# Памяти художника-моралиста

Андрей Белый

## ВАЛЕНТИН СЕРОВ В ВОСПОМИНАНИЯХ, ДНЕВНИКАХ И ПЕРЕПИСКЕ СОВРЕМЕННИКОВ


## 2


## АНДРЕЙ БЕЛЫЙ


Статья "Памяти художника-моралиста", опубликованна в "Русских ведомостях", 1916, 24 ноября, No 271.


## Памяти художника-моралиста


Покойного не удалось мне узнать коротко. Тем не менее десятилетие я довольно часто встречался с Серовым.

Есть ряд людей, окруженных блещущим веером своих проявлений; люди эти производят впечатление павлинов, распускающих в обществе радужный хвост; В, А. Серов, каким видывал я его, обыкновенно молчал; но невидимый ореол обаяния сопровождал его всюду; в том невидимом и неблещущем ореоле опадали павлиньи хвосты,-- о, сколь многих! В том невидимом и неблещущем ореоле, наоборот, молчаливые, скромные, тихие люди начинали как-то сиять. Такова была атмосфера Серова; такова была моральная мощь его человеческих проявлений и творчества. В комнату он входил как-то тихо, неловко, угрюмо и... крадучись; в комнату с ним входила невидимо атмосфера любви и суда чад всем ложным, фальшивым; так же медленно, не блистая радугой красок, входило в сознание наше его огромное творчество,-- и оставалось там жить -- навсегда.

Не было никакой возможности в присутствии Валентина Александровича говорить без ощущения самокритики; где-нибудь в уголке, сидя молча на стуле, В<алентин> А<лександрович> жестом, молчанием, взглядом, одним метким словом разоблачал, не бичуя, красивое оперение мнений: и павлины из мнений превращались им часто в общипанную сороку; ложные блески гасились им, неложные -- начинали мягко сиять. Он был портретист среди нас; он присутствовал среди нас как учитель, как мастер искусства,-- искусства быть честным; к разговору, к событию, к человеку относился он с той же серьезною строгостью, как к картинам своим: одним метким словом, прищуренным глазом нелепо сидящей на стуле тяжелой, короткой фигуры накладывал он неизгладимейший штрих, поправляя рисунок происходящего вкруг него и превращая его в художественное произведение; этот штрих -- штрих Серова! -- был именно тем "чуть-чуть", от которого начинала картина светиться в ней скрытою правдой; без высказывания, обличения иль защиты превращал он подчас метким жестом своим пышное великолепие слов в безобразный гротеск и кажущуюся однотонность -- в переливы нежного перламутра; я не раз присутствовал при обращении им словесного одеяния в царское платье из андерсеновской сказки.

Я Серова не видел бичующим: -- не был он моралистом в провозглашенье абстракций морали и добродетели, против которых в свое время шел бунт представителей новой школы искусства; его мнение лишь художественно рисовало карикатуры и подлинные красоты; тем сильнее одушевлялось сознание наше при созерцании этих жестов Серова -- красотой и добром. Красота и добро сочетались в единство им: он имел скрытый пафос морального творчества, моральной фантазии: был прекраснейшим человеком, не -- "истом", в себе сочетающим гармонически красоту и добро; точно был он весь создай осуществлять Платоново выражение благороднейший, о котором написано множество абстрактнейших комментарий; его жизнь, его творчество, его слово вовсе не были блещущими извивами арабесок и фейерверками сочетаний словесных; он стоял перед нами как путь: путь самой жизни; его творчество было лишь естественной эманацией, мягким, теплым дыханием жизни личности; оттого-то оно не летело пред нами галопами поверхностных достижений и быстротой эволюции своих форм. Оттого-то он мог на поверхностный взгляд нам казаться скупым и сухим. Эти скупость и сухость огромнейшего дарования воспринимались мною всегда как высокое целомудрие творчества.

В пафосе художественных и моральных исканий плавилась самая его личность; по отношению к нам его творчество было скромным весенним дыханием новых форм или печалью о недостигнутых формах правдивой гармонии.

Это-то создавало вкруг личности В<алентина> А<лександровича> атмосферу ответственной строгости, силы, людей не давящей (многие сильные люди нас давят, гнетут); сила Серова не угнетала и не ломала его окружение, потому что была она силой любви к зерну света, произрастающему в каждом из нас.

То же все зарисовано на холстах, им завещанных нам: линия портретов Серова выявляла в портрете ему присущую и в нем скрытую правду, которую мы в общении с оригиналом портрета не чуяли; разоблачая все ложное, эта серовская линия обличала прекрасное; и оттого-то портреты Серова всегда -- Страшный Суд, выполненный с огромной любовью и силой; личность, стоявшая перед Серовым, преображалась двояко: становилось многое в ней карикатурно, убого; но сквозь ветхое одеяние кажущейся былой пышности выступал подлинный человеческий лик, облеченный божественной жизнью.

Валентин Александрович стоял перед нами судьей нелицеприятным и нелукавым, но нежно любящим подсудимого и несущим ему после строгого разбора всех недостатков правдивое и мягкое оправдание: "Иди, не греши!" В. А. Серов эстетически бичевал; и бичующе выявлял красоту души человеческой. В<алентин> А<лександрович> пред лицом всей России стоял как огромный художник. Почему же этот огромный художник мог казаться иным, скуповатым в своем выявлении? Потому, что мы чувствовали, что его прекрасная личность затаила в себе о, насколько большее, нежели все им написанное!

Валентин Александрович не досказался пред нами, потому что имел он сказать некую великую правду о жизни и творчестве, потому что жизнь и творчество гармонически сочетались в исканиях им пути жизни.

Если внешняя аналогия заставляет меня проводить параллель меж Серовым и Чеховым, то во внутренней аналогии он стоит предо мной как Толстой нашей живописи. Если внешнее проявление его кисти явило Серова пред нами как русского гения, то внутренний жест, аккомпанемент к его линиям, краскам, сюжетам, превышая сюжеты и краски Серова, обнажает нам правду невыявленных его моральных исканий: путей русской живописи. И вот в нем. в этом скрытом своем и глубоко жизненном жесте Серов превышает Серова: в нем жил эпохальный художник, не смогший сказаться во всем своем блеске и молчаливо унесший от нас свое высшее устремление, присущее гениям лишь: сочетать искусство и жизнь: красоту и добро, высоту эстетики с этикой: пафос моральной фантазии.

Импульсом этим стоял перед нами Серов. И ныне стоит перед нами, облеченный невидимо в этот импульс; и ему, отошедшему, можем мы, поклонившись, сказать,-- все, все, все музыканты, художники и художники слова: "Ты -- нам подлинно мастер!"