Бальмонт Константин Дмитриевич
Змеиные цветы

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

   

К. БАЛЬМОНТЪ.

ЗМѢИНЫЕ ЦВѢТЫ.

К-ВО СКОРПІОНЪ 1910

   

ОГЛАВЛЕНІЕ.

   Страна Красныхъ Цвѣтовъ
   Путевыя письма
   Цвѣтистый узоръ. (Мексиканская символика)
   Преображеніе жертвы
   Космогонія Майевъ
   Исполины
   Путь испытаній
   Исторія дѣвушки
   Къ Звѣздамъ
   Человѣческая повѣсть Квичей-Майевъ
   Конецъ Великаго Народа
   Начертанія Царицы Майевъ
   Слова Майскаго Ваятеля
   Пересвѣты помысловъ
   Майя
   

СТРАНА КРАСНЫХЪ ЦВѢТОВЪ.

   Страна красныхъ цвѣтовъ, раскрывшихся въ умахъ, опьяненныхъ Солнцемъ и влюбленныхъ въ Луну, и въ Вечернюю Звѣзду, Звѣзду Утреннюю Страна разноцвѣтныхъ цвѣтовъ и птицъ съ яркими перьями, лазурными, зелеными, оттѣнка всѣхъ драгоцѣнныхъ камней. Страна кровавыхъ зрѣлищъ и утонченной благоговѣйности, легендъ правдивыхъ и дѣйствительности неправдоподобной, цвѣтныхъ гіероглифовъ и пирамидныхъ храмовъ, медленныхъ словъ и быстраго ножа, вѣчной Весны -- вѣчной Осени. Страна, чьи горы подобны исполинскимъ изваяніямъ, чья исторія -- сказка, чья судьба -- печальная поэма, печальнѣй, чѣмъ поэма Эдгара По. Страна обманутая, преданная, проданная, побѣжденная предсказаніемъ, геніемъ, женщиной, и конемъ, изуродованная безвозвратно Кентавромъ блѣдноликимъ, несущимъ гибель, разрушеніе, и лицемѣрную религію, вмѣстѣ съ смертельными заразными болѣзнями, всюду, куда онъ проникаетъ -- въ Индію, въ Океанію, въ Перуанскую идиллію, и въ эту растоптанную Страну Красныхъ Цвѣтовъ.
   Ацтеки пришли въ страну, нынѣ называемую Мексикой, съ Сѣвера, изъ Тлапаллана, что значитъ Красный Край, изъ страны, гдѣ красныя горы, пирамидные уступы, окрашенныя рѣки. Край Калифорніи нашихъ дней, Аризоны, Новой Мексики. Соноры. Эту первичную родину они не забыли потомъ ни въ краскахъ, ни въ формѣ строительныхъ созданій, ни въ созданьи вѣчно-живущихъ легендъ, въ которыхъ чувствуются понимающіе зрачки души.
   Извѣстны два красочные символа Мексиканской фантазіи: "Тіуй!", "Идемъ!" узывной улетающей Колибри, которая повела Ацтековъ въ неизвѣстность, въ путь, приведшій ихъ въ Край Семи Пещеръ, и образъ Орла на кактусѣ, терзающаго Змѣю. Въ этихъ причудливыхъ символахъ -- столь свойственное Мексиканцамъ смѣшеніе жестокости и нѣжности, красочности и рѣзкихъ рельефовъ, любви къ вещественному міру и таинственнаго зова -- узыва куда-то, въ недосказанность, въ неопредѣленность, съ зыбкими ускользающими змѣиными очертаніями.
   Два великіе бога Древней Мексики, Витцлипохтли и Кветцалькоатль, однимъ своимъ явленіемъ вводятъ насъ въ міръ этихъ змѣиныхъ очертаній. Легенды гласятъ.
   Недалеко отъ древней столицы народа Строителей, Тольтековъ, находится Змѣиная Гора, Коатепекъ. Тамъ, подвизаясь, жила нѣкая благочестивица, по имени Коатликуэ, женщина въ Змѣиномъ Платьѣ. Она была мать многочисленныхъ сыновей и единственной дочеря. Однажды, утромъ, когда она совершала свои моленія въ Святилищѣ Солнца, къ ногамъ ея упалъ съ высоты какъ бы небольшой шаръ изъ блестящихъ перьевъ. Она подняла его, и, въ почитаніе святилища, спрятала себѣ на грудь. Когда она хотѣла его вынуть, она его уже не нашла. А въ то же самое время, съ солнечнымъ лучомъ и яркими перьями, въ нее незримо вступила новая жизнь. Безумные сыновья вмѣстѣ съ сестрой своей рѣшили, что на ихъ матери печать безчестья, и что ей нужно умереть, прежде чѣмъ она родить ребенка. Великъ былъ ея страхъ, но ребенокъ возвѣстилъ ей изъ чрева: "Отбрось свой страхъ. Я знаю, что мнѣ дѣлать. Ты будешь спасена". Истинно, когда пришли ослѣпленные, не понимающіе святой тайны безпорочнаго зачатія, и хотѣли убить солнечно-зачавшую, мгновенно родился Витцлипохтли, вооруженный копьемъ и щитомъ, съ блестящимъ уборомъ изъ перьевъ на головѣ, съ уборомъ изъ перьевъ быстрой колибри на лѣвой ногѣ, съ лицомъ, руками, и ногами, которыя были расцвѣчены полосами лазури. Первою онъ пронзилъ свою сестру, ибо въ ней, въ этой женщинѣ, возникло впервые преступное желаніе. Голову ея и доселѣ можно видѣть среди уступовъ Змѣиной Горы. Онъ бросился затѣмъ на братьевъ, и началъ ихъ избіеніе; они падали, какъ падаютъ камни утесовъ. Немногіе оставшіеся въ живыхъ бѣжали въ Югу. Витцлипохтли избилъ и разграбилъ также всѣхъ сомысленниковъ невосполнившагося посягновенія, и послѣ этого взошелъ съ своею матерью въ Чертоги Неба, откуда онъ въ дѣйствительности сходилъ. Коатликуэ, иначе Коатлантана. стала богинею Цвѣтовъ и стала зваться Наша Матерь Змѣиныхъ Мѣстъ.
   Испанскій падре, временъ Завоеванія, Фраи Бернардино де Саагунъ, со словъ туземцевъ той эпохи написавшій общую исторію Боговъ и обрядностей Древней Мексики, говорить, между прочимъ, о Витцлипохтли: "Это былъ второй Геркулесъ, весьма мощный, съ великими силами, и очень воинственный, великій уничтожатель народовъ, и убиватель людей. Въ войнахъ онъ былъ какъ живой огонь, очень страшный для своихъ противниковъ, и боевымъ знакомъ, который онъ носилъ, была голова дракона, весьма ужасная, устремлявшая изъ пасти огонь; былъ онъ также и волхвователь или чаровникъ, и принималъ видъ различныхъ птицъ и звѣрей".
   Это онъ-то, Витцлинохтли, сталъ верховнымъ владыкой завоевательныхъ войнъ, превратившихъ маленькій народецъ Ацтековъ во властителей могучей Мексиканской монархіи, и его именемъ освящались безпрерывныя празднества крови, на высокихъ теокалли, гдѣ жрецъ высѣвалъ обсидіановымъ мечомъ сердце у приносимаго въ жертву, который послѣ этого страшнаго торжества возносился надъ Землей и вступалъ въ Чертоги Солнца.
   Если въ Витцлинохтли выражена страшная и жестокая сторона опьяненія Солнцемъ и Кровью, въ Кветцалькоатлѣ, чье имя значитъ -- Изумрудно-Перистый Змѣй, мы видимъ другую ея сторону: онъ любилъ лишь цвѣты и плоды, кровавый цвѣтъ безкровныхъ жертвъ, онъ былъ богъ Вѣтра, который носитъ по небу вольныя тучки, впивающія свѣтъ Восхода и свѣтъ Заката, онъ былъ звѣздный Люциферъ, богъ Звѣзды двойного бытія, Вечерняго и Утренняго. Кветцальвоатль былъ одинъ изъ четырехъ верховныхъ Небесныхъ братьевъ, и родился онъ въ крайнемъ, тринадцатомъ небѣ. Въ мужскомъ ликѣ онъ -- Тонакатекутли, Владыка Бытія, и Тцинтеотль, богъ Начала, а въ женскомъ ликѣ -- Ксочивветцаль, Изумрудная Роза, Цитлаливуэ. Звѣздноодѣтая, и Никометкоатль, Семизмѣйная.
   Слуги великаго владыки Кветцальвоатля были большіе искусники во всемъ, что украшаетъ жизнь и даетъ возможность сдѣлаться созерцанію не аскетической пустыней, а живописнымъ садомъ. Когда онъ посылалъ ихъ куда-нибудь, они летѣли на безмѣрныя разстоянія съ безконечной быстротой. Повелѣнія его возглашались съ вершины горы Тцатцитепекъ, что значить Холмъ Воскликновеній, и глашатаи обладали такимъ могучимъ голосомъ, что онъ былъ слышимъ за сотни и сотни верстъ. Слуга и ученики Кветцальвоатля именовались Сынами Солнца и Сынами Облаковъ. Мы снова здѣсь чувствуемъ близость Чертоговъ Солнца, нетлѣнный многокрасочный Городъ Солнца, очагъ свѣта и цвѣта.
   Любопытно подробное описаніе внѣшняго вида Кветцалькоатля, даваемое Саагуномъ. Сообщая сперва, что онъ былъ человѣкъ, почитаемый за бога, и что, какъ богъ Вѣтровъ, онъ мететъ дорогу богамъ Воды, Саагунъ даетъ намъ затѣмъ точный перечень уборовъ Кветцалькоатля. "Уборы, которые его украшали, были слѣдующіе: на головѣ митра, съ султаномъ изъ перьевъ, называемымъ кветцалли: митра была пятнистая, какъ тигровая шкура; имѣлъ онъ на себѣ рубаху, какъ бы узорчатый стихарь, носилъ сережки изъ бирюзы, мозаичной работы, золотое ожерелье, съ котораго свѣшивались изогнутыя раковины, весьма драгоцѣнныя. Носилъ онъ на спинѣ, какъ условный знакъ, перья, въ видѣ пламеней огня: ноги были обтянуты у него тигровою шкурою, съ которой свѣшивались раковинки; черныя имѣлъ сандаліи съ жемчужными отворотами, въ лѣвой рукѣ держалъ пятиугольный щитъ, въ правой -- посохъ, на подобіе епископскаго, вверху завитками, весьма украшенный драгоцѣнными камнями, и бывшій какъ бы рукоятка шпаги".
   Прекрасны всѣ звѣздныя легенды, связанныя съ Кветцалькоатлемъ, какъ всѣ Мексиканскія преданія, имѣющія отношеніе къ небеснымъ свѣтиламъ. Одна изъ этихъ легендъ. Во время недуга, злой чаровникъ Тецкатлипока, незримо присутствующій въ Небѣ, на Землѣ, и въ Аду, я сѣятель вражды въ двухъ противоположныхъ сторонахъ, далъ Кветцалькоатлю опьяняющаго напитка. Опьяненный Кветцалькоатль нарушилъ свой обѣтъ цѣломудрія. Послѣ этого, съ плачемъ, онъ ушелъ на Востокъ къ Морю, къ краю его. Уходя, онъ спросилъ себѣ у прислуживающаго юноши зеркало, прислонился къ дереву, и, посмотрѣвши въ глубину зеркальности, возскорбѣлъ. Старъ я сталъ, пора мнѣ уйти". На берегу Моря, гдѣ морской край сливается съ краемъ Неба, онъ умеръ, и тѣло его положили на костеръ, но сердце его не сгорѣло, а взошло какъ Вечерняя Звѣзда, и горитъ съ тѣхъ поръ эта яркая царевна вечерняго неба Мексики.
   Подобно этому загорѣлись и Солнце и Луна. Не было Солнца и не было нѣжной Луны. Плакали боги, безпріютно было въ мірѣ. Таинственное рѣшеніе постановило, что, кто первый бросится въ костеръ, тотъ избавитъ міръ отъ темной безпріютности. Былъ устроенъ великій костеръ изъ пахучихъ ароматическихъ деревьевъ. Жарко и душисто онъ разгорѣлся. Но всѣ стоявшіе вокругъ костра смотрѣли съ боязливой нерѣшительностью на встающихъ змѣй Огня. Былъ нѣкто Нанагуатцинъ, чумной и нарывный. Родомъ онъ былъ изъ боговъ, но былъ пораженъ ужасной болѣзнью. И вотъ этотъ-то нарывный подумалъ о темнотѣ міра и объ очистительной силѣ Огня. Прыжокъ -- и онъ въ кострѣ. И вотъ на Небѣ взошло ослѣпительно-яркое Солнце, а искры, брызнувшія изъ костра, превратились въ многочисленныя звѣзды. За однимъ сгорѣвшимъ бросился въ Огонь и другой, и взошла на небо Луна И Солнце съ Луней сочетались бракомъ, и въ свадьбѣ ихъ участвовали Небо и Земля.
   Отсюда возникла пирамида Чодулы, посвященная Вечерней Звѣздѣ, съ святилищемъ, при которомъ были жрецы Кветцалькоатля, Изумрудно-Перистаго Змѣя, и возникли пирамиды Солнца и Луны въ Теотіуаканѣ, близь которыхъ до сего дня можно находить, на бранномъ полѣ старыхъ дней, маленькихъ Мексиканскихъ идолъчиковъ, излюбленныя Мексиканцами "маски", и обломки агатовыхъ стрѣлъ и копій.
   Напоминающіе Китайскихъ драконовъ, змѣи пирамидныхъ руинъ Ксочикалько,-- катакомбы Митлы, украшенныя крестнымъ знаменіемъ, и крестообразныя гробницы, эти "украденныя Дьяволомъ символы Древа Жизни, растоптавшаго Смерть", или, если хотите, знаменіе четырехъ вѣтровъ безпредѣльнаго Неба,-- алтари изъ череповъ, ибо, какъ Египтяне, Мексиканцы не отдѣляли Жизнь отъ Смерти,-- божества Смерти, въ головномъ уборѣ изъ череповъ и другихъ слитно-спутанныхъ украшеніяхъ, напоминающихъ символическую сторону нашего Масонства и нашихъ средневѣковыхъ Danses Macabres,-- веселый богъ Жизни, который глядитъ себѣ вверхъ, своими наивными глазами не видя, или не желая видѣть, параллельнаго Бога Смерти,-- Богъ Зеркальность, который, лежа, держитъ на животѣ своемъ зеркало, гдѣ, какъ въ кругломъ озерѣ отражается весь міръ, между тѣмъ какъ онъ самъ смотритъ въ сторону, мимо, въ иное, во внѣпредѣльное,-- Звѣздный Богъ, "Онъ, Который опрокинулъ свой Ликъ", ибо дѣйствительно звѣзды опрокидываются -- въ нашемъ сознаніи, сами не имѣя для себя яи праваго, ни лѣваго, ни верха, ни низа,-- все это немногіе обломки великаго зданія, возникшаго подъ Небомъ съ очень яркими, съ очень четкими звѣздами, такъ что его неопредѣленности и туманности тоже ослѣпительны, отнюдь не безцвѣтны,-- зданія, созданнаго среди вулкановъ и въ заревыхъ отсвѣтахъ причудливыхъ цвѣтовъ.
   Соучастники Орфея говорили, что раса боговъ и людей одна. Подобно этому, мечтатели Мексики говорили, что у боговъ и людей есть одно общее: красная кровь. Поэтому они связали свое Небо и свою Землю красною перевязью, въ фантастической свадьбѣ, на которой жутко присутствовать, но и красиво, о, красиво!
   Первая, главная изъ Мексиканскихъ богинь, Цигуакоатль, Женщина-Змѣя, говорятъ, ниспосылала людямъ труды, огорченія и всякія превратности. Но говорятъ также, что одежды ея всегда были бѣлыя, снѣжной чистоты, и что по ночамъ она летала въ воздухѣ, а вослѣдъ ей неслись воздушными путями крики и стоны.
   Жутко и красиво. А красивѣе Красоты -- что жь придумаешь!
   

ПУТЕВЫЯ ПИСЬМА.

Издалёка къ Близкой.

   31 января 1805. Атлантика.-- Когда сидишь въ своей комнатѣ, міръ манитъ, какъ сказка. Когда къ міру прикасаешься живымъ своимъ тѣломъ, незащищенной душой, все нѣжное на время смято, растоптано, кругомъ чудятся маски, лики жалкихъ чудовищъ, люди-гіены, люди-акулы. Я прячусь въ созерцаніе Моря, въ книги, въ разговоры съ блѣдной спутницей. Пройдетъ.
   Я уже могу не жалѣть, что я не въ Россіи.
   31 января. Приближаясь къ Коруньѣ.-- Я чувствую, начинаю чувствовать чары Океана. Сегодня большія рыбы, обрадованныя волненіемъ отъ нашего корабля, устроили погоню-пляску: ритмически выбрасывались изъ Моря, гнались за нами какъ дельфины, и снова уходили въ глубину. Вчера передъ ночью туманъ всталъ какъ горная цѣпь. Такой облачной горы я никогда не видалъ. Сейчасъ изъ волнъ свѣтятъ фосфорическіе огни. Широкій шумъ волнъ освобождаетъ душу. Скорѣй бы совсѣмъ онъ открылся, безмѣрный просторъ Океана! Я жду.
   Утро. Солнце. Воздухъ потеплѣлъ. Мы -- въ Испаніи. Я брошу это письмо самъ въ Коруньѣ.
   5 февраля.-- Съ тѣхъ поръ, какъ мы уѣхали изъ Коруньи, я впалъ въ какую-то странную полосу отрѣшенности отъ всѣхъ послѣднихъ дней, съ ихъ мученіями, сомнѣніями, понялъ, что я дѣйствительно уѣхалъ, потерялся въ Океанѣ.
   Я буду писать тебѣ отдѣльныя строки,-- то, что придетъ мнѣ въ голову, безсвязно,-- не дивись, здѣсь волны качаютъ и волны пьянятъ сильнѣе вина,-- Океанъ играетъ моей мыслью, я какъ чайка, я кружусь въ своемъ полетѣ по спирали, кружусь и возвращаюсь, кружусь и возвращаюсь. Я опьяненъ пѣной, солеными брызгами, которыя кипятъ кругомъ и въ моей душѣ.
   7 февраля.-- Я не пишу ничего о томъ, какія минуты, часы, и цѣлые дни провелъ я, думая о другомъ: о томъ, что сейчасъ въ Россіи. Я не могу объ этомъ говорить. Но, если вспомнить мои слова, я предсказывалъ въ точности,-- еще во времена Эрмитажнаго банкета,-- то, что дѣйствительно случилось черезъ полтора мѣсяца, и прошло униженіемъ и ужасомъ по всей Россіи. И хотя Брюсовъ воскликнулъ: "Мы -- пророки, ты -- поэтъ",-- и хотя разглагольствующіе барашки, мнящіе себя тиграми, не видѣли и не слышали меня,-- я оказался до мучительности точно предвидящимъ. Хотя все же, это еще превзошло мои ожиданія. Да, при всей черной мнительности, такого позора и такого унизительнаго ужаса нельзя было ждать.-- Я отрѣзанъ отъ Европы, и не узнаю ничего до пріѣзда въ Кубу. Но я не хочу, не могу объ этомъ ни думать, ни говорить. Что я чувствую -- знаетъ, кто знаетъ меня.
   Узнать Мексику, и всей душой на мѣсяцы уйти въ погасшіе вѣка, полные тайнъ, я хочу.
   Я былъ счастливъ нѣсколько часовъ въ Коруньѣ. Это -- типичный испанскій городъ, гавань въ Галисіи. Во мнѣ испанская душа. Я обошелъ весь городъ изъ конца въ конецъ, заходилъ въ жалкую церквульку, обѣдахъ въ какомъ-то Cafй Oriental, заходилъ въ разные магазины, и мнѣ все было радостно, какъ родное, и съ каждымъ я говорилъ съ наслажденіемъ. Испанцы -- искреннія дѣти.
   9 февраля.-- Третьяго дня мнѣ помѣшали кончить о Коруньѣ, а вчера была буря, нашъ корабль былъ скорлупкой, маленькими морскими качелями. И сейчасъ все пляшетъ кругомъ. Мое сердце радуется, но писать не слишкомъ удобно.-- Да, Корунья, Корунья! Тутъ я понялъ опять, что есть Солнце и радость. Я шелъ по набережной, залитой свѣтомъ. Я вошелъ въ садъ. На островкѣ водоема, на открытомъ, для воздуха и дня и ночи, маленькомъ островкѣ, цвѣли раскошные арумы, бѣлыя чаши съ золотымъ расцвѣтомъ внутри. Цвѣли кусты камелій, деревца съ цвѣтками полевыхъ ромашекъ, глициніи, или цвѣтки, похожіе на глициніи, много другихъ цвѣтовъ на стебляхъ, и цвѣтущихъ кустарниковъ. На гроздѣ желтоватыхъ пахучихъ цвѣтковъ, названія которыхъ я не знаю, я увидѣлъ пчелу. Если бы я увидѣлъ Шелли, я такъ же бы обрадовался. Это было свиданіе! И пестрая цвѣточная муха, совсѣмъ какъ тѣ, которыхъ я любилъ въ дѣтствѣ, прилетала и улетала и садилась все на томъ же цвѣткѣ. Я знаю нравъ этихъ пестрыхъ мухъ, съ дѣтскихъ дней. И мнѣ казалось, что и лица Испанокъ, которыя мелькали кругомъ, тоже дороги и знакомы мнѣ съ давнихъ-давнихъ поръ. Испанскія слова поютъ въ моей душѣ. Мнѣ въ каждомъ испанцѣ чудится братъ этихъ безчисленныхъ призраковъ, созданныхъ фантазіей Кальдерона и Сервантеса, и созданныхъ всей исторіей этой горячей, смѣло-чувственной, правдивой, воистину не лживой страны.
   Эти нѣсколько часовъ, которые я провелъ въ испанскомъ городѣ, возбудили во мнѣ такое желаніе быть въ Испаніи, что я готовъ былъ опоздать на пароходъ. Конечно, это было лишь завлеченье увлеченности. Но, правда, я пріѣхалъ на пароходъ послѣднимъ. По теплому Морю, подъ яркими звѣздами, я плылъ въ ладьѣ, и слушалъ плескъ веселъ. До сихъ поръ только это и было воистину красиво. И еще этотъ сдѣлавшійся бурнымъ Океанъ. Лишь вчера я увидѣлъ неожиданный новый просторъ Океана. Волны, куда ни бросишь взглядъ,-- такія волны, что они кажутся зарождающимися вершинами несчетныхъ горныхъ цѣпей.
   10 февраля.-- Океанъ. Сегодня новая Луна и новый Океанъ. Зеленоватый полумѣсяцъ взволновалъ равнины водъ. Они дышутъ мѣрно, и какъ будто этимъ взволнованнымъ, но мѣрнымъ ритмическимъ дыханіемъ возносятъ насъ къ небу. Морскихъ звѣздъ больше не видно. Но мы много ночей плыли среди этихъ странныхъ, то болѣе крупныхъ, то менѣе крупныхъ, морскихъ сіяній. Звѣзды Неба давно уже измѣнили свой видъ. Созвѣздье Оріона побѣдительно-ярко и четко. Узоръ Большой Медвѣдицы все время опрокинутъ рукояткой чаши перпендикулярно къ горизонту, и даже подъ непривычнымъ тупымъ угломъ. Не могу передать, какое странное впечатлѣніе производитъ на меня этотъ опрокинутый ликъ созвѣздія, къ которому глазъ привыкъ въ другомъ сочетаніи съ дѣтства. Но все же до сихъ поръ я не чувствовалъ Океана. Мѣшаютъ люди, чудовищныя маски отвратительныхъ людей, и эта прикованность въ кораблю, отъ котораго нельзя уйти. Я никогда отъ качки не страдаю. Напротивъ, она пріятна мнѣ. Чувствуешь, что дѣйствительно, это -- Море. Но нѣтъ чаръ Океана, или ихъ слишкомъ мало. Хорошо было утро третьяго дня, когда быстрая вуаль дождя бѣжала по минутнымъ утесамъ волнъ. Это было, правда, мистически прекрасно. Мы въ полосѣ теплаго теченія. Стало душно даже на палубѣ. Сегодня воздухъ былъ совсѣмъ какъ у насъ лѣтомъ передъ грозой. Скоро увижу новое. Черезъ четыре дня -- Куба. Міръ малъ. Только-то?-- шепчетъ мечта. Я говорю себѣ: "Ну, подожди". Но мечта -- капризница.
   Русскіе -- самый благородный и деликатный народъ, который существуетъ. Нужно отойти отъ Россіи, и тогда поймешь, какъ бездонно ее любишь, и какъ очаровательно добродушіе Русскихъ, ихъ уступчивость, мягкость, отсутствіе этой деревянности Нѣмцевъ, этой металличности Англичанъ, этой юркости Французовъ. Одни Испанцы мнѣ милы. Но и въ нихъ утомительна повторность все тѣхъ же возгласовъ и быстрыхъ кастаньетъ. Но Испанцы мнѣ милы, милы.
   11 февраля.-- Сегодня Луна окончательно завладѣла пространствомъ. Этотъ дымный, опрокинутый, зеленоватый полумѣсяцъ зачаровалъ воды, онъ измѣнилъ самый ихъ ропотъ, сдѣлалъ его болѣе шелестящимъ, ласкающимъ, какъ будто наполнилъ эти легкіе плески неуловимыми голосами далекихъ воспоминаній. Мнѣ чудится теплый Югъ, широкое кружево прилива на ровномъ и чистомъ пескѣ, рѣдкія звѣзды въ глубокомъ Небѣ, тишина перерывовъ между ритмами приливныхъ гармоническихъ шумовъ. Такъ легко и воздушно, призрачно въ душѣ. Не трогаетъ, не касается ея ничто темное. Передъ ночью закатъ разбросалъ небывало-воздушныя краски. На Сѣверѣ возникли какъ будто японскія горы. Идеальность тоновъ. Закатныя краски, какъ безмѣрныя крылья, простерли направо и налѣво отъ корабля свою красочную стремительность. На нижней палубѣ, гдѣ въ полутьмѣ столпились сотни испанскихъ эмигрантовъ, незримый музыкантъ игралъ безъ конца на рожкѣ, какъ русскій пастухъ поутру на зарѣ. Я былъ на Океанѣ и былъ далеко. Сердце плакало такъ нѣжно, и любило. Сердце не могло понять, какъ можно не всегда быть такимъ.
   21 февраля. Вера-Крусъ.-- Я не писалъ тебѣ много дней. Послѣдніе дни на кораблѣ, день на островѣ Куба, эти три-четыре дня здѣсь были какими-то сумасшедшими. Я попалъ въ вертящееся колесо. Я былъ въ сплошной движущейся панорамѣ. Минуты истиннаго счастья новизны смѣнялись часами такой тоски и такого ужаса, какихъ я, кажется, еще не зналъ. Вѣдь я до сихъ поръ не знаю, что дѣлается въ Россіи. Въ Москвѣ кровавый дымъ.
   Я опишу подробно свои послѣднія впечатлѣнія отъ Океана, очаровательной экзотической Гаваны, и заштатной смѣшной Вера-Крусъ,-- когда пріѣду въ Мехико; я уѣзжаю сегодня вечеромъ. Корабль нашъ запоздалъ въ пути на день, благодаря бурѣ. Въ Гаванѣ я видѣлъ цвѣты, цвѣточки родные, маленькіе, и пышныя розы. Мнѣ хотѣлось упасть на землю и цѣловать ее. Здѣшняя зима -- наше теплое лѣто. Временами, изнемогаешь отъ жары. Впечатлѣнія подавляютъ. Все кишитъ, спѣшить, кричитъ, хохочетъ. Приходится спасаться въ свою замкнутую комнату. Благодѣтельная Природа посылаетъ иногда мертвую спячку, чтобы мозгъ не закружился окончательно.
   Я видѣлъ птичку-бабочку (mariposa), но еще не видѣлъ птички-мушки.
   Приготовился увидѣть въ Мехико ошеломляющій калейдоскопъ. Буду глядѣть на бурныя волны -- съ берега.
   -- А! Зачѣмъ я уѣхалъ, зачѣмъ, зачѣмъ!..
   Я люблю Россію и Русскихъ. О, мы, Русскіе, не цѣнимъ себя! Мы не знаемъ, какъ мы снисходительны, терпѣливы, и деликатны. Я вѣрю въ Россію, я вѣрю въ самое свѣтлое ея будущее. О томъ, какъ я принялъ вѣсть о послѣднихъ событіяхъ въ Москвѣ, не въ силахъ говорить.
   Сегодня Солнце особенно ярко. Черезъ нѣсколько часовъ -- переходъ въ истинную Мексику.
   3 марта. Мехико.-- Сейчасъ Солнце заходитъ. Идетъ дождь, большая рѣдкость здѣсь въ это время. Былъ громъ. Не странно ли?
   Я не въ силахъ ничего разсказывать. Еще никакъ не могу отрѣшиться отъ волны впечатлѣній. Мысленно говорю съ тобой, но писать мнѣ такъ же странно, какъ странно было бы писать, сидя въ театрѣ. Въ Вера-Крусъ я сразу попалъ въ сказку, когда пошелъ завтракать на солнечной улицѣ, около пальмъ, а передо мной коршуны гуляли стаей, точно ручные, и пожирали какія-то непріемлемости, которыя угрюмый Мексиканецъ, подъ звонъ колокольчика, собиралъ въ свою гробообразную повозку. Эти черные коршуны -- спасители города; они съ красивой жадностью уничтожаютъ то, что должно перестать существовать,-- какъ у Парсовъ они пожираютъ трупы. Когда разсказываешь, это безобразно. Когда смотришь, это необыкновенно красиво. Взмахи черносѣрыхъ крыльевъ, клекотъ, хищныя стройныя видѣнія. Море съ берега, нѣжно-манящее. Красивыя рыбы. Старый, до потѣшности заплатанный городъ. Онъ такой же почти, какъ былъ при Кортесѣ. Печать историческихъ воспоминаній, экзотическія лица и одежды, шляпы, похожія на высокій колпакъ средневѣкового звѣздочета, всадники, объѣзжающіе городъ, смуглые старики и старухи, достойные кисти Гойи, горячее Солнце, горячіе взгляды, удивляющіеся и смѣющіеся съ дикарской наивностью. Глаза Мексиканцевъ прикасаются, когда глядятъ. Предки этихъ людей были пьяны отъ Солнца, и вотъ у нихъ осталось въ зрачкахъ воспоминаніе о празднествахъ лучей и крови, и они все еще дивятся, вспоминаютъ,-- увидятъ чужое, и словно сравниваютъ со своимъ, глядятъ на міръ какъ на сонъ, во снѣ живутъ, во снѣ, ихъ обманувшемъ. У людей здѣшняго народа нѣжная интонація. Они погибли оттого, что были утонченники.
   4 марта.-- Я вернулся сейчасъ изъ Національной Библіотеки, куда неукоснительно хожу каждый день. Въ огромной высокой залѣ такихъ прилежныхъ читателей, какъ я и Б., немного. Мексиканцы -- не книжники. Число посѣтителей -- отъ двадцати человѣкъ до трехъ-четырехъ. Фантазія, неправда ли? Другая фантазія еще чудеснѣе: за окнами слышенъ громкій крикъ пѣтуховъ, а надъ читателемъ воркуютъ и летаютъ голуби, которые тутъ же въ библіотечномъ залѣ выводятъ птенцовъ. Какія-то барышни стучатъ на пишущей машинѣ. Читатели курятъ, не боясь поджога. Говорятъ вслухъ. Нѣкій юноша зубритъ вдохновенно, не щадя слуха чужого,-- онъ пьянъ анатоміей; въ рукахъ у него огромная кость, онъ раскачиваетъ ее, прижимаетъ къ сердцу, скандируетъ "научныя" фразы. Не знаешь, студентъ ли это медицины или особая разновидность шамана. Библіотекари изумлены на умственную жадность Русскаго и, кажется, считаютъ меня нѣсколько свихнувшимся. Я читаю древнюю книгу Майевъ "Popol Vuh"; это -- космогонія и легендарная лѣтопись, смѣсь ребячества и геніальности.
   Все время, пока я былъ на Океанѣ, я читалъ книгу Прескотта "History of the conquest of Mexico". Это -- красочная сказка, правда о Кортесѣ и о древнихъ Мексиканцахъ. Безумная сказка. Народъ, завоеванный геніемъ, женщиной, конемъ, и предсказаніемъ. Эта формула -- моя, и я напишу книгу на эту тему. У Прескотта фразы какъ будто изъ моего словаря, или какъ будто я многія слова у него заимствовалъ. Но вѣдь я его не читалъ до этого путешествія. Между Кортесомъ и мной такое сходство характера, что мнѣ было мистически странно читать нѣкоторыя страницы, рисующія его. Пока ты не прочтешь этой книги, ты можешь думать, что мои слова -- причуда поэта или даже просто бредъ. Это одинъ изъ старинныхъ моихъ предковъ. Мнѣ кажется не случайной теперь моя давнишняя любовь къ Вилье-де-Лиль-Адаму, грезившему о зарытыхъ сокровищахъ,-- не случайно и то, что я давно-давно съ особымъ чувствомъ полюбилъ его слова: "Je porte dans mon âme le reflet des richesses stériles d'un grand nombre de rois oubliés"...
   5 марта. Воскресенье.-- Бѣшеный праздникъ.Обрывки карнавала. Мы ѣдемъ сейчасъ въ окрестности Мехико, въ прекрасный, древній, цвѣтущій Чапультепекь смотрѣть на бой быковъ... Цвѣты, цвѣты, желтые, бѣлые, красные...
   Вечеръ.-- Какое страданіе! Я окончательно не переношу болѣе -- грубыхъ зрѣлищъ, которыя когда-то нравились мнѣ. Бой быковъ, особенно здѣсь, гдѣ нѣтъ испанской роскоши въ обстановкѣ, есть гнусная, ужасающая бойня. Быки были на рѣдкость сильны и свирѣпы, а тореадоры до отвратительности неловки и трусливы. У меня какъ будто помутился разсудокъ отъ вида крови и труповъ. По случайности мы сидѣли притомъ во второмъ ряду внизу, т.-е. въ нѣсколькихъ аршинахъ отъ арены, и я въ первый разъ видѣлъ все такъ близко. Два быка перескочили черезъ барьеръ. Это могло имѣть опредѣленныя послѣдствія для любого изъ перваго и второго ряда, но все обошлось благополучно. Эти секунды только и были хороши, да еще нѣсколько секундъ, когда быкъ дважды чуть не поднялъ на рога убѣгающихъ клауновъ этого мерзкаго зрѣлища, спасшихся въ послѣдній крайній мигъ. Я искренно желалъ смерти кому-либо изъ этихъ отверженцевъ, и быкъ казался мнѣ, какъ весной въ Мадридѣ, благороднымъ животнымъ, умирающимъ съ достоинствомъ. Человѣки отвратительны. Публика, хохочущая на умирающихъ лошадей -- жестокій кошмаръ. Я былъ въ аду. Я боленъ. Мнѣ невыносимъ видъ людей.
   6 марта.-- Ночь, полная гнетущихъ сновидѣній. Я какъ въ туманѣ сегодня. И опять этотъ городъ, который есть каррикатура Европейскихъ городовъ. И опять, и опять въ газетахъ описаніе ужасовъ, которые совершаются въ Россіи. Въ несчастный часъ я уѣхалъ изъ Россіи, оттуда, гдѣ мучаются, переживаютъ незабвенную страницу исторіи. Мнѣ часто кажется, что я ужъ не живу. Точно я во снѣ. И вдругъ снова проснется чувство радости отто