# Литературные и журнальные заметки

Виссарион Григорьевич Белинский

В. Г. Белинский. Полное собрание сочинений.

Том 7. Статьи и рецензии (1843). Статьи о Пушкине (1843--1846)

М., Издательство Академии Наук СССР, 1955


## 42. Литературные и журнальные заметки.1


В No 129-м ("Северной пчелы") один из ее фёльетонистов объявил важную истину по вопросу, почему нынче не пишут более сказок вроде "Модной жены" Дмитриева? -- Вы, верно, скажете: потому же, почему нынче не пудрят волос, не носят фижм и мушек, не танцуют менуэта и не поют:

Стонет сизый голубочик,

Стонет он и день и ночь,

Его миленький дружочик

Отлетел далеко прочь!2

и прочая. Извините! Г-н фёльетонист уверяет, что не пишут потому, что не умеют писать таких сказок. А не умеют, разумеется, потому, что нынче нет талантов, равных таланту Дмитриева. Ну, посудите сами, хорошо ли это? Что Дмитриев был стихотворец с большим талантом и даже поэт не без дарования,-- в этом нет ни малейшего сомнения. А с которого времени перестали на Руси писать сказки вроде "Модной жены" Дмитриева и вообще всякие сказки в духе XVIII века? Сколько мы помним, давно! После Дмитриева явился на Руси поэт неизмеримо выше его -- Жуковский; он не написал ни одной сказки, и уж верно не по недостатку таланта. Правда, поэт, бывший после Дмитриева и тоже стоящий неизмеримо выше его -- Батюшков, написал одну сказку; но его "Странствователь и домосед" был последнею сказкою в этом роде, появление которой, несмотря на достоинство языка и рассказа, уже не произвело никакого особенного впечатления на современников. А сказка эта напечатана в первый раз в "Амфионе" Мерзлякова в 1815 году, следовательно, около двадцати восьми лет тому назад, и с тех пор уже не было на русском языке ни одной сказки в таком роде. Неужели же Батюшков был последний даровитый поэт на Руси и после него не было ни одного поэта с равным ему талантом? Не знаем, право; но после Батюшкова был Пушкин, Грибоедов, Лермонтов... Неужели же у этих поэтов не стало бы таланта для того, чтоб написать безделку вроде "Модной жены"?..

Всё это г. Булгарин, может быть, понимает и сам как следует, да ему надобно, ему нужно понимать всё это не так, как следует... Доказательство тому -- в следующих словах того же фёльетона: "Читайте даже по-русски, хотя бы из национальной гордости. Скучно повторять старое, но я уверен, что еще много есть людей, которым Карамзин, И. И. Дмитриев, Богданович, Батюшков известны или по отрывкам, или по слуху... Обратитесь к ним, и вам не будет стыдно за русскую литературу! Теперь новые журналисты, которые сами не пишут вовсе ничего (?!!), а только читают корректуры своих сотрудников а нас, учеников Карамзина и Дмитриева, называют уже старыми!!!"3 А, вот что! -- можем мы воскликнуть. Вот откуда оно, это благоговение к Карамзину и Дмитриеву! Ученик хвалит учителя по простому расчету: если-де не будут читать моего учителя, который в тысячу тысяч раз выше меня, то уж станут ли читать меня, который в тысячу тысяч раз хуже моего учителя?.. Это напоминает нам, между прочим, и басню Крылова "Орел и Паук"... Положим, что Карамзин и Дмитриев так хорошо писали, что их и теперь еще следовало бы читать; да вас-то, господа, за что читать?-- Мы их ученики, воскликнете вы.-- Прекрасно, но ведь это напоминает стих: да наши предки Рим спасли!4 Притом же, мало ли у иного и действительно великого мастера бесталантных учеников: мастеру честь по заслугам, а до учеников его кому какое дело?..


-----


В этом же фельетоне находится забавная апология Эжену Сю. Фёльетонист видит гения в этом блестящем, не бездарном, но поверхностном, пустом беллетристе французской литературы. Защищая его от нападок за безнравственность, фёльетонист говорит в заключение: "...По моему мнению, только Жорж Занд, т. е. г-жа Дюдеван, написала безнравственные вещи, но и она теперь опомнилась, удостоверясь, что слава безнравственного писателя -- жалкая слава!" Затем следует апология книжному магазину г. Ольхина и клятвенные уверения, что нет возможности перечислить и переименовать все хорошие новые русские книги, которые продаются в этом магазине. Право, чем толковать о Жорже Занде, лучше бы вам, господа, ограничиться рассуждениями о Эжене Сю да дифирамбами разным магазинам... Кстати о безнравственности Жоржа Занда. О нравственности Гёте также много было толков и за и против; о ней спорят и теперь, соглашаясь, однако ж, в том, что Гёте был великий писатель. Но кто же и когда сомневался в нравственности Шиллера? Теперь не думают этого даже люди, которые глупее самого Николаи, нападавшего на Шиллера и Гёте.5 Однако ж в первые минуты появления своего яркая звезда гения Шиллера не могла не показаться многим безнравственною, пока эти многие не пригляделись и не попривыкли к ее нестерпимому блеску. На Байрона смотрели, как на чудовище нечестия; теперь на него смотрят, как на страдальца. Было время, когда у нас Пушкина считали безнравственным писателем и боялись давать его читать девушкам и молодым людям: теперь никто не побоится дать его в руки даже детям.6

Фёльетон 135 No "Северной пчелы" наполнен льстивыми разглагольствованиями о провинции. Там-то, видите ли, процветает и просвещение, и добродетель, и счастие, и вкус изящный, и образованность, и начитанность, и патриотизм, и все благородные чувства, всё великое, святое и прекрасное жизни; а отчего? -- Оттого, что оттуда присылаются требования за пятью печатями на книги, журналы, газеты... Льстивые разглагольствования оканчиваются гимнами и дифирамбами в честь книжного магазина г. Ольхина и во славу издаваемых им книжных изделий...7 О tempora, о mores! { О времена, о нравы! (Латин.) -- Ред.} Мимоходом разруганы "Мертвые души" и "Ревизор", как клевета на провинцию и карикатуры на провинциальные нравы. Жаль, что при этом удобном случае не объявлено, почему же провинция с такою жадностию расхватала "Мертвые души" и "Ревизора": объяснение было бы очень интересно... Между прочим, вот что еще сказано в этой любопытной статье: "Не многим из городских жителей известно, что некоторые из господ журналистов и книгопродавцев печатают особые объявления для провинций и что в этих объявлениях они говорят о себе и о своих журналах и лавках такие вещи, которые возбудили бы общий хохот в столице, где на людей и на дела смотрят вблизи! Эти несчастные спекуляторы думают, что они ловят на удочку простодушных провинциалов, а в провинциях, напротив, платят им деньги из сострадания, из жалости -- руководствуясь одним патриотизмом". О каких объявлениях, секретно рассылаемых в провинции, говорится здесь? Правда, было некогда разослано в провинции печатное объявление о публичных чтениях г-на Греча, очень ловко написанное, и оно было, в свое время, перепечатано в "Литературных прибавлениях к "Русскому инвалиду"" (1840).8 Оно случайно попало в редакцию этой газеты, будучи прислано из провинции; иначе Петербург и не увидел бы его. Что же касается до спекулянтских книгопродавческих объявлений,-- они беспрестанно попадаются даже в фёльетонах иных газет, где издания разных вздоров, вроде "Супружеской истины", и перепечатку залежалых изделий выписавшихся и вышедших из моды старых писак величают оживлением русской литературы!9

В этом же фёльетоне замечено, что "есть и теперь в провинциалах свое смешное и кое-что такое, что б надлежало истреблять орудием благонамеренной сатиры, но до этого именно еще не коснулись нынешние комики и сатирики". Так кто же, по вашему мнению, коснулся этого? Уж не старые ли сатирики, ученики Карамзина и Дмитриева? Где им! Понятие о сатире далеко ушло вперед со времен Карамзина и Дмитриева. Теперь сатириками поставляют за честь называть себя только выписавшиеся старые писаки -- ученики, в сатире, Сумарокова. Сатиру заменили теперь художественные создания -- роман и комедия, как выражения общественной жизни, и такой роман имеем мы в "Мертвых душах" и такую комедию в "Ревизоре".--Тут же рассказан чувствительным слогом учеников Карамзина трогательный пример душевной болезни, которую немцы называют Heimweh, а русские -- тоскою по родине. Кто-то до того близкий г. фёльетонисту (собственные слова его), что его можно счесть за самого г. фёльетониста, стосковался на чужбине -- по чем бы вы думали? -- по какой-то рыбе (должно быть, соленой севрюжине -- самая национальная рыба!) и гнилых диких грушах... Человек этот начал худеть и впал было в меланхолию, да, к счастию, поспешил воротиться на родину... Нет, господа ученики Карамзина! вы отстали даже и от Карамзина, который никогда не поставлял любви к родине в любви к рыбе и гнилым грушам. А еще хотите, чтоб вас читали, и берете смелость восклицать к людям, которые боятся скуки деревенской жизни: "А мы-то на что!" Такого рода деликатное восклицание могло сорваться только с пера какого-нибудь дюжинного писаки...


----


Весь фёльетон 140 No "Северной пчелы" наполнен нападками на совместничество, которым с умыслу неправильно переводится слово concurrence, означающее не совместничество, а соревнование. "Северная пчела" -- отъявленный враг всякого соревнования и страстная поклонница и любитель монополии! Где теперь старинные гродетуры и гроденапли, кожаные венецианские золоченые и росписные обои, гобелены, обои шелковые, севрский и майенский фарфор, богемское стекло, брабантские кружева, филиграновая работа? -- восклицает он. Все эти вещи бесспорно были очень хороши, но так дороги, что ими пользовалась только небольшая часть привилегированных людей. Благодаря дешевизне, свободному производству и индустрии XIX века, теперь несравненно большее против прошлого века число людей пользуется благодеяниями цивилизации и образованности; можно надеяться, что со временем, благодаря им же, и еще несравненно большее число людей начнет жить по-человечески, т. е. с удобством, опрятностию и даже изяществом. Итак, хвала соревнованию, свободному производству, индустрии и в особенности благодетельной дешевизне -- этому новому покровительному гению нашего времени! Ими спасется бедное страждущее от разных монополий человечество! "Северную пчелу" приводит в негодование дешевизна поездок за границу. Другое дело, говорит она, когда едет ученый, артист, фабрикант, мастеровой; а то праздношатающиеся, которые не читают даже сочинений учеников Карамзина и Дмитриева!.. Но если бы последние не могли ездить дешево, то и первые принуждены были бы сидеть дома. По мнению "Северной пчелы", соревнование, ошибочно называемое им сов местничеством, погубило литературу и в Европе и у нас, в России... В самом деле, если б, например, "Северная пчела" одна пользовалась литературною монополиею, т. е. единоторжием, мы уверены, русская литература расцвела бы в один год... Кто же усомнится в этом!..


-----


Но довольно для первого раза. В следующей книжке "Отечественных записок", между прочим, познакомим мы читателей с другим фёльетонистом "Северной пчелы". Подобно первому, он "знаменитый", хотя и не раз немилосердо обруганный в "Северной пчеле" романист; подобно первому, он написал в жизнь свою томов семьдесят и намерен еще столько же написать; сверх того, он еще и драматург не последний... Имя его... но мы скажем вам знаменитое его имя в следующий раз,10 а пока заключим наши "заметки" курьезным, но нисколько не вымышленным известием, что один журнал, издающийся в монгольско-китайском духе, находя язык Пушкина не русским, вознамерился перевести всего Пушкина по-русски!!!... Для этого приискал он себе какого-то дешевого горемычного пииту, существование которого мистериозно, т. е. покрыто тайною...11 Вот какие чудные дела готовы совершиться в русской литературе!..

1. "Отеч. записки" 1843, т. XXX, No 10 (ценз. разр. около 30/IX), отд. VIII, стр. 123--126. Без подписи.

2. Цитата из песни И. И. Дмитриева.

3. Курсив Белинского.

4. Цитата из басни Крылова "Гуси".

5. Немецкий писатель и журналист Х.-Ф. Николаи (1733--1811) выступил против Гёте и Шиллера в романе" "Freuden des Jungen Werther" ("Радости молодого Вертера").

6. Не только в прошлом, но почти одновременно с написанием этих "Заметок" А. М. Мартынов обвинял еще Пушкина в безнравственности, а героев его произведений называл "уголовными преступниками" (см. примеч. 201).

7. Белинский ие раз отмечал, что Ф. В. Булгарин из корыстных целей пел на страницах своей "Сев. пчелы" "гимны и дифирамбы" "в честь книжного магазина г. Ольхина и во славу издаваемых им книжных изделий" (ср. ИАН, т. VIII, статья "Взгляд на главнейшие явления русской литературы в 1843 году").

8. Белинский имеет в виду напечатанную в "Литер. газете" за 1840 г. заметку "Петербургская хроника" (No 22, 16. III, стлб. 519--521), куда вошло письмо саратовского помещика А. Д. о "Чтениях о русском языке" Н. И. Греча.

9. См. примеч. 6391.

10. Второй "знаменитый" фельетонист "Сев. пчелы" -- Рафаил Михайлович Зотов.

11. Под одним журналом, намеревавшимся перевести Пушкина "по-русски", очевидно, подразумевался "Маяк".