# Андрей Белый

Борис Зайцев

## Борис Зайцев


## Андрей Белый


Воспоминания о серебряном веке.

Сост., авт. предисл. и коммент. Вадим Крейд.

М.: Республика, 1993. -- 559 с.

OCR Ловецкая Т. Ю.


Царицыно -- дачное место под Москвой, по Курской дороге. Недостроенный дворец Екатерины, знаменитые пруды, парк вроде леса. Очень красиво. Сила зелени, произрастание, свежесть и влага. В Москве многие любили Царицыно. Были там и собственные дачи, или -- кому особенно нравилось -- снимали помещения из года в год у местных жителей, становились как бы летними обитателями Царицына.

-- Борю Бугаева отлично помню,-- говорила моя жена, в юности тоже царицынская дачница.

-- Я была девочкой еще, мы жили в Воздушных садах, около дворца. Дача Бугаевых недалеко оттуда. Боря был светленький мальчик, лет двенадцати, с локонами, голубыми глазами, очень изящный. Прямо скажу даже -- очаровательный мальчик. Любил рыбу удить в пруду, так и представляется мае с удочкой на берегу -- пруды там огромные. Мать у него была бледная, красивая, отец -- профессор в Москве, чудаковатый какой-то. За Борей присматривала гувернантка. Потом, много позже, я встретилась с ним в Москве, он стал студентом, и, оказывается, поэт, пишет "Симфонии", "Золото в лазури"... Боря Бугаев оказался Андреем Белым!

Отец "Бори Бугаева" -- математик, крашеный старик с разными причудами -- молва о нем шла однородная, вряд ли ошибочная.

Профессора этого не приходилось встречать. Мать Белого я немного знал: блестящая женщина, но совсем иных устремлений, кажется очень бурных. Так что Андрей Белый явился порождением противоположностей.

На московском Арбате, где мы тогда с женой жили, вижу его уже студентом, в тужурке серой с золотыми пуговицами и фуражке с синим околышем.

Особенно глаза его запомнились -- не просто голубые, а лазурно-эмалевые, "небесного" цвета ("Золото в лазури"!), с густейшими великолепными ресницами, как опахала, оттеняли они их. Худенький, тонкий, с большим лбом и вылетающим вперед подбородком, всегда закидывая немного назад голову, по Арбату он тоже будто не ходил, а "летал". Подлинно "Котик Летаев", в ореоле нежных светлых кудрей. Котик выхоленный, барской породы.

Он только еще начинал писать. Учился на естественном факультете1, печатался в "Скорпионе" (издательство), в журнале "Весы" под началом Валерия Брюсова. Считалось среди молодежи тогдашней, что он "необыкновенный" какой-то -- поэт, мистик с оттенком пророчественности и символист (по другим -- "декадент"). Но не просто декадент, а всем обликом своим являет нечто особенное 2 -- не предвестие ли "новой религии"? Видели в нем нечто общее и с князем Мышкиным из "Идиота". Передавали, что в университете вышел с ним даже случай схожий: на студенческом собрании, в раздражении спора кто-то "заушил" его. Он подставил другую щеку.

Ранние его произведения быстро привлекли внимание -- насмешливое у старших, сочувственное у молодежи. Лазурь бугаевских глаз в стихах "Золото в лазури" сияла почти ослепительно. Конечно, острей и _д_у_х_о_в_н_е_й_ ощущал он свет, чем кто-либо. "Симфонии" показались необычайными и по форме -- полулитература, полумузыка... Лес, кентавры, беклиновское нечто в "Северной". В "Драматической" синие глаза московской красавицы, Владимир Соловьев, Евангелие от Иоанна -- все это неслось в туманно-музыкальном вихре.

В то время и он, и Блок только еще выходили из-под плаща Соловьева -- в "Симфонии" Соловьев с "брадою" своей и в крылатке, развевающейся фантастически, "шествовал" над Москвой в утренних зорях, обещавших и Белому, и Блоку некие откровения, "раскрытия".

Все это оказалось призраком, мечтой, на церковном языке "прелестью". И оба оказались -- по-разному,-- но вроде одаренных лжепророков.

Как бы, однако, об этом ни судить, что бы ни говорить о Белом и Блоке в целом, юношеский образ "Бори Бугаева" оттиснут в памяти печатью романтическою -- прозрачные, чистые краски в нем были тогда. И нечто певуче-летящее, с оттенком безумия.


* * *


В публике его сразу определили чудаком, многие и смеялись. Все газеты обошло двустишие из "Золота в лазури":


Завопил низким басом,

В небеса запустил ананасом.


Это недалеко от брюсовского:


О закрой свои бледные ноги.


Но Брюсов был расчетливый честолюбец, может быть, и сознательно шел на скандал, только чтобы прошуметь. А у Белого это -- природа его. Брюсов был делец, Белый -- безумец.

Читал стихи он хорошо, в тогдашней манере, но очень своеобразно, как и во всем, не походил ни на кого. Некоторые считали его гениальным.

Литературно-художественный кружок в Москве, богатый клуб тогдашний, часто устраивал вечера. Особняк Востряковых на Дмитровке отлично был приспособлен -- зрительный зал на шестьсот мест, библиотека в двадцать тысяч томов, читальня, ресторан хороший, игорные залы. Брюсов был одним из заправил: заведовал кухней и рестораном.

На одном таком вечере выступает Белый, уже небезызвестный молодой писатель.

Из-за кулис видна резкая горизонталь рампы с лампочками, свет прямо в глаза. За рампой, как ржаное поле с колосьями, зрители в легкой туманной полумгле. А по нашу сторону, "на этом берегу", худощавый человек в черном сюртуке, с голубыми глазами и пушистым руном вокруг головы -- Андрей Белый. Он читает стихи, разыгрывает нечто и руками, отпрядывает назад, налетает на рампу -- вроде как танцует. Читает -- поет, заливается.

И вот стало заметно, что на ржаной ниве непорядок. Будто поднялся ветер, колосья клонятся вправо, влево -- долетают странные звуки. Белый как бы и не чувствовал ничего. Чтение опьяняло его, дурманило. Во всяком случае, он двигался по восходящей воодушевления. Наконец почти пропел приятным тенорком:


И открою я полотер-рн-ное за-ве-дение...


В ожидании же открытия плавно метнулся вбок, будто планируя с высоты -- присел основательно.

Это было совсем неплохо сыграно, могло и нравиться. Но нива ощущала иначе. Там произошло нечто вне программы. Теперь уже не ветер -- налетел вихрь, и колосья заметались, волнами склоняясь чуть не до полу. Надо сознаться: дамы помирали со смеху. Смех этот, сдерживаемо-неудержимый, веселым дождем долетал и до нас, за кулисы.

"И смех толпы холодной"...-- но дамский смех этот в Кружке даже не смех врагов, и толпа не "холодная", а скорее благодушно-веселая. "Ну что же, он декадент, ему так и полагается".

Все-таки...-- какая бы ни была, насмешка ожесточает. И лишь много позже, с годами, стало ясно, сколько горечи, раздражения, уязвленности скоплялось в том, кого одно время считали "князем Мышкиным".


* * *


В 1906--1907 годах кучка молодежи литературной издавала в Москве журнальчик "Зори", а затем газету "Литературно-художественная неделя". Объединяли участников родственные черты -- некое "русское" (левое) настроение, тяготение к мистицизму и христианству, надежды на зарождавшееся народоправство мирного толка (первые Думы), в литературе и искусстве модернизм умеренного оттенка и не брюсовского духа. Из петербургских молодых писателей у нас печатались Блок, Ремизов, Городецкий. Из московских -- Белый.

Все это предприятие оказалось недолговечным, влияния имело мало, во многом было наивным. Все же след, светлый, в наших сердцах остался -- искреннее увлечение юных лет, правда, некие "Зори".

Белый дал нам статью о Леониде Андрееве. Чуть ли не в том же номере появился какой-то недружественный отзыв о Брюсове.

Брюсов, конечно, разъярился. Белый был постоянным сотрудником "Весов" брюсовских -- там была строгая дисциплина,-- он тоже разъярился (иначе и нельзя было). Как, он, Белый, тогда подчиненный "магу" и "пророку" с Цветного бульвара, сотрудничает у нас?

Встретив где-то П. Муратова, нашего сотоварища, сотрудника по отделу искусства, набросился на него исступленно, поносил и его, и нас в выражениях полупечатных. Князь Мышкин вряд ли одобрил бы их.

Муратов вне себя прибежал ко мне.

-- Он всех нас позорит, оскорбляет...

А одновременно появилась и статья Белого в "Весах" против нас, совсем исступленная. Видно было, в каком он запале.

Нетрудно себе представить, что -- при нервности и обидчивости юных литераторов -- из этого получилось. Собрались у меня, решили отправить Белому ультиматум.

Написал его я, в тоне резком, совершенно вызывающем. Белого приглашали объясняться. Если он не возьмет назад оскорбительных выражений, то "мы прекращаем с ним всякие, как личные, так и литературные, отношения". Назначалось свидание в редакции, на квартире В. И. Стражева.

Труднее всего приходилось тут мне. Я был ближе других к Белому лично. Он просто мне нравился -- изяществом, своеобразием, даже полоумием своим. Я считал его и большим поэтом, в спорах всегда и со страстью защищал его. Он со мной тоже был чрезвычайно приветлив и ласков. И вдруг -- именно он... Если бы не Белый, было бы легче, можно бы не обращать внимания. Но он! За нехвалебный отзыв о Брюсове! Нет, и горестно, но и спустить нельзя.

В назначенное время собрались в кабинете поэта Стражева: кроме хозяина Б. А. Грифцов, П. П. Муратов, Ал. Койранский 3, поэт Муни 4 и я.

Звонок. Появляется Белый -- в пальто, в руках шляпа, очень бледный. Мы слегка ему кланяемся, он также. Останавливается в дверях, обводит всех острым взглядом (глаза бегают довольно быстро).

-- Где я? Среди литераторов или в полицейском участке?

Можно было любить или не любить нас, но на полицейских мы не походили.

Первая же фраза задала тон. Трудно было бы сказать про свидание это, что "переговоры протекали в атмосфере сердечности и взаимного понимания".

-- В таком тоне мы разговаривать не намерены. Или возьмите оскорбления назад, или же мы расходимся.

Сражение началось. Белый в тот день был весьма живописен и многоречив -- кипел и клубился весь, вращался, отпрядывал, наскакивал, на бледном лице глаза в оттенении ресниц тоже метались, видно, он "разил" нас "молниями" взоров. Конечно, был глубоко уязвлен моим письмом.

-- Почему со мной не переговорили? Я же сотрудник, я честный литератор! Я человек. Вы не мое начальство. Я мог объясниться, это недоразумение. А меня чуть не на дуэлью вызывают...

Я не уступал.

-- Мы только тогда начнем с вами разговаривать, когда вы возьмете назад слова о нашем сотоварище и о нас.

Он кричал, что это возмутительно. Я не поддавался ни на шаг. Наконец Белый вылетел в переднюю, я за ним. Тут вдвоем у окна мы разыграли заключительную сцену, вполне достойную кисти Айвазовского.

Мы пожимали друг другу руки и уверяли, что "лично" по-прежнему друг друга "любим", в литературной же плоскости "разошлись" и не можем, конечно, встречаться, но в "глубине души ничто не изменилось". У обоих на глазах при этом слезы.

Комедия развернулась по всем правилам. Мы расстались; "друго-врагами" и долго не встречались, как будто даже раззнакомились. (Издали после страшных прожитых лет это кажется смешными пустяками. Но тогда переживалось всерьез 5.)

И уже много позже в светлой, теплой зале Эрмитажа петербургского, около Луки Кранаха, случайно столкнулись -- нос с носом. Прежние глупости растаяли. Белый засиял своей очаровательной улыбкой, чуть мне в объятия не кинулся. В ту минуту зимнего, неверного дня рядом с великой живописью так, вероятно, и чувствовалось. Неправильно было бы думать, однако, что на зыбком песке можно что-нибудь строить. Нынче мог Белому человек казаться приятным, завтра -- врагом.

Весь он был клубок чувств, нервов, фантазий, пристрастий, вечно подверженный магнитным бурям, всевозможнейшим токам, и разные радиоволны на разное его направляли. Сопротивляемости в нем вообще не было. Отсюда одержимость, "пунктики", иногда его преследовавшие.

Одно время это были "издатели". Все зло от издателей. У них тайный союз, чтобы погубить русскую литературу. Их союзником оказался Георгий Чулков. Белому представлялся он мистическим персонажем, как таинственная птица проносившимся над Россией, воплощавшим в себе... не помню уже что, но весьма не украшавшее. Много сердился тогда этот левый человек, тут в согласии с Пуришкевичем, и на евреев.

Не знаю, была ли у него настоящая мания преследования, но _в_б_л_и_з_и_ _н_е_е_ он находился. Гораздо позже я узнал, что в 1914 году, перед войной, ему привиделось нечто на могиле Ницше, в Германии, как бы лжевидение, и он серьезно психически заболел (книга Мочульского6).


* * *


Вблизи Спасских ворот, наискосок вниз от памятника Александру II, была в Кремле церковка Константина и Елены. Она стояла уединенно, как-то интимно и поэтически, близ Москва-реки и стены, в осенений деревьев -- к ней и добраться не так просто.

Одну пасхальную заутреню встречали мы в ней с Андреем Белым (уже после примирения). Ночь была сырая и туманная, палили пушки, толпа в Кремле, иллюминация -- Иван Великий высвечивает золотым бисером, гудят "сорок сороков" торжественным, веселым гулом.

Белый был очень мил, даже почти трогателен -- мы христосовались, побродили в толпе, а потом отправились к общему нашему приятелю С. А. Соколову (Грифу, поэту, издателю раннего Блока) разговляться 7.

Легко можно себе представить, что такое были розговины в Москве довоенной, даже не в Замоскворечье, а в доме литературно-интеллигентском: пасхи, куличи, окорока, цветные яйца, возлияния -- все в размерах внушительных, в духе того веселого беспорядка, мирной сытости, что вообще уже стало легендой, а тогда стояло на краю пропасти.

У Грифа квартира была небольшая. В длинной и узкой столовой за пасхальным столом все мы и разместились -- литературная молодежь того времени. На одном конце стола -- Гриф, на другом -- жена его, артистка Лидия Рындина. Христосовались, смеялись, ели, пили. В середине, напротив меня, сидел Белый, за ним гладкая стена.

Сначала все шло отлично. Хозяева угощали, пили за гостей, мы поздравляли друг друга, уплетали пасху, куличи... Но в некий момент тон изменился. Белого стал задирать Александр Койранский -- критик, художник, острослов, всегда он Белого не весьма чтил, а тут и вино поддержало. Белый начал волноваться, по русскому обыкновению, разговор скакнул с пустяков к серьезному. Смысл бытия, назначение поэта, дело его... Койранский подзуживал, разговор обострился.

И вот Белый впал в исступление. Он вскочил, начал некую речь -- исповедь-поэму:


Золотому блеску верил,

А умер от солнечных стрел,

Думой века измерил,

А жизнь прожить не сумел.


Последняя строчка стихотворения этого, ему принадлежащего, и была, собственно, главным звуком выступления. Тут уже и Койранский, и все мы умолкли. Белый прекрасно, с трагической силой и пронзительностью изображал горечь, незадачливость и одиночество жизни своей. Непонимание, его окружавшее, смех, часто сопровождавший:


Не смейтесь над мертвым поэтом,

Снесите ему венок.

На кресте и зимой и летом

Мой фарфоровый бьется венок.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пожалейте, придите;

Навстречу венком метнусь.

О, любите меня, полюбите,

Я, быть может, не умер, быть может, проснусь,

Вернусь...


Да, то же рыдательное, что и в лучших его стихах,-- будто сложная и богатая, на горестную сумятицу и неразбериху обреченная душа томилась перед нами. Что странней всего: в Святую ночь! Когда особенно дано человеку почувствовать себя в потоке мировой любви, единения братского. А он как раз тосковал в одиночестве. Пустой вихрь жизни, раны болят, но пустынность внутренняя вообще была ему свойственна. Нечто нечеловеческое было в этом удивительном существе. И кого сам-то он любил? Кажется, никого. А груз чудачества, монструозности утомлял.

Фигура его металась на фоне стены, правда, как надгробный венок в ветре. Вдруг он раскинул руки крестом, прижался к стене спиной, совсем побледнел, воскликнул:

-- Я распят! Я в жизни распят! Вот мой путь... Все радуются, а я распят 8...

Расходились поздно, туманным утром. Быть может, Александр Койранский и не так был доволен, что распалил Белого.


* * *


Большая публика не принимала его, но восторженные поклонники у него были. Позже примкнул он к антропософскому движению -- приобрел и там верных почитателей.

В те предвоенные годы вышли книги его стихов "Пепел" и "Урна". Как и "Золото в лазури", это, пожалуй, лучшее, что он написал. Некоторые звуки его стихотворений и теперь пронзают и будут пронзать. (Одно было посвящено мне: "Века текут...", но в позднейшем берлинском издании Гржебина он это посвящение снял, несмотря на встречу в Эрмитаже.)

Дал и романы: "Серебряный голубь" -- детская и лубочная вещь и "Петербург" -- безвоздушная фантасмагория. Много кипел, выступал, ссорился, ожесточался. Имя его приобрело известность, но довольно странную. Во всяком случае, боевую.

Вот небольшой образец этой "боевой" его деятельности.

Читает он в Литературно-художественном кружке. Начинаются прения, выступает среди других некий беллетрист Тищенко, тем известный, что Лев Толстой объявил его лучшим современным писателем. Этот Тищенко был человек довольно невидный, невзрачный, невоинственный. Как вышло, что он разволновал Белого, не знаю. Но спор на эстраде перед сотнями слушателей так обернулся, что Белый вдруг взвился и "возопил":

-- Я оскорблю вас действием!

К нам, заседавшим наверху, в ресторане Кружка, известие это дошло вроде того, как в деревне передают, что загорелась рига.

-- Борис, Борис, скорей, там скандал!

Бросились тушить. Но было уже поздно. Из-за кулис вовремя задернули занавес, отделив публику, Белым возмущенную, от эстрады. Зал кипел, бурлил: "Безобразие!", "Еще поэтами называются"...9

На большой лестнице картина: спускается Андрей Белый, в полуобморочном состоянии. Кругом шум, гам. Бердяев и моя жена поддерживают его под руки, он поник весь, едва передвигает ноги. Одним словом, Пьеро, и сейчас, как в "Балаганчике", из него потечет клюквенный сок.

Внизу его одели и увезли. Завтра дуэль. Вернулись мы из Кружка на рассвете, условившись с Сергеем Соколовым утром быть уже у Белого -- секунданты не секунданты, а вроде того.

Часов в десять явились к нему в Денежный (близ Арбата, мы все жили в тех краях). Белый был действительно совсем белый, почти в истерике, не раздевался, не ложился, всю ночь бегал по кабинету.

Высокая, великолепная его мать спокойнее, чем мы и "Боря", отнеслась к происшествию. И оказалась права. Излившись перед нами как следует, Белый признал, что вчера перехватил.

Приблизительно говорилось так:

-- Тищенко -- ничего! Это не Тищенко. Тищенко никакого нет, это личина, маска... (Степун в блестящей статье о Белому называет самого Белого "недовоплощенным фантомом" и как бы сомневается в существовании его как человека.)

-- Я не хотел его оскорблять. Тищенко даже симпатичный... но сквозь его черты мне просвечивает другое, вы понимаете... сила хаоса, темная сила, вы понимаете... (Белый закидывает назад голову, глаза его расширяются, он как-то клокочет горлом, издает звуки вроде м-м-м... будто вот они, вокруг, эти силы.) Враги воспользовались безобидным Тищенкой... он безобидный. Карманный человек, милый карлик, да я даже люблю Тищенку, он скромный... Тищенко хороший.

Одним словом, окажись тут под рукой Тищенко, Белый; кинулся бы его целовать, плакал бы на его груди. А через час мог опять возненавидеть, объявить носителем мирового зла.

По нашему настоянию Белый написал письмо-извинение, Соколов и передал его куда надо. До свинца дело не дошло. А о скандале... поговорили и забыли.


Комментарии


Печатается по кн.: Зайцев Б. Далекое. Вашингтон: Interlanguage Literary Associates, 1965. С. 20--32.

Впервые этот очерк был напечатан в "Мостах" (1963. No 10).


1 В это время А. Белый учился на физико-математическом факультете Московского университета.

2 М. Осоргин, встречавший А. Белого в университетские годы, вспоминал о нем: "Печатью исключительности он был отмечен даже внешне: и юношей, и в преклонных годах. Я его помню в университете тихим и застенчивым, в хорошем форменном сюртучке; вниманье всех останавливали его глаза, очень светлые и в туманном сиянии -- нездешние..." (Осоргин М. Встречи с Андреем Белым // Сегодня. 1934. No 18).

3 Стражев Виктор Иванович (1879--1950) -- поэт, беллетрист, критик. Грифцов Борис Александрович (1885--1950) -- критик, философ; автор статьи "А. Белый. Символизм. Луг зеленый. Арабески", напечатанной в "Русской мысли" (1911. No 5). Муратов Павел Павлович (1881--1951) -- писатель, искусствовед, автор известных в свое время "Образов Италии" (посвящены Б. Зайцеву "в воспоминание о счастливых днях"). Койранский Александр Арнольдович (1884--?) -- поэт, критик, художник; печататься начал в альманахе "Гриф". Эмигрировал (не позднее 1920 г.).

4 Муни (псевдоним Киссина Самуила Викторовича) (1885--1916) -- поэт. "...В сущности, ничего не сделал в литературе. Но рассказать о нем надо и стоит, потому что, будучи очень "сам по себе", он всем своим обликом выражал нечто глубоко характерное для того времени, в котором протекала его недолгая жизнь. Его знала вся литературная Москва конца девятисотых и начала девятьсот десятых годов" (Ходасевич В. Некрополь. С. 100).

5 Этот конфликт -- "комедия", как пишет Б. Зайцев,-- имел место 14--25 сентября 1907 г.

6 Об этом см. в кн.: Мочульский К. Андрей Белый. Париж: YMCA-Press, 1955 (предисловие к книге написано Борисом Зайцевым).

7 Соколов Сергей Алексеевич (псевдоним -- Сергей Кречетов) (1878--1936) -- поэт, издатель; в его издательстве "Гриф" вышел первый сборник Блока "Стихи о Прекрасной Даме" (октябрь 1904 г.).

8 Об этом эпизоде писала также и Л. Рындина в очерке "Ушедшее" (см. в наст. изд.).

9 Это случилось 27 января 1909 г., и на следующий день репортер "Русского слова" писал о происшествии: беллетрист Федор Федорович Тищенко обвинил А. Белого в беспринципности, и Белый крикнул в ответ: "Вы подлец. Я оскорбляю вас действием". А. Блок писал по поводу этой истории А. Н. Чеботаревской: "Вы слышали, что делается с А. Белым? Право, я понимаю его и только не хочу распускаться. А можно бы". В. Брюсов по тому же поводу писал Н. Петровской: "Конечно, всячески защищаю Белого. Но и он хорош, лезет в эту помойную яму... и еще не умеет презирать ее" (Литературное наследство. Т. 85. С. 520).