Бажин Николай Федотович
Квартира No 15

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    (Отрывок из дневника.)

   

КВАРТИРА No 15.

(Отрывокъ изъ дневника.)

I.

   Мечты, мечты, гдѣ ваша сладость!
   Лѣтъ десять назадъ я зналъ одного юношу. Весь день сегодня воспоминаніе о немъ неотступно меня преслѣдуетъ; онъ стоитъ передо мной точно живой, и образъ его наполняетъ мое сердце болью и тревогою. Скоро-ли утихнетъ эта боль, когда перестанутъ приливать къ моимъ глазамъ эти горькія слезы?
   Я могу записать здѣсь, что этотъ юноша давно уже умеръ и погребенъ... погребенъ въ Болотной улицѣ, домъ подъ No 167, квартира No 15. Тому, кто заглянетъ въ эту маленькую измятую тетрадку, можетъ показаться очень страннымъ и подозрительнымъ мое указаніе на подобное мѣсто погребенія, но, право, въ этомъ нѣтъ ничего страннаго.
   Болотная улица -- глухая, бѣдная улица, мѣстами даже невымощенная; домъ подъ No 167 -- домъ непривлекательный, старый, заброшенный, и хотя квартиры въ немъ дешевы, но зато онѣ тѣсны и неудобны, низки и грязны. Бѣдный юноша! А онъ никогда не любилъ тѣсноты и грязи; онъ во всю свою, столь недолгую, жизнь искалъ только свѣта и свѣта, простора и простора. Ему показался тѣснымъ даже его родной домъ; ему показалось душно даже въ той атмосферѣ, которою дышали вмѣстѣ съ нимъ дорогіе ему люди, -- и онъ покинулъ ихъ, чтобы искать свѣта и простора, покинулъ ихъ маленькую, мирную жизнь, чтобы искать себѣ другой, лучшей жизни. Онъ не зналъ, какая именно будетъ эта другая жизнь; онъ зналъ только то, что ему душно въ канцеляріи, душно въ родномъ домѣ, что его сердце тоскуетъ о какой-то иной жизни, о какомъ-то иномъ дѣдѣ, болѣе свѣтломъ и близкомъ, чѣмъ входящія и исходящія канцелярскія бумаги. Онъ былъ большой мечтатель. Ему казалось, что онъ усматриваетъ вдали какую-то прекрасную звѣзду, которая именно для него взошла, для него свѣтитъ и указываетъ ему путь...
   И вотъ онъ умеръ и погребенъ въ Болотной улицѣ, домъ No 167. Да, онъ умеръ и погребенъ; но мнѣ стоитъ только пройти нѣсколько шаговъ и заглянуть въ зеркало, чтобы увидѣть блѣдную тѣнь его. Правда, она очень слабо напоминаетъ этого юношу. У него не было той лысины, которая просвѣчиваетъ сквозь темные волосы этой головы, отразившейся въ зеркалѣ; его глаза никогда не смотрѣли такъ горько и безнадежно; его голова держалась смѣлѣе и горделивѣе, но въ общемъ все-таки есть нѣкоторое сходство.
   Да, поникнешь головой, положишь перо и съ какимъ-то ужасомъ взглянешь вокругъ себя, внутрь себя. О, моя юность, юность! о, мои мечты, мечты! Не ищешь больше свѣта, не думаешь ни о какомъ благомъ и великомъ дѣлѣ,-- думаешь только о томъ, чтобы не потерять того мѣста, на которомъ сидишь, и когда услышишь въ сосѣдней комнатѣ шаги управляющаго, -- вздрогнешь и спрячешь въ карманъ свой дневникъ и сдѣлаешь видъ, что занимаешься дѣломъ, хотя дѣла нѣтъ никакого. Семьдесятъ-пять и сорокъ-пять,-- счеты щелкъ-щелкъ,-- рубль двадцать и еще семьдесять-пять,-- счеты щелкъ-щелкъ,-- рубль девяносто-пять. Шепчи про себя и щелкай щетами, хотя итоги давно подведены и пять разъ провѣрены. Шепчи и щелкай счетами, щелкай безъ устали, настроивай свое лицо на серьезный и озабоченный видъ и притворяйся очень занятымъ, потому-что пятьдесятъ рублей въ мѣсяцъ жалованья -- деньги хорошія, нужныя. И если на тебя найдетъ такая минута, что тебѣ покажется невыносимымъ этотъ сухой и безсмысленный трудъ и въ тебѣ закипитъ ключомъ желчь и поднимется злобное желаніе не прикидываться больше занятымъ и озабоченнымъ, вспомни, что ты не одинъ на бѣломъ свѣтѣ, что изъ конторы ты пойдешь въ Болотную улицу, домъ No 167, квартира No 15, гдѣ ждетъ тебя дорогая жена и дѣти, которыхъ ты любишь. Вспомни о нихъ и, стиснувши зубы, продолжай считать: рубль девяносто-пять, да рубль пятьдесятъ -- три рубля сорокъ-пять и звучно щелкай счетами...
   Разъ... два... три... пять часовъ. Еще два часа, только два часа, а потомъ ты можешь сложить эти бумаги по конторкамъ и ящикамъ, счеты повѣсить на гвоздикъ и идти домой. Бодрѣе! Бодрѣе!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Да, бодрѣе! Хорошо ободрять себя въ такую минуту и въ такомъ положеніи, когда, несмотря на то, что живется трудно и дышется тяжело, все-таки видишь, что еще нѣсколько усилій, еще немного терпѣнія, еще годъ, два... пусть даже десять лѣтъ и наконецъ трудная, темная дорога кончена, блеснетъ свѣтъ и на тебя пахнетъ свѣжимъ, здоровымъ воздухомъ; но когда "не видно солнца ниоткуда", когда не мерцаетъ въ сердцѣ никакой надежды, когда не видно никакого выхода, тогда можешь, сколько угодно, говорить себѣ: "бодрѣе, смѣлѣе!" и чѣмъ больше будешь понукать себя, тѣмъ ниже поникнешь головой.
   

II.

   Вотъ я и дома... Часъ ночи, -- и хотя черезъ шесть часовъ мнѣ нужно быть уже одѣтымъ и идти въ контору, но я не тороплюсь ложиться и, осторожно шаркая туфлями, чтобы не разбудить жену и дѣтей, шляюсь изъ угла въ уголъ по своей комнатѣ. Сна нѣтъ, лицо немного горитъ, мысли и воспоминанія роемъ толпятся въ головѣ и изъ-за нихъ смотритъ на меня задумчивое лицо юноши, погребеннаго въ Болотной улицѣ, домъ No 167... то-есть, здѣсь погребеннаго, въ этой самой квартирѣ No 15...
   Здѣсь... Недурная квартира: чистенькая, уютная, съ тщательно-вымытымъ и блестящимъ поломъ, съ опрятною, дешевою мебелью, съ простенькими, но красивыми занавѣсками на окнахъ. На полу валяются дѣтскія игрушки: конь и повозка, кукла и обручъ. Право, очень хорошенькая квартирка и еслибъ она не была такъ тѣсна и душна, еслибъ ея стѣны не давили меня и еслибъ я не задыхался въ ея воздухѣ, я очень любилъ-бы ее. Эти низенькія, грязноватыя стѣны давятъ, и этотъ воздухъ душенъ! Право, глядя со стороны, можно подумать, что на моей душѣ тяготѣетъ какое-нибудь преступленіе, воспоминаніе о которомъ отравляетъ мнѣ жизнь, не даетъ мнѣ заснуть спокойнымъ сномъ послѣ трудового дня и набрасываетъ мрачную тѣнь на все, что меня окружаетъ, даже и на эти дѣтскія игрушки.
   А между тѣмъ, вѣроятно, не найдется человѣка болѣе смирнаго, чѣмъ я; руки мои чисты отъ всякаго кроваваго или безкровнаго, вольнаго или невольнаго преступленія, а совѣсть спокойна.
   Другіе подумаютъ, что я несчастливъ въ своей семьѣ, что я, должно быть, ошибся въ выборѣ своей подруги жизни и что дома, куда я иду, ждетъ меня маленькій убійственный адъ.
   И они ошибутся.
   Третьи заподозрятъ наконецъ, что меня гложетъ зависть къ тѣмъ, кто богаче и выше меня. Нѣтъ, я, кажется, никогда до сихъ поръ не испытывалъ того чувства, которое называется завистью. Конечно, вокругъ меня никогда не было недостатка въ блескѣ и роскоши: на улицахъ много великолѣпныхъ домовъ, въ этихъ домахъ много богатыхъ людей, -- въ магазинахъ бездна прекрасныхъ и блестящихъ вещей, которыми я, по всей вѣроятности, никогда не въ состояніи буду пользоваться, но я всегда бродилъ съ опущенной головой, всегда былъ занятъ собственными своими дѣлами и мыслями и никогда не интересовался поднять глаза на то, что называется богатствомъ и комфортомъ. Мнѣ не рѣдко приходится слышать о счастливыхъ молодыхъ людяхъ, которые рано и быстро сдѣлали себѣ прекрасную карьеру, но и прекрасная карьера нисколько меня не соблазняла. Было время, когда я проживалъ въ углѣ, ходившемъ по сороку копеекъ въ мѣсяцъ, питался хлѣбомъ, запивая его чернымъ кофе, и былъ все-таки неизмѣримо счастливѣе, чѣмъ теперь, въ этой чистенькой, опрятной квартиркѣ.
   Славная ночь! Мѣсяцъ смотритъ въ окна и положилъ по полу свѣтлыя, веселыя полосы, морозомъ вывело узоры на стеклахъ, звѣзды усыпали небо и все бѣло, бѣло, точно саваномъ покрыто, и только окна маленькихъ деревянныхъ домишекъ на противоподобной сторонѣ улицы темнѣютъ, какъ черныя дыры. Славная ночь! Какая тамъ наверху необъятная ширь! сколько свѣта, величія, красоты, отъ которой не хочется отвести глазъ! О, природа, природа! Откуда эта власть, которую ты всегда имѣла надъ моимъ сердцемъ? Всегда, всегда... Прислушиваясь-ли къ ропоту дикаго сѣвернаго лѣса, сидя-ли на пустынномъ берегу широко разлившейся весною рѣки, тихо катящей въ даль свои мутныя волны, застигнутый-ли въ полѣ сумерками, когда все вдругъ стихаетъ, стихаетъ, -- не летятъ птицы, не шелохнетъ лѣсъ, не слыхать шума насѣкомыхъ въ травѣ и тихо спускается на землю ночь и загораются звѣзды,-- я всегда какъ-будто встрѣчался съ глазу на глазъ съ какимъ-то великимъ, торжественнымъ призракомъ. Какъ туманъ, опускалась въ сердцѣ глубокая тоска о какой-то иной лучшей жизни; роемъ поднимались юношескія мечтанія, выростали, казалось, крылья, становилось какъ-то грустно и торжественно.
   Да, вотъ и опять призракъ умершаго юноши, тѣнь умершей юности... Умерло, умерло... Не выростутъ крылья, не поднимутся мечтанія. Все умерло!
   Вонъ завыла на дворѣ собака. Дарья заворочалась въ своей кухнѣ и ворчитъ,-- ворчитъ, вѣроятно, обращаясь къ собакѣ, чтобы она выла на свою голову, предполагая, конечно, что бѣдная Бѣлка вздумала своимъ воемъ предвѣщать кому-нибудь смерть. Что ей до людей, этой цѣпной собакѣ? Что ей до насъ? Я полагаю, она имѣетъ достаточно основаній, чтобы подчасъ и о самой себѣ взвыть. Конура ея, можетъ быть, и лучше многихъ другихъ конуръ, но все-таки непріятно быть къ ней прикованной; цѣпь ея, по мнѣнію хозяина, можетъ быть, очень длинная, свободная цѣпь, но все-таки это -- цѣпь и притомъ не длиннѣе двухъ сажень. Двѣ сажени направо, къ воротамъ, двѣ сажени назадъ, къ конурѣ, двѣ сажени на лѣво, къ забору, двѣ сажени назадъ, къ конурѣ... да, взвоешь!..
   Моя конура, можетъ быть, очень хорошенькая и уютная конура, но все-таки непріятно быть къ ней прикованнымъ. Моя цѣпь, по мнѣнію милліоновъ моихъ бѣдныхъ ближнихъ, можетъ быть, очень длинная и свободная цѣпь, но все-таки она -- цѣпь, и я чувствую повременимъ, какъ больно стягиваетъ мнѣ шею ея желѣзный ошейникъ. Въ семь часовъ утра въ контору, въ семь часовъ вечера домой. Изъ дома въ контору, изъ конторы домой; съ утра до вечера щелкай на счетахъ и подводи итоги никому кромѣ твоего хозяина неинтересныхъ цифръ; съ вечера до ночи -- бесѣды о томъ, что говядина стала дороже, что печи въ нашей квартирѣ сегодня дымили, что скоро придется покупать дрова, что Саша разбилъ себѣ носъ, а кошка куда-то пропала. Иногда мы бесѣдуемъ, впрочемъ, и о политикѣ. Недавно хозяинъ нашего дома изъявилъ неудовольствіе своему первому министру -- дворнику, и угрожалъ отрѣшить его отъ должности, и мы обсуждали въ своемъ семейномъ кругу (вмѣстѣ съ кухаркой) его образъ дѣйствій, характеръ, способности и очень интересовались, чѣмъ окончится эта исторія. А сегодня вспыхнуло возмущеніе въ квартирѣ No 7, гдѣ живетъ пьяный, буйный и обремененный большимъ семействомъ сапожникъ. Онъ жестоко побилъ дворника; было много крика, и шума, и смятенія, и мы предполагаемъ. что сапожникъ подвергнется изгнанію.
   Мы интересуемся также и судьбами человѣчества. Недальше, какъ вчера насъ очень занималъ вопросъ, чѣмъ кончатся раздоры между кухаркой и барыней, живущими въ No 14, и чѣмъ завершится маленькая семейная драма, разыгрывающаяся въ No 10, между дряхлымъ, богомольнымъ и скупымъ Иваномъ Иванычемъ и его молоденькой подругой жизни, жаждущею бывать и въ театрахъ и въ клубахъ, стремящеюся провести...
   

III.

   "Стремящеюся провести" и затѣмъ нѣсколько точекъ,-- это очень темное и какъ будто-бы даже нѣсколько двусмысленное мѣсто, но право-же, я не хотѣлъ сказать ни одного дурного слова о молодой особѣ, обитающей въ 10 нумерѣ. Что мнѣ до нея? Я собирался написать о ней только то, что она стремится провести повеселѣе свою молодость, въ чемъ, надѣюсь, нѣтъ рѣшительно ничего предосудительнаго. Но я не окончилъ этой фразы, я бросилъ перо, я засунулъ въ ящикъ эту измятую тетрадку и торопливо отошелъ отъ стола, потому-что мнѣ стало страшно думать о томъ, о чемъ я думалъ, страшно писать то, что я писалъ... Мнѣ началъ мерещиться еще другой призракъ... призракъ одной молодой женщины, у которой тоже когда-то было много прекрасныхъ мечтаній и возвышенныхъ стремленій и которая очень теперь пополнѣла, любитъ пить кофе въ гостяхъ и больше всего на свѣтѣ интересуется тѣмъ, что дѣлается на нашемъ неширокомъ дворѣ, въ нашемъ маленькомъ домѣ... Лена, Лена! Неужели и тебя нѣтъ уже? Такъ рано! такъ грустно!.. Неужели въ Болотной улицѣ, домъ No 167, квартира No 15 покончилась и твоя молодая жизнь, такъ много обѣщавшая, погребены и твои мечты, такія прекрасныя, свѣтлыя? Неужели уже никогда, никогда больше я не услышу твоего, такъ дорогого мнѣ, голоса, не встрѣчу твоего, такъ глубоко проникавшаго мнѣ въ сердце, взгляда? И когда жизнь сдѣлается мнѣ тяжела и горька, ты не освѣтишь ее своимъ горячимъ словомъ? И когда я порою выбьюсь изъ силъ и упаду духомъ и готовъ буду примириться со всѣмъ, что-бы ни послала мнѣ судьба, ты не поддержишь меня, не вдохнешь въ меня новыя силы? Нѣтъ, нѣтъ, я не хочу этому вѣрить... Я никогда никого не любилъ такъ, какъ ее люблю...
   Да, я бросилъ тогда перо, я старался увѣрить себя, что все это -- больныя и глупыя мысли, глупыя бредни, для изложенія которыхъ на бумагу не стоить жертвовать ни одной минутой этой благодатной ночи, когда я могъ безмятежно спать и видѣть розовые сны, видѣть себя счастливымъ, какъ птица, вѣрящимъ въ лучшее будущее и ни передъ кѣмъ не опускающимъ глазъ...
   Теперь у меня слишкомъ достаточно свободнаго времени, слишкомъ достаточно. Теперь, когда, мнѣ незачѣмъ торопиться вставать рано утромъ, чтобы идти въ столь ненавистную для меня контору (изъ которой меня выгнали), -- я могъ-бы много написать и о томъ давно прошедшемъ времени, когда я чрезвычайно дорожилъ своею независимостью, и объ одной недавно случившейся маленькой исторіи, въ которой я игралъ очень жалкую роль... Гадкая, гадкая роль! Позорная, грустная исторія, -- но не кипитъ кровь, когда-то столь горячая, не бьется сильнѣе сердце, когда-то столь впечатлительное, и мало думается объ этой исторіи...
   Ва сердцѣ лежитъ холодный камень, въ тѣлѣ глубокая усталость, сидишь неподвижно, вглядываясь въ какой-нибудь давно знакомый и нимало не наводящій на размышленія предметъ -- и считаешь, считаешь, -- думаешь, думаешь... Считаешь, считаешь: три рубля двадцать на дрова, тринадцать за квартиру, столько-то дворнику, столько-то въ лавки... Перечеркнешь, переставишь и досчитаешься все-таки до того, что оставшіяся деньги протянешь не больше, какъ на двѣ недѣли. Думаешь, думаешь: гдѣ искать работы, кому поклониться о мѣстѣ, что станешь дѣлать, чтобы женѣ и дѣтямъ не пришлось сидѣть потомъ безъ куска хлѣба и додумаешься до того только, что прекрасно-бы было не поднимать этой жалкой исторіи, стерпѣть, покориться...
   Стерпѣть, покориться! Кольнетъ что-то въ сердцѣ, мелькнетъ горькое воспоминаніе о томъ времени, когда я былъ слишкомъ гордъ, чтобы терпѣть, покоряться и просить на бѣдность, а затѣмъ опять рубли и копейки, мясная и булочная, цифры и адресы тѣхъ господъ, къ которымъ нужно сходить поклониться...
   

IV.

   Я долго путешествовалъ сегодня изъ улицы въ улицу, изъ квартиры въ квартиру, видѣлся со многими болѣе или менѣе любезными людьми и получилъ отъ нихъ столько неопредѣленныхъ обѣщаній, что еслибы они имѣли какую-нибудь цѣну и заслуживали нѣкоторой вѣры, то я былъ-бы, вѣроятно, богатъ и могъ-бы быть спокоенъ за свое будущее. Когда, наконецъ, я окончилъ свои визиты и тихо поплелся домой, опять раздумывая объ этой маленькой катастрофѣ, случившейся въ моей жизни, опять разсчитывая приходы и расходы, рубли и копейки, мнѣ смутно почувствовалось одно время, что всѣ, кто ни попадается мнѣ навстрѣчу, считаютъ почему-то своимъ непремѣннымъ долгомъ замедлить шаги и пристально посмотрѣть въ мою физіономію. Поправдѣ сказать, я забылъ въ это время, что я на улицѣ,-- не видѣлъ, что мимо меня идутъ и идутъ. Я думалъ въ это время о той жалкой исторіи, вслѣдствіе которой лишился мѣста, въ конторѣ, вспоминалъ мельчайшія подробности этой глупой комедіи, и лицо мое, если оно хоть до нѣкоторой степени передавало то, что происходило въ моемъ сердцѣ, было, по всей вѣроятности, полно страданія и горечи, грусти и злобы. Къ тому же я или тихонько смѣялся, ни на кого не глядя и пробираясь между уличной толпой, или-же все улыбался... И я, должно быть, долго смѣялся этимъ злымъ, ядовитымъ и вмѣстѣ съ тѣмъ грустнымъ смѣхомъ, но я смѣялся не надъ тѣми, съ кѣмъ пришлось столкнуться въ этой ненавистной исторіи, и не противъ нихъ поднималась во мнѣ злоба и горечь; нѣтъ, я надъ самимъ собою смѣялся, я на самого себя злился. А къ нимъ... къ Подшивалову или къ Платону Иванычу я не имѣлъ ни малѣйшей вражды, и даже легкая улыбка просится на мои губи, когда передо мной проходятъ ихъ образы.
   Подшивалова я мало знаю. Правда, что я уже не первый годъ сидѣлъ въ его конторѣ и она находится въ прямомъ сообщеніи съ комнатами, имъ занимаемыми, но все-таки мнѣ нечасто приходилось встрѣчаться съ нимъ лицомъ къ лицу. Онъ рѣдко приходилъ въ контору, а въ этихъ рѣдкихъ случаяхъ мы обыкновенно размѣнивались молчаливыми поклонами и затѣмъ я принимался за свое перо или за счеты и наклонялся надъ приходорасходной книгой, а онъ курилъ свою сигару, разсматривалъ висѣвшіе на стѣнѣ счеты, которые давно-бы нужно было бросить въ печку, взглядывалъ въ окно на улицу, зѣвалъ и уходилъ къ себѣ. Онъ недуренъ собой, но слишкомъ полонъ и смотритъ всегда какимъ-то заспаннымъ; онъ молодъ, недавно схоронилъ суроваго отца, и теперь, по мѣрѣ силъ своихъ, торопится насладиться всѣмъ, что жизнь представляетъ привлекательнаго для его вкуса, кажется, неслишкомъ возвышеннаго.
   Въ тотъ ненавистный для меня вечеръ, онъ явился въ контору въ самомъ жалкомъ видѣ. Я слышалъ, какъ онъ неровными, тяжелыми шагами шелъ въ потемкахъ по своимъ пустыннымъ и многочисленнымъ комнатамъ, иногда натыкался на мебель, ворчалъ и бормоталъ, и наконецъ предсталъ передо мной. Онъ былъ поистинѣ жалокъ, и я нисколько не обидѣлся, что на мой изысканный поклонъ онъ отвѣчалъ очень небрежнымъ кивкомъ своей больной головы. Я увѣренъ, что она у него невыносимо болѣла. Лицо у него было багрово, волосы всклочены, костюмъ въ самомъ плачевномъ безпорядкѣ, а голубые глаза смотрѣли очень и очень нехорошо. Онъ долго старался выдернуть изъ туго набитой коробки нужную ему спичку, ворчалъ, что никого не могъ дозвониться, что даже огня ему не поставили, и наконецъ разсыпалъ всю коробку на мои бумаги. Не могло быть никакого сомнѣнія, что онъ участвовалъ сегодня на какомъ-нибудь очень веселомъ и очень дружескомъ обѣдѣ.
   -- А? куда они всѣ пропали! спрашивалъ онъ, зажигая свѣчку и закуривая сигару.
   Я отвѣчалъ, что не знаю, и собиралъ съ своихъ книгъ и бумагъ повсюду разсѣянныя имъ спички.
   -- Пошлите мнѣ кого-нибудь; гдѣ они тамъ! съ досадой продолжалъ онъ, сося какъ нарочно нераскуривавшуюся сигару и наконецъ уронилъ ее мнѣ на колѣни.
   Мнѣ стала надоѣдать вся эта исторія; я началъ выходить изъ себя, и когда наконецъ онъ приказалъ мнѣ сходить къ кучеру и велѣть ему закладывать лошадь, я окончательно потерялъ терпѣніе и сказалъ ему, что это не мое дѣло, дѣло лакея, а я боюсь простудиться и схватить насморкъ.
   Но я не за это сержусь на себя, не за это смѣюсь теперь надъ собой такимъ горькимъ и ядовитымъ смѣхомъ, хотя, можетъ быть, и въ этомъ отвѣтѣ найдется немало смѣшного. Я всегда былъ вспыльчивъ; я никому не позволялъ смотрѣть на меня, какъ на лакея; я не привыкъ цѣловать руку, ударившую меня по щекѣ или по плечу, и потому не было-бы ничего удивительнаго, еслибы я отвѣтилъ Подшивалову еще хуже, рѣзче и грубѣе, чѣмъ я ему отвѣтилъ. Я за то сержусь на себя и за то смѣюсь надъ собой, что когда онъ хлопнулъ дверью, и появившись опять черезъ минуту, сказалъ мнѣ, чтобы я убирался къ чорту, если не хочу дѣлать то, что мнѣ приказываютъ, и опять хлопнулъ за собой дверью, такъ-что стекла къ шкапу жалобно зазвенѣли, я уже не находилъ въ себѣ достаточно гордости и силы, чтобы довести дѣло до конца такъ, какъ слѣдовало его довести.
   Я облокотился на столъ; я закрылъ свое блѣдное лицо руками, и что наполнило и потрясало меня въ эту минуту, такъ это мысль о ежемѣсячномъ приходѣ и расходѣ квартиры No 15 въ Болотной улицѣ,-- рубли и копейки, мысль о будущемъ, предстоящемъ хозяйству этой квартиры, если я нескоро найду себѣ новое мѣсто. Я не волновался, не негодовалъ; я не зналъ даже хорошенько, хочу-ли я немедленно оставить контору; я, кажется, даже... начиналъ раскаяваться въ томъ, что поступилъ такъ... поспѣшно... Конечно, я могу сказать въ свое оправданіе, что я не о себѣ думалъ, что я не о своемъ приходѣ и расходѣ думалъ, заботился,-- конечно, конечно,-- но все-таки я право не знаю, какъ выразить, сколь мало уваженія къ себѣ чувствую я въ настоящую минуту: такая жгучая краска выступаетъ на мои блѣдныя щеки, когда я вспоминаю всѣ происшествіи того ненавистнаго вечера...
   Такъ я и сидѣлъ, поникнувъ головой и сложивъ похолодѣвшія руки, пока не пришелъ въ контору управляющій, обыкновенно появлявшійся около этого времени.
   -- Холодновато, холодновато, сказалъ онъ, потирая руки и устанавливаясь около печки.
   -- Да, холодно, согласился я.
   Въ этомъ человѣкѣ мнѣ рѣшительно все противно, все гадко, начиная съ его толстой, какъ-будто распухшей и потомъ затвердѣвшей фигуры, мягкаго голоса и кончая его до тошноты правильнымъ конторскимъ почеркомъ. Каждый разъ, когда я пожимаю ему на прощанье руку, я по привычкѣ спрашиваю себя, насколько обманулъ онъ сегодня своего хозяина, много-ли чужихъ денегъ приложилъ къ своему маленькому капитальцу и скоро-ли придетъ тотъ часъ, когда онъ броситъ своего полураззорившагося, довѣрчиваго хозяина, и откроетъ какой-нибудь собственный магазинъ, купитъ свой собственный приличный домъ. Каждый день, когда онъ приходитъ послѣ обѣда въ контору и полусонный усаживается въ кресло, мнѣ приходится выслушивать какой-нибудь анекдотъ соблазнительнаго содержанія, какія-нибудь циническія разсужденія и мечтанія на ту-же тему и я невольно съ нѣкоторою грустью думаю о молоденькой особѣ, которой недавно пришлось сдѣлаться подругой его грязной жизни. Бѣдная дѣвочка...
   И однакожъ, когда я началъ говорить ему о томъ, что мнѣ, кажется, не придется больше заниматься въ этой конторѣ, -- я постарался придать своему лицу такое пріятное, преданное выраженіе, вложилъ въ свой голосъ такое трогательное, гаденькое, заискивающее чувство, что какъ будто-бы неизмѣримо глубоко уважалъ его и всей своей душой былъ ему преданъ. Я выставлялъ ему на видъ, что я сегодня боленъ, раздраженъ, -- что у меня жена и дѣти,-- и хотя не просилъ его прямо замолвить за меня словцо передъ Подшиваловымъ, но это такъ ясно, такъ хорошо и безъ словъ сказывалось въ моемъ взглядѣ, въ моемъ голосѣ... Я крѣпко, крѣпко пожалъ ему на прощанье руку,-- я низко, очень низко поклонился на прощанье этому человѣку...
   И опять мои губы судорожно искривляются той горькой и ядовитой усмѣшкой, которая нѣсколько часовъ назадъ заставляла на улицѣ прохожихъ пріостанавливаться и пристально вглядываться въ мое искаженное лицо.
   Горитъ лицо, улыбаются губы и хочется зарыдать, зарыдать, чтобы хоть слезами облегчить ту боль, которая разрываетъ мое сердце.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   О, моя юность, юность! О, мои мечты, мечты!
   Было время, когда я былъ гордъ, хотя и ходилъ иногда въ такомъ плачевномъ костюмѣ, который заставлялъ мальчиковъ останавливаться на улицѣ и провожать удивленными глазами мою исполненную достоинства фигуру. Было время, когда со мной слѣдовало говорить вѣжливо и осторожно, хотя-бы у меня въ карманѣ давно уже не бывало и сорока копеекъ, чтобы заплатить за занимаемый мною уголъ. А теперь я смирный; теперь я очень смирный человѣкъ... Потреплите меня по головѣ, какъ вы треплете вашу любимую собаку, возьмите меня за ухо, -- я буду молчать и прилежно заниматься своимъ дѣломъ... Даже ударьте меня, да, ударьте... не бойтесь,-- я, можетъ быть, вздрогну, взгляну на васъ сверкающимъ взглядомъ,-- но сейчасъ-же постараюсь сдѣлать видъ, что не произошло ничего особеннаго, ибо я не желаю поднимать лишняго шума, не въ расположеніи затѣвать исторію...
   

V.

   Когда-то многіе добрые люди, горячо принимавшіе къ сердцу будущность, меня ожидавшую на бѣломъ свѣтѣ, грустно покачивали своими сѣдыми головами, слушая мои юношескія рѣчи, и глубоко сокрушались, что я не умѣю "жить съ людьми", какъ они выражались. И они были правы. Но еслибы эти добрые старики встали теперь изъ своихъ далекихъ могилъ и пришли посмотрѣть на меня, они, вѣроятно, отъ души порадовались-бы благой перемѣнѣ, начинающей совершаться въ моемъ характерѣ.
   Да, я начинаю исправляться. Конечно, я дѣлаю пока еще первые, робкіе шаги на этомъ новомъ для меня поприщѣ, но они несовсѣмъ неудачны. Я доволенъ ими и даже такъ доволенъ, что иногда изъявляю въ глубинѣ своей души надежду, что, несмотря на мои тридцать пять лѣтъ, время еще не ушло для меня, и я могу еще уйдти очень и очень далеко, сдѣлать весьма прекрасную карьеру.
   Вчера я былъ и обѣдалъ у одного моего бывшаго знакомаго, которому всѣ порядочные люди давно перестали кланяться, но который, я полагаю, могъ-бы найти мнѣ работу. Сегодня я долго и дружелюбно бесѣдовалъ съ однимъ бывшимъ помѣщикомъ, а теперь ростовщикомъ, съ которымъ мнѣ приходится довольно часто видѣться. Правда, мнѣ становится иногда невыносимо смотрѣть, какъ онъ, такой молодой и изящный, такъ холодно и жестоко смотритъ на слезы женщинъ, вымаливающихъ у него лишній рубль за свои обручальныя кольца и ризы съ дорогихъ имъ образовъ; правда, я отвертываюсь къ окну, когда, онъ на просьбы какого-нибудь бѣдняка, говорящаго о своихъ больныхъ и голодныхъ дѣтяхъ, раскрываетъ французскій романъ и дѣлаетъ видъ, что въ него погружается. Но я все-таки жму его нѣжную, выхоленную руку и надѣюсь современемъ пріобрѣсть его расположеніе. Я все-таки не теряю надежды, что онъ перестанетъ брать съ меня по десяти процентовъ въ мѣсяцъ и будетъ оцѣнивать нѣсколько выше тѣ жалкія, послѣднія вещи, которыя я скоро опять понесу къ нему.
   

VI.

   Почти всякій разъ, какъ я выхожу за ворота нашего дома, на моемъ лицѣ, я полагаю, около минуты покоится такое-же счастливое выраженіе, какъ на лицѣ провинившагося школьника, когда ему удастся благополучно проскользнуть мимо инспектора. Но прежде, чѣмъ выйдти на улицу, я испытываю немало волненія. Я тревожно прислушиваюсь ко всякому голосу, раздавшемуся на дворѣ; я съ безпокойствомъ взглядываю въ окна, и если увижу гдѣ-нибудь неуклюжую фигуру дворника, правящаго нашимъ домомъ, заслышу гдѣ-нибудь шелестъ его метлы или звонъ лопаты, уныло опускаюсь на стулъ и сижу съ шапкой на головѣ, съ руками засунутыми въ карманы, съ шарфомъ на шеѣ, сижу до тѣхъ поръ, пока эта ненавистная мнѣ фигура не скроется въ своей дворницкой. Тогда я торопливо выхожу на дворъ, сердце у меня бьется, бьется и я почти бѣгомъ бѣгу къ воротамъ, стараясь ступать какъ-можно легче. Я знаю, что если я съ нимъ встрѣчусь, онъ непремѣнно остановитъ меня, будетъ грубо требовать деньги за квартиру, опять пообѣщаетъ вытащить на дворъ мои скудные пожитки, и почему я знаю, не сегодня-ли тотъ день, когда онъ наконецъ исполнитъ это обѣщаніе. Не завтра-ли тотъ день, не завтра-ли?..
   

VII.