкам:
  
   Все - напрасно: ах, ужасно!..
   Ах, касторовое масло!
   Что за слезы? Что за вид?
   Все - напрасно! И прекрасно:
   Котик - ясно: это масло
   Прекращает твой бронхит.
  
   Не напрасно мне папочка пишет стихи: ими он созидает огромную мощь надо
  мною; он - мощный: таит; я - прочел эту тайну; и с'ел - то, запретное;
  круглый комочек колотится: яблоком - в горлышке, пучась ночами, ломая мне
  грани, развитием древа, с вершины которого кушают яблоки.
   Пал, как Адам, вызывая догадку у мамы (она - проницательна); вот она
  входит к больному "развитием" (входит ко мне); и попробует лобик:
   - "Жарок еще есть!"
   И на ней - крылорогая шляпа; и - в черной вуали, в своем чернопером
  боа, в черной кофточке, в черных перчатках, с не очень широким турнюром
  проходит в переднюю, осведомляяся, где нафталин: скоро спрячется зимнее;
  шубы отправятся к Белкину, - на сохраненье от моли.
   Мне кажется: мамочка пробует лобик не потому, что - жарок; потому, что
  растет этот лобик (шарок этот лобик); -
   - все то, что является днями, как
  круглый и твердый шарок, то Ночами - жарок; и жарок - от "р_а_з_в_и_т_и_я":
  -
  - Семечко зрелой антоновки, пахнущей папою, бухнет, ломотою лобика: ломит
  мне лобик, ломает мне лобик двумя роговыми ветвями; вот - кончики веточек -
   - ро-
  жки -
   - прорежутся!
   Ах, обнаружится: яблоко - с'едено!
   Веточки - прячут; но листик один обнаружен: он - фиговый; вырастет,
  вырастет фига; и стало быть: дело не в книге, а в фиге (под книгою).
   . . . . . . . .
   Дунуло теплою ветренью; снеги промякли; окапалась улица; мокрые стены
  казались древнее, роднее и меньше; так бросило в слезы Арбат; закрепилось
  крутой гололедицей; месяц, простой умеркатель, стал ясный мерцатель; тянуло
  из воздуха мартом; закапали дождики.
   Месяц весенний пришел ледорочею рдянью, которая днем - разливанные
  лужицы, вечером - пленки и пленочки льда и хрупчайшие крылья стеклянных
  стрекозок, и висень сосулек; на сухости чаще сыреют темнейшие плеши; и нет
  уже белого снега, а - желто-коричневый, желто-навозный; бегут в три ручья -
  в проходные ворота: бумажки, коробочки, вынос песка со дворов.
   Наконец, я поправился: и - мы выходим гулять, в первый раз... Где
  снежок? О, как все изменилось!
   Люблю наблюдать подворотни весною: -
   - и знаю, откуда что вытечет: с
  этого дворика будет сочиться чистейшая ясность; из этого - мутная, бурая
  жижа; сольются: и муть просветлеет, и ясень буреет; а от Гринблата
  выносятся: семь цветов радуги; если увижу я радужный круг, это - значит: он
  вытек из дворика, принадлежащего к белому дому, Гринблатову.
   Март: да, на улицах ходят в обновках; и барышня в синенькой кофточке
  ясно колышет своей краснокрылою шляпой, в седой вуалетке, развеявши ранее
  сроку малиновый зонтик; идет молодой человек в очень желтом пальто, в очень
  красных перчатках и в новых калошах; да, все- стали куцые: шубы исчезли,
  хотя под ногами еще шоколадная грязь, примерзая, становится бледною
  твердостью; розовы щеки; и розовы носики барышень; белые зайки, висящие
  кверху ногами у входа в мясные, исчезли: висят только серые зайки - глядят
  окровавленной мордочкой; запахи дыма и гари сменилися запахом тухлых яиц;
  зеленные лавчонки воняют капустным листом; продаются моченые яблоки.
   В доме счищают замазку; и - грохнуло, затарарыкали: хлопоты топотов,
  ропоты рокотов громких пролеток, которые медленно тащутся после летучих
  саней; у извозчиков выгнуты спины; и всюду шлепки: липкой грязи.
   А там - самовольный дымок самобежно проходит барашками в небе; и -
  голос разносчика:
   - "Свежие яйца" -
   - врывается в форточку...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Ах, как позорен поступок - мой, собственный: с'есть втихомолку
  селедочный хвостик: с судка!
   - "Где селедочный хвостик?"
   - "Дуняша?"
   - "Опять!"
   - "Безобразие..."
   Мама кольцом с бирюзою - бирюзою как шваркнет о столик: и вот - бирюза
  от кольца отлетела (кольцо будет отдано в чинку к Распопову, мастеру дел
  золотых, - на Арбат).
   - "Генриэтта Мартыновна", - мамочка тут развела свои руки и бросила
  Голову - перед собой: к Генриэтте Мартыновне:
   - "Вы, может быть?"
   Глазки (пьявки!) - впились; Генриэтта Мартыновна бросила в скатерть*
  салфетку, порозовев еле-еле.
   И - в слезы:
   - "Nein, nein!"
   - "Gott sei dank!"
   - "Еще я не дошля до такови!"
   И - вышла из комнаты; тут вот во мне что-то екнуло: я то - дошел! - Мне
  представилась участь моя: -
   - Мама быстро ко мне подойдет, и за ручку меня больно дернув, подтянет
  к себе, отпихнет, помахает руками:
   - "Воришка: селедочный хвостик - украл!"
   И схвативши гребенку, гребенкою примется кудри отчесывать, чтобы
  открыть большой лоб; а на лбу-то - направо, налево - растут желвачки,
  то-есть рожки:
   - "Смотрите!"
   - "Любуйтесь!" -
   - Так ясно представилось мне; между тем: папа, пальцами
  забарабанил по скатерти:
   - "Ты, мой Лизок, - ты напрасно: ай, ай - как же можно... Девица из
  бедной, лифляндской фамилии, - и... подозренье... Селедочный хвостик!"
   Но мамочка, шейку прижавши, и выдавив свой подбородочек - уф:
   Пуф-пуф-пуф!
   - "Вы - не путайтесь: с'ела ж она двадцать пять мандаринов недавно;
  вошла Я - взялась за мешок с мандаринами: кожа да косточки! Где мандарины?
  Искала, искала: Дуняшу ругала, ругала; она - и призналась: "Я - скушала". -
  "Как, говорю, - двадцать пять?" - "Да: сначала один; он - понравился; после
  - другой; так один за другим я и скушала. Вы извините, пожалуйста". Я
  говорю: "Как же вы не больны?" - "Ничего!" отвечает".
   - "Пожалуйста, вы уж не путайте: знаю, о чем говорю..."
   Папа руки развел, да как грохнет от хохота:
   - "Как, двадцать пять мандаринов?"
   - "Ха-ха-ха-ха-ха!"
   - "Без холеры?"
   - "Могу сказать..." - "Да!"
   - "Удивительно ограниченная натура..." Забыли они о селедочном
  хвостике; я - не забыл; и - упал маме в руки.
   - "Я... я!"
   - "Что такое?"
   - "Селедочный хвостик: такой показался мне вкусный!"
   - "Так - ты?"
   - "И - ни слова?"
   - "Тихоня!"
   Но папа, вскочивший с салфеткою, бросился прямо ко мне; и в ладони свои
  защемил мне головку:
   - "Ах, как же с!"
   - "Селедочный хвостик!?
   - "Оставьте ему его хвостик!!"
   - "Оставьте селедочный хвостик!!!"
   И мама оставила.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Стал я "тихоней," - о, если бы знала она, в какой мере!
   И так она что-то косилася(чуткая)!
   Папа не знает, что быть нам друзьями нельзя: развиваться мы можем без
  Мамы - не с мамой: украдкой; и папа - не знает, что развивания вредны мне;
  грешные чувства приходят; поэтому я развиваться люблю, понимая, что яркая
  бабочка крылья свои развернула из кокона; из зоологии Бэра читал это папа,
  который читал для себя одну книжку: наглядного обучения; и научившись
  наглядно учить, обучает наглядно меня: зоология Бэра у нас появилась; вот он
  пригрохочет, почешет себе под губою изогнутым пальцем; и - воздух вбирая
  сквозь зубы, как сладкий сироп, указует рукой на картинку гигантского дуба;
  и - станет румяным проказником: голову выгнул, и смотрит, поставив два
  пальца под стекла огромных очков: и - ноздрит, и - сопит: -
   - а на срубе
  гигантского дуба - площадка; мужчины и дамы танцуют на срубе...
   - "Ти-ти" - ковырнет носом в воздухе - "ти: вот-вот-вот!"
   - "А, скажите, пожалуйста!"
   - "Дерево!"
   - "Американское!"
   - "Вот так уж дерево!"
   Перевернувши страницу, подпрыгнет на стуле, разводит ладонями в
  воздухе:
   - "Вот, братец мой, - так скандал; цепкохвостая, знаешь ли ты,
  обезьяна" - играет словами он.
   - "Ну - повтори".
   Повторю:
   - "Цепкохвостая!"
   Нос, как лягушка, запрыгает:
   - "Каменный это баран: он бросается, шельма, с откосов, себе на рога".
   Переполнен зверями рот папы (и я - озверючился); весь он - зернильня;
  головка моя - острый клювик; она - наклевалась зерном, зерном знания; мама
  из спальни кричит:
   - "Вот!"
   - "Сюда!"
   Она - знает, что это развитие - "п_ф_у_к_а"; оно - родовое, домашнее,
  скотное; ходит по жилам моим; буду - "п_ф_у_к_о_ю" я; буду днями, надевши
  очки, вычислять, а ночами - топорщиться, шириться; буду - "м_у_ж_и_к" -
  толстопятый, косматый - показывать бабий зеленый живот, выпирающий выше
  штанов, и косматые ребра, где еле намечены две безобразных отвислины; буду
  ходить в таком виде к... Дуняше, выслушивая от Дуняши упреки, что ей очень
  стыдно... с таким мужиком.
   Знаю, знаю: "селедочный хвостик" - начало конца; будет более Важное -
  хвост "белорыбицы" от Генералова!
   Будочник схватит; меня - приведут:
   - "Посмотрите: с хвостом!"
   Папа хмуро уставится, чтобы - дойти до "гвоздя": до меня!
   - "Ну, а этого негодяя, Лизочек, мы..." Изгнан!
   И - "р_а_й" водворится меж папой и мамой: пойдут в исправительном доме,
  пойдут выколачивать медной, ременною пряжкой "с_в_о_е" из меня.
   Когда мама дирала за кудри, одной стороной я молился за "грешницу"; ну,
  а другою я ведал: права-то - она, что дирала за грех первородный, за
  "п_ф_у_к_у"; и - ночь приходила: со связкою ржавых ключей босоногий -
  "топ-топ" по квартире: завозится: нюхает, перебирает, ворочает, вдруг
  начиная чесаться ногою за ухом; и слышу я топот старичьей ноги, ударяющей в
  пол; и - зачмоки слюнявой губы, деловито вцепившейся в шерсть: щелкать блох
  у хвоста; и босыми ножонками топою в прошлое; ах, - там все огненно:
  вспыхнут два глаза, как свечки; я - бёзымень схваченный: в диких прыжках -
  по годам, по векам, и по желобу: лезем, не взлезем: -
   - а желоб - мой рост; я
  - на желобе, дрыгая свешенной ножкою, явно превысивши грани - с тычка
  (математики) -
   - падаю!..
   - "Котик, Котеночек мой, Котосеночек мой: что с тобой? Что ты,
  маленький? Мы это: папа и мама..."
   А папа в халате - косматый (раскрытая грудь - волосатая):
   - "Ты, братец мой, что же: ты эдак-то вот развиваешься?"
   И - шлепикам прошмякал назад, в свою комнату; слышу - ворочается; и
  чихает: не спится ему; чифучирит он спичкою, тыкаясь в томики Софуса Ли,
  математика шведского; прежде, когда две постели стояли там рядом - он спал,
  не читал, все бояся спугнуть мамин сон, очень чуткий; теперь кабинет
  превратился в гостиную, спальная комната обращена, в кабинетик; там возится
  он, чифучиря, чихая и пфукая; серые бесы заходят туда; знаю: серые бесы -
  бельё.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Кучевые туманы, серея, завесят и небо и землю; и время, испуганный
  заяц, прижав свои уши, бежит в зажелтевшую мразь.
   . . . . . . . . . . . .
   Удивителен я: одевают - в шелка, в кружева; и кокетливо вьются
  темнейшие кудри на плечи; и лоб закрывают - до будущей лысины; -
   - Я -
   - точно
  девочка.
   Кудри откинуты: -
   - лоб изменяет меня; ротик - чуть-чуть увеличен; он -
  дернется полуулыбкой, лукавой, двусмысленной, а из бессонных глазенок,
  прищуренных, севших в круги, стемневших, огромнейших орбит проступит
  глазищами -
   - празелень: страшная! -
   - Локоны, платьице, банты - личина:
  оранг-утанг приседает за ней!
   . . . . . .
  
   Поскорее ему котелок,
   Поскорее ему сюртучок
   И сукриные тонные брючки:
   Засовывать ручки!
   . . . . . . . .
  
   ВЕСНА
  
   И все знают: -
   - под розовым домом, где белые девы на каменных прочных
  затылках достойно держали карниз, изгибая свой торс, уходящий в плющи (под
  пупком) и таинственно превращенный в подставку для торса из белого камня,
  слагающего расширенье колонки, меж окнами, где над стеклом, из овала,
  показывал круглую рожицу баранорогий насмешник -
   - тот дом разломали давно; в
  этом месте восстала громада из камня -
   - все знают: -
   - под розовым домом, где
  девы держали карниз, - очень хлюпает; белый пузырчатый гребень у голого
  камешка - точно сквозные, лучистые бусы: надуется множеством ясных
  пузыриков, лопнет; надуются новые; пена слюняво бежит от него, грохоча в
  водосток; ах, везде - выписной водотек; с подворотни до тумбы; мальчишки
  бросают бумажный кораблик в кудрявые гребни; нахляпаны кучи расколотой
  талости; все - перепачканы; всюду - веселый "ч_и_р_и_к" воробьев; кто-то,
  весь перепачкан, бежит в котелке шоколадного цвета, промятом и косо надетом,
  в пальто, обвисающем старой мухрою и не скрывающем фалд сюртука, задевая
  подмахом руки, - не узнал бегуна: этопапочка, нас не заметивший; -
   - еще вчера
  котелок бледносерого цвета я видел на нем (его, черный, - потерян); держал
  он крюкастую ручку развисшего зонтика; нынче на нем котелок - шоколадный; и
  зонтик - бескрюкий, подвернутый, новенький.
   Март веселеет Ярбатом, но слаще на Кисловке; розовый кисловский дом,
  как конфетка от Фельша; блестят веселее жестянки в окне Реттерё (кофе
  "м_о_к_к_о"); седеет мосье Реттере; мы заходим в лавчонку напротив: поздней
  был здесь выставень рамок и пышных картин - "Г_о_р_о_д Н_и_ц_ц_а". Тогда его
  не было; не было вовсе зеленой "Надежды", которая с восемьдесят седьмого
  лишь года открылась тетрадками, калькомани, бумагой цветной и другими
  соблазнами; дамы "Н_а_д_е_ж_д_ы" встречали позднее любезно меня (та, худая,
  блондинка - не так, а та, полная, - очень); арбатские жители" знают
  "Н_а_д_е_ж_д_у"; и знали "виноторговлю" Попова; но кто помнит "Бурова", кто
  покупал у него свои палки и зонтики? Домик, где он торговал, деревянный,
  коричневый, - временем бурным снесен; вот - дом Нейдгарда, дом Патрикеева,
  дом Старикова -
   - откуда -
   - колбасами, чаем и фруктами дразнится
  "В_ы_г_о_т_ч_и_к_о_в" (после "К_о_г_т_е_в" дразнился отсюда); я жду: он -
  просунется в дверь: пригласить покупателя, - гордый двубакий, курносый,
  плешивый; и - в фартуке; щелкает счетами; и - дозирает за "малыми"; ах, как
  горит самозвучное ухо; тепло разливанное луж остывает окладами холода;
  огненным остовом кто-то занесся в зеленое небо. Да, март!..
   . . . . . .
   В марте месяце все восприятия - свежи, легки, музыкальны; и мамочка -
  тоже: легка, музыкальна; весенняя -
   - склонится вздохом над клавишами -
   - заду-
  мается; улыбнется; и -
   - дон -
   - дон -
   - дон -
   - дон! -
   - раздается на клавишах.
   Согнутым, малым мизинцем подкинулась ручка; и - все пролегчало; и все -
  просияло; столовая наша отстроена звуком, сработана звуком; открылась для
  взора: -
   - я видел -
   - как легкие лилии лейно летели на белых обоях; я слышал,
  как отзывом полнился желтый буфет, дуботелый, который обычно болдел,
  будоражился; и - отвечал передрогом на шаг; как стаканные звоны его
  мелодично ответили звукам; три бюстика высились: Пушкин, Толстой и Тургенев;
  буфет будоражился: бюстики падали; черным изрезанным деревом высился ящик;
  он выставил челюсть, закрытую черной губою; губа открывалась в певучее
  белозубие клавишей; и бронзовели туда и сюда откидные подсвечники; мама
  садилась играть -
   - в васильковой веселенькой кофточке, бросивши в воздухи
  пальцы и падая пальцем на клавиш: садилась играть то же самое, что она часто
  играла, чего не могу разобрать, - хорошо или плохо все это: -
   - ага! -
   - вот
  оно: что такое? Не знаю, но знаю, что - "это" -
   - ага! -
   - как раскинулось, как
  раскидалось могучими звуками, производя беспорядки, согласные все же друг с
  другом: весь мир перестроен теперь: перестроен и я: не узнать ничего из
  того, -
   - что -
   - господствовало над душою моею пред этим: но мама закроет рояль
  -
  - все забуду, не вспомню: вернется назад с возвращеньем рулад: -
   - откидные
  подсвечники маму осветят горячими свечками; мама закроет губу: черный ящик -
  пианино; картина Маршана висела над ним уходящими далями (я уходил в эти
  дали, зажатый тяжелою рамой); легко бронзовели настенники; а над дубовым
  столом из плодового круга звончайше повесилась склянная лампа сквозным
  полушарием с тихим бряцаньем на бронзовой цепи; с ореховых крепких багетов
  сквозили взлетевшими светами слетные шторы; под ними пласталися листья
  расставленных пальм; с подоконников, с окон, из белых плетеных корзин, даже
  с полу; с угла, к потолку, выходил раскидной рододендрон;а там - деревянная
  голова часовая шипела часами; под нею чернел, точно негр, удивляя карачками,
  ломберный сложенный столик; по стенам и окнам равнялися гнутыми спинами
  стулья с плетеным сиденьем, готовые перелететь как угодно: расставиться эдак
  и так; и - опять разлететься под стены.
   . . . . .
   Открытая дверь уводила в гостиную; все здесь - оливково: стены, обои,
  гардины, стенные драпри б_р_о_к_а_т_е_л_ь, иль обивка атласная, мебели;
  общее впечатленье: красиво, но как - безымянно! Все вещи тишают; здесь все -
  безвремёнствует; все здесь - безвыходно, безатмосферно, безгласо; все -
  бёзымень; призрак: приставлено к зраку; отставится, будет - непризрачно; но
  отставлять-то и некуда; призрак - стоит!
   И -
   - фонарь провисает с лепного плодового круга безгранником, матовой
  д_у_тенью; вечером робко исходит утратой блекавого света; стоит между белых
  дверей, призакрытых оливковым штофом, приземистый, кругловерхий ореховый
  шкафик: на нем - две богини, две маленьких, алебастровых статуйки, а между
  ними отчетливо протяжелела желтеющим золотом бронза высокой подставки
  дарящего свет шестисвечника (он - красовался без свечек), трехного касаяся
  шкафчика и поднимая желтеющий золотом жертвенник (бронзовый) в виде начала
  колонки, обвитой гирляндою, где виторогие головы бронзовых, желтых баранов
  губами сжимали подборы гирлянд; на колонке росла вито-златая ваза, из тела
  которой мордели уродцы; листвяный металл очень-очень высокого стержня
  кончался цветистым златастым раздутием, бронзовым выгибом тонкого пятиветвья
  и тонких розеток подсвечников; верх был увенчан шестою розеткой; сплетение
  прихотливых извивов металла меня занимало; - любил наблюдать канделябр; и
  любил я оливковый мягкий диван, поднимающий спинку высоко ореховым, резаным
  краем; четыре ореховых, резаных морды оскалились с краю; меж ними - резьба
  завитков; посмотрю, - и мне хочется морды куснуть: шоколадного цвета они.
   И такого же цвета ореховый, резаный прочный столовой овал, поднимаемый
  выгибом твердых ореховых вздутий - трех ножек, обвитых гирляндой плодов и
  касавшихся львинолапой резьбою ковра; на нем плюшево тусклилась скатерть,
  свисая на ножки бахромкой и длинным оборвышем; да, я смотрел - в пестрину
  этой скатерти, перецветающей черным рыжеющим фоном, где три пестрых цвета
  вились вперегонку один за другим на спиральках, слагающих цветоподобный
  орнаменторанжевый, рыжий и желтый, нарушенный изредка здесь синеглазкою, там
  - красноглазом, но в общем являя вид - тигровый; перетертый ковер, тоже
  тигровый, точно таких сочетаний, пластался под столиком, под четырьмя
  приседавшими, очень разлапыми креслами; - жест их являл мне достойный
  пугающий вид четырех поприсевших на корточки профессоров, на колени
  поставивших руки; четыре декана присели на корточки здесь: заседать; и их
  резчик изрезал; и лаком покрыл полировщик; обил им колени атласом
  безжалостный мебельщик: стали четыре декана - присевшими креслами! И
  приходящие гости садились на них: сочиняли свои беспокои из слов, свою
  борзопись бестолкового слова; здесь дамы садились бобынями; и -
  перелистывали альбомы под абажуром, атласным, оливковым, с блондами; здесь
  через шелесты юбок и щебеты ротиков мне поднесется пробасина грубого голоса;
  все кружевеет; и веет - духами; -
   - у дам наблюдал я особый, немой разговор,
  обращенный друг к другу; и - состоящий из жестов; они сообщают друг другу
  какие-то сведенья, мне и мужчинам весьма непонятные; дама бывало воскликнет
  на даму:
   - "Какая вы бледная!"
   Дама - смолчит, но головкой протянется к даме и бровки поднимет:
  кистями обеих поставленных друг перед дружкою ручек укажет на низ живота,
  чуть-чуть выпятив губку; другая тотчас догадается, еле кивнув; и меняет
  скорей разговор, получив раз'яснение.
   Мне раз'яснения - нет!.. -
   - Наблюдаю в углу я трехногую горку: безбокая
  горка! На ней расставляется белоголовица куколок; это - фарфор: пастушонок,
  пастушка в соломенной шляпе, в фарфоровой, в розовой юбочке, серая моська; и
  - италианец раскрашенный (яркокоричневый и с о_к_а_р_и_н_о_й в руках) и
  какая-то малая берендейка - игрушечка; и безголовый китаец; -
   - и многое
  множество очень занятных вещей безвремёнствует здесь; много кресел, гардин,
  б_р_о_к_а_т_е_л_и на мебелях; все так красиво, но все так безвыходно,
  безатмосферно, безгласо; все - бёзымень, призрак: приставлено к зраку;
  отставится - звуками; звуки влетят, перестроивши все и настроивши новое.
   . . . . . .
   "Мрмля" - раздается здесь!
   "Мрмля" -
   - очень сложный аккорд: -
   - он расплаканным, мокрым кисляем
  ложится на клавиши; и септаккордами и нонаккордами водится: черная косточка
  - "re"; "д_л_я-д_л_я-д_л_я" есть трезвучие; "мрмля" -
   - очень сложный аккорд:
  раскричится, как... Лльмочка; нет, громче Яльмочки: разговаривает, как...
  мама: -
   - все дрогнуло, все замигало мне в душу; подсвечники задребезжали
  кружочками; стены подтянуты, выросли; точно расширены в высь потолков;
  углубились и до-нельзя стали прозрачны -
   - уже на колесиках к креслу покатится
  через гостиную кресло; на цыпочках, вдруг пролетев и возвысясь от грянувших
  звуков, - стоит!
   Образуется в музыке что-то безгранное; бабушка, я, тетя Дотя, Дуняша, -
  поймем; папа - нет: вот он выйдет поревывать в звуки; и петь об'яснения,
  вставивши грань:
   - "Да, Лизочек: конечно же... Музыка есть математика, не приведенная к
  ясности..."
   - "Лейбниц еще говорил" - попытается вспыхнуть зеленою искрой, как
  мамины гранные серьги.
   - "Вот тут помогает весьма рациональная ясность французских мыслителей"
  - снова пытается вспыхнуть он красною ясностью; вспыхнет не он, а опять-таки
  вспыхнули серьги.
   - "Туман! Это немцы туман напускают!"
   Но ясность французских мыслителей лопнет под звуками Шумана; не
  понимает он музыки; и - называет все то, что там скачет по клавишам - шумом:
  не Шуманом; скачет не шум, а -
   - веселенький пансиончик из маленьких девочек;
  все - в пелеринках, и т_р_а-л_я-л_я-л_я: -
   - побежали подкидисто девочки всем
  пансиончиком: быстро состроились в пары; подкидисто, быстро прошли в
  коридор: -
   - коридорная дверь затворилась: закрыто пианино: погасли
  подсвечники...
  
   СПУТНИК
  
   Бежали минуты, как девочки по коридорчику: вечным своим пансиончиком;
  двигалась стрелка часов оттого, что бежали они; в воскресенье, поднявшись,
  кряхтя, на давно раскачавшийся стул, сопровождаемый возгласом: - "Эдак
  проломите стуло" -
   - мне папа устраивал время, закручивая часовую пружину; и -
   - трр -
   - трр -
   - трр -
   - повороты хрипели, закручивая:
  понедельники, вторники, среды: и - "трр-трр-трр" - до субботы: включительно!
  Новая неделя затикала!
   Дни выпадали рябые: то - солнце, то - тень; то снежок, а то - дождик;
  снега растворялись; и я проходил по мутнеющим днем шоколадными лужами,
  говором шамкнувших снегом лопат и веселою брызнью извозчиков; вечером март
  был - сияющим мартом; устраивал хрясты ледянистых ракушек; ножкою я наступаю
  на ракушку лужицы: и - заметаются быстро под ракушкой темные пятна; и - в
  лужицу ножка уйдет. К Севастьянову жаворонки прилетели; от Севастьянова - к
  нам прилетели: румяно и сдобно; изюминки-глазки люблю выковыривать им; и
  озакусывать вкусно головкой: с'едобно и сдобно - совсем бесподобно;
  покушаешь - после поднимется к горлышку "ик"!
   Пролетела неделя: и папа - заводит иную, апрельскую: -
   - юной весной
  сковыряли замазку; и - юной весной мы просунулись в грохоты; образовались
  сух_и_ничи там, где грязнели окляклые мягкости; пышечник ходит по дворику;
  слышны его прибаутки:
   - "Мальчишки, принес я вам пышки: тащите ко мне пятачишки!"
   Разносчик орет горлодером "купить-продавать"; тарарыкает грохотно
  водовозная бочка: и мебель с обивкой линючего цвета поставили: бьют
  выбивалкою; хлопают громко ковры меж двумя полотерами; жизнь на дворе
  занимает меня! Дубоносая дылда, Антон, растопырился вон не в тулупе, а в
  розовом ситце; торопится: сквернословит в пространство; торопится за
  белокурою курицей красный петух; ухватившись за шейные перья своим щипким
  клювом, он перую спину намнет ей пернатыми шпорами ног, прокачавшись совсем
  кровяным гребешечком.
   У нас - изменения: в воздухе носятся желтые моли; в передней две
  папиных шляпы - коричневая (чужая) и серая (то же). А папа взлезает на стул;
  и - заводится третья неделя; он есть время - вод: коновод! Удивительный!
   . . . . . . . .
   - Скрипен и прост, но он - скрытен: скрипит и спешит на весь дом,
  суетою вертясь среди нас, нарушая порядок: беспомощным зовом к порядку; нет,
  он не хитер, но... какую-то тайну вложили в него: запечатанный, склепанный
  он, как бочонок, который, прегрохотно сброшенный с лестницы, может в своем
  проверженьи давнуть очень больно, перескочивши чрез встречное, чтобы,
  упавши, подпрыгнуть и кракнуть расколотым деревом.
   Неотвратимы мгновенные выбеги с карандашиком в гущи домашних забот,
  молниеносно по-своему понятых (и не с того вовсе боку); и тотчас решенных не
  в том направлении: папа - короткий дубовый бочонок, затрахавши, выпукло
  бросится лбом крепче крепких кокосов; и выдохнув запахи войлока жесткой
  щетиной, прокатится с очень спешащими глазками в замысел ваш из очков,
  поднимаемых пальцами, от которых несет сургучом, с раскричавшимся как-то
  визгливо, по-бабьи, и как-то навязчиво, ртом-весь косматый, безбровый:
   - "Да что вы?"
   - "Позвольте же!.."
   - "Да, не так это вы..."
   - "Как же можно?"
   - "Вот эдак..."
   Откатитесь: передвигаемый стол очень бодро пройдется не в том
  направленьи на медных колесиках, трахнувши в бедра Дуняши ореховым краем:
   - "Ой, барин!"
   Отбацав свое косолапое дело на белой стене, где лиются легчайшие лилии,
  и отнесясь, как дубовый бочонок под желтый буфет, он наткнется; и деревянные
  массы ответят в сквозном передроге стаканными звонами.
   - "Ах: все напутали!"
   - "Шли бы вы прочь!"
   Папа, павши, подпрыгнет и кракнет, распавшись на брусья - беспомощно,
  перебегая испуганно переглядными глазками:
   - "Ах-с, в самом деле-с..." -
   - вы ждете: в бочонке закупорен слепок
  пролипших сельдей, или гроздики винограда, осыпанные отрубями; а выпадет: -
   -
  мягкий малиновый выливень милых муслинов, прекрасных муаров и ярких пожаров
  арабской материи; вы - удивляетесь: -
   - вылеты в гущу забот направляемы нормой
  практической философии стоиков, которая - в диогеновой бочке; ее заклепали в
  дубовые формы и в широчайший пиджак, надуваемый суетой попыхов: -
   - и
  горошиком прыгают пальцы; из-под жилета покажется хлястик сорочки:
   - "Да вы подтянитесь!"
   Подтянется; и - обнаружится прежнее: хлястик сорочки; так прямо
  отступит он хлястиком в свой кабинетик от гущи забот: в беззаботицу...
  интегрального исчисления... -
   - Да, в диогеновой бочке сидит
  "с_о_д_е_р_ж_а_н_и_е": солнечным танцем и солнечным рдянцем; и бочка
  грохочет, а Диоген в ней невидим; из кракнувшей бочки он выпрыгнет вдруг с
  фонарем; и забегает в переполохе нежнейшими глазками:
   - "Где человек?"
   Глазки кажутся малыми жуликоватыми мышками; грохотно раздастся из гущи
  лишь "урч" {Заимствую слово у А. М. Ремизова.} повседневности: так вот в
  животике: -
   - сверху аухает тоненьким плачем:
   - "Ааа-ууу!" Этажом же пониже, как уркнет; и "у_р_ч" перекатом пойдет:
  сверху донизу: справа налево!.. -
   - Уж пучится прочно за облаком облако; в пучень немых дымоглавий
  прокатятся в мае громовые тучи; блестят обливные зеленые крыши; и - вот
  самолетный пушок подвился; громобойная улица охает; знаю: стрельнет очень
  скоро в окне легколетная ласточка...
   . . . . . .
   Папа проходит украдкой, на цыпочках, горбясь без ропота от неудобств,
  им несомых, весь в шуточках, детских и блещенских; он - изгонялся из комнат;
  стараясь быть равным (профессор - с профессором, с дворником - дворник), он
  низился на полукорточки перед носом; и оттого-то все "цыпочки" мерили
  папочку сверху с надменством:
   - "Он - ниже!"
   И папа подпрыгивал тут, шибанувши, - нахала, профессора, пшюта,
  министра! Не поняли этих эзоповых выступлений в домашнюю жизнь: бичевать
  предрассудки стоическим смыслом, слагавшимся от сокращения знаменателя и
  числителя дроби забот, и являющего новый с_п_о_с_о_б, как например: -
  с_п_о_с_о_б чистки картошки: -
   - "Во-первых" - сгибает мизинец, долбёжит,
  подбрасывая слова перочинным ножом с очень громким прошарком - "картофель,
  да-с, да-с, очень трудно же было, поверьте, перевести в Старый Свет..."
   - "Во-вторых" - загибает с поклоном второй, безымянный он палец - "его
  очень трудно-с, вы знаете, было ввести среди нас!"
   - "В-третьих" - сломит зачем-то большой, ногтеватый свой палец,
  оставшися с третьим и указательным; и приподнявши двуперстно над кухонным
  чадом рукой, как раскольничий поп, Пустосвят, он проходит громами по
  кухоньке...
   - "В-третьих же: надо пройти от кремневого века к железному, чтобы
  дойти до ножа, Яфросинья; соединенье ножа в деле чистки картофеля есть,
  Афросинья, итог, интеграция очень сложных вопросов культуры" -
   - пойдут тут
  "а_х_а_x_и", пойдут тут "а_х_о_х_и"; и вся многопарная кухня ударится в
  слух: Афросинья, Дуняша и я -
   - втихомолку тащу я свирепую редьку: свирепая
  редька! -
   - А из заслонки огонь побежит гребешками; и треснет полено; дымком
  замутилось оно и слюной заплевалось; и шипно запела, кружась, световая
  неясность; везде на полу разбросали подсолнухи: значит сидел тут Антон; и
  Дуняшу обхватывал; были тут фырки и брыки; сидела поодаль на стуле знакомая
  баба, - бабн_о_; это толстое очень бабно называли нахалкой (похабная
  бабица!); знаю: бахалда-нахалка бахорила сочные чмоклости; да, и она
  разевала теперь желтый рот; и сидела грудасто, и прела мордасто, распучив
  бебеху; засалилась желтыми лосками. -
   - Папа, не видя насмешек, мат_а_сился
  над Афросиньею и алалуил свое:
   - "Чистка этих картофельных клубней есть, так сказать, интеграция
  действий; а вы - не так чистите..."
   - "Ай-ай-ай-ай: разве можно так чистить?" - стремительно (действия папы
  стремительны) вырвав каурый клубыш из руки Афросиньи, давнув между пальцами,
  так что, подброшенный в воздух, картофель упал, подобрал его с полу,
  расставил он ноги; и... и... -
   - по всем правилам очинения карандашика, сам он
  зачистил:
   - "Так-так вот... Не от себя, а к себе..."
   - "Барин!"
   - "Я говорю вам: очинивают карандашик, картофель, - вот так: таким
  способом" - грудь, как меха, выдувала огонь из ноздрей.
   - "Барин!"
   - "Да-с: есть свой способ на все..."
   Я подметил, как баба стащила моркву; папа вышел из кухни; и все
  Заказ_а_кало, все загагакало: дружный г_а_г_а_к доносился; а папа
  перипатетиком громко, дубасо шагал в коридор, ропоча, что м_е_т_о_д_а очинки
  картофеля - да: рациональная-с!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   - "Где человек?" - восклицал Диоген.
   Отвечало пространство: потупленным "иком".
   Явись Диоген среди мраморной курии Юлия (папы), Моро, или Эсте, среди
  Леонардо-да-Винчи, расшитого, подвитого и в огненной тунике, женоподобного
  Рафаэля, Лоренцо, иль Балле, иль Поджио, - произошел ли скандал в
  благородном семействе столетия; и разразились бы хохотом, как разражалися
  смехом на выходы папочки, хлястиком вверх, в ритуалы домашних забот.
   Папа не был в пятнадцатом веке; поэтому был он грубее, как... грек; но
  он был здоровее; не с нежной жестокостью Борджио, с грубой, аттической солью
  невинно выплясывал он на паркетах свои "к_о_з_л_о_в_а_к_и": один
  "к_о_з_л_о_в_а_к" удавался особенно - с "музыкой"; думаю: папа, шутник, это
  зрелище строил нарочно, чтоб нас позабавить (он - скрытен); разыгрывал
  зрелище он, как по нотам: бывало я вижу: -
   - в столовой над шахматным ящиком,
  чавкает чаем, передвигая слова, как фигуры над шахматным ящиком, - очень
  скуластый, мордастый, скорей коротышка, но: прыткий и кидкий; он кракает
  крепким крахмалом, перегромыхивая словами, как пешками в шахматном ящике;
  мама люлюкает звуками над белозубием клавишей; папа мешает - словами и
  "ч_а_в_ч_а_м_и"...
   - "Вы, Михаил Васильич, не слышите музыки: слышите шум? Ну -
  признайтеся"...
   - "Нет: отчего ж!.."
   Он слышит - военные марши; и - Глинку; порой бурав_е_чит себе он под
  нос дергачи козлодером; и слышатся б_у_рды ему вместо Шумана; вместо
  Бетховена просто-"бехтенье" какое-то там; но с задором поднявшися, он
  тарарахает:
   - "Все композиторы бедны мелодией; выдумки нет: я бы - выдумал..."
   - "Ну-ка: попробуйте?"
   - "Что ж, отчего ж?.." И поднявшись от шахмат (играл он с собою самим),
  гнется с громким пыхтением на табуретик, весь серенький, выделяясь на черном
  изысканном лаке пианинной доски; и над ним бронзовеет настенник. Нацелившись
  пальцем на ноту, - он бацнет: на ноту.
   - "Ну, дальше?"
   - "Бац, бац!"
   - "Ах, чудовищно!"
   - "А отчего же с: не плохо!" - и ухнувшим гудом, и бухнувшим дудом
  бебанит бабоном, бабунит пумпяном: напомнит он звуками то, что порой
  происходит в желудке, где -
   - что-то отдастся упавшим бурчаньем, где
  "н_е_к_о_т_о_р_р_р_ы_е", которые катятся книзу, напоминают таинственных
  некоторрр-
   - ррр -
   - ррр -
   - ых!
   Папа встанет над ломберным столиком; бьет, точно в спину негроса,
  покрытого лаком, своим самословьем: -
   - таскает везде кабинетик; притащит и -
  расставляет, как ширмочки.
   Нет: он - гвоздебиец; по клавише бить не умеет. -
   - А выветрень дыма
  несется в совсем самоцветные окна; и черная скромница, тень, приседает;
  покровные дали устали; и стали закатом; и там красноглавая" туча - двуглава;
  и вот, обезглавлена: плисами плющится; веет проносною ночью; и - поднялись:
  семиноги теней руконожием дней; не отвертимся: всем предстоят разговоры с
  неделей; "т_у_к" - чешется лапкою ужас: разводит в передней пахучую псину;
  из коридора опять многолапо косматые страхи бьют запахами метанов и запахами
  пептонов.
   Хватающий страх побежал с того места, где папа отбацал.
   Боюся я папочки: грозен бывает он.
   . . . . . . . . . .
   Демон Сократа, неслышимый Леонардо-да-Винчи, живет в нем; и из него
  выпрядает тончайшую атмосферу - не выливень мягких муслинов, малиновых
  плещущих плисов, а содержание -
   - жизни духовных существ, обоснованных им же
  впоследствии в малой брошюрочке "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_я", отданной в
  философический сборник по просьбе покойного Грота; "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_ю"
  он проповедывал в комнатах. -
   Раз он рассказывал сон - пресерьезный.
   - "Да, знаете..."
   - "Видел я сон".
   - "Прекурьезный!"
   Развесистым, широконоздрым лицом он приставился к слову, которое
  подавал осторожно, как очень пахучее блюдо из яшмовых ягод, стараяся не
  разронять, но показывая, что - шутит: "Да, знаете, видел я сон -
  прекурьезный" - повеяло мне ветерочками, веяло мне благодатями.
   - "Сон - прекурьезный" - взвинтил он наддернутый нос как-то наискось,
  снизу и вверх; и - ноздрил добропыхом.
   - "Конечно же-с, сны-сны, нда... все-таки есть сны одни, и другие...
  т_а_к_и_е" - сидел, как вдыхающий запахи липы, в блаженном размере,
  помахивая под носом, как будто уже мы в Андреях-Наливах, во днях, где озимые
  ходят наливом.
   - "Как будто я вижу во сне, что поставлен Касьяновский, знаете, столик,
  дубовенький" - произнес он очками. - "А на столе - земляника" - подпрыгнули
  брови его, и свалились очки, и расставились руки.
   - "Со мной - незнакомец с таким симпатичным" - раз'ехался он доброщеким
  лицом - "симпатичным и честным лицом; и мы - кушаем ягоды".
   - "Я принимаюсь ему излагать очень спешно основы
  "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_и", - вовсе не лейбницевой, а моей: пункт за пунктом" -
  откинулся он, посмотрев на багет, и сидел в большой нежности - так: ни с
  того, ни с сего; и - сконфузился словом.
   - "А незнакомец, взяв ягоду, выслушал очень внимательно первый мой
  пункт о монадах. "Да, знаете, - мне говорит, улыбаясь: - я с вами, Михаил
  Васильич, согласен: вот именно, именно; определение вами монады и просто, и
  точно, и - главное: передает суть вещей". - Перешаркнул ногами под скатерью
  папочка, голову низко склонив, представляя нам жест незнакомца; сидел и
  дышал... Да и дернулся весь через стол карандашиком:
   - "Я ему - пунктик второй!"
   Оборвался в изморе и нежности; и - весь откинулся.
   - "Он мне и тут: "Я согласен: вот именно!"
   - "Вдруг понимаю я тут" - почесался - "э, э, да я где-то уж видел
  сообразительного молодого философа" - и растаращился глазом от... страха,
  хотя и старался прикрикнуть всем видом своим. "Ничего-с, ничего-с,
  успокойтесь, Михаил Васильевич!"
   - "Э, э! Эти кудри, бородка - э, э... Ти-ти-ти... Да ведь это...
  Христос?.. Вот так штука!"
   - "И я ему пунктик за пунктиком. Я ему!" Встал, протянув свою руку.
   - ?Он - встал. Он - сказал: "Да, я с вами согласен!"
   "Тогда я ему" - тут задетился папочка, косолапый и щурый от нежности: -
  "Мне ужасно приятно, что вы, так сказать, Мировая Монада - Центральная,
  знаете ли", - наддавил он - "и высших порядков по отношению к нашему, что,
  так сказать, принимаете..."
   - "Поцеловались мы с ним!"
   - "Я ему говорю" - щелкнул пальцами - "я - говорю: только, знаете
  "Отче" вот "Наш" - безусловно монадологично, не спорю, а - все же" -
  принялся курносо над пальцами загибать точку зрения - "следовало бы,
  во-первых, слова "Отче наш" заменить выражением" - и на минуту задумался, и
  забасил вдруг восторженно:
   - "Так например: "О" - басил он - "Источник Чистейшего Совершенства?.
   Остановился.
   - "Иль так например: "О" - опять забасил - "Абсолют, так сказать..."
   Вдруг совсем удивился - до крайних пределов, почти... до досады.
   - "А он мне на это: "Да: вы бы, Михаил Васильич, - без т_а_к
  с_к_а_з_а_т_ь: "О, А_б_с_о_л_ю_т", а не "т_а_к с_к_а_з_а_т_ь, о Абсолют!" Я
  ему: "Да помилуйте, что вы, да разве..." А он" - удивление, боль и досада
  теперь написались над папиным носом, под папиным носом - "А он...".
   - "Он, представьте - исчез!"
   И свирепо развел он ладонями.
   - "Вот так история!"
   Гулко пошел разводить дуботолы ногами по плитам паркета; и мне
  показалось, что тетя - живеет, бабуся - белявица, мама - совсем ароматница;
  заананасились духом мы все; а в открытые окна прошел ветерок от Небесной
  империи, где возложили китайские канфы; так небо накрыло нас всех головою
  своею; наверное, папа, - крещеный китаец!
   . . . . . . . . . .
   - "Лизочек теперь веселится у Усовых: я, вот, - куда уж: такая
  несчастная, жить я хочу; а нет жизни" - бывало печалится тетя.
   Я папа на это выходит таким лоборогом, подкидывая тупоносые ноги, не
  подгибая колени, засучивши руки за спину: не клонится ухом, но слушает
  духом, закрывши глаза и стараясь попасть нога в ногу.
   - "Да полноте вы, Евдокия Егоровна!" -
   - и начинает теперь из него
  погрохатывать: выливнем слов, выдыхаемых; грохало свежестью света; срывалося
  ясным разглядом; и - зажигало закаты; везде по столовой кидались
  блестянники; грохало в нем, прорезаяся в черточках всей несуразной его
  головы, как-то косо сидящей, малиновеющей как-то не цветуще устами;
  лазоревым взором выхватывал он из себя уверения в том, что достоинство - да!
  -
  - человека - огромно, что...
   - "Знаете, Евдокия Егоровна, вы ведь - вселенная: пересеченье монад; а
  монада есть мир!"
   - "Что вы плачетесь?"
   - "Э, да смотрите бодрее: ходите с высоко приподнятым лбом!"
   И заходит с высоко приподнятым лбом, бело-розовый весь, белосветый, на
  толстых ногах, - по годинам, заглядывать в смежную комнату, точно в грядущую
  эру, где -
   - да! -
   - Евдокия Егоровна, знаете ли, наконец обретет вновь
  уверенность: перенести свою долю!
   И раскидавшись ладонями, он собирал в доброемное лоно сырой материал
  переплаканных слов, превращая его, как господь, в бирюзовые ливни, в
  перловые ясности; точно какой синеокий, бывало, прийдет к нему в очи; и -
  духом исходит на нас: на паркеты квартиры, напоминая Сократа, пред ядом; и
  припадает всем корпусом к стулу; и - шепчутся: бабушка с тетечкой:
   - "Вот - человек!"
   - "Золотой!"
   - "Бриллиантовый!!"
   Видим: со срезанных тучек слепительно брызнули светом: края, обода; вот
  уже - напурпурились, напепелели, намеркли; стеклянное небо, превысясь, ушло
  в безнебесие; снизу ярчела полоска: китайского шелка...
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Мне ведомо: "силы", в нем жившие, после паденья с великого в грохот
  смешного, невидимо ширились пальмами света; и - "рай" поднимался: густой
  атмосферой; гласила и мама; с огромной серьезностью:
   - "Да, Михаил вот Васильевич...
   - "Что?"
   - "Да он - "сила"...
   Так в слабой потусклости кабинетика, серозеленого, серо-кофейного с
  прорезью ярко-оранжевы! бликов (от лампы) таилася мощная гамма персидских
  пестрот, выгрохатывающая гласом Духова дня.
   Да, вот такою мне чуялась "с_и_л_а", лучимая им; и - да:
  "н_е_к_о_т_о_р_ы_е" - пенаты: меня проницают; квартира пронизана ими; струят
  стены - ток; этажерки, столы, кресла, стулья стоят в неподвижной грозе, -
  заряженные; если бы знал "электричество", то я сказал бы, что лейденской
  банкою папа поставлен средь комнат: о, о! Не касайтеся шарика банки: укусит!
  О, о! Не дразните! стрельнет он иглой (шаровая поверхность его головы
  походила на шарик от лейденской банки); и г_в_о_з_д_и летали; и воздух
  квартиры, каким его помню, - "гвоздиный"; -
   - широкоплечий, короткий - мой
  папочка был, как... большая чернильная банка...
   "Н_е_к_о_т_о_р_ы_е" (элогимы!) сидели глубоко и молча; столкнувшися с
  подлостью, грохали "бацом"; и взрявкивал, как... на Делянова, на министра, в
  гостинице, в номерочке, куда он сложил чемодан по приезде своем' в
  Петербург, где унизили папочку коридорные слуги, которым казался он жалким
  (он с ними шутил), - до минуты, как подали карточку в маленький номер:
  министр просвещенья приехал с визитом; и папа подшаркнул министру; и подал
  приветливо руку ему; чрез секунду уже он заерзал на стуле и, полусдернув
  настольную скатерть, вдруг ерзнувшей в воздух рукой, - он упал на Делянова
  "б_а_ц_а_м_и";
   - "Как же вы, батюшка?"
   - "Эээ?"
   - "Э!"
   - "Оставьте!"
   - "Да полноте; полноте!"
   - "Да уж куда тут!"
   - "Эхма!"
   А как отбыл министр в министерской карете, пред папой все - в вытяжку!
   Папа кричал на студентов, доцентов, профессорш, профессоров,
  литераторов, болтунов, либералов, министров; и в "с_ф_е_р_а_х" его уважали:
  -
  - я "с_ф_е_р_ы" себе представлял "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_а_м_и", не отвердевшими
  в шарики: шарик земной - отверденье такое -
   - его сослуживцы и робкие жатели
  рук (уважаемые и "ж_а_е_м_ы_е") после туда проходили: в министры; а он
  оставался "д_е_к_а_н_о_м", вертя как угодно колесами, -
   - (о которых я думал,
  что это колеса... какие-то... Iезекиилевы) -
   - факультета! -
   - Да, да: в "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_ы" его не пускали, боясь, что завертит
  по-своему он "к_о_с_м_о_с_ф_е_р_ы" такие, -
   - так точно, как вертят скрипучею
  ручкой кофейницы, или как вертят хрипучей шарманкой, взгрустнувшей
  Травиатой -
   - представилось: -
   - верно, он в форменном фраке заводит тягучие
  арии: в университете, на дворике, прямо под окнами Марьи Васильевны
  Павловой, ей приподняв котелок:- и ему из окошка она, прямо под ноги, бросит
  медяшку, ее завернувши в бумажку: там папа "всем" вертит!
   Но "с_ф_е_р_ы" не любят, чтоб ими вертели; они не даются; а папа вдали
  проживает от "сфер": -
   - наконец представление "с_ф_е_р_ы" окрепло: оно -
   -
  полый шар, изнутри освещаемый светом; туда пропускают невидимый дух - из
  кишки; и вот - дутая "с_ф_е_р_а"; попасть в нее можно: для этого надо
  протечь из кишки, превратиться в "о_т_с_у_т_с_т_в_и_е" (там все -
  "о_т_с_у_т_с_т_в_и_е"); папа п_р_и_с_у_т_с_т_в_о_в_а_л всюду; и в
  "с_ф_е_р_у" пошел бы просунутым хлястиком, не подтянувшись и выпятив прочный
  живот: все бы лопнуло, так, как пузырь,, световою блеснув оболочкой... из
  мыла; -
   - для папы такие надутые "с_ф_е_р_ы" - пузырики: он надувал их из
  мыла, забавя меня; выдувал до меня: выдувал из огня; и смотрел, как летают;
  и тыкал в них пальцем; иные из них отвердели; и - да: на одной мы живем
  (земной шарик есть "с_ф_е_р_а"): -
   - и папочка наш, выдувающий шарик - земной,
  вызывает во мне восхищенье и трепет; он - строит "м_и_р_ы", опускаясь, где
  нужно, на них и блуждая там "спутником" из Андерсеновой сказки, не узнанным
  теми, кого он проводит до цели, - с огромным зонтом, с котелком, сбитым
  чьею-то злою рукою на лоб; повстречался он с нами; и нас доведя, он покинет,
  махнувши прощально рукою по воздуху: -
   - нас он покинул: прошло восемнадцать
  уж лет, как ушел он себе: в световые свои космосферы! -
   - я знаю: в веках
  переряжен он многое множество раз; посетил Авраама; откланялся: нет его! Но
  Авраам исполняет завет, потому что он знает: появится папа: и - спросит
  отчет: -
   - и боюсь я: худыми поступками явно желтеет моя малокровная жизнь:
  мышьяковая зелень в глазах, под глазами! -
   - он после уже, не замечен никем,
  проживал на квартире, в Содоме; и так же, как мы, содомляне глумились! он -
  тихо, покорно сносил: -
   - ("Михаил наш Васильич-да, да: человек без характера; он - кипяток, он
  - горячка, но - тряпка какая-то")! -
   - Мама не знает, в чем "с_и_л_а": я -
  знаю: -
   - и держит сокрытая "с_и_л_а" меня.
   Знаю: я заключил с ним завет; на Синае, коленях своих, передал
  содержанье двух книжечек (малой зеленой и малой лиловой: то-Ветхий и Новый
  Завет); если я, уподобясь евреям, заветы нарушу, последовав зову кричащей
  мне мамочки (- "Котик, сюда: не смей слушать отца!"), если я убегу за альков
  сотворять с ней тельцов из конфетинок, ленточек, бантиков, пряжечек и
  эластичного, китова уса, корсетного, буду потом я охвачен паническим ужасом;
  будет не "г_в_о_з_д_ь", а - почище "г_в_о_з_д_я":
   Будут громко разбиты скрижали "з_а_в_е_т_а"!
   О, нет, лучше уж быть заушаемым, мамой терзаемым; что ж: христиане
  терзались; и львы выпускались из клеток; так я: запираемый папой в немой
  кабинетик, как в клетку, - учусь; он - уходит из клетки; в открытую дверь
  пролетает рычащая мамочка, львица; но то - испытание; львица - личина,
  подобие, все-таки: "символ" пребольно дерется; но "с_и_л_а" завета - со
  мною; и с мамою я не иду пировать по-язычески: я отвергаю рукой шоколаднику
  Крафта, прижавши сухую, немую скрижаль: буду "с_и_л_о_ю" я!.. -
   - Потому что я
  видывал "с_и_л_у" огня, потому что я слыхивал звуки "г_в_о_з_д_я"; и мне
  ведома участь Содома!..
   . . . . . .
   Он снял там квартиру, выказывая смехотворную слабость; чудаковато,
  рассеянно он вычислял вместе с Лотом, талантливым молодым человеком в очках,
  проводимым сквозь строй содомлян: к "д_о_ц_е_н_т_у_р_е"; и содомляне
  кричали, как мамочка:
   - ?Нет, он воняет трухою!"
   Но Лота он вывел; и снова вернулся к себе: и бросали в него очень
  тухлые яйца, воняющие пептонами; он же в открытую форточку выставив
  "г_в_о_з_д_ь", как зарявкал, устроив мгновенно им Мертвое море; и перебрался
  он в Грецию, претерпевая невзгоды от очень строптивой квартирной хозяйки,
  Ксантиппы; там выпивши яд, появился в шестнадцатом веке - заплатанным
  странником: с тем же огромным зонтом, с котелком, в сюртуке-лапсердаке;
  стучался под окнами; встреченный, тихо садился за стол, принимался
  рассказывать так же, как Доте, - "М_о_н_а_д_о_л_о_г_и_ю"; тут незаметно он
  путался, видя упавших надеждами; и пересказывал личные впечатленья событий,
  происходивших при... Кесаре Августе и при Понтийском Пилате; он там,
  притаясь за обломком, не видимый вовсе Марией, но - видимый И_м, -
   - от
  Н_е_г_о непосредственно получил указания, как поступать и что делать, - в
  тысячелетиях времени; тут же, пройдя по векам, напрямик, перерезав большую
  дорогу, явился звониться: к нам в комнаты, - с очень набитым портфелем,
  набитым "Заветами"; ныне - невидимо служит и тайно всем нам образует: -
   - он
  встретился с мамочкой: мамочка, бабушка, тетя и дядя уже голодали, когда
  растранжирила бабушка "все"; двадцать три жениха, как собаки, сидели
  вокруг, предлагая жениться; но папочка выручил, выведя мамочку под руку и
  приведя ее в дом Косякова (а женихи разбежались) -
   - и мамочка знает: "в_с_е"
  знает; и знает, что папа позволил себя ей ругать, но... до... до...: до
  "г_в_о_з_д_я"; до "г_в_о_з_д_я" и ругается; и водворяется после
  "г_в_о_з_д_я" величавая строгость и ясность "п_р_о_с_т_ы_х
  о_т_н_о_ш_е_н_и_й": зеркально, хрустально, как в день мироздания! -
   - если
  преступим мы "г_в_о_з_д_ь", оборвутся вновь "к_р_а_с_н_ы_е л_и_в_н_и", и -
  Мертвое, горькое море откроется в комнатах тотчас.
   . . . . . . . . . . . .
   Вращается веретень дней: в тень теней!
  
   ОМ
  
   Рай-блестянник.
   От веточки разойдется разрывом; звездее и - хвост изольет; и кометой
  прокапают перья и - фукнется крыльями: -
   - райская птица! -
   - А то из огней и
  теней прокипит полосатость; и - рыкнет: то - тигровый зверь, нареченный мной
  тигром за игры теней и огней, образующие световую его оболочку:
  "т_и_г_р_у"... Вот -
   - древесность поднимется вверх крылопером; в средине
   надуется Диск, выгибая двукрылие и опадая дождем светорозовых
   перьев, ему образующих тело:-
   Оно разорвется и -- -- -- Разорвется Он грудью
   выбьет огромный све- и выбьет Мечом; про-
   тящийся гейзер, стрель- несется Любовью: Ог-
   нувший столбом, как нем, как Мечом, в ми-
   Мечом, в мировое ровое
   Ничто!- -во Все!
   - Узнай, что тот Меч есть -
   Архангел; зовут Ра-
   фаилом его:
   Рафаил
   Звук
   раз-
   ры-
   ва! -
   - Да, Рай есть блестянник! -
   -
  Деревья, схватились развесистым склянником, ясным сквозным серебрянником в
  тысячеветвий Светильник, пронизанный золотой теплотой канители и красной
  светлицей; все, что ни есть, прохватило себя световой канителью; все - нити
  и бусы; цветы, как фонарики; и не плоды, а шары разрезвилися искрами,
  играми: тиграми! Издали, где началось Семиречие - пальмовый лес забывает
  расплавом кораллов (стволами) и движется кронами светоперых пальметт,
  образующих задышавшее, пестрое, полосатое небо: -
   - да, в Персии эти цветные
  ковры - оплотнение древнего неба: из Персии видели (издали) иллюминацию с
  Тигра; летающий фейерверк Рая; туда Заратустра, быть может, - порой
  приглашался!..
   В тверданистых лабрадоровых почвах, пьянея, пенеет Евфрат, ударяющий
  бисером в берег; а Тигр - колобродит: в крутой Лабрадор (где-то издали); над
  Лабрадоровым комом, приподнятым выше небес, разорвет, - будто трубами:
  бубнами:
   - "О!"
   - "Ом!"
   - "Мирамма!"
   И - повторяется: "Он, мир, - Брама". И пишется: Махабхарата: -
   - я
  уплотнил в продолжениях жизни моей подымавшийся звук: -
   - "Ом-мир-мира-ам-амо!" - -- -- "Неизреченный
   мир, дивный, -
   люблю!"
   - "Амма-амо-мам- - "О, кормилица,
   мама!" люба: ты - матерь
   материи!"
   - в Рам-рама-брам- - Герой, посвящен-
   брама!" - ный, - как бог!"
   - И мы тут распадались на возгласы: и собирался из возгласов
  возглас ответный:
   - "О!"
   - "Ом!"
   - "Оммирамма!"
   . . . . . . . . .
   Мы знали: идет Оммирамма по саду - Невидимый; помнится -
   - видим состав
  из Светильников, скрещенных, бурно взрывающих пламень, в котором он ходит, -
   -
  и пламень, как Куст, полыхается, в выси; отсюда, из Свешников, он разливает
  перловую бороду (а водопад бороды называется богом); свергаются в горсти
  подставленных нами ладонок кипящие образования, а_с_т_р_ы (иль звездочки);
  астры влагаем мы в бурю светелицы; и канитель собирается в тело: в
  астральное; так образуем кругом Животы, иль животных; то акт нарицания.
   Бородяной же Поток есть собрание Светочей, или Начал: Борода, излитая
  Потоком, - Начала: Времен.
   Показуется изредка световое двуперстие в Свечниках; и - происшествие
  странное, странный Состав из Светильников, движется: далее!
   . . . . .
   Это и было живое прохожее Древо, плодами которого были мы сыты;
  Коллегия Свечников, или Начал - Времена; они - круг. Но отпала одна из
  Светилен, Дикирий, - светильня Состава, заползала палкой подсвечника;
  выставив свечи, как роги, присвоивши имя огромного круга Начал: так явилась
  Змея - бесконечное Время, начало свое потерявшее; это "н_а_ч_а_л_о" осталось
  в Составе Начал.
   Очень скоро Дикирий распался на Дня и Кирия; так появился в раю
  самозванец, себя именующий Дивным Владыкою: он научил нас отведывать звезды
  Потока, которые в горле у нас оплотнели, как грешные яблоки: -
   - помню, как,
  бурей меня выметая из рая, неслась канитель золотая, когда-то святая -
  неслась, облетая: средь почв и земель, близ Тигра, куда я излил все рабочие
  поты свои: так развел я близ Тигра просторы болотистых местностей с
  "c_u_l_e_x'о_м", заражающим малярией меня: -
   - ах, спросите, пожалуйста,
  месопотамца: здоровы ли местности Тигра; почешется он под тюрбаном,
  сконфузясь:
   - "Не очень, саиб!"
   . . . . .
   Занимаясь сложением каменных, твердых столбов, из которых сложилось
  потом Вавилонское наше плененье, не очень-то я...; впрочем: было пока еще
  сносно: -
   - пока патриархи водили, я понял: они суть Отцы от Начал, или
  "папы"; я их разгадал: патриарх - переряженный Свечник Состава, завернутый в
  ризы: как старый, рождественский Рупрехт, напялит седую, кудластую бороду,
  солью осыплет ее, чтоб блестела, приставит к Безличию нос (из картона) и,
  облекаясь в виссоны, торчащие золотыми горбами, как у священника, он выдает
  свою жизнь лишь концами воздетых светильных огней, - то зубчатой короной, а
  то бриллиантовой митрой, напоминающей митру вселенского патриарха; и ставит
  на тумбочку чашу: с заветами, нам об'ясняющими период явленья его; -
   -
  Патриарх открывает период, проводит; потом у порога другого, становится
  вдруг он "Е_н_о_х_о_м": берется на небо, оставив: пустые виссоны, огромную
  бороду, нос!..
   Ныне водит нас папочка; Мафусаил водил прежде; водил Авраам; поведет...
  кто еще? -
   - Так открылося, что патриархи - "Енохи"; Мафусаил был - "Енох";
  Мельхиседек - то же самое; то-есть, которое в небо берется живым, облачась
  при сошествии с неба на землю в почтенные, патриаршие, стариковские - ризы и
  раки: -
   - да, да: "с_т_а_р_и_к_и" образуют союз; "с_т_а_р_и_к_и" твердо знают,
  где раки зимуют: зимуют на небе, где все старики, образуя одно
  "с_т_а_р_и_к_о_в_с_т_в_о" - бормочущим рокотом выгромыхивают заветы; и
  пшамкают святости; слов не расслышишь: -
   - но слышишь: сплошную невнятицу,
  шопотом выговаривающую беззубо:
   - "Бфф!"
   - "Бфф!"
   - "Бэф, бэф, бэф!? -
   - в перекатах, где -
   - не-ко-то -
   - рр -
   - рр -
   - рр -...
   Н_е_к_о_т_о_р_ы_е, к_о_т_о_р_ы_е!
   В папе - "о_н_и"; и "они" есть лишь "он": электричество, патриаршество,
  "некоторые, которые..." - в папочке: -
   - папочка - тоже Енох: подвязав себе
  бороду и подвязавши живую лягушку, свой нос, - из-под носа "е_н_о_ш_и_т":
  священным заветом! Он - в утреннем, сером халате, обшитом малиновым плисом,
  с кистями, с малиновым плисом обшитыми рукавами, напоминающими патриаршее
  одеяние, - вкладывал в грудку мою роковые познания эти; испуганный тем, что
  в столовую часто врывается мамочка, стал запирать по утрам в кабинете меня и
  рассказывал походя мне, умываясь и фыркая брызгами, про патриархов, навеки
  связавших нас с ним, священнодействуя перед краном, стуча зубочисткою в
  жесть рукомойника, за которым на стенке, я знаю, висел и таинственный
  "гвоздь"; все деяния папочки напоминали деяния архиерея, в сверкающей митре
  по середине сверкающих заиконостасных пространств - над престолом, скалой
  Лабрадора; "е_н_о_ш_и_л" он носом и воздевал рукава над фарфоровой чашею:
  умывального тазика; и из прищуров, мокреющих, широконосого лика, - гласил:
   - "Да вот, Котенька: тут..."
   - "Братец мой!"
   - "Тут: Авраму явилися странники", то-есть, опять-таки "папы"...
   - "Явились, сказавши: Аврам, будешь ты - Авраам!"
   - "Знаешь ли..."
   - "И родишь, знаешь ли, - Исаака!" - меня!..
   А когда доходило до жертвы, то мы упирались естественно в гущу семейных
  забот, потому что моею домашней заботою была именно, - жертва: достойно
  возлечь на огромнейшем камне, чтобы достойно быть закланным: мамою!
   . . . . . .
   Вижу я сны, будто папа уроком венчает на царство меня; он приходит с
  дарами познаний, как с чашею, переполненной драгоценным каменьем, парчами и
  вкусными фруктами; он безглагольно стоит парчевым алтабазом, стоит с
  ананасом, с апортом, иль гусевым яблоком, даже с антоновкой, духовым
  яблоком; днеет; и скатится звездочка - светленьким следиком, к утру возложат
  атласы, китайские канфы; природы, как древний китаец, древнеет проростами; и
  из Небесной империи веет в окошко лазоревым воздухом.
  
   КРАСНЫЙ АНИС
  
   Вечерами апреля идет голубое раздолье и алые зореньки; тучи - златые;
  слагаются: в голубо-алое, в голубо-златое, в золото-алое; август - лиловый;
  июль - серо-сизый, гнетущий жарою; в июне: закат-золотильня, закат -
  золотарня; Маруся - заря, златобровая, ходит по улицам мира; золотолеею
  дождики сеет она на Разваню; полезет Дадон, очень толстое облако: бухарит
  бубнами!.. Грохотко!
   . . . . .
   Майское утро; пастух, как петух, забехтит на окошко из строгого рога -
  от каменной тумбы Арбата; сквозь сон я расслышу бехтение: шесть! Колоколец
  коровы долд_о_нит; к заставе проходят коровы: краснухи, пеструхи; на улицах
  очень не-людко; лишь пустомель дворников гонится метлами.
   Сплю...
   . . . . . . . . . .
   Васильковое небо - с коричневым коршуном; коршун от неба на землю
  сигает - за крышу; захлопотали, расхлопались золотохохлые курицы; коршун -
  над крышей несется обратно; и слышится папочка, кириелесящий куралесину;
  носятся желтые моли; а ходим на новых путях: по Пречистенке, Стоженке; тянет
  сквозь почки ласкательным маем; и видятся дом шоколадного цвета (здесь будет
  когда-нибудь штаб), дом Ганецкого да колоннада Мариинского института с
  глухой кавалерственной дамой Чертовой - глухой, а не пиковой; Кистеров дом;
  вон военный, оттуда выходит: сам Кистер.
   А мы возвращаемся: Левшинским!
   . . . . . . . . . .
   Были мы раз за Москвой-рекой: там за рекой приседает Москва, плотенея
  домами; там домики обставляют дома; вылезают домовины, каменно виснут
  домищи; и Кремль разордеется, ставя, под небо Ивана, своей палец в
  наперстке; золото-жарней огромнеет Спас; колокольни, как пасхи; и башни,
  как... бабы: совсем, как закусочный столик?
   Москва!
   . . . . .
   По утрам мы украдкой бежим по "Завету", зелененькой книжечке:
  грехопаденье, потоп, патриархи, Египет, Синай, разделение царства, пророки,
  цари - позади; прикатилося новое времечко крашенным красным яичком,
  закусочным столиком, пасхою, чмоком, и говором общим: "Воскресе, воистину!"
   И каталажина грохотких, грохлых катанцев - в открытые окна; и то
  упраздняется бог, у которого - борода; начинается: сын человеческий, прежде
  меня пострадавший; и тем искупивший; и мне надлежит искупить; кто еще не
  искуплен?
   Да мамочка!
   Это рассказано папою, вынуто из лиловенькой книжки с калиновым
  солнышком новозаветного лета.
   О мамочка, ангелица-белица, ты кажешься львицею, уготовляя чистейшую
  участь: помучить меня! И я мучаюсь мыслями, стоя под окнами: чист ли, очищен
  ли; -
   - а в васильковое небо змеярочка, змей из бумаги, как дернется, дуги
  рисуя, протянутой дерюзгбй из мочала; но ветер спадает, -
   - и -
   - дергаясь
  тарантой, дроботунит бумагою змей: обнаружилась желтая рожа над крышею!...
   Я за спиною жарит - от додонного тела, от парусинового
  лепетуна-пиджака: это папочка прижимает к груди; точно участь провидя мою,
  мне синеет глазами; пойдет златоискр, златосверк от меня, от распятого...
  мадам Горнунг, -
   - которую пригласят из ее стрекоточного заведения для
  свершения всего этого: Котиково распятие, - эй, вы послушайте! - будет,
  когда, приготовившись, Котик подаст вам ладонки; и папа прорявкает:
   - "Се, человек!"
   Под очками сверкнут два бирюзника: папины глазки; заплачет он?
   . . . . . .
   Да, он заплакал, когда раскатался скандал; анафематила мама и била меня
  за вступление в Новый завет; папа это увидел; хохлатый, он яркою лицевою
  багровиной бросился, и дубобоко он вырвал меня, принапялил касторовый серый
  колпак с очень режущим ластиком мне на вихористый лобик и выпихнул силою; мы
  покидали навеки родимый вертеп; и бежала за нами собака-вавака; и -
  амкала-гамкала: Иродов воин!
   Мы бросились к первой пролетке; она тарарыхнула; папа накрыл меня
  крепким об'ятием; старое это моржовье лицо припадало губами ко мне,
  претяжолко выревывал папа: так жить не возможно; у нас - безысходное
  злобство; скопилося много: и псины, и зляны; пропсеть можно вовсе - в таком
  злообразии; -
   - и тарарыкала это же самое выцветшим цветом пролетка,
  подпрыгнув раскоком под кумачевою занавеской, которая кинулась в нас
  пузыристо с окошка и под которою лопасть зеленого фикуса, точно приветствуя,
  переплеснулась; -
   - а я отвечал, но не помню, что именно; так мы вступили в
  завет, на извозчике, для очищения нашего дома от псины и пыли; -
   - но дернул
  сухой пылелет вереею крутимых бумажек, быстрее винтами; пошел ветродуй,
  ветрогар, ветросвист; снова дернулся змей из трубы в пылевое и слетное небо;
  но, зацепившись за сеть телеграфных столбов упадающей, яркой бумажною
  мордою, - дрябло повесился; -
   - тут я подумал: да, да: я как льстец под
  словами, - змея под цветами; и мне захотелось: распяться... -
   - бурели
  столбищи пылищи Девичьего поля; сквозь них была скачка на нас бело-серых и
  мраморных коней; блеснул, позумент и простертые сабли драгун, этих мчащихся
  воинов Ирода, сделанных мамой -
   - там - плац для ученья; теперь же, за
  сквериком, клиники там!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Я не помню, что было у дяди Ерша, куда папа привез меня, битого: было -
  орависто, многосемейно; от капельно-малой постельки на коврик ко мне
  перевесился с кубиком очень назойливый зоя, двоюрный мой братик, совсем
  обессиленный; я попытался его исцелить: - не целился; кругом собрались
  ротыши, сопляки - малыши; -
   - Мы тебя "вздедерючим!"
   Зад_у_милось мне - на весь день; -
   - раз я видел: Дуняша, проплюнувши
  гвоздик себе на мозоль изо рта, колотила по шляпке железкой, приставивши
  гвоздик к багету; тяжелую штофную штору повесили: -
   - здесь на столе я
  возлягу; сперва все за_а_довит; знаю: задышит угарным своим газодуем душник;
  и откроется запах пептонов; и перетопами неизбежного выйдут из двери с
  ореховым крепким багетом, сломавши мне плечики; будет же шествие: через
  гостиную с "д_о_р_и_н_о_с_и_м_ы_м_и ч_и_н_м_и", с портнихою-стрекачихою,
  вызванной мамочкой, Каиаффой моей, - с мадам Горнунг, которая прикал_а_кает
  с белошвеями к детской, где стелется морок: -
   - пространство - изболтано;
  время - оболгано; и беспричинно причинность чинит-учиняет законы; снимает
  иконы и дарит законы, где гонят погони - исконные кони; копытом копают по
  полу, и... -
   - "Да минует меня сия чаша" -
   - тогда носорогая Горнунг, огромная,
  черная, в адовом платье (за ней - белошвеи) является, руки свои протянув; и
  гагакают громко, как черные галки:
   - "Распни-ка!"
   - "Распните-ка"...
   И - придушитикой: гнутым багетом! В сердитую тучу все сгинуло; злыднем
  прикрыло; моя Генриэтта Мартыновна - в слезь! Знаю, знаю: заадовит перед
  столовым столом, где разденут и будут смеяться над голеньким мною; и
  Горнунг, глотая слюну, пропластает мне ручки; велит белошвеям взмахнуть
  молотками: долдонить по шляпкам гвоздей молоточной железкой - к багету! Уже
  окровавится десятерн_и_к моих пальчиков; буду висеть на багете, давая свои
  наставленья Дуняше рыдающей - вплоть до иссопа,
   В квартире профессора Помпула будет удар - растяжелый, дубовый; в
  расселину стен протопорщится Помпул, двухохлый и глохлый, свидетельствуя:
  совершилось!
   Тогда: -
   - небеса просветятся таким аксамитово-синим; взлетят облака
  бархат_а_ны; -
   - совсем персиканы! -
   - И алтабазом, персидской парчою,
  обветрится небо, чтоб быть амиантовым, меркнущим в золото-хохлое облако; -
   -
  снимут меня: и двадцаткою демикотона с кровавою меткою "Е_л_и_з_а_в_е_т_а
  Л_е_т_а_е_в_а" поскорей обвернув, отнесут в сундучок, где упрятаны крупы,
  откуда раз вынули дохлую мышку; и будут сидеть и молчать; кто-нибудь
  прикурнет к сундучку; кто-то скажется плачем над мертвеньким Котиком; а уж
  по комнатам дилиньд_и_кает воркотун; и все - слушают:
   - "Что это?" -
   - Белобубенчики: я - воркотуню... И все приголубятся; всем
  просияют: все свечи, все лампы, все звуки, все речи; и папа, поднявшись
  главою семейства, взволнованно очень поведает:
   - "Котик воскрес!"
   В этих мыслях провел я весь день у Ерша: о мучениях мне предстоящих на
  завтра я думал, пока за окошком не высветился студен-камень зеленоватый - из
  неба; -
   - со дворика видел я: -
   - мокренький кустик - золотоносец какой-то;
  оттуда - воняет (и да: золотарь, да и тот не заходит сюда); были там
  златорылые свиньи; и - чавкали, чавкали золото; но по поднебесью бледносиние
  шпаты какого-то лунного цвета уложены; -
   - то - амианты -
   - зензею зензеял
  комар: зазиньзинькал мне в уши; меня понесли на диван - зевачом. -
   - Так
  запомнился вечер!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Проснулся в руках Генриэтты Мартыновны: мама за мною послала ее:
   - "Kotik, komm!"
   Мама встретила, двери открыв, ангеликою: крыльями шали накрыла; и -
  плакала вместе со мною:
   - "Мой миленький, маленький: ты уж прости, Христа ради!"
   Я был, как воскресший; ходил в златоемы зари и смотрел, как над крышным
  железом, распучась, торчали кипучие зеленодары из листьев: хотелося кануть в
  оливковый сумрак стволов.
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Будто этой весною воскрес, пребывая нетленно (и нощно и денно) в
  событиях галилейской квартиры, пресуществляя ее очень грешную, очень
  арбатскую жизнь: -
   - Иудея - гостиная; и Галилея - столовая; выточи, в_и_сенцы
  света лежат светославами на алебастровом бюстике, или - апостоле; с озера
  Тивериадского, коврика, я простираю кисейную руку; от кресла лысеющий папа,
  зимарь, побежал по воде, - мне навстречу, подставив ладошки (такой
  дароимец!) за солнечным, брошенным зайкой; меня -
   - уже нет! -
   - Я прошел
  Галилею; я ножками меряю малый квадратик паркетного пола:
   - "Вот здесь, вот на этом паркетике - будет сошествие Духа; а вот на
  этом оно - не свершится!" -
   - Уже на одном ? светов_и_т, светослав, светодуй! На другом -
   -
  маарам_о_рахи пыли!
   . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
   Одно неизбежное солнце упало на землю; садится на землю: садится за
  землю!
   Другое, возбежное, явится утром: надуто, пурпурово; бегом пройдется; и
  - скажется -
   - маленьким: вот оно, желтая блеснь! Вот малюсенький, яростно
  скачущий в глазках кружочек, мерцающий до-синя, после же: -
   Старый закат - златоуст!
   . . . . . .
   Или вот, представляется мне: -
   - Соберутся у чайного столика -
   - папочка,
   - мамочка,
   - бабушка,
   - дядя и
   - тетя -
   - а Ген-
   риэтты Мартыновны -
   нет, потому что она
   лютеранка; -
   - возникну
   на столике я перед ними:
   - "Даю вам - мой мир!" -
   - и простерши ладонки, на них покажу две
  багровины: выли (волдырики, пробитии); заотделяют от скатерти -
   - под потолок!
  -
  - где блес_о_чусь я в_ы_течью света; сбегу огонечком над папою, мамою,
  дядею, тетею; я -
   - надвисаю теперь, распа_я_нный на пестрые пятна захожего
  света, на обагрения подокон-
   ников, -
   - перед которыми скоро бабуся затеплит лампадку;
   лампадка горит;
   я - невидим,
   неслышим, -
   - как речь безглагольная; здесь по
  ночам проливаю лилею; и мама узнает свое благовестие в ней, когда, вспомнив
  о Котике, очень бессонною ночью опустится в складочки спущенных штор; из-за
  складок склоню я свое ангеличье, свое серебричье...
   . . . . . . . . . . . . .
   - И вижу я -
   - папа венчает на царство меня: он приносит дары в
   дориносице; передо мною стоит с парчевым алтабазом, стоит
   с ананасом, с апортом, или с гусевым яблоком, - даже: с
   антоновкой, духовым яблоком; и - утверждает:
   - "К Андреям Наливам - нальешься ты знанием!"
   - "Будешь - плод зрелый!" -
   - И то происходит в Касьянове, где
  я стою в колос_и_нистых сеянцах, в Тимофеевых травах, в других ароматах. Уже
  золотянкою, нитью златою, затеяла баба-заря сарафан во все небо.
  Касьянов-распятель, хозяин имения, где мы летуем, проходит в свою ананасницу
  - там средь зеленых боскетов; и он есть маркиз с очень-очень нерусскою
  речью, которую уважают так все.
   - "Не пора ли вас, Котика, - а_р_к_е_б_у_з_И_р_о_в_а_т_ь: расстрелять
  а_р_к_е_б_у_з_о_й моей?"
   В ананасниках - раскаленная пещь; выгоняются нам ананасы; туда, Даниил,
  я могу быть повержен!
   Я знаю во сне, что не здесь, на Арбате, мой крест, а в Касьяновских
  луговинах, в сланных муравицах, где, тихо журкая, брызжет еланный ржав_е_ц и
  студнеет железистым, водным лазориком, где на заре - Назарея, где сивый
  старик на кал_и_чине слепо жует а_р_ж_а_н_у_х_у, налобив безухую и
  кругловерхую а_с_ь_к_у, шапчонку, где зори, достойные бабы, надев сарафаны
  свои, з_л_а_т_а_р_и, приготовят на небо мой путь, как... Илье, и где все
  угощаются красным анисовым яблоком.
   Папа и тут восстает предо мной, гремит оглушительно:
   - "Будет - восстание красных анисов!"
   . . . . . . . . .
   И я просыпаюсь; и вижу в окошечке, скатится звездочка - светленьким
  следиком; к утру возложат атласы, китайские канфы; природа, как старый
  китаец, древнеет проростами; папа - крещеный китаец!
  
   -----

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru