Белинский Александр Геркуланович
Тайна старой усадьбы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

Александр Геркуланович Белинский

Тайна старой усадьбы

(Можжевеловый куст)

Предисловие

   И в эмиграции -- за границей, среди чужих людей и всяческих невзгод беженского существования, и на родине, в хаосе, из которого в муках народных должно сформироваться когда-то и что-то... тяжело живется русскому человеку.
   Часто его охватывает такое состояние, когда ему хотелось бы хоть на короткое время забыться, унестись душой куда-либо вдаль, хоть на минуту отдохнуть от тяжелой действительности.
   Новая литература... она крайне интересна, но она не достигает указанной выше цели. Являясь отражением многогранной современности, она удерживает читателя в сфере его собственных переживаний или освещает ему те стороны этой сферы, с которыми ему самому еще не приходилось сталкиваться.
   Приступая к изданию своих сочинений, автор имел совсем другую цель, и если читатель, сидя с этой книжкой в руках, хоть на какой-либо час унесется от тяжелой действительности в недалекое сравнительно прошлое, с его повседневными, хотя, быть может, и мелочными, но не терзающими души и нервов интересами, если он хотя один раз улыбнется тихой и доброй улыбкой, то скромный автор будет считать, что он достиг своей цели и что его труд оплачен сторицей.

А. Б.

I
Письмо из Ниццы

   Мы шумно встали из за обеденного стола и перешли в уютный кабинет нашего милого хозяина.
   Когда все с чаем, кофе и сигарами расселись поудобнее, хозяин опустился в кресло у ярко освещенного письменного стола и, слегка постучав по какой-то книге, шутливо-торжественным тоном объявил:
   -- Господа, согласно выработанной очереди слово предоставляется Дмитрию Петровичу.
   -- Слушаем, -- раздалось два или три голоса, и все обратились в сторону сидевшего в углу комнаты в глубоких креслах еще сравнительно молодого человека.
   Дмитрий Петрович помолчал с минуту и начал.
   -- Сегодня действительно моя очередь рассказывать, но, так как в вашем кружке я являюсь человеком еще новым, то мне необходимо сделать некоторое предисловие, касающееся моей биографии, без которого рассказ мой может показаться неполным.
   Вы знаете, что мы живем вместе с сестрой, Ольгой Петровной. В настоящее время, кроме нее, у меня на всем белом свете нет ни души родственников. Мы потеряли родителей очень рано, когда я был в третьем или четвертом классе гимназии, а сестра, которая на шесть лет моложе меня, была еще девочкой.
   Наше отрочество и юношеские годы мы провели, хотя и никогда не разлучаясь, но среди чужих людей, и, быть может, именно это обстоятельство было причиной тому, что между мной и сестрой установилась самая тесная и искренняя дружба, что вообще теперь очень редко.
   Благодаря небольшим средствам, оставшимся после нашего отца, мы никогда не испытывали острой нужды. Мне удалось окончить университет и устроиться помощником присяжного поверенного, а сестра, спустя год, окончила гимназию и поступила на высшие курсы.
   Мой патрон, Сергей Иванович, присяжный поверенный, у которого я работал, создал для меня очень хорошие условия: помимо хотя и небольшого, но определенного жалованья, он предоставил мне вести в свою пользу все поступавшие к нему мелкие дела мировой подсудности, и моего заработка было совершенно достаточно для того, чтобы нам с сестрой существовать безбедно.
   Спустя два года после начала моей адвокатской деятельности, как раз в середине лета, мы получили письмо из Ниццы. Там проживал наш дядя, брат нашего отца, который покинул Россию что-то лет пятнадцать тому назад и все время лечился на юге Европы от какой-то продолжительной тяжкой болезни, которая, наконец, свела его в могилу.
   Писал нам бывший поверенный дяди и сообщал, что духовного завещания после себя он не оставил и просил сообщить нам, что не сделал он этого потому, что мы с сестрой являемся его единственными наследниками, и к нам одним, что вполне соответствовало и его желанию, должно перейти все его состояние.
   Состояние это, помимо всего оставшегося после дяди в Ницце, заключалось в огромном, около пяти тысяч десятин, недвижимом имении на юго-западе России. Оно находилось в управлении у некоего Тадеуша Лясковского, от которого мы и должны были принять это имение и отчет за текущий год.
   Далее, заканчивая письмо описанием похорон дяди, поверенный просил нас немедленно дать ему инструкции о его дальнейшей деятельности.
   Обсудив этот вопрос с сестрой и моим патроном Сергеем Ивановичем, мы сейчас же начали дело об утверждении нас в правах открывшегося наследства, а в Ниццу написали, чтобы все имущество, оставшееся после дяди, было ликвидировано, а все документы были бы высланы нам.
   О существовании упомянутого дяди и о его недвижимом имении я, конечно, знал; я даже должен был видеть и самого дядю, когда еще был ребенком, хотя и не помнил этого, но я никогда не ожидал, что мы с сестрой сделаемся его наследниками, так как я совершенно не имел никакого представления о его семейном положении и никогда с ним не переписывался, но мной и сестрой дядя, очевидно, интересовался и сведения о нас получал, должно быть, от кого-либо из своих друзей, оставшихся в России.
   Таким образом, совершенно неожиданно, мы с сестрой сделались помещиками и притом довольно крупными. Но что было делать дальше? В деревне ни я, ни сестра никогда не жили; сельским хозяйством я, по крайней мере, не интересовался; бросать только что начатую юридическую деятельность, которой я, к тому же, по молодости лет, тогда еще увлекался, было жалко, да и сестре нужно было закончить свое образование. И вот, после продолжительных прений, постоянным участником которых мы делали и Сергея Ивановича, было постановлено: ни к каким решениям пока не приходить, а мне с сестрой ехать на место ознакомиться с имением и с тем, в каком оно находится состоянии, пожить на лоне природы до конца лета или сколько поживется, а там будет видно, что предпринимать.
   Все это было для нас вполне приемлемо и удобно: у сестры были каникулы, а по случаю летнего времени Сергей Иванович охотно отпускал меня месяца на три.
   Немедленно же я написал пану Лясковскому, а через несколько дней мы уже получили от него ответ, написанный на большом листе бумаги крупным и красивым почерком.
   В несколько витиеватом стиле пан Тадеуш выражал нам свое соболезнование по поводу кончины дяди и вместе с тем радовался тому, что он будет иметь честь представиться молодым владельцам имения Борки, причем просил заблаговременно послать ему "депешу", дабы он имел возможность приготовиться к столь радостному для него событию.
   На сборы времени ушло немного; депеша была послана, и в ясное июльское утро мы с сестрой уже устраивались в уютном двухместном купе первого класса.
   Ольга была в неописуемом восторге -- это было первое ее путешествие. Я сам с удовольствием развалился на мягко покачивавшемся диване вагона. Зимнее сидение в кабинете патрона и постоянная беготня по камерам мировых судей успели порядочно надоесть.
   Ехать нам нужно было полтора дня, и мы все время проводили, или глядя в окно на быстро бегущие мимо нас пейзажи, или закусывая на счет туго набитой Ольгой продовольственной корзинки, или гуляя по платформам при остановках поезда на станциях. Для Ольги все это было так ново, так интересно, что я от души радовался за моего горячо любимого маленького друга.

II
Пан Тадеуш

   Около четырех часов следующего дня поезд подходил к нашей станции.
   Маленькое станционное здание утопало в окружавшей его зелени. На платформе, кроме нескольких евреев из соседнего местечка, никого не было.
   Рядом с начальником станции, которого мы узнали по красной шапке и флажку в руках, стоял высокий худощавый господин лет около пятидесяти, с коротко подстриженной клином бородкой и длинными седыми усами и резко выраженным польским типом лица. Одет он был в длиннополый черный сюртук старомодного покроя, а в опущенной левой руке его был огромный букет цветов.
   -- Пан Тадеуш, -- шепнул я сестре, указывая на худощавого господина.
   Поезд остановился. Кроме нас, никто из вагонов не выходил.
   Худощавый господин, снимая по пути черную фетровую шляпу, торопливыми шагами направился к нам.
   -- Имею честь рекомендоваться, -- начал он, раскланиваясь слегка в левую сторону, -- управляющий имением Борки, дворянин Тадеуш Лясковский, -- и он пожал протянутую мною ему руку, затем, низко склонившись, он поцеловал ручку сестры и поднес ей цветы, заверив нас в самых изысканных и замысловатых выражениях в своей радости по поводу возможности представиться молодому и просвещенному хозяину и еще более молодой и столь прелестной хозяйке.
   Следом за паном Тадеушем представился нам и начальник станции, причем после отхода поезда, который стоял здесь только две минуты, мы все направились к выходной двери.
   Здесь у подъезда нас уже ждали легкая коляска, запряженная четверкой, и тарантас.
   Пан Тадеуш чуть не на руках внес сестру в экипаж, помог усесться мне, разместил наш багаж в своем тарантасе, накинул на плечи парусиновый пыльник и уселся сам.
   Простившись с начальником станции и пригласив его навестить нас, чтобы отдохнуть от железнодорожной копоти, мы тронулись в путь.
   Должен сознаться, что и сам пан Тадеуш с его изысканной, столь свойственной его нации, галантностью, доходящей до "падам до ног", но не роняющей вместе с тем его достоинства, и опрятное состояние экипажей, и сытый и веселый вид лошадей, все это произвело на меня чрезвычайно отрадное впечатление.
   Ольга, по-видимому, была тоже очень довольна.
   -- Нас встречают, как настоящих магнатов, -- говорила она, пряча лицо в массу душистых цветов.
   -- Да, -- смеясь, отвечал я, -- но ведь и на самом деле, детка, мы здесь довольно крупные величины; насколько я припоминаю со слов покойного отца, дяде принадлежало здесь около пяти тысяч десятин, а это не шутка.
   Не далее, как через четверть часа, мы проехали через большое, грязное местечко Калиновичи, населенное почти исключительно евреями, имя которого носила и наша железнодорожная станция. Дальше дорога шла то заливными лугами с богатейшими сенокосными угодьями, то сосновыми и березовыми перелесками.
   Когда солнышко клонилось уже к западу, мы приехали в Борки.
   Усадьба была расположена на небольшой возвышенности. Мы въехали во двор сквозь ворота, выходившия в прекрасный сосновый лес.
   Неподалеку от ворот, с левой стороны, стоял приветливый, окруженный деревьями и цветником флигель, в котором жил пан Тадеуш с женой своей, пани Вильгельминой. В глубине двора, красиво выделяясь на густой и темной листве сада, виднелся большой с мезонином старый барский дом, выходивший во двор широкой террасой с рядом колонн.
   Мы лихо подкатили к этой террасе.
   Навстречу нам, приветливо улыбаясь, по ступенькам спустилась пожилая женщина, держа в руках покрытый вышитым полотенцем поднос, на котором лежал домашнего изготовления, но красиво отделанный торт.
   Это была пани Вильгельмина, которая, имитируя русский обычай, встречала новых хозяев с, так сказать, хлебом и солью.
   Ольга поспешно выскочила из экипажа, взяла из рук пани Вильгельмины поднос, передала его мне и обняла и расцеловала старушку. Это, по-видимому, сразу расположило обоих супругов в нашу пользу.
   Пан Тадеуш, рассыпаясь в самых отборных любезностях, пояснил нам, что, конечно, осмотревшись в доме, мы выберем себе для жилья какое либо лучшее помещение, но для начала он приготовил нам приют в самом прохладном углу дома, боясь, чтобы нас не беспокоил летний зной.
   Предводительствуемые паном Тадеушем, мы поднялись на террасу и вошли в парадную дверь. Мы попали в довольно широкий коридор. Сейчас же налево было две двери, вдали направо также дверь, а в конце коридора поднималась полукруглая лестница, ведущая в верхние помещения.
   Пан Тадеуш поспешно прошел вперед и открыл перед нами дверь, ведущую направо. Мы очутились в огромной, продолговатой и совершенно пустой комнате, выходящей двумя окнами в сад.
   Здесь, с низкими поклонами, нас встретили молоденькая девушка в свежем костюме, который носят местные крестьянки, и парнишка лет шестнадцати в ситцевой рубашке, оба босоногие и оба очень миловидные.
   Пан Тадеуш заботливо нанял их: Параску на должность камеристки к Ольге, а Валерьяна, который почему-то называл себя Варельяном, в качестве камердинера к моей особе.
   Из той комнаты, в которую мы вошли, вели направо две двери в две смежные и соединяющиеся дверью комнаты: одну для Ольги, окнами в сторону двора, и другую для меня, с одним окном тоже во двор и другим в сад.
   Комнаты были меблированы просто, но в них было все необходимое, а у Ольги, заботливой рукой пани Вильгельмины, был даже устроен хорошенький туалетный столик с большим зеркалом в старинной раме.
   Водворив нас на наше новое место жительства, пан Тадеуш пригласил нас от имени жены "до стола", как только это будет нам угодно.
   Мы с удовольствием помылись после пыльной дороги, переоделись и, сопровождаемые Параской на тот предмет, чтобы, как выразился пан Тадеуш, незнакомые еще с новыми хозяевами собаки не обеспокоили бы панны Ольги, направились к флигелю управляющего.
   Хозяева его встретили нас, выйдя за калитку цветника, и провели на широкую веранду их домика, где был накрыт обеденный стол.
   Мы с удовольствием принялись за еду. Обед был простой, но очень сытный и вкусно приготовленный, а хозяева отличались необыкновенным вниманием и хлебосольством.
   Постепенно разговорившись с ними, я узнал от пана Тадеуша некоторые неизвестные мне подробности из жизни покойного дяди.
   Борки, как оказывается, он купил чуть не двадцать лет тому назад и, поселившись в старом доме, энергично принялся за хозяйство. Не прошло, однако, и трех месяцев, как дядя вдруг захандрил, затосковал и неожиданно для всех переселился в губернский город.
   В усадьбу он прислал в качестве управляющего какого-то немца. Последний надежд дяди не оправдал и был заменен русским, за ним последовал второй русский, потом еще кто-то, пока на седьмом году владения Борками дядя не познакомился с паном Тадеушем и не поручил ему управления своим имением.
   Как раз около этого времени дядя стал болеть и по совету врачей переселился за границу, откуда в Россию уже никогда не возвращался, а в имение свое, как это ни странно, так ни разу и не понаведался со дня своего выезда в губернский город.
   С паном Тадеушем дядя был в постоянной деловой переписке и через него-то он и следил за нами, предупредив пана Тадеуша, что мы унаследуем это имение после его смерти.
   Рассказав мне все это с множеством разных подробностей, которые для настоящего рассказа интереса представлять не могут, пан Тадеуш очень тонко и осторожно спросил меня о том, совсем ли мы приехали или на время, и какие у нас намерения относительно имения.
   Он, естественно, опасался за свою судьбу, и я постарался поскорее его успокоить.
   -- Ничего не могу сказать вам относительно этого, пан Тадеуш; мы с сестрой просто приехали пожить в Борках некоторое время и отдохнуть от городского шума, а что будет дальше, то мы об этом еще и не думали. Во всяком случае, в какую бы форму это будущее ни вылилось, мы просим вас не отказать оставаться на вашем посту и работать для нас так же, как вы в течение целых тринадцати лет работали для покойного дяди.
   Пан Тадеуш молча, но с сознанием своего достоинства низко склонил свою голову и перевел разговор на какую-то другую тему.
   Когда мы встали из-за стола, была уже ночь. Сопровождаемые паном Тадеушем, мы прошли в наши апартаменты, где, вероятно, наспех, но достаточно уже вымуштрованные Параска и Варельян приготовили все для ночлега.
   В эту ночь я спал так хорошо и беззаботно, как мне давно не приходилось спать. Мог ли я тогда предполагать, что в этой самой комнате меня ожидают такие странные переживания?

III
Усадьба

   Когда я проснулся, солнышко только что всходило. Я открыл окно в сад: на меня так и пахнуло бодрящей свежестью и запахом листвы.
   Я быстро оделся и вышел на террасу, которая почему-то называлась роговым крыльцом.
   Первое, что бросилось мне в глаза, это была сановитая фигура пана Тадеуша, который разговаривал с какими-то крестьянами.
   Увидев меня, он поспешил мне навстречу и, осведомившись о том, хорошо ли мы провели ночь и не испытывали ли мы в чем либо недостатка, добавил, что пани Вильгельмина ждет меня пить чай, кофе, молоко или к чему я имею привычку.
   Поблагодарив пана Тадеуша, я сказал, что чай пить приду тогда, когда выйдет Ольга, и просил его показать мне усадьбу. Пан Тадеуш раскланялся, и мы отправились для совершения беглого осмотра.
   Усадьба занимала огромную площадь и разделялась на три части. Старый дом с большим садом был в глубине усадьбы, затем шел большой двор, на который выходило роговое крыльцо.
   Двор был отделен заборами, с одной стороны, от соснового леса, сквозь который мы въехали, а с другой стороны, на задах флигеля управляющего, от невысокого, но густого лиственного леса. Вдоль этого забора расположился ряд построек. Здесь был большой флигель для служащих, затем птичий и малый скотный двор, неподалеку от них колодец, а потом усадебка пана Тадеуша с чистеньким домиком в три комнаты с кухней и широкой верандой, выходящей в цветник.
   По другую сторону ворот, ведущих в сосновый лес, были расположены конюшни, большой скотный двор и целый ряд амбаров и сараев, заканчивающийся другими воротами, выходящими в сторону деревни.
   От этих ворот до самого рогового крыльца тянулся довольно высокий забор, который отделял двор от фруктового сада.
   За конюшнями была третья часть усадьбы: слева огромное гумно с молотилкой и площадкой для склада сена и соломы, а справа обширный огород, снабжавший овощами всю усадьбу.
   Все было чрезвычайно чисто и опрятно, и на всем виднелись следы заботливого, внимательного и интересующегося делом хозяина.
   Я не мог удержаться, чтобы не выразить пану Тадеушу своего удовольствия, на что он ответил мне низким поклоном, направленным, по его привычке, немного влево.
   Когда мы, окончив наш осмотр, выходили с огорода, на роговом крыльце мелькнуло белое платьице Ольги, и все мы скоро собрались на веранде хлопотливой пани Вильгельмины и заняли свои места.
   Весь стол ее был уставлен самоваром, кофейником, кринками со сливками и молоком и целым подносом только что испеченных и еще горячих сдобных булочек и каких-то превкусных крендельков.
   После чая мы с Ольгой принялись осматривать старый дом. Это была огромная деревянная постройка, старая, но недурно сохранившаяся. Мы высчитали, что из этого дома можно бы было выкроить не менее четырех небольших городских квартир. Все было сделано прочно и массивно, хотя и требовало очень серьезного ремонта.
   Дядя жил в старом доме, но, покидая усадьбу, он почему-то распорядился, чтобы там никто не жил, и чтобы управляющий выстроил себе отдельный флигель.
   С левой стороны коридора, ведущего с рогового крыльца, была целая квартирка из трех светлых, солнечных комнат. С правой стороны того же коридора находилось занимаемое нами помещение. Рядом с той большой пустой комнатой, о которой я уже упоминал, была огромная передняя с дверью на другую террасу, сплошь обросшую виноградом. Двумя или тремя ступеньками она спускалась на просторную площадку. Здесь, вероятно, был прежде цветник, но теперь вся площадка была покрыта густо разросшейся травой и кустарником.
   Далее, по направлению к воротам, ведущим к деревне, раскинулся большой фруктовый сад.
   За передней было несколько проходных комнат до конца дома. Левее их тянулся второй коридор, выходивший на небольшую открытую террасу в другую, еще большую часть сада, состоящую из сплошной гущи лип, вязов и разных диких деревьев.
   Немного отступя от этой террасы, начиналась прямая липовая аллея, терявшаяся в глуши деревьев.
   С другой стороны коридора были опять комнаты, и из этого же коридора выходила дверь в сени, которые отделяли кухню и комнаты для прислуги от главного корпуса дома.
   Словом, это был преинтересный лабиринт из в большинстве случаев пустых, а частью занятых старинной обстановкой комнат.
   На стенах кое-где висели картины и портреты, которые не представляли из себя никакого интереса, но в самой последней, угловой комнате, считая от виноградной террасы и обращенной в сторону дикого сада, я обратил особенное внимание на висевший на стене портрет. Он был вделан в большую, черную, покрытую пылью раму и был, по-видимому, очень стар.
   На портрете этом была изображена какая-то девушка, а может быть, и очень молодая женщина с немного смуглым цветом лица и черными волосами, которые курчавыми локонами спускались на ее лоб и уши.
   Лицо этой женщины было необыкновенно красиво, а особенно ее темно-синие глаза, но глаза эти смотрели на вас как то слишком пристально, и в них чувствовалось выражение какой-то мольбы, смешанной с упреком.
   Осматривая эту комнату, я несколько раз взглядывал на портрет, и всюду эти глаза преследовали меня своим упорным взглядом.
   Когда я выходил из комнаты, я опять взглянул на портрет: глаза женщины точно повернулись в мою сторону и продолжали смотреть на меня каким-то неотвязчивым взглядом. Я удержал Ольгу за плечо и указал ей на портрет.
   -- Я видела, -- сказала она, -- очень красивая головка; вероятно, еврейка, но зачем она так пристально смотрит; даже неприятно... -- и я вдруг почувствовал, что по плечам девушки пробежала мелкая дрожь. Я обнял ее покрепче, и мы отправились в другие комнаты продолжать наш осмотр.
   Я не хочу забегать вперед, но должен сознаться, что этот странный портрет, с его упорным взглядом, с его мольбой и упреком в глазах, произвел на меня сильное впечатление, и позднее, пока еще не начали развертываться события, которые чуть не стоили нам с Ольгой жизни, я нет-нет, да и заходил в описанную комнату, чтобы взглянуть на портрет еврейки.
   После обеда, на котором пани Вильгельмина опять проявила свое искусство, столь свойственное польским хозяйкам, мы с Ольгой отправились в сад.
   Нас хотел сопровождать пан Тадеуш, но предполагая, что он после обеда любит отдохнуть, мы пошли одни.
   В сад мы вышли через виноградную террасу и направились влево, в сторону дикого сада. Туда вела дорожка, проходившая под окнами всего дома; она выходила на длинную липовую аллею, начинающуюся против открытой террасы.
   Насколько вся усадьба была в полном порядке, настолько сад был запущен, что, конечно, объяснялось тем, что пан Тадеуш не усматривал в нем доходной статьи имения и не почитал себя вправе производить расходы на поддержание сада в порядке.
   Деревья, кустарники и сорные травы разрослись непролазной гущей, а самая аллея, по которой мы шли, превратилась в какой-то туннель с зеленой крышей, сквозь которую солнце совсем не проникало.
   Постепенно понижаясь, аллея вывела нас на небольшую площадку. Мы остановились и осмотрелись кругом.
   Здесь аллея прекращалась, а в обе стороны расходились поросшие густой травой и полевыми цветами дорожки, -- вправо во фруктовый сад, а влево в еще более густую и темную часть дикого сада.
   У начала дорожки, ведущей влево, но несколько в стороне от аллеи, было небольшое возвышение, по-видимому искусственного происхождения. На нем, вероятно, когда-нибудь была беседка или что-либо в этом роде, но теперь оно все было покрыто широко разросшимся кустом можжевельника, встречающегося в тех местах довольно редко.
   Прямо перед нами площадка круто понижалась к воде. Это была неширокая протока, быть может, даже старое русло протекавшей недалеко реки. За протокой, насколько хватал глаз, раскинулись заливные луга, главная ценность нашего имения, по которым были разбросаны группы деревьев и местами блестела вода.
   Мы спустились к протоке. Берег был чистый, песчаный и отлогий, вода прозрачная и тихая, словом, прекрасное место для купания.
   У самой воды, на двух вкопанных столбиках, была устроена скамейка; такая же скамейка стояла и на краю площадки, как раз около самого спуска к воде.
   Скамейки были совершенно новые и, как оказалось, были построены паном Тадеушем перед нашим приездом; им же была отремонтирована и даже окрашена небольшая лодочка, прикрепленная на цепочке к одной из стоек нижней скамейки.
   Мы долго бродили по саду. Художник нашел бы в нем множество красивых уголков, но, к сожалению, сад был запущен до непроходимости, и единственной, так сказать, культурной частью его была липовая аллея, площадка и пристань.

IV
Первое явление

   Итак, мы осмотрелись на нашем новом месте жительства, и наша жизнь, как говорится, потекла своим чередом.
   Ольга боялась, что мы будем скучать, и захватила с собой несколько книг, но для чтения у нас совершенно не оставалось свободного времени.
   Пани Вильгельмина, конечно, приняла нас на полный пансион и окружала всевозможными заботами.
   Вставали мы по-деревенски, с восходом солнца; немедленно по очереди отправлялись в сад купаться; шли к пани Вильгельмине пить чай, а затем принимались за работу.
   Мы с паном Тадеушем углублялись в хозяйственные расчеты, подсчеты и иные соображения: рассматривали приходо-расходные книги, счета и прочие документы или приказывали заложить лошадей в тарантас и ехали осматривать леса, луга и другие статьи хозяйства.
   Иногда нас сопровождала и Ольга, но главным образом она, под руководством пани Вильгельмины, с которой очень подружилась, знакомилась на практике с домашним хозяйством: возилась на кухне, кормила домашних животных и птиц, с особым удовольствием училась доить коров; проводила много времени на огороде, где всегда работали несколько девушек, нанимаемых из деревни, и, наконец, с помощью одной Параски разбила и подготовила к будущему году небольшой цветник как раз под тем окном, которое из моей комнаты выходило в сад. Девочка страшно загорела, окрепла, поправилась и выглядела чрезвычайно хорошо.
   Перед обедом опять шли купаться, а после обеда, немного отдохнув и посидев где-либо в тени, мы отправлялись куда-нибудь подальше. Шли в сосновый лес за грибами или в перелески за цветами и ягодами, катались по протоке на лодочке. Иногда предпринимали и более далекие экскурсии: запрягали тарантас и простую телегу, забирали пана Тадеуша с женой, Параску и Варельяна и отправлялись или для сбора грибов для сушки их в запас или просто устраивали пикник, причем пан Тадеуш, знавший кругом Борок буквально каждый кустик, всегда выбирал для этого какой-нибудь новый и особенно красивый уголок.
   Словом, жизнь текла тихо и мирно, но спустя недели две после нашего приезда, она стала чем-то нарушаться.
   Началось это с ничтожного, но странного эпизода.
   Однажды вечером, незадолго до захода солнца, мы с Ольгой поехали на лодке и отплыли дальше обыкновенного. Гуляли по лугу; лежали на песчаном берегу; Ольга доставала водяные лилии и, когда мы собрались ехать домой, то солнышко давно уже успело сесть, и медленно опускались тихие и теплые сумерки.
   Вода была как зеркало. На безоблачном небе появились одна или две звездочки; засеребрился серп только что народившегося месяца. На протоке было как-то необыкновенно хорошо.
   Под ленивыми ударами весел наша лодочка медленно подвигалась вперед вдоль берега, противоположного саду.
   -- Кто-то нас ожидает, -- сказала Ольга.
   Я перестал грести и посмотрел вперед. Над водой начинал стлаться легкий туман. На площадке, которую было уже видно из за деревьев, как раз у верхней скамейки, стояла какая-то фигура, вся одетая в белом и, как мне показалось, с накинутым на голову белым платком.
   До нашей пристани было недалеко, но сумерки уже сгустились так, что рассмотреть стоявшую фигуру было трудно.
   -- Должно быть, пани Вильгельмина встревожилась нашим опозданием к ужину и нас высматривает, -- сказал я.
   -- Нет, пани Вильгельмина ниже и полнее.
   -- Ну, так Параска.
   -- Параска такая трусиха, что никогда не решится идти в дикий сад в такую пору, да у нее и белых платьев нет.
   -- Сейчас подъедем и увидим.
   Я начал грести сильнее. За крутым поворотом протоки наша пристань скрылась из виду, а когда мы причалили и вышли на площадку, то там никого не было.
   Мы осмотрелись кругом. Белая фигура укрыться между деревьями не могла, но на площадке и вблизи ее действительно не было никого, а между тем, я всем своим существом испытывал такое ощущение, точно тут кто-то есть, точно