# Картёжники

Чойжил-Лхама Базарон

Пьеса в двух действиях.

## Чхойжил-Лхамо Базарович Базарон


## Картёжники.


Пьеса в двух действиях.


Действующие лица:

Доржо -- мужчина лет 30 с лишним. Одет в потертый, порванный синий дэгэл (традиционный халат). Глаза полуприкрытые, мутные. Человек тяжелого, угрюмого нрава, сутулый.

Хандама -- его жена. Одета в короткую безрукавку поверх старого, выцветшего дэгэла.

Цэрэн -- старик лет 70, отец Доржо. Седой, с белой бородой, сгорбленный, хромой, опирается на посох. Заядлый любитель нюхательного табака. Одет в поношенный дэгэл.

Старуха Цэрэна -- его жена, женщина лет 70. Постоянно держит в руках буддийские чётки. Одета в коричневый дэгэл.

Сын Доржо -- мальчик 8 лет.

Тэхэ -- мужчина лет 40, крестьянин-кулак, ростовщик. Пузатый, солидный, спесивого и хвастливого нрава. Одет в новый дэгэл из покупной простой ткани.

Староста -- моложавый мужчина с нагрудной бляхой, ведомственный начальник с замашками власти, рукава засучены.

Два человека -- понятые, пришедшие со старостой.

Ямаан -- моложавая, наглая женщина, хозяйка игорного притона. Говорит быстро, трещит без умолку, заядлая курильщица, постоянно крутит самокрутки.

Лодой -- монастырский послушник лет 20 с лишним. Хитрый, шустрый, прожжённый парень. На нем новый коричневый дэгэл, а шапку с желтой макушкой он лихо заломил, подвернув один наушник назад.

Мужчина в женском дэгэле -- игрок лет 30, проигравшийся до нитки. Плотного, грубого сложения, неуклюжий. Одет в чужой, короткий старый женский халат, который трещит на нем по швам (выглядит как тряпичная баба на самовар).

Зрители, зеваки, делающие ставки -- 5-6 человек.


Действие 1.


Явление 1.


Внутри дома Ямаан. Прокуренная комната пригородного притона. Сидят картёжники, вокруг них толпятся глазеющие зеваки и те, кто ставит на кон последние гроши. Два-три человека спят прямо на полу, растянувшись вповалку. Все мужчины сидят по-домашнему, по-степному: выпростав правую руку из рукава халата для удобства метания карт, накинув подол на одно плечо. Хозяйка притона Ямаан, суетясь, варит в котле чай и мясо. Доржо режется в карты с послушником Лодоем в старинную игру "куцый борхожо" - что-то вроде "Трёшки", "тройчатки", "трёх листков". Доржо мрачнее тучи. Лодой, наоборот, в полном кураже, так и сыплет ухмылками.


Лодой

(затягивает картежную припевку, стоящие за его спиной зрители подхватывают мотив).

Вот уж и смеркаться начинает, эх,

Серый заяц в кусты порхнул.

Совсем уже стемнело на дворе, эх,

Городской заяц ускакал...

(С силой бьёт картой по войлочному коврику).

Старую нашу тройку

Сюда, поближе ко мне пододвиньте!

Первую нашу тройку

Ну-ка, подгребайте ко мне!

(В мгновение ока выхватывает бумажные рубли из-под ставки Доржо).

Ямаан. Эй, игроки! Мясо на полтинник, грудинка жирная -- брать будете? (Трясет и мешает колоду в руках). Сдвигай! (Бросает карты перед Доржо). Вот уж и смеркаться начинает, эх...


Доржо угрюмо берет и встряхивает свои карты.


Лодой. Э-э, не жульничай! Руки-то придержи...

Доржо. Ты сам-то лучше помалкивай! Когда это я жульничал? Разве у меня карта лишняя? Не ври давай! (Со злостью сгребает банк к себе).

Лодой (приподнимается на коленях, сжимает кулак перед его носом). Да я тебя здесь в порошок сотру! Живого места не оставлю!

Зрители. Перестаньте! Хорош дурить! Будет вам! (Хватают Лодоя за руки, удерживают). Играйте по-честному! Мечите карты!


Лодой тяжело дыша, достает из-за пазухи чекушку водки-архи и глушит прямо из горла.


Эй, святоша, и мне! Мне дай хлебнуть! Оставь глоточек!


Лодой высокомерно передает бутылку мужикам, что стоят за спиной Доржо.


Мужчины за спиной Доржо (жадно и долго пьют, утирают рукавами губы, жмурятся и возвращают чекушку). Ух... Хороша сивуха. В глазах аж прояснилось, белый свет увидели!


Все снова усаживаются вокруг коврика.


Стоящий за спиной Доржо

(затягивает протяжную песню)

Вдоль по длинной по долине,

За северным склоном Улаатуя, Красного перевала...

Вдоль по пустой глубокой долине,

За северным склоном Худэра, Крепкого перевала...

На широком южном склоне ущелья Хундылена

Сизый туман вьётся, ложится...

Доржо. Чёрт! Дьявол! Что за карты проклятые! Тьфу! (В ярости плюет прямо на свои карты).

Лодой. Сдвигай!


Доржо со злостью бьет ногой о пол и снимает шапку с колоды.


Зачем кощунствуешь?! Не смей плеваться! Не слюнявь карт!

(Запевает свою припевку).

По вершине скалистой Загана

Тёмный туман ложится, тянется...


Зрители, стоящие позади Лодоя, хором подпевают ему.


Один из зрителей

(продолжает заунывную песню)

Как вспомню я друга милого,

Так чёрное сердце сжимается...

Доржо

(в отчаянии затягивает свою песню-молитву, обращаясь к родным богам)

О богатый, священный белый Айралжан,

Правую мою руку укрепи, поддержи!

О великий, широкий белый Айралжан,

Левую мою, дающую руку укрепи!..

(Смотрит в расклад, понимает, что проиграл).Чёрт! Демон! Что за карты проклятые! Тьфу! (В ярости плюет на свои карты). Хватит, невмоготу мне больше! Отвернулась от меня удача, боги степные оставили! Будда свидетель, больше не играю! (С силой швыряет карты на коврик, отряхивает подол халата и резко встает).

Ямаан. Ты зачем чужие карты швыряешь?! Не мни колоду! Разве карты в твоем проигрыше виноваты?

Доржо (поворачивается к ней, тяжело дыша). Ямаан... Вынеси моё седло.

Ямаан. Какое ещё седло? Под твое седло тебе пять рублей серебром выдано было! Позавчера вечером ты у меня мяса на полтинник съел? Съел. Вчера еще на семьдесят копеек грудинки взял. За два дня чай, хлеб -- вот тебе еще восемьдесят копеек. Итого два рубля чистыми ты проел. Что там от твоих пяти рублей остается -- три рубля? Постой-ка... Ну конечно! Утром полбутылки архи брал за шестьдесят копеек? Брал. Осталось сорок копеек. А то, что ты сегодня на рассвете три чашки мясного супа слопал, забыл, что ли? Вот твои сорок копеек и вышли! Так что мы квиты. Убирайся отсюда! Чего вылупился? Чего высматриваешь? Живо выметайся вон!

Доржо. Ямаан, Ямаан, постой... Не серчай, баба. Найду я еще рубли, найду! Отыграюсь я у этого монашка. Пойду ва-банк! Рискну в последний раз, испытаю свой фарт!

Стоящий за его спиной мужик. Против меня ставь! Я приму.

Доржо. Идёт! По рукам.


Лодой тем временем снова прикладывается к горлышку бутылки, все завистливо смотрят на него.


Мужик за спиной Доржо. Ну дай хоть каплю за здоровье!


Лодой лениво протягивает бутылку, тот жадно допивает остатки.


Явление 2.


Дверь притона со скрипом открывается. В комнату входит Мужчина в женском дэгэле. Вид у него карикатурный -- бабья кацавейка натянута на широкие мужские плечи. В притоне поднимается оглушительный хохот.


Зрители. Ай да проныра! Ай да шельма! Посмотрите на него! Что, милый, в монахини постригся? В женский монастырь намылился?

Мужчина в женском дэгэле. Рановато зубы скалите! Ещё не докатился я до этого!

Мужик за спиной Доржо. Барыня-сударыня, милости просим! Проходите выше, садитесь на почётное место!

Мужчина в женском дэгэле (достает из-за пазухи свою припрятанную бутылку водки, делает огромный глоток и плотно затыкает пробкой). Прямо так я и позволил вам, волкам, надо мной глумиться. Я вам не мальчик!

Лодой. Ну что, барская барыня, кума... Поразвлечемся? Сдавать карты на тебя?

Мужчина в женском дэгэле (подсаживается к коврику прямо к Лодою). По сколько конов играть будем?

Лодой. Что ты у меня спрашиваешь? У меня-то азарт горит! Давай по твоей указке.

Мужчина в женском дэгэле. Давай в три кона сыграем.

Лодой (вдруг засомневавшись, мандражирует). Ай, батюшки-матушки... Что-то у меня рука не лежит, фарт уходит.

Один из зрителей (подзадоривает). Ты чего робеешь перед этой самоварною кисейной бабой? Чего испугался? Кончай ломаться, ты же сам у нас -- матёрый волк, тебя ли провести!

Мужчина в женском дэгэле. Ну, ладно! Пожалуй! Играем! (С силой хлопает ладонью по войлочному коврику, предвкушая победу, плотоядно потирает руки).

Лодой: Ямаан! Неси-ка нам новую, нераспечатанную колоду!

Мужчина в женском дэгэле: А ведь ты, святоша, помнится, с мягкими, везучими ручками был. Попробую и я счастье попытать. Свой собственный дэгэл за шесть рублей кулакам в залог оставил, теперь вот в этой бабьей рванине хожу, позорюсь. Но карты у меня сегодня прямо бежать должны! Сон я сегодня вещий видел, толковый. Будто вхожу я в дацан к самому высокому ламе-габже. А этот почтенный лама сидит перед алтарем и вместо священных сутр карты веером разложил. Я к нему с поклоном, голову подставляю для святого благословения, а он меня колодой карт по макушке благословляет!

Первый зритель. Ну, раз лама картами осенил, значит, точно сегодня твоя удача!

Второй зритель. Сон в руку! Пока кураж не прошёл, жми его, испытай фарт!

Ямаан (сурово протягивает Лодою карты). Шалишь! Перед тем как метать, деньги за наём стола гоните. Постойте-ка... С Доржо мы шесть рублей выжали, с Эрдэни рубль собрали... Итого пятнадцать рублей в банке.

Лодой: Рубль пятьдесят за мной долга. Держи. Вот тебе полтинник за вход в кон.

Ямаан: Жрать-то будете? Мясо нести?

Мужчина в женском дэгэле: Ладно! Не тяни резину! Играем! Играем!

Лодой: Меньше чем на двадцать пять конов я время тратить не стану.


Начинают сдавать.


Лодой (заводит свою усыпляющую припевку). Вот уж и смеркаться начинает, эх...

Мужчина в женском дэгэле: Ух, обставил! Обыграл-таки! Старую мою мозоль расковырял, пёс шелудивый! Собака!..

Лодой (снова начинает виртуозно сдавать). Вот уж и смеркаться начинает, эх...(В момент, когда он замахивается картой для удара, он незаметно для пьяного соперника скидывает одну карту ему прямо на шапку. Тот сидит, низко наклонившись над ковриком, и ничего не замечает. Лодой тут же технично ворует со стола бумажные рубли и прячет их себе под колено. Снова сдает). Вот уж и смеркаться начинает, эх...(На следующем ходу, замахиваясь, так же молниеносно забирает спрятанную карту обратно с шапки мужчины).

Мужчина в женском дэгэле (вдруг заглядывает в свои карты, его глаза округляются от ярости). Это... Это ещё что за расклад?! Ах ты тварь! Ах ты собака крапленая! (Вскакивает и с размаху бьет Лодоя по лицу).


Лодой рычит, швыряет карты и с кулаками бросается в ответ.


Не смей играть мечеными картами, мошенник! Шулер поганый! Люди, смотрите! Глядите, что этот святоша творит! А ты, синяя сука (тычет пальцем в хозяйку Ямаан), ты с ним в доле! Вот она, крапленая карта, смотрите! Да я вас здесь до смерти порешу!


Вспыхивает бешеная драка. Притон раскалывается: одни мужики бьют Лодоя, защищая проигравшегося, другие -- молотят Мужчину в женском дэгэле. В избе летит кувырком мебель, бьется посуда, трещит войлок. В этот пиковый момент дверь распахивается, и на пороге бледный парень истошно орет на всю избу.


Парень на пороге. Валим! Валим, нас засекли! Облава! Накрыли!

Ямаан (в ужасе). Облава?! Идут?!


В то же мгновение яростная, дерущаяся до крови толпа замертво валится на пол. Все прикидываются ветошью, падая вповалку. Ямаан одним махом задувает керосиновую лампу. В кромешной тьме притона воцаряется мгновенный, оглушительный, фальшивый всеобщий храп.


Занавес.


Действие 2.


Явление 1.


Комната в доме Доржо. Скромная мещанская обстановка. Сцена залита неярким светом. На переднем плане сидит Хандама -- жена Доржо. Лицо у неё уставшее, измученное. Она глубокой ночью шьет дэгэл. Рядом, опёршись на нары, сидит её восьмилетний сын, рожденный здесь, в городе и воспитанный в соответствии с этим. Мальчик уныло подбрасывает кости-альчики -- шагай.


Сын. Маменька... Скажите, а наш папенька скоро вернётся?

Хандама. Не знаю, дитятко. Не знаю.

Сын. Как ушёл из дома, уже пять дней прошло. А ведь обещал: "Одну ночь переночую и вернусь". Маменька, а он сахар нам принесёт? (Продолжает уныло стучать альчиками об пол).

Хандама. Не знаю я ничего... Господи, что ж за наказанье Божье мне с таким человеком! Одно мученье мне с эдаким мужем! Как приехали сюда из дальнего Забайкалья, уже около десяти лет прошло. И за все эти годы -- ничего, кроме слез, бедности да страданий. Чай у нас до последней щепотки закончился. Муки в ларе давным-давно нет. Есть в доме совершенно нечего стало! Неужто этот изверг опять всё наше добро по притонам спустил? Что же это за проклятье, за напасть на нашу семью? Как же нам не счастливится в этой жизни, до чего же мы бездольные... (Закрывает лицо руками и горько плачет).

Сын (испуганно бросает свои кости, подходит к ней). Маменька, маменька! Ну что же вы плачете? Не надо...


Вдруг с улицы доносится тяжелый, знакомый кашель и шаги.


Папенька! Папенька пришёл! (Радостно вскакивает и бежит открывать дверь).


Явление 2.


Дверь открывается, входит Доржо. Вид у него помятый, виноватый и угрюмый. Он прячет глаза.


Сын. Папенька вернулся! (Радостно встречает его, берет за руку и с почетом провожает к главному месту в доме -- к хоймору).


Они садятся.


Папенька, ну что, Вы сахар нам принесли? (Доверчиво начинает шарить у него за пазухой в поисках гостинца. Доржо со злостью и раздражением резко отталкивает детскую руку).

Хандама (смотрит на него с презрением). Какой тебе сахар! Всё до последней копейки в карты профукал у своей Ямаан и явился-заявился, гол как сокол!

Доржо (огрызается). Как бы я ни жил, где бы ни шлялся -- тебе-то какое дело, баба! Помалкивай лучше!

Хандама. Как же вам нас-то не жалко, у вас совсем сердца нет! Еда в доме подчистую кончилась, мы тут с голоду пухнем, вас дожидаемся! Старик-отец со старухой-матерью все глаза проглядели, давным-давно ждут! (Наливает ему пиалу пустого чая и подает).


Доржо хватает её и алчно, жадно, трясущимися руками глушит пустой кипяток.


Ну же, скажите прямо: вы хоть что-нибудь для дома принесли?

Доржо. Нет.

Хандама. Неужто всё... Всё до нитки проиграли?!

Доржо. Всё! (Со злостью отшвыривает пустую пиалу в сторону Хандамы, так что она с грохотом катится по столу).

Хандама (вздрагивает). Батюшка-то наш, старик Цэрэн... Что он на это скажет, как увидит?!


Доржо судорожно лезет в карман за платком, и в этот момент из его пазухи на пол веером сыплются игральные карты. Он испуганно бросается собирать их. Мальчик, желая помочь, тоже наклоняется и поднимает карту.


Хандама (кричит). Ты что это делать удумал?! Отцовское "священное писание" помогаешь собирать?! А ну брось! Брось сейчас же, не смей пачкать рук об эту скверну! (Поворачивается к мужу). Да как же вам сына-то своего не жаль? Неужто вы совсем ничего, ни единой копейки не оставили?

Доржо (поднимается, замахивается на неё). Заткнись, дура! Ни звука мне здесь! Отца со старухой не вздумай разбудить!

Хандама. Да какая же вы безжалостная душа! Как у вас только совесть не зазрит? Прошлым летом, когда я сама в батрачках ходила, шкуры чужие мяла да выделывала -- без сна, без еды, до кровавых мозолей -- вы о моем труде подумали?! Как вы могли эти деньги спустить? Да чем всю жизнь подле вас так мучиться и горе мыкать, я лучше прямо сейчас соберу вещи и уйду обратно к своим родителям, в свой родной улус!

Доржо (холодно и зло). Ишь чего удумала, цаца! Я тебя в дом привёл не для того, чтобы ты мне тут перечила и капризы свои показывала! Я тебя за свои кровные деньги у твоей родни выкупил! Ты моя вещь! Думаешь, ты мне нужна здесь, если работать не будешь? Хочешь убираться на все четыре стороны -- скатертью дорога, убирайся! Без тебя не пропаду!

Сын (видя слезы матери, решительно встает между ними). Маменька, пойдёмте! Пойдёмте к дедушке Цэрэну в комнату, уйдём от него!

Доржо (пугается, что мальчик подымет стариков, хватает сына за плечо). А ну стоять! Куда направился? Сидеть здесь, я сказал! Сидеть тихо! (Силой усаживает испуганного мальчика по правую сторону от себя).


Явление 3.


Хандама в глубоком безмолвном горе садится в угол и начинает монотонно, с силой сучить сухожильные нити для шитья. Этот тяжелый ручной труд подчеркивает её внутреннее ожесточение.


Хандама. Когда вы прошлый раз заставили меня продать мою сивую корову -- моё личное приданое, мой личный капитал! И отдали её перекупщику Рабдану за несчастные десять рублей, я ведь тогда смолчала. Ни слова вам поперёк не сказала! Всё думала: ну, купит муж муки, чаю, ткань сыну на новый праздничный дэгэл выкроит... А вы те деньги за ночь спустили! Теперь я своего последнего теленка от этой коровы ни за что не отдам!

Доржо. Рот закрой! Не то что теленка твоего, я тебя саму в кулаке держу, захочу -- со свету сживу!


В этот момент с улицы доносится глубокий, надрывный старческий кашель деда Цэрэна. Доржо в ужасе вскакивает, мечется, хочет сбежать из избы через заднюю дверь, но понимает, что поздно. Он судорожно возвращается, падает на лавку, достает из-под нар кожаные путы для ног лошади и начинает со страху вертеть и крутить их в руках, изображая бурную деятельность. Маленький сын тихо выскальзывает на улицу.


Цэрэн (входит в избу, опираясь на посох. Долго, тяжело кашляет). Ну что, сын... Что же ты так долго шёл? Мы тут со старухой совсем извелись, заждались тебя, из сил выбились. Уж подумали -- не случилось ли чего в городе, не нужно ли тебя выручать ехать. Я даже у двоюродного брата Бадмы коня выпросил, чтобы за тобой скакать. Почему ты так долго пропадал?

Доржо (не поднимая глаз, судорожно крутит путы в руках). Да... Пока ходил по делам, батюшка, вот время и пролетело. Всё искал, где бы куш знатный сорвать, добычу какую для дома добыть...

Хандама (горько усмехается). Добычу он искал, как же... Держи карман шире.

Цэрэн. Постой... Неужто ты опять по притонам в карты резался и только сейчас явился? Говори прямо: принёс ты хоть что-нибудь для семьи?

Доржо. Принёс... Да нет, то есть... ничего не принёс, батька.

Цэрэн (хватается за голову). Батюшки светы!.. Да как же это? Всё... Всё подчистую проиграл?! Хайран... Бедная наша корова-приданое... Ей ведь отелиться скоро срок подходил, спасла бы нас зимой! Есть в доме совершенно нечего стало, и когда этот кулак Тэхэ нас прижал за долги, мы её за бесценок, за десять рублей Рабдану отдали. И как нам теперь жить-то на свете, людям? За какие грехи?

Хандама. Да разве этот человек когда-нибудь бросит по притонам с картами шляться? Не бывать этому.

Цэрэн (опускает голову, его плечи безвольно повисают). Ай, сын, сын... Что же ты творишь...

Доржо. Бросил я, батя! Будда свидетель, бросил я в карты играть!

Цэрэн. Да сколько раз ты уже божился: "бросил, бросил". А где оно, твоё "бросил"? Слова одни...

Хандама. И зачем мне здесь, в этом аду, оставаться? Чем так мучиться, голодать и позор терпеть, лучше соберусь и уйду обратно к своим родителям! (Решительно берет связку ключей, подходит к большому семейному сундуку, который стоит за спиной Доржо, и пытается его отпереть).

Цэрэн. Постой, сноха! Посиди, милая, подожди! Разве мы мало горя натерпелись? Наш со старухой век уже к концу подходит, на седьмой десяток перевалило, со дня на день смерти ждем. Все сверстники наши, старики да старухи в округе, уже померли, в иной мир ускакали. А вам бы -- наше отцовское подворье беречь, блюсти порядок, чтобы огонь в нашем священном родовом очаге никогда не гас! Так ведь жить дальше положено... Если вы будете так грызться да мучиться, как же вы среди людей показаться посмеете? Кабы мне помереть сейчас, а через три года вернуться да на наш двор глянуть -- во что он превратится при таком хозяине?.. (С трудом дышит, кашляет). Сноха, милая... Свари-ка чаю, согреться старику надо. (Снова кашляет).

Хандама. Чай-то у нас, батюшка, до единой щепотки закончился.

Цэрэн. Господи, до чего же тяжко... До чего беспросветно всё! Если просить в долг у соседей -- кто теперь нам, нищим, даст? Ближних соседей наших мы своими просьбами совсем заездили, замучили. Поговаривают, у ростовщика Ошора терпение тоже на исходе, больше не поверит. И как нам теперь жить, людям? Ай, горемычные мы... Ладно, сноха... Поскреби по сусекам, старую, спитую заварку собери, выжимки чайные закипяти -- попьем хоть какого-нибудь кипятка. (Кашляет).

Хандама. Хорошо, батюшка. Я сейчас за водой на колодец схожу. (Поворачивается к Доржо, в её голосе звучит холодный приказ). А вы -- идите и наколите дров для печи!

Цэрэн. Ступай! Живо марш на улицу, дров принеси! Что ж за наказание мне, а не сын! Неужто ты только ради того на свет родился, чтобы нас под старость мучить и в гроб вгонять?


Доржо, бледный от страха перед отцом, безропотно выбегает во двор. Хандама выходит следом.


Цэрэн (дрожащими руками достает трубку, закуривает самый дешевый табак). Всю жизнь свою я у богатеев в батраках провёл, хребет гнул, чужие стада пас... И под старость лет такую муку принимать -- за какие грехи, за какое проклятье? Кто же знал, что наступят такие черные времена. Когда дети вырастают, им положено престарелых родителей кормить да содержать, опорой быть. А нам как теперь среди людей показаться? Кабы помереть сейчас, а через три года вернуться да на двор наш взглянуть -- во что он превратится?..


Дверь открывается, входит Хандама, неся два тяжелых ведра воды.


Хандама. Батюшка... Там к нашему дому кто-то едет.

Цэрэн. Кто же это? На какой лошади?

Хандама. Лошадь белая, статная. А в седле крупный мужчина сидит, важный.

Цэрэн (вздрагивает). Неужто этот мироед Тэхэ пожаловал? Ай, горе нам, горемычным! Никак, коня нашего единственного забирать прискакал за долги! Да и то сказать -- когда это у картёжника конь в загоне задерживался? До чего же всё безнадёжно!


Явление 4.


Дверь с грохотом распахивается. Пыхтя и тяжело дыша, в избу входит пузатый кулак-мироед Тэхэ. Вслед за ним покорно заходит Доржо, неся в руках охапку дров, трусливо сгружает их у печи и садится в стороне на корточки, боясь поднять глаза. Старик Цэрэн, превозмогая немощь, встает на ноги, чтобы поприветствовать богатого и опасного гостя.


Цэрэн. Мир вам, почтенный Тэхэ! Здравия вам!

Тэхэ (вальяжно проходит к самому почетному месту -- к хоймору, садится без приглашения и нагло скрещивает ноги). Здорово, здорово, Цэрэн! Здравия и вам.

Хандама. Мир вам, Тэхэ! (Суетливо начинает заваривать старые чайные выжимки).

Тэхэ: Здорово, хозяйка!

Цэрэн. Какие новости в городе слышно? Что нового? (С поклоном протягивает Тэхэ свой кисет с табаком в знак высшего уважения).

Тэхэ (брезгливо отталкивает руку старика, возвращая кисет обратно). Да нет никаких новостей. Не до любезностей мне сегодня, Цэрэн. Твой Доржо-то что ж так долго в бегах пропадал? Неужто пустой, как барабан, из притонов вернулся? По роже его вижу, что так. Небось, лошадку мою рабочую, которую я вам внаём дал, в одни кости да кожу укатал, пока по своим грязным делам шлялся?

Цэрэн. Лошадь вашу мы и правда долго использовали, грех таить. Как же нам теперь с вами расплатиться положено, почтенный Тэхэ? Сделайте милость, проявите жалость, пощадите нищих стариков!

Тэхэ: Какая уж тут жалость, о чём ты говоришь, старик! Как угнали коня со моего двора, уже неделя прошла, почитай. Мне теперь этого мерина дней десять чистым сеном откармливать придется, чтобы он в чувство пришел. Посчитайте-ка сами, сколько он сена сожрать должен за эти дни! Вот и прикиньте убыток. Он же у меня на целый месяц из извоза и работы выпал! Сильно исхудал конь-то?

Доржо (тихо, с корточек). Да сойдёт... Нормальный конь, терпимо...

Тэхэ: Да какое там "сойдёт", харя твоя воровская! Дней пять-шесть ты его голодом у притонов морил, на привязи пустом держал, да так и прискакал, небось!

Цэрэн. Ну что ж нам делать-то теперь, люди добрые... Вся ваша власть над нами, Тэхэ. Как прикажете, так и будет.

Тэхэ: Короче так. Меньше чем четыре рубля серебром за порчу коня я и считать не стану. Вынь да положь четыре рубля!

Цэрэн. Да прямо сейчас отдать -- видит Бог, денег у нас ни копейки нет. Потерпите, сделайте милость, подождите до лета!

Тэхэ: Чтобы я и дальше ждал, пока вы моего рабочего коня насмерть укатаете?! Ну уж нет, шалишь! Выньте да положите оплату прямо сейчас! У вас ведь в загоне два говдовалых теленка имеется? Вот одного из них я прямо сейчас забираю в счет долга!

Цэрэн. Батюшки светы... Так ведь это единственный теленок от нашей единственной дойной коровы! Она нас молоком кормит! До чего же всё тяжко... Сноха, а, сноха... Как быть-то нам теперь?

Хандама (с силой ставит перед кулаком пиалу со спитым пустым чаем, брезгливо ставит на пол и твердо произносит). Не знаю! Телёнка от своей коровы-приданого я этому пауку не отдам!

Тэхэ: Ишь ты, баба какая гордая! Ну, раз эту скотину жалко, тогда другого, второго телёнка отдавайте!

Хандама. Тот телёнок -- именной! Это собственность нашего восьмилетнего сына, его стартовый капитал, никто не имеет права его трогать!

Тэхэ (громко хохочет). Ишь порядочки какие странные! Как чужого коня гонять да из упряжи не вылезать -- так вам не жалко, а как своего теленка за порчу отдавать -- так сразу завыли, жалко стало?! Что за законы у вас тут в избе воровские?

Цэрэн. Ох, до чего же тяжко-то всё... Тэхэ, смилуйтесь! А что, если мы летом, как сенокос начнется, всей семьей на ваших лугах этот долг отработаем? Травы вам накосим!

Тэхэ: И сколько же дней вы на меня спину гнуть будете?

Цэрэн. Пять дней чистыми откосим от зари до зари.

Тэхэ (прищуривается). Шесть дней косите! Меньше чем на шесть дней я не согласен. Ну, да ладно, думайте сами, решайте сами. Либо шесть дней каторжного покоса, либо телёнок.

Цэрэн. Ладно, ладно, пусть будет так, Тэхэ! Как сенокос начнется, в первые же дни всё вам отработаем до единой травинки и закончим этот спор.

Тэхэ: Ну, по рукам. Я тогда седлаю свою кобылу и уезжаю. Ведите сюда моего мерина, я сам его осмотрю.

Цэрэн. Я сам, сам сейчас выйду, провожу вас, Тэхэ!

Тэхэ: Не надо, я не барыня, сам заберу. Надо его пораньше в стойло поставить, откормить да выходить после вашего Доржо.

Цэрэн. Ступай, Доржо! Живо иди в загон, приведи лошадь Тэхэ! Погляди, ест она сено или нет. Быстро выходи, веди коня к крыльцу!


Доржо, бледный как полотно, поднимается с корточек и покорно выходит на улицу.


Этот Доржо совсем опустился... Катится на самое дно и подняться уже не пытается. Ну, как такой человек сможет среди честных людей показаться, как встанет вровень с ними?

Тэхэ: Таких пороть надо, проучить как следует в околотке! Как в каталажке спину розгами распишут -- так сразу за ум возьмется и карты свои забудет, небось.

Цэрэн. Совсем доконал он нас, горемычных... Измучились мы с ним. Сноха, милая... Ну что там Доржо, привёл коня-то?


Хандама молча выходит на улицу во двор.


Тэхэ: Слышь, старик, а сколько твой выродок рублей-то в притоне за эти дни спустил, не признался?

Цэрэн. Да кто ж его знает, Тэхэ? Кто ж его знает... Пустой ведь вернулся, карманы наизнанку.


Дверь медленно открывается. В избу входит Хандама. Она не несет поводья. Она идет медленно, и по её лицу катятся крупные, горькие слёзы. Она утирает их краем рукава.


Цэрэн (предчувствуя страшное). Ну что... Привёл он коня? Где лошадь Тэхэ?

Хандама. Нет... Не привёл.

Тэхэ (вскакивает с хоймора). Это ещё почему?! Где мой конь?!

Хандама (навзрыд). Говорит... Проиграл он его. Нет коня в загоне. В карты коня твоего спустил у Ямаан!..


Явление 5.


Цэрэн (в ужасе кричит). Что?! Проиграл чужого коня?! (Пытается в тревоге вскочить на ноги, но его ноги подкашиваются, он теряет равновесие и чуть было не падает лицом прямо в горящий огонь очага).


Хандама подхватывает его.


Батюшки светы!.. Да как же это... Кобылу-то чужую... Проиграл... (Оседает обратно на лавку, его рот судорожно открыт, он не мигая, в полном оцепенении смотрит на Тэхэ).

Тэхэ (лицо его багровеет, жилы на шее вздуваются, он стучит кулаком по столу так, что пиала летит на пол). Расплачивайтесь! Возмещайте мне убыток, воры! Бедный мой конь... Он один стоил как две другие лучшие лошади на базаре! Да я этого Доржо вместе с его чёртом заставлю горючими слезами обливаться! Я сумею своё забрать, из-под земли достану! В околоток этого негодяя упеку, приставу с потрохами сдам! Я этого оборванца, эту щепку гнилую на каторжные отработки в волостное правление под конвоем отправлю! В застенке, в каталажке его сгною, пока у него оба глаза от слёз не высохнут!


В этот миг в избу вихрем вбегает восьмилетний сын Доржо. Лицо у мальчика испуганное, запыхавшееся.


Сын Доржо. Маменька! Дедушка! К нашему дому идёт много людей! Очень много народу идёт!

Цэрэн (еле слышно, из оцепенения). Что... Что ты говоришь, дитятко?

Сын Доржо. Говорю, людей к нам полный двор идёт! Старшина там!


Мальчик испуганно выбегает обратно на крыльцо.


Цэрэн. Да кто же это к нам пожаловал, на ночь глядя? Сноха, выйди, погляди, ради Бога!


Хандама испуганно выбегает на улицу.


Тэхэ (мгновенно притихает, понимая, что пахнет властями, и переходит на зловещий шепот). Слышь, старик Цэрэн... Если по закону, по суду действовать -- так давай в околотке у пристава говорить, там твоего сына быстро розгами распишут. А если миром, по-нашему, по-соседски хотите всё уладить -- так чем вы мне платить собираетесь прямо сейчас? Дело-то это подсудное, уголовное, не шуточки!

Цэрэн (униженно, плача). Да, да, Тэхэ... Я тот самый несчастный человек, который на коленях умоляет вас миром всё решить... Пощадите сына, не губите его в тюрьме!

Тэхэ: Ну и как же мы тогда мириться будем? Что отдавать станете?


Явление 6.


Дверь с грохотом распахивается. В избу твердым шагом входит сельский староста. На его груди ярко блестит медный должностной знак -- бляха. За ним заходят два крепких спутника -- понятые. Позади них, бледные и понурые, заходят Доржо и Хандама. Вся семья в страхе встает перед представителем власти. Кланяются.


Староста (строго, оглядывая комнату). Ваш сын, Доржо Цэрэнов, когда из города воротился?

Цэрэн (испуганно, заикаясь). Да вот... только-только в избу зашёл, господин староста. Вы, верно, по поводу податей, за налогами казёнными пришли? У нас сейчас нету...

Староста (поправляет бляху на груди, достает из-за пазухи официальную бумагу с гербовой печатью, прочищает горло и громко, казенным голосом зачитывает). "Доставить незамедлительно. Срочно. Из Элсытского волостного правления. Номер предписания 777, от 17 апреля сего, 1912 года (по усмотрению постановщика, год может быть и любым другим). Старосте ведомства Хууяа-Салхита. Поскольку из донесений и показаний других лиц стало известно, что числящийся в данном ведомстве конокрад Нобшо Майдан в ночь на 12 апреля сего года похитил у Хусы Тогоонова из Элсытского селения коня -- приметы коего: гнедой масти, грива на обе стороны, хвост скошенный набок, поджарый, но сильный -- и подался вместе с соучастником в бега, приказываю: вышеупомянутых соучастников Цэрэнова Доржо и Майданова по закону задержать, оковать и под строгим караулом этапом доставить в волостное правление для суда". Так в бумаге сказано. Ты и есть Доржо Цэрэнов?

Доржо (трясется всем телом, лепечет). Я... Я не крал, господин староста! Это не я! Лошадь сами мне дали...

Староста: Что?! Не смей лгать мне в лицо, вор!

Тэхэ (мгновенно вскакивает с места, заискивающе кланяется старосте, переобуваясь на ходу). О почтенный зайсан, господин староста! Вот он, тот самый человек, истинный вор! Нет ему никакой веры, клейма на нем ставить негде! Он ведь и меня обмануть хотел -- этого самого краденого гнедого коня мне за долги совал, а сам его только что в пригородном притоне у Ямаан в карты подчистую шулерам проиграл и явился! Примите меры, господин староста, присмотрите за этим выродком хорошенько, свяжите его!

Староста (своим спутникам). Вяжите его! Окуйте его!


Понятые дружно бросаются к Доржо у самой двери. Тот пытается вырваться, завязывается короткая, яростная рукопашная борьба. Понятные скручивают Доржо руки за спину и туго стягивают их веревками. В избе снова летит кувырком утварь, с грохотом падает столик.


Цэрэн (падает на колени, простирает руки к старосте). Зайсан... Господин староста, пощадите! Помилуйте его, старые мы, не переживем позора!


Явление седьмое.


В избу, запыхавшись, с улицы вбегает Старуха-мать. В руках у неё дрожат буддийские чётки. Лицо искажено ужасом.


Старуха. О Всемилостивый Арья-Баала! Будда сострадания, спаси! Да что же это у нас в доме делается-то?! Сыночка... Сыночка моего за что вяжете?! Что вы с ним делаете, изверги?! Пощадите! (С плачем бросается к связанному Доржо, пытаясь закрыть его собой).

Староста (грубо перехватывает её, отталкивает в сторону). Прочь, старуха! Отойди назад! Твой сын -- государственный преступник, конокрад, коня на селе угнал! (Сильно толкает связанного, сломленного Доржо в спину, вышвыривая его вон из избы под конвой).

Старуха (кричит вослед, её голос срывается). Да за какие же грехи это нам?! Пощадите моего сыночка!.. (Делает шаг к двери, её силы иссякают, чётки выпадают из рук, и она без чувств падает навзничь на дощатый пол избы).


Хандама закрывает лицо руками и громко рыдает над упавшей матерью. Старик Цэрэн онемев сидит на лавке. Маленький восьмилетний сын Доржо стоит посреди разгромленной избы и молча смотрит на выпавшие из рук бабушки чётки и на свои разбросанные по полу кости-альчики.


Занавес


Конец драмы.


1912 г.

Источники текста:

Бурятская литература начала XX века. Хрестоматия. Улан-Удэ: "Бэлиг", 2009 г. С. 11 - 19.

Базарон Ч.-Л. Б., "Пьесы", Верхнеудинск, "Бурят-монгольский учёный комитет", 1926 г. С. 8 - 22.