Баранцевич Казимир Станиславович
На севере диком...

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

НА СѢВЕРѢ ДИКОМЪ...

(Разсказъ).

...На сѣверѣ дикомъ стоитъ одиноко
На голой вершинѣ сосна,
И дремлетъ, качаясь, и снѣгомъ сыпучимъ
Одѣта, какъ ризой, она.
И снится ей все, что въ пустынѣ далекой,
Въ томъ краѣ, гдѣ солнца восходъ,
Одна и грустна на утесѣ горючемъ
Прекрасная пальма растетъ.
Лермонтовъ.

I.
Мои дорожныя впечатлѣнія.

   Смутно припоминаю я свое дѣтство, и изъ всего, что было тогда, какъ живая встаетъ передо мною группа людей и въ этой группѣ фигура одного человѣка, оставившаго во мнѣ самыя свѣтлыя, неизгладимыя впечатлѣнія.
   Гдѣ-то онъ теперь, мой учитель? Нашелъ ли, какъ я, свою послѣднюю пристань и спокойно доживаетъ старческіе дни, окруженный подростающею семьей, или, попрежнему, все еще прилѣпляется къ чужимъ семьямъ, несетъ тяготы и заботы чужой жизни и съ пылкою самоотверженностью истиннаго друга человѣчества ищетъ, какъ счастья, случая положить "душу свою за други своя"?
   Гдѣ бы ни былъ ты, чей свѣтлый образъ вмѣстѣ съ другими, дорогими и близкими мнѣ, я хочу запечатлѣть на этихъ страницахъ,-- знай и вѣрь, что сумрачная жизнь твоя не прошла безслѣдно для многихъ и что посѣянныя тобою сѣмена добра упали не на каменистую почву!
   Да, я смутно помню свое дѣтство. Должно быть, мнѣ было лѣтъ пять-шесть, когда однажды, утромъ, изъ разговора съ кухаркой, застегивавшей мнѣ башмаки, я съ удивленіемъ узналъ, что вся наша семья собирается куда-то ѣхать. Какъ? А моя толстая книга съ картинками Робинзонъ! Неужели мы ее не возьмемъ съ собою? А сѣрый котъ Забіяка, отъ котораго я ходилъ съ незаживавшими царапинами на рукахъ и по всему лицу?
   Кухарка не могла сказать ничего опредѣленнаго; можетъ быть, не знала сама, а, можетъ быть, не хотѣла, занятая застегиваніемъ пуговицъ на моихъ башмакахъ. Но когда она поднялась съ колѣнъ съ намѣреніемъ уйти, мнѣ показалось, что ея круглое, рябое лицо, всегда беззаботное и веселое, было грустно, а глаза заплаканы.
   И это такъ подѣйствовало на меня, что мнѣ самому стало грустно. Я подошелъ къ окну, началъ смотрѣть на дворъ и мнѣ очень трудно было побороть то чувство безпричинной тоски, которое явилось во мнѣ тогда. Былъ прекрасный зимній день съ мягкимъ морозцемъ. Иней покрылъ фруктовыя деревья нашего садика и ихъ тонкія вѣтви казались обсахаренными. Потомъ я забылъ непріятное сообщеніе кухарки и готовился къ тому, что мама одѣнетъ меня и мы пойдемъ гулять туда, внизъ, на набережную Днѣпра, гдѣ я буду съ завистью смотрѣть, какъ вдоль берега, по чистому, отражающему синее небо, льду мальчишки станутъ кататься на конькахъ. Вѣдь, у меня не было еще коньковъ и отецъ все обѣщался купить.
   Мама дѣйствительно пришла въ дѣтскую и я тотчасъ же по ея лицу догадался, что у насъ что-то неладно. И у ней были заплаканные глаза.
   Я кинулся было съ разспросами, но мама только сказала, что мы ѣдемъ потому, что нужно, и что я все узнаю потомъ.
   -- Далеко ли мы ѣдемъ?-- спросилъ я, предвкушая уже наслажденіе отъ долгой поѣздки и чего-то новаго, что, казалось, ожидаетъ и меня, и всѣхъ насъ въ дорогѣ.
   -- Да, очень далеко,-- отвѣчала мама.
   Я пришелъ въ такое восхищеніе, что съ удовольствіемъ позволилъ надѣть на себя шубу, валенки и закутать себя въ платки.
   И вотъ, наконецъ, мы всѣ: отецъ, мать, грудной братишка Ваня и я -- пріѣхали на вокзалъ и сѣли въ вагонъ. Но тутъ я залился горькими слезами: я не видѣлъ около себя Робинзона.
   Не мало хлопотъ стоило отцу успокоить меня увѣреніями, что Робинзонъ тоже ѣдетъ съ нами.
   -- Робинзонъ, Робинзонъ!-- кричалъ я, какъ бы взывая къ оставленному на платформѣ другу.-- Гдѣ мой Робгінзонъ!
   И я пересталъ взывать и плакать только послѣ того, какъ отецъ хлопнулъ рукою по небольшому чемодану и рѣшительнымъ тономъ заявилъ, что Робинзонъ именно въ этомъ чемоданѣ нашелъ себѣ мѣсто.
   Спустя нѣкоторое время началась исторія съ Забіякой. Еслибъ отецъ опять хлопнулъ по чемодану и сказалъ, что Забіяка тутъ, я бы ему не повѣрилъ, какъ не повѣрилъ бы никому, что котовъ можно такъ же свободно прятать по чемоданамъ, какъ книги; но отецъ сказалъ, что Забіяку не пустили въ вагонъ и эта несправедливость такъ огорчила меня, что я принялся ревѣть самымъ отчаяннѣйшимъ образомъ, разрисовывая себѣ лицо при посредствѣ слезъ и кулаковъ, которыми я ихъ размазывалъ.
   Трудно угадать, чѣмъ бы все это кончилось, если бы не одно обстоятельство, неожиданно прекратившее мои слезы; я вдругъ увидѣлъ, что сидѣвшій напротивъ меня мальчикъ показалъ мнѣ языкъ. Сдѣлалъ онъ это такъ быстро и съ такою ловкостью, что никто, кромѣ меня, не видѣлъ, но для меня этого было достаточно; мнѣ стало ужасно стыдно и я пересталъ плакать, почувствовавъ къ обидчику глубокую ненависть.
   Я не замѣтилъ, какъ поѣздъ тронулся. Обмерзшія, покрытыя ледяными узорами стекла вагона, помнится, привели меня въ восхищеніе и мнѣ казалось, будто чьею-то искусною рукой сдѣланы всѣ эти елочки, горки, цвѣточки.
   Однако, наши милыя бѣлыя степи все удалялись да удалялись отъ насъ и взамѣнъ ихъ по обѣимъ сторонамъ желѣзной дороги надвигались угрюмые, черные лѣса, даже тутъ, въ вагонѣ, наводившіе на меня страхъ. Иногда попадались большія озера, большія рѣки, которыя мы переѣзжали по длиннымъ мостамъ; на станціяхъ, гдѣ останавливался поѣздъ, слышался чуждый говоръ и люди казались не такими, какъ въ нашей сторонѣ.
   Нашъ путь представлялся мнѣ безконечнымъ; я и теперь въ точности не могу опредѣлить, ѣхали ли мы трое или четверо сутокъ; ночи мы спали не раздѣваясь, кое-какъ прикурнувъ на лавкахъ, а по утрамъ просыпались въ ознобѣ и, помнится, мамѣ стоило много труда "размаять" меня. На стеклахъ вагона все больше и больше наростало елочекъ и цвѣточковъ, превращавшихся въ толстую кору объиндевѣвшаго льда.
   Я уже освоился съ сосѣдями по вагону, но ближе всѣхъ познакомился съ однимъ старичкомъ, часто угощавшимъ меня чаемъ. Разговоры, которые мнѣ приходилось слышать и запомнить, касались трудностей путешествія (куда, я такъ и не могъ узнать), причемъ сосѣди сочувственно относились къ намъ и услуживали чѣмъ могли.
   На одной изъ станцій мы вышли изъ вагона, за нами вынесли паши вещи; поѣздъ ушелъ, а мы остались на платформѣ. Я спросилъ отца, поѣдемъ ли мы дальше, и онъ отвѣчалъ, что по желѣзной дорогѣ больше не поѣдемъ.
   -- А гдѣ же мы будемъ жить? Здѣсь?-- спросилъ я.
   Мѣсто это мнѣ очень не нравилось. Станціонныя постройки были старыя, облупившіяся, повсюду грязь, сугробы снѣга. Изъ высокой трубы какого-то зданія валилъ густой черный дымъ, отъ котораго распространялся противный жирный запахъ.
   Отецъ ничего не отвѣтилъ, взялъ меня за руку и повелъ со станціоннаго крыльца въ темноту. Помню, какъ что-то пыхтѣло въ томъ зданіи съ закоптѣвшими окнами, изъ трубы котораго шелъ дымъ, и мнѣ казалось, что тамъ заключено какое-нибудь большое животное -- слонъ или гиппопотамъ, которыхъ я видѣлъ на картинкахъ,-- какъ гудѣли телеграфные столбы, мимо которыхъ мы проходили, помню отдаленныя красныя точки фонарей; мнѣ было страшно и, въ то же время, очень хотѣлось спать, я спотыкался, отецъ сердился и тащилъ меня все впередъ, ближе къ краснымъ точкамъ.
   Помню бревенчатыя закоптѣлыя стѣны огромной избы, висѣвшія по угламъ черныя нити паутины, необъятныхъ размѣровъ самоваръ, тоже пыхтѣвшій и испускавшій клубы пара, подобные облакамъ, мѣдно-красное, бородатое лицо мужика, почему-то сидѣвшаго тутъ же съ нами и на растопыренныхъ пальцахъ руки державшаго большое, съ разводами, блюдце.
   Можно удивляться моей тогдашней способности запоминать мелочи и тому, что эти мелочи не забылись до сихъ поръ, но главнаго, т.-е. гдѣ мы были, зачѣмъ пріѣхали сюда, о чемъ говорилъ отецъ съ краснымъ мужикомъ, я не помнилъ раньше и не могу припомнить теперь.
   Знаю только, что въ этой избѣ, стоявшей одиноко отъ всякаго жилья, мы прожили нѣсколько дней, и знаю это потому, что всѣ эти дни, съ утра до вечера, я катался съ ребятишками въ салазкахъ по двору. Одного мальчугана звали Петькой, другого -- Васькой, оба были замѣчательно похожи другъ на друга и отличались только ростомъ.
   Я былъ очень доволенъ; мнѣ казалось, что мы останемся здѣсь навсегда, что я все буду мчаться по крѣпкому, серебристому снѣгу въ салазкахъ, влекомыхъ парою моихъ новыхъ пріятелей и сопровождаемыхъ рыжею собакою Буянкой, какъ вдругъ однажды къ крыльцу подали кибитку, и мы, совершенно неожиданно для меня, стали собираться въ дорогу.
   Мнѣ было жаль и Петьку съ Васькой, и Буянку, и даже салазокъ, сиротливо приткнувшихся къ забору,-- мнѣ всѣхъ ихъ хотѣлось бы взять съ собою.
   Затѣмъ въ моихъ воспоминаніяхъ опять наступаетъ пробѣлъ, изрѣдка пополняемый клочками сценъ и ничтожныхъ дорожныхъ событій, разнообразимый мельканьемъ чуждыхъ, по большей части страшныхъ, фигуръ и лицъ.
   Помнится, занесенные метелью, мы всю ночь провели въ полѣ, въ другомъ мѣстѣ были опрокинуты съ кибиткой и лошадьми въ сугробъ неожиданно наскакавшей на насъ тройкой съ пьянымъ ямщикомъ и сѣдокомъ въ медвѣжьей шубѣ и фуражкѣ съ краснымъ околышемъ. Вотъ уже тройка чуть замѣтною точкой чернѣется въ голубоватой дали зимняго воздуха, съ перерывами, по вѣтру, чуть доносится и замираетъ переливчатый перезвонъ колокольцевъ и нашъ ямщикъ съ отцомъ принимаются вытаскивать кибитку, кричатъ на лошадей, бьются долго и безуспѣшно, но сзади подоспѣла помощь, въ видѣ обозныхъ, поднимается галдѣнье, не то насмѣшки, не то перебранка, мелькаютъ раскраснѣвшіяся лица, одно лицо тупо смотритъ на насъ, и вотъ наша кибитка, вся облѣпленная снѣгомъ, стоитъ уже на дорогѣ, а обозъ обогналъ и тянется медленно вдали черною лентой.
   И опять мы ѣдемъ, ѣдемъ, звенятъ бубенчики, опять тянется безъ конца снѣжное море, въ которомъ ныряетъ и ухаетъ нашъ незатѣйливый, но крѣпко сколоченный экипажъ.
   Я зарылся въ мягкое, душистое сѣно, лежу бокъ-о-бокъ съ мамой, у которой на рукахъ братъ Ваня, и мнѣ хорошо, тепло, мнѣ ничего больше не надо.
   Незамѣтно слетаетъ сонъ. Перезвонъ бубенчиковъ превращается въ болтовню какихъ-то незримыхъ существъ. Тоненькіе голоса спрашиваютъ безпрестанно: "Такъ ли это, такъ ли это?" -- а густой, исполненный необыкновеннаго достоинства, голосъ колокольца отвѣчаетъ: "Такъ, такъ!" -- "Правда ли, что тутъ въ лѣсахъ живутъ большіе медвѣди и волки, что они могутъ растерзать тѣхъ, кто ѣдетъ? Такъ ли это, такъ ли это?" -- спрашиваютъ любопытные бубенчики.-- "Такъ, такъ!" -- отвѣчаетъ басомъ колоколецъ. Потомъ голосъ колокольца превращается въ обыкновенный голосъ ямщика; онъ кричитъ: "Но, но, молодыя!" -- два-три сильныхъ раската, кибитка останавливается, все смолкаетъ. Слышится чей-то глухой, сиплый голосъ: "Валекъ-то, валекъ-то подними!" -- "О, чтобъ вамъ!" -- раздается чей-то шумный вздохъ. Я чувствую, что меня кто-то беретъ на руки и несетъ, потомъ ощущаю тепло, которое постепенно превращается въ духоту. "Сними съ него кафтанчикъ-то, жарко, ишь разметался!" -- говоритъ знакомый голосъ. Я просыпаюсь въ душномъ углу за ситцевою занавѣской. По бревну стѣны бѣжитъ тараканъ и тѣнь отъ его усовъ такая большая. За занавѣской звенѣли посудой, ложками. "Что ты мало ѣшь?" -- раздается голосъ мамы.-- "Съ дороги пропадаетъ аппетитъ",-- отвѣчаетъ отецъ. "Значитъ, ужинаютъ!" -- соображаю я, и кричу: "Мама, кушать хочу!" Толчокъ, я просыпаюсь, тру глаза. Что же это? Гдѣ душная кровать, занавѣска, тараканъ? Все перепуталось въ моемъ сознаніи, и только путемъ усиленнаго напряженія памяти я прихожу къ убѣжденію, что занавѣска и тараканъ были вчера, а сегодня мы еще нигдѣ не останавливались.
   Кругомъ знакомая, прискучившая картина: бѣлое небо, снѣговое поле,-- причемъ нельзя различить, гдѣ начинается одно и кончается другое,-- согнутая спина и подстриженный, съ черными точками, затылокъ ямщика, дуга, которая качается, подобно маятнику, въ размѣренномъ движеніи, хвостъ пристяжной и монотонный, наводящій тоску перезвонъ бубенчиковъ.
   А вотъ и долго жданная остановка. Неуклюжее деревянное строеніе съ верстовымъ столбомъ. Отецъ вынимаетъ меня изъ кибитки, вноситъ въ жарко натопленную, пахнущую щами и какою-то противною прѣлью избу, мы снимаемъ верхнее платье, которое ворохомъ валится на клеенчатый диванъ, и садимся за столъ. Грязная баба приноситъ намъ щей, какую-то рыбу, потомъ притаскиваетъ самоваръ, и мы очень много пьемъ чаю съ бубликами.
   А со двора уже доносится звонъ бубенцовъ и я вижу изъ окна, какъ новый ямщикъ садится на облучокъ и подбираетъ возжи, а прежній, съ кнутомъ за поясомъ, похаживаетъ около кибитки и ждетъ, когда выйдутъ господа, чтобы снять шапку и попросить на чай.
   Опять сборы, опять безконечная ѣзда.
   -- Папа, скоро ли мы пріѣдемъ?-- съ отчаяніемъ, по нѣскольку разъ въ сутки, спрашиваю я отца.
   Ему уже надоѣли мои вопросы. Онъ морщитъ лицо, отворачивается и говоритъ:
   -- Нѣтъ, дружокъ, еще не скоро. Ты не озябъ?
   И зарываетъ мои ноги въ сѣно.
   Я смотрю ему въ лицо, стараюсь угадать, что онъ думаетъ самъ объ этомъ безконечномъ путешествіи. Лицо у него, попрежнему, сморщенное и какое-то сосредоточенное, серьезное. Когда онъ глядитъ въ снѣжную даль, взглядъ его становится тревожнымъ, словно онъ самъ не увѣренъ, пріѣдемъ ли мы, наконецъ, или застрянемъ въ пустынѣ. Онъ оборачивается, смотритъ на мать такъ неувѣренно, такъ робко, и, встрѣчая ея спокойный взглядъ, въ которомъ выражается готовность все испытать, все претерпѣть, пріободряется самъ.
   Постепенно проникаясь убѣжденіемъ, что мы обречены на вѣчное странствованіе, я уже начинаю привыкать къ нашему невозможному образу жизни. Кибитка превращается въ домъ, въ наше жилье,-- мнѣ знакомъ въ ней каждый уголокъ. Я или забираюсь въ самый задній уголокъ, гдѣ наша поклажа и, между прочимъ, окованный бѣлою жестью сундукъ, и сижу тамъ, мечтая о разныхъ разностяхъ, или придвигаюсь къ облучку и смотрю на дорогу. Попадающіяся на глаза мелочи развлекаютъ меня; я подолгу размышляю, напримѣръ, о томъ, отчего ворона, спугнутая нами съ верстового столба, не улетѣла совсѣмъ, а только покружилась въ воздухѣ и сѣла на прежнее мѣсто, отчего прежній ямщикъ, сердитый, черный мужикъ съ изрытымъ оспою лицомъ, хлесталъ лошадей кнутомъ и кого-то ругалъ "іудой" и "продажною душой", а этотъ даже кнута не имѣетъ, а машетъ только по временамъ рукавицей. Полушубокъ на немъ вытертый, закорузлый, весь въ заплатахъ, изъ шапки торчитъ вата, а самъ онъ молодой, веселый, все смѣется.
   Когда мы проѣзжаемъ лѣсомъ, что высокою стѣной стоитъ по обѣимъ сторонамъ дороги, мнѣ почему-то дѣлается жутко и я прячу голову за спину мамы. Въ лѣсу все что-то трещитъ, слышатся какіе-то звуки. Широкія, черныя сосны шумятъ и стукаются верхушками, вотъ сейчасъ кто-то жалобно гукнулъ, что-то сѣрое выскочило изъ сугроба и помчалось.
   -- Смотри, смотри, заяцъ!-- говоритъ отецъ, указывая въ кусты.
   Но мнѣ не до зайца. Я закрываю глаза и прячусь подъ мамину шубку. Потомъ я начинаю понемногу раскрывать полу и, выглянувъ на свѣтъ, встрѣчаю ласковый взглядъ. Теперь я ничего не боюсь, но, все-таки, лучше, если бы поскорѣе кончился этотъ страшный, густой лѣсъ.
   

II.
Новые люди.

   И вотъ, наконецъ, мы въѣхали въ городокъ. Это немаловажное въ моей жизни событіе произошло, однако, совершенно незамѣтно, надо полагать, по той простой причинѣ, что и городокъ-то этотъ, затерявшійся на далекомъ сѣверѣ и промышлявшій торговлею лѣсомъ, былъ ничтоженъ и незамѣтенъ.
   Мы ѣхали шагомъ по главной, обрытой канавами улицѣ, не обращая на себя ничьего вниманія; по обѣимъ сторонамъ тянулись маленькіе деревянные домики, покривившіеся, съ худыми, черными крышами. На взгорьѣ показалась небольшая каменная церковь, окруженная десяткомъ домовъ получше, въ сторонѣ бѣлѣлись сложенные въ квадратные штабели доски и брусья.
   На улицѣ, кромѣ ребятишекъ, катавшихся на салазкахъ, да мужика, задумчиво стоявшаго передъ лавочкой, не было никого.
   Сѣрое небо со свинцовымъ налетомъ по краямъ придавало всему городу тоскливый колоритъ.
   Отецъ велѣлъ ямщику остановиться и поманилъ мужика. Тотъ медленно, нехотя, подошелъ.
   -- Не знаешь ли, любезный, гдѣ тутъ живетъ Озеринъ?-- спросилъ отецъ.
   Мужикъ смотрѣлъ на него въ недоумѣніи.
   -- Пріѣзжіе будете?-- спросилъ онъ, переводя взглядъ во внутренность кибитки.
   -- Пріѣзжіе,-- отвѣтилъ отецъ.
   -- Издалече?
   -- Да, издалече,
   -- То-то! Видно!
   -- Ты мнѣ вотъ что скажи: гдѣ живетъ Озеринъ... Павелъ Иванычъ?
   -- Павелъ Иванычъ? Какой же такой Павелъ Иванычъ?-- спрашивалъ самъ себя мужикъ, перекладывая изъ одной ладони въ другую два мѣдныхъ пятака.-- Онъ изъ какихъ будетъ, Павелъ-то Иванычъ? Судейскій, али заводскій?
   -- Заводскій, заводскій!
   -- Ну, такъ бы и говорилъ!-- словно чему обрадовался мужикъ.-- Заводскіе вона гдѣ живутъ! Вмѣстяхъ, значитъ.-- Онъ указалъ въ концѣ улицы на низенькій деревянный домишко, выкрашенный въ желтую краску.-- А то: "Павелъ Ивановъ"... Какой такой Павелъ Ивановъ? Мало-ль ихъ тутъ!
   Отецъ далъ мужику какую-то монету и приказалъ ямщику ѣхать къ указанному дому.
   Только что мы подъѣхали, только что успѣли замолкнуть бубенчики, какъ изъ низенькой калитки дома выбѣжалъ человѣкъ и бросился къ нашей кибиткѣ.
   -- Евгеній, голубчикъ!-- воскликнулъ онъ, обнимая и цѣлуяотца.-- Здравствуй, здравствуй, дорогой! Ну, что, какъ, все ли по-хорошему?
   Я не слышалъ, что отвѣчалъ отецъ, такъ какъ занятъ былъ разглядываніемъ незнакомца. Меня очень заинтересовали его волосы; они были пепельнаго цвѣта, густые, волнистые и въ окружности головы стянуты, какъ у мастеровыхъ, узкимъ чернымъ ремешкомъ. У этого человѣка былъ прекрасный цвѣтъ лица, выпуклая грудь и широкія плечи,-- словомъ, онъ мнѣ показался богатыремъ.
   -- Ну, пойдемте же, пойдемте! Вещи послѣ!-- говорилъ онъ, подавая руку матери.-- Сейчасъ буду васъ чаемъ поить! Ну, все ли благополучно? Надоѣло, подико-съ! А это, Вѣра Петровна, вашъ старшій? Вотъ гдѣ пришлось свидѣться!
   -- Гора съ горою...-- началъ отецъ, но конца мнѣ не пришлось услышать: богатырь взялъ меня на руки, поцѣловалъ и, ужь не спуская на землю, понесъ во дворъ. Сзади шли отецъ съ мамой и ямщикъ, несшій поклажу.
   Я очутился въ просторной комнатѣ, почти безъ мебели въ томъ общепринятомъ смыслѣ, въ которомъ я уже научился понимать слово "мебель", но съ нѣсколькими табуретками, большимъ, поразившимъ меня своею бѣлизной сосновымъ столомъ и съ какимъ-то непонятнымъ инструментомъ у окна. Этотъ инструментъ, похожій немного на столъ, и цѣлый рядъ другихъ, маленькихъ инструментовъ обратили на себя мое особое вниманіе. Въ правомъ углу комнаты у изразцовой печи, гдѣ черезъ раздвинутую занавѣску виднѣлся уголъ кровати, помѣщалась полка съ книгами.
   Очень возможно, что всѣ эти подробности обстановки я замѣтилъ не сразу, но все это было именно такъ и такое впечатлѣніе отъ этой комнаты сохранилось во мнѣ до сихъ поръ. Богатырь или Павелъ, какъ звалъ его отецъ, донесъ меня до середины комнаты, какъ какую-нибудь хрупкую вещь, осторожно поставилъ на полъ, раскуталъ платки, снялъ овчинный кафтанчикъ, валенки, осмотрѣлъ лицо, руки и даже зачѣмъ-то потрогалъ уши, заставивъ меня предположить въ немъ доктора.
   -- Не отморозилъ? Молодецъ!-- сказалъ онъ, весело улыбаясь.-- Все въ порядкѣ!
   -- Да, я здоровъ,-- отвѣчалъ я на всякій случай.
   -- Будешь еще здоровѣе. Ну, снимайтесь, господа, да садитесь! Я сейчасъ!
   Предложеніе садиться относилось къ отцу и мамѣ, но когда онъ направился къ шкафчику, который мнѣ напомнилъ нашъ лѣкарственный шкафчикъ, убѣжденный, что онъ хочетъ дать мнѣ лѣкарства, чтобъ я былъ "еще здоровѣе", я бросился къ мамѣ и вцѣпился въ ея платье.
   -- Соберите-ка посуду,-- сказалъ Павелъ, обращаясь къ мамѣ и кивнувъ на шкафчикъ,-- а я самоваръ поставлю.
   И онъ вышелъ, прихвативъ съ полки самоваръ.
   -- Павелъ нисколько не измѣнился,-- замѣтилъ отецъ,-- ни постарѣлъ, ни похудѣлъ. Удивительно!
   Разглаживая усы, онъ съ недовольнымъ видомъ осматривалъ комнату.
   -- Я нахожу даже, что онъ лучше теперь смотритъ... бодрѣе,-- отвѣчала мама.
   -- Счастливый характеръ!-- пробормоталъ отецъ,-- или здѣшній климатъ хорошъ!... Увидимъ!
   И онъ сталъ громко барабанить пальцами по столу. Въ первый разъ еще я его видѣлъ такимъ раздражительнымъ. Онъ ходилъ по комнатѣ, потирая руки, потомъ останавливался у окна, смотрѣлъ на улицу и вдругъ отходилъ, трогалъ какой-нибудь инструментъ и грустно-насмѣшливая улыбка появлялась на его похудѣвшемъ лицѣ; потомъ начиналъ свистать какой-нибудь мотивъ и внезапно обрывалъ.
   -- Сегодня, что ли, явиться?-- спросилъ онъ вдругъ.
   -- Зачѣмъ? Можно и завтра,-- отвѣчала мама.
   Она собрала посуду, достала изъ шкафчика чистое полотенце,-- причемъ я имѣлъ случай убѣдиться, что шкафчикъ былъ посудный и не заключалъ въ себѣ никакихъ непріятныхъ веществъ,-- перетерла стаканы и сѣла къ столу. Я замѣтилъ, что мама была грустна и какъ будто слезинки блестѣли на ея глазахъ. Я подошелъ и приласкался къ ней; она опустила руку на мою голову и долго гладила ее. А мнѣ припоминались наши зимніе вечера тамъ, далеко на югѣ, когда, наигравшись на дворѣ, прибѣжишь домой, въ теплую "мамину комнатку", какъ я называлъ спальню, бросишься къ мамѣ на колѣни и она такъ же начнетъ проводить рукой по головѣ и спрашивать, гдѣ былъ, что дѣлалъ, здоровъ ли, не хочу ли кушать...
   Изъ-подъ рукава мамина платья я смотрѣлъ теперь на этотъ чуждый мнѣ дворъ, сплошь занесенный снѣгомъ, на доски, сложенныя у забора, какія-то сани съ поднятыми кверху оглоблями, и думалъ, неужели мы останемся здѣсь жить?
   Мысленно я сравнивалъ этотъ унылый дворъ съ нашимъ маленькимъ, всегда разметеннымъ, веселымъ дворикомъ; мнѣ припоминался нашъ садикъ, гдѣ я гулялъ даже зимою, наша голубятня и розовые египетскіе голуби, выдѣлывавшіе на-лету уморительныя штуки, и я началъ потихоньку хныкать.
   -- Чего ты плачешь? Озябъ? Или спать хочешь?-- спрашивала мама.
   Я молчалъ.
   -- Ну, что же, что съ тобою?-- допытывалась мама.
   -- А гдѣ нашъ Забіяка?-- заливаясь слезами, внезапно спросилъ я.
   -- Забіяка? Вѣдь, ты знаешь, онъ остался.
   -- У кого остался? Отчего мы не взяли съ собой?
   -- Оттого, что онъ бы замерзъ!-- рѣзко прервалъ отецъ.
   -- А Робинзона взяли!-- упрекнулъ я его.
   -- Робинзонъ -- книга, а Забіяка -- животное. Ты напрасно хнычешь, вотъ что!
   Объясненіе отца нисколько меня не удовлетворило, а самый тонъ показался мнѣ оскорбительнымъ; я разревѣлся и ревѣлъ такъ неудержимо, такъ дико, что, право, не знаю, чѣмъ бы все это кончилось, если бы не появился Озеринъ, а съ нимъ гости.
   Я спряталъ голову въ колѣни мамы и, покуда происходилъ обмѣнъ рукопожатій, не смотрѣлъ на вошедшихъ, но дѣтское любопытство взяло перевѣсъ надъ моею обычною дикостью и я сталъ изподтишка наблюдать гостей.
   Нужно ли говорить, что ко всѣмъ я относился съ большою недовѣрчивостью, но я, все-таки, спрашивалъ себя, который изъ трехъ, вошедшихъ съ Павломъ, больше нравится мнѣ, и невольно отдавалъ предпочтеніе высокому, плотному блондину съ большою, падавшею на грудь бородой. У него были большіе сѣрые глаза, смотрѣвшіе такъ открыто и ясно, что еслибъ я рѣшился къ кому-нибудь подойти, то, конечно, это былъ бы онъ. Говорилъ онъ мало, ограничиваясь короткими замѣчаніями, а все слушалъ, улыбаясь и поглаживая бороду. Въ моихъ дѣтскихъ понятіяхъ этотъ большой человѣкъ казался воплощеніемъ силы и твердой, непреклонной воли, и какъ же я тогда ошибался!
   Другой почему-то сразу не понравился мнѣ и я бы охотно вовсе не смотрѣлъ на него, но этого никакъ нельзя было избѣгнуть,-- онъ сидѣлъ прямо противъ мамы и смотрѣлъ на насъ обоихъ черными, проницательными глазами.
   Это былъ небольшого роста очень подвижный человѣкъ съ черными волосами и бородкой "клинушкомъ". Его черные глаза съ какимъ-то страннымъ блескомъ приводили меня въ смущеніе, да, кажется, и не меня одного. Отецъ въ разговорѣ съ чернымъ человѣкомъ опускалъ глаза и принимался теребить усы, и я замѣтилъ, что мамѣ тоже было какъ-то не по-себѣ.
   А онъ, наоборотъ, говорилъ очень много, бойко, въ разговорѣ близко придвигался къ собесѣднику и иногда даже брался своими тонкими, бѣлыми пальцами за пуговицу или лацканъ пиджака слушателя и тянулъ къ себѣ.
   Голосъ у него былъ высокій, рѣзкій, онъ точно отчеканивалъ каждое слово... Нѣтъ, я сразу не полюбилъ этого человѣка!
   Третій гость, несмотря на то, что онъ былъ въ сюртукѣ съ краснымъ воротникомъ и свѣтлыми пуговицами, произвелъ на меня смѣхотворное впечатлѣніе. Другого впечатлѣнія и не могла произвести маленькая фигурка старичка съ грушевидною лысою головкой и большимъ сизымъ носомъ. Я думаю, всякій, кто впервые встрѣчался съ Петромъ Спиридонычемъ Головешкинымъ, испытывалъ неудержимое желаніе разсмѣяться, а потомъ уже начиналъ его уважать и любить. Сильнѣе всего поражала его необыкновенная наивность; онъ искренно удивлялся самымъ обыкновеннымъ вещамъ, снималъ свои круглыя стариковскія очки, протиралъ стекла краснымъ фуляромъ и, водрузивъ очки на мѣсто, внимательнѣйшимъ образомъ вглядывался въ собесѣдника.
   -- Такъ, такъ,-- приговаривалъ онъ, покачивая грушевидною головкой,-- такъ вотъ оно что, а? Ска-а-жите на милость! А позвольте...
   И любопытствовавшимъ разспросамъ не было конца. Самъ уроженецъ сѣвера, онъ съ необыкновеннымъ вниманіемъ слушалъ разсказъ отца о нашемъ путешествіи, удивлялся, ахалъ, охалъ и все это сопровождалъ судорожными движеніями сухихъ, костлявыхъ рукъ. Однимъ такимъ движеніемъ онъ вышибъ у самого себя изъ рукъ табакерку, страшно растерялся, сталъ подбирать съ пола табакъ и такъ былъ ошеломленъ этимъ событіемъ, что отсѣлъ въ сторону и нѣкоторое время не принималъ участія въ разговорѣ.
   Я уже назвалъ старичка по имени, потому что онъ самъ назвался мамѣ, прибавивъ, что служитъ въ мѣстномъ полицейскомъ управленіи, фамиліи же остальныхъ двухъ гостей я не могъ запомнить тогда, и только впослѣдствіи узналъ, что блондина звали Григорій Николаевичъ Азямовъ, а чернаго -- Алексѣй Ѳедоровичъ Биндеръ.
   Все общество усѣлось за большимъ столомъ и принялось чайничать. Бесѣда была общая: говорили о нашемъ путешествіи, вспоминали общихъ знакомыхъ,-- т.-е. отецъ и Озеринъ,-- остальные не были знакомы съ отцомъ.
   Отецъ быстро сошелся съ Азимовымъ и между ними завязался разговоръ, котораго я не могъ понять, да мнѣ еще мѣшалъ слушать Биндеръ, начавшій спорить съ нашимъ хозяиномъ: Биндеръ все что-то бранился, чѣмъ-то былъ недоволенъ, а Озеринъ сдерживалъ его, и такимъ онъ мнѣ показался милымъ, добродушнымъ.
   Наливая чай то одному, то другому, мама внимательно прислушивалась