# Сицкий (,) капитан фрегата. Сочинения князя Н. Мышицкого

Виссарион Григорьевич Белинский

В. Г. Белинский


Сицкий (,) капитан фрегата. Сочинения князя Н. Мышицкого


Белинский В. Г. Собрание сочинений. В 9-ти томах.

Т. 3. Статьи, рецензии и заметки. Февраль 1840 -- февраль 1841.

Подготовка текста В. Э. Бограда.

М., "Художественная литература", 1976


СИЦКИЙ (,) КАПИТАН ФРЕГАТА. Сочинение князя Н. Мышицкого. Санкт-Петербург. 1840. В тип. императорской Академии наук. Три части. В 12-ю д. В I-й части 326; во II-й -- 227; в III-й -- 327 стр.


Новое произведение литературной школы, основанной Марлинским -- не тем он будь помянут! Оно носит на себе все родовые признаки своего происхождения: его герои всё офицеры, да еще морские; место действия -- фрегат;1 действующие лица ничего не делают, а только говорят, и в их пышных монологах слышатся слова, чуждые всякого значения и не совсем понятные, вследствие той растрепанности чувств, плодом которой они были...

Николай Алексеевич Сицкий, капитан фрегата "Смелый", ждет к себе в гости (на фрегат) графиню Леонтину (отчества и фамилии не помним); ожидая ее, он, от нечего делать, думал так, по уверению автора, сев на диван и облокотись локтем (а не коленом) на кормовое окно каюты:


"Море! -- море! тихо и светло смотришь ты! тихо и светло было до сей поры и в моей душе! Да! много я видел бурь на тебе: много раз обнаруживало ты себя во всем гневе и жестокости, встревоженное ветром; но я не понимал, я не мог предузнать, что ты так сходно с душою пылкой, встревоженной страстями, как ты -- бурею! Неужели мне придется испытать то, чему до сей поры я не хотел верить? Но ужли это какое-нибудь новое, доселе мне неведомое чувство?-- Я видел ее раз,-- вот уже год тому назад,-- вчерашняя была другая; почему же сегодня жду ее так нетерпеливо? Зачем она так смотрела на меня? для чего была так внимательна ко мне? -- К чему так обольстительно ласкова, даже до какой-то короткости? -- не понимаю!" (ч. 1, стр. 6--7).


Из этого монолога, слепленного из общих реторических мест плохих романов, явствует, что сей храбрый капитан уже с год влюблен в оную графиню Леонтину: зачем же так много слов? -- спрашиваете вы. Но ведь Сицкий это не говорил, а думал: думать же позволяется всякому, сколько душе угодно.

Но вот капитану донесли, что катер с графинею приближается, -- и капитан опять за монолог, тоже мысленный, но уже короткий, за недостатком времени: "Ты едешь, едешь (,) непонятная для меня!.. Что это со мной?.. отчего это сердце так сильно бьется?.." Надобно вам сказать, что графиня готовится увидеться с Сицким всего-навсе в третий раз: по ее словам, он так ей понравился с первого (или, как пишет автор, с пер-ь-вого) раза, что, увидевшись с ним во второй раз, ровно через год, она тотчас приняла его приглашение на фрегат.

Когда графиня уехала, Сицкий, давший ей обещание непременно и во что бы то ни стало быть у ней завтра, опять замоноложил (то есть залился перед самим собою реторическими фразами): это одно из лучших мест романа -- судите сами:


Сицкий остался посреди каюты, в раздумье о самом себе и о прошлом дне. "Что со мною делается, сам не знаю!" -- сказал он, намереваясь сесть в тот угол дивана, где сидела виновница бури, происшедшей в душе, совершенно штилевавшей до встречи с нею (хорошо!..) -- На диване лежала чья-то забытая перчатка; Сицкий взял и старался узнать, кому принадлежит она; вспомнив же (,) что при отъезде дам перчатки были надеты на руках Марии и Софьи, он уверился, что оставленная должна принадлежать графине. Обрадованный находкою, он, с невыразимою радостию, прижал ее к пылающему лицу! "Это твоя, твоя -- очаровательная Леонтина!.. -- говорил он; -- не нарочно ли ты оставила ее здесь, чтобы тверже я помнил данное тебе слово? О! во что бы то ни стало, я непременно сдержу его! -- Я буду, буду у тебя; буду тотчас, как только отворятся двери твоего дома; я буду завтра первый твой гость!" Наконец ему вздумалось надеть перчатку на свою руку! -- Можно ли это? (автор хотел сказать -- возможно ли?) рука графини и его слишком не равны, чтобы перчатка могла быть впору ему. Примеривая и осматривая ее, он увидел внутри что-то написанное -- взглянул, и слово: люблю, ясно начертанное, было пред глазами его. "Леонтина! Леонтина! -- сказал задыхающийся; -- что ты делаешь? (именно -- что ты делаешь?..) Люблю!.. какое слово! -- Ты любишь! -- но верно ли? вечно ли (.) Леонтина? та ли это любовь, которая нужна душе Сицкого; не ваша ли это столичная? (какой злой критикан этот храбрый капитан!..) -- слыхал я, видал я эту любовь! Ежели та,-- то она хуже ненависти! Люблю!.. нет, ты не так создана, чтобы могла любить коварно! Завтра (,) Леонтина, завтра я буду знать, как любишь ты, завтра пойму тебя!., (очень хорошо -- чем скорей, тем лучше!..) Но чему же радуюсь я? (именно -- чему же?) кто знает, по какому случаю написано слово это и к кому относится оно? легко быть может, что это одна только случайность безнамеренная" (ч. 1, стр. 34--35).


После сего, говорит автор, Сицким овладели думы бурные и тяжелые; воображение пылкого моряка разыгралось подобно волкану. Оно так и следует!


Однажды Сицкий сказал Леонтине наотрез, как следует отважному и решительному капитану:

-- Будь моя, Леонтина.

-- Глупец! Можно ли это? -- Я твоя, Николай! -- сказала она, обвив его рукою и смотря в глаза: -- твоя столько, сколько можно! милый, успокой свою бурную душу, приди в себя! посмотри, как страдаю я с тобой, Николай, не убивай меня! ужели я два раза должна быть несчастною? с кем соединилась по определению рока, к тому холодна, как лед; кого люблю -- тот гибнет! Боже милосердный, возьми ты меня! там я не буду служить на отравою жизни, ни ядом обольщения. -- Слезы хлынули из глаз Леонтипы.

Одеревенелый (не деревянный ли?..), забывшийся Сицкий молчал. Он потупил глаза, наморщил лоб; что-то неизъяснимо тяжелое изображалось на лице его.

-- Николай! ты не слушаешь меня; ты не хочешь смотреть на женщину, тебя любящую; ты сердишься! умоляю тебя, опомнись!

Безмолвно Сицкий взял ее руку, судорожно сжал, и тяжелый, волканический вздох вырвался из стесненной груди.

-- Сицкий! ты меня не слышишь!

Он оборотился к ней и смотрел, как на жертву, обреченную гибели, страшными, блуждающими глазами.

-- Ты страшен, Николай! я боюсь тебя! Бога ради, не гляди так!

-- Страшен! -- повторил беснующийся. -- Давно ли, Леонтина? скоро ты стала бояться меня, ужасная женщина! ты не любишь!


Скажите, бога самого ради, читатели, что это такое и есть ли в этом хоть что-нибудь похожее на дело? Из чего так рассвирепел на графиню наш капитан и начал обращаться с нею, как с провинившимся матросом? ведь он того и смотри закричит: "линьков!.." Но посмотрим, что будет дальше. Леонтина упала на стол, а Сицкий, сложа руки, начал смотреть на нее, "как смотрит злодей на погубленную, борющуюся со смертию",-- и в то самое время, как вы ожидаете чего-то решительного, в то самое время он сказал: "Леонтина!", а она ему отвечала: "Чего ты хочешь?" -- "Успокойся, несчастная женщина! отвергни злодея, мучащего тебя! Я недостоин тебя, неземная!" (стр. 148--150).

Таков-то весь этот роман, или по крайней мере такова-то вся первая часть этого романа, которую мы с величайшим трудом прочли, однако ж, внимательно от начала до конца, перелистовав две остальные. Кроме Сицкого -- "сатанического" героя романа, тут есть еще второстепенные герои -- лейтенант Марьянов и, кажется, мичман -- Зорский; один из них любит Марию, а Мария любит его, а другой любит Софью, которая любит его. Это любовь самая голубиная: обе влюбленные пары только вздыхают, воркуют да краснеют! Впрочем, молодцы-то, по примеру своего начальника, метят в глубокие, как море, души, обуреваемые сильными, волканическими страстями; но это так, только невинная претензия: вместе с своим храбрым капитаном, они предобрые ребята, которые любят попить и поесть, почитать "Пчелки" 2 и "Библиотеки для чтения" и вслед за ними поострить, не слишком остро, конечно, но зато от полноты сердца, например, проигрывая в биллиард, вместо: "не удается" или "не везет" сказать: "не везе на" и тому подобное... Но видите ли, все они, на свое горе, прочли "Лейтенанта Белозора" и особенно "Фрегат Надежду" Марлинского и с тех пор вообразили, что все морские офицеры должны быть души глубокие, которым Балтийского море -- лужа, а сам океан -- по колено, и что, не имея "дьявольски волканических страстей", нельзя и служить во флоте... Странное заблуждение!..

К замечательным особенностям нового романа, как и всех романов известного разряда, принадлежит то, что все действующие лица в нем -- образы без лиц, ни даже тени чего-нибудь похожего на характеры; что все его события, или, лучше сказать, все в нем разговоры, вытекли из чувств, которые выросли не из почвы сердца, а на воздухе, или, что одно и то же,-- в воображении; далее -- хотя действия (то есть разговоры) происходят в России, между русскими людьми, однако женщины называют друг друга не по-французски, как это водится, например: Marie, Sophie, но по манере старинных сентиментальных романов: Мария, София, Леонтина и пр.; так же называют их в глаза и за глаза и молодые "волканические" люди, влюбленные в них. Много и других подобных этим особенностей, но всех не перечтешь.

Всего же лучше -- разговоры графини с падчерицею и другою родственницею -- молодыми девушками хорошего тона: послушайте, пожалуйста:


-- Что, моя милая Леонтина, ты (,) кажется (,) не так весела едешь домой, как ехала на фрегат? Видно, тебя вело туда не одно любопытство; твои дикарь Сицкий оправдал себя, ты не обманулась в нем; -- право, он прелюбезный.

-- Не шути на мой счет, Мария; Сицкий был и есть для меня хороший знакомый; а видеть его или нет, мне все равно. Но у меня болит голова

-- Болит голова! -- сказала улыбаясь Мария;-- не от внутреннего ли жара? -- ох, этот черный водяной дикарь! Завтра я ему непременно выдеру уши, чтобы он в другой раз был осторожнее и не закрывал своей обольстительной души такой черной кожей.

-- Выдери лучше кому-нибудь другому, когда увидишься опять, а не Сицкому.

Щеки Марии нарумянились, она опустила глаза и назвала графиню злодейкою.

-- Как спросится, так и ответится (,) Мария! сама напросилась,-- извини (стр. 29).


Каковы графини? А каков весь этот морской роман? По множеству морских терминов, он настоящий куперовский роман, а по достоинству поэтическому -- он очень удачная штука на манер повестей Марлинского.


ПРИМЕЧАНИЯ


СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ


В тексте примечаний приняты следующие сокращения:

Белинский, АН СССР -- В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. I--XIII. М., Изд-во АН СССР, 1953--1959.

Герцен -- А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах. М., Изд-во АН СССР, 1954--1963.

Гоголь -- Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч. Л., Изд-во АН СССР, 1940--1952.

КСсБ -- В. Г. Белинский. Сочинения, ч. I--XII. М., Изд-во К. Солдатенкова и Н. Щепкина, 1859--1862 (составление и редактирование издания осуществлено Н. X. Кетчером).

КСсБ, Список I, II... -- Приложенный к каждой из первых десяти частей список рецензий Белинского, не вошедших в данное изд. "по незначительности своей".

ЛН -- "Литературное наследство". М., Изд-во АН СССР.

Марлинский -- А. А. Бестужев-Марлинский. Соч. в 2-х томах. М., Гослитиздат, 1958.

Панаев -- И. И. Панаев. Литературные воспоминания. М., Гослитиздат, 1950.

ПСсБ -- Полн. собр. соч. В. Г. Белинского под редакцией С. А. Венгерова (т. I--XI) и В. С. Спиридонова (т. XII--XIII), 1900--1948.

Пушкин -- А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. в 10-ти томах. М.--Л., Изд-во АН СССР, 1962--1965.

Тургенев -- И. С. Тургенев. Полн. собр. соч. и писем в 28-ми томах. М.--Л., Изд-во АН СССР, 1961--1968.

Чернышевский -- Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч. в 15-ти томах. М., Гослитиздат, 1939--1950.

"Эстетика" -- Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Эстетика в 4-х томах. М., "Искусство", 1968--1973.

Сицкий (,) капитан фрегата. Сочинения князя Н. Мышицкого. (с. 448--451)


Впервые -- "Отечественные записки", 1840, т. XIII, No 11, отд. VI "Библиографическая хроника", с. 10--12 (ц. р. 14 ноября; вып. в свет 15 ноября). Без подписи. Авторство -- КСсБ, Список IV, с. 483.


1 Выделяя место действия курсивом, критик намекает на заглавие повести Марлинского "Фрегат "Надежда".

2 "Пчелка" -- газета "Северная пчела".