Бальмонт Константин Дмитриевич
Без русла

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.31*12  Ваша оценка:

  
  Константин Бальмонт
  
   Без русла
  
  ----------------------------------------------------------------------------
   Бальмонт К. Д. Стозвучные песни: Сочинения (избранные стихи и проза). -
   Ярославль: Верх.-Волж. кн. изд-во, 1990
  ----------------------------------------------------------------------------
  
   Три года тому назад я уехал из Москвы и через Эстонию приехал в
  Германию, а оттуда во Францию. Выехать из Москвы, увозя с собой семью, - три
  женские существа, приговоренные докторами и голодом к смерти, - было очень
  трудно, почти невозможно. Мне, однако, это удалось, как удалось и
  Кусевицкому с женой. Мы ехали в одном поезде. Тогда еще не выпускали за
  границу никого, кроме своих. А ни Кусевицкий, ни я, мы своими не были. Наш
  отъезд был некоторым чудом, и как чудо мы его воспринимали. В Нарве мы еще
  чувствовали себя уехавшими, или, вернее, впервые поняли, с чувством
  безмерной тяжести, спавшей с плеч что мы в преддверии Европы.
   Ревель - хоть и эстонский, все же и такой русский, по крайней мере три
  года тому назад, показался мне обетованным городом, именно в том смысле, в
  каком я когда-то радовался первому европейскому городу, в который я попадал
  покинув Москву или Петербург времен ныне исчезнувшего царизма. Какая ирония
  судьбы. Я дважды был изгнанником при старом порядке. В 1902-м году за стихи
  о Маленьком султане я, без своего желания, провел год в Европе; и после
  революции 1905-го года, после написания и опубликования книги революционных
  стихов "Песни мстителя", я провел вне России, без своего на то желания, семь
  лет. Я, считавшийся и бывший революционером, снова, в третий раз, после
  того, как в России осуществилась революция, живу три года в Европе, без
  малейшего к тому желания. Изгнанник ли я? Вероятно, а впрочем, я и не знаю.
  Я не бежал, я уехал. Я уехал на полгода и не вернулся. Зачем бы я вернулся?
  Чтобы снова молчать как писатель, ибо печатать то, что я пишу, в теперешней
  Москве нельзя, и чтоб снова видеть, как несмотря на все мои усилия, несмотря
  на все мои заботы, мои близкие умирают от голода и холода? Нет, я этого не
  хочу. Но нет дня, когда бы я не тосковал о России, нет часа, когда бы я не
  порывался вернуться. И когда мне говорят мои близкие и мои друзья, что той
  России, которую я люблю, которую я целую жизнь любил, все равно сейчас нет,
  мне эти слова не кажутся убедительными. Россия всегда есть Россия,
  независимо от того, какое в ней правительство, независимо от того, что в пей
  делается, и какое историческое бедствие или заблуждение получило на время
  верх и неограниченное господство. Я поэт. Я не связан. Я полон беспредельной
  любви к миру и к моей матери, которая называется Россия.
   Там, в родных местах, так же, как в моем детстве и в юности, цветут
  купавы на болотных затонах, и шуршат камыши, сделавшие меня своим шелестом,
  своим вещим шепотом тем поэтом, которым я стал, которым я был, которым я
  буду, которым я умру. Там, в родных моих лесах, слышно ауканье, и я люблю
  его больше, чем блестящую музыку мировых гениев, поют соловьи, над полями
  возносятся, рассыпая ожерелья солнечных песен, жаворонки. Там везде говорят
  по-русски; это язык моего отца и моей матери, это язык моей няни, моего
  детства, моей первой любви, почти всех моих любвей, почти всех мгновений
  моей жизни, которые вошли в мое прошлое, как неотъемлемое свойство, как
  основа моей личности. Там говорят "до свиданья", "милый", "прощай", "люблю",
  и на лесной опушке кличет эхо, которое откликалось мне, когда еще мир
  казался добрым и вся жизнь казалась тайной.
   Ах, мне тяжело. Мне душно от того воздуха, которым дышат изгнанники,
  косо смотрящие друг на друга и вечно друг друга подозревающие, совсем так
  же, как подозревают друг друга люди и там, в родных моих местах, в
  обезумленных, в обездоленных, в измененных. Мне душно и от воздуха летнего
  Парижа, где я никому не нужен и ничто для меня не нужно.
   Не думайте, что я зову кого-нибудь из уехавших или бежавших, из
  уехавших и оставшихся, из спасшихся от тяжелых мучений, может быть, смерти,
  - очертя голову, вернуться в теперешнюю Россию, где право растоптано, где
  слово несвободно, где нет первооснов человеческой справедливости. Нет, я
  говорю только о себе, и да будет же мне, хоть здесь в пустыне, даровано
  безраздельное право быть собой, быть поэтом, чувствовать иначе, чем другие,
  и иначе мыслить, и иначе поступать. Я говорю только о себе и не делаю
  никаких общих выводов.
   Здесь, в свободной, будто бы свободной, Европе я чувствую себя душевно
  таким же связанным, каким я чувствовал себя в последний год в Москве, где я
  жил бок о бок с навязавшимися мне жильцами, нагло распоряжавшимися в моей
  квартире, где я голодал, где я говорил иногда моей девочке, бессильной
  заснуть: "не плачь: завтра, быть может, мы победим". Моя девочка стала за
  эти три года красивой девушкой, живой и остроумной. Я уже не говорю ей, - за
  ненадобностью, - таких утешений, а когда подходит нужда, - она все же не
  такая острая, - и если нет денег на настоящий обед, можно сварить суп из
  старого недоеденного хлеба. Но здесь мне тоже нужно произносить и перед ней,
  и перед другими близкими, и перед близкими-далекими, и перед самим собой
  много разных утешений, в которые не веришь и которые не оправдываются.
  Основное остается, как правило жизни каждого дня и каждого нового тяжелого
  месяца. Это основное: я на чужбине, я вне действительной связи с душой
  здешней жизни, и я вне действительной связи с моей Матерью, с моей Родиной,
  хоть от меня туда, и оттуда до меня доходят веяния души, доходит голос
  сердца, которое бьется, еще живо, не умерло, но бьется тяжело, с мучением,
  которому исхода не вижу. И вот, чем дальше иду я по дорогам чужбины, тем
  слабее моя связь с моей родиной, и тем чаще я спрашиваю себя с горечью: по
  лучше ли быть мне в тюрьме - там, чем на свободе здесь? И действительно ли я
  здесь - на свободе?
   Русла нет. А река без русла разве свободна? Она плещется и разливает
  свои воды, где и не нужно. Даже реке необходимо русло. А изгнанническая
  жизнь даже и не река в разливе: много беднее, гораздо менее в ней красоты и
  содержания.
   К чему же мне прильнуть? Я поэт и человек. Нет мне места, как человеку
  и поэту. Сколько бы литературных достоинств ни было в моем творчестве, оно
  не нужно, если я не в близости с той или иной политической группой, а
  возможности печататься находятся в руках тех или иных политических групп.
   Когда в 1920-м году, в Москве, меня по причине некоего ложного доноса,
  будто я в стихах, где-то напечатанных, восхвалял Деникина, пригласили
  вежливенько в Чека и между прочим дама-следователь вопросила меня: "К какой
  политической партии вы принадлежите?" - я ответил кратко: "Поэт".
   Это не был ответ экстравагантный. Это был простой возглас сердца. Да
  убирайтесь вы от меня к черту, все политические души, смотрящие на мир с
  политической точки зрения, не видящие, что мир больше и шире, чем говорит
  ваша политическая машина, которая своим однообразным в разнообразии
  скрипущим треском и шумом свидетельствует, что гармония мира вам чужда и вы
  бессильны овладеть творящими силами жизни. Мне с политическими партиями
  делать нечего, каковы бы они ни были, коммунистические, монархические,
  гомеопатически-социалистические, то бишь, кадетские, и прочая, и прочая. Я
  человек и поэт, и потому на ваших праздниках и в сплетениях ваших немногих,
  но существующих возможностей и удобств - мне нет места. Иногда что-то из
  моих слов и настроений случайно подойдет для того или иного печатного
  органа. Тогда меня печатают. Потом, как бы ни было дорого моей душе то или
  иное художественное мое достижение, я после долгой литературной дороги, я,
  слышавший много раз приветственные слова от самых высоких душ разных стран
  земного шара, вижу от политического редактора; литературного журнала такое
  отношение к себе, которое трогательно напоминает мне дни моей юности, когда
  солидные московские либералы находили, что я не лишен дарования и подаю
  надежды.
   Не должно думать, что эти слова мои свидетельствуют о моем унижении.
  Нет, мне кажется, что тут унижен кто-то другой, тут в поношении нечто совсем
  иное, и в таком поношении, что если об этом думать не поверхностно, можно
  придти в ужас. Без преувеличения и без преуменьшения, я слишком хорошо знаю,
  кто я. Мое, за всю жизнь отъединенное, внутреннее устремление дает мне
  возможность спокойно говорить о себе, как о третьем лице, и на примере этого
  третьего лица указать на вопиющую чудовищность некоторой неправды, которой
  быть не должно. И вот я свидетельствую, что, если в Москве, в течение трех
  лет, 1918-1920, я задыхался от невозможности быть собой и говорить полным
  голосом, я задыхаюсь от того же и здесь, в русском и французском Париже, по
  соседству с русским и немецким Берлином и людоедски-своекорыстным английским
  Лондоном.
   Говорить все, что думаешь и чувствуешь до конца, - или не говорить
  вовсе. Говорить только часть - или не говорить вовсе, это для меня означает,
  равно, пытку и душевное унижение. И я еще не смогу утверждать, что не
  -говорить вовсе, по существу, хуже, чем говорить часть. Ибо, когда молчишь,
  в этом может быть, от умения по-настоящему молчать, странный душевный крик,
  который слышен даже разбойнику, слышен и действует. А когда говоришь лишь
  часть, невольно искажаешь правду, невольно рисуешь искаженное изображение,
  невольно и преступно лжешь. Это не всегда, конечно, но так бывает. И в жизни
  без русла бывает слишком-слишком часто.
   Зачем я все это говорю? Не зачем, а почему? Потому что, когда человеку
  очень трудно, он может вздохнуть и даже, хоть бы он был выносливый и
  сильный, застонать.
   Я за всю жизнь убил одну только птицу. В гимназические дни однажды у
  себя в саду застрелил из ружья певчего дрозда на рябиновой ветке. Мне до сих
  пор тяжело вспомнить об этом преступлении. Я живу сейчас в мире, который,
  грубо захмелев от преступно излитой им несчитанной крови, только и делает,
  что брызжет на душу грязью и кровью и слепо убивает певчих птиц.
  
  
   ПРИМЕЧАНИЯ
  
   Очерк написан в 1923 г., печатается по книге К. Бальмонта "Где мой
  дом?" /Прага, 1924/. Уехал из Москвы - Бальмонт уехал за границу по
  командировке в июне 1920 г. Три женские существа - третья жена Бальмонта
  Елена Константиновна Цветковская, их дочь Мирра и друг семьи Анна Николаевна
  Иванова /"Нюша"/. Кусевицкий - см. примеч. к стих-нию "С. А. Кусевицкому,
  играющему на контрабасе". Ревель - название Таллинна в дореволюционное время.

Оценка: 7.31*12  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru