# К. Бальмонт. Морское Свечение. Издание Т-ва М. О. Вольф. СПБ. (259 стр.). Ц. 1 р. 25 к

Константин Дмитриевич Бальмонт

К. Бальмонтъ. Морское Свѣченіе. Изданіе Т-ва М. О. Вольфъ. СПБ. (259 стр.). Ц. 1 р. 25 к.

Еще одна книга неутомимаго Бальмонта! На этотъ разъ -- проза.

"Морское Свѣченіе" -- сборникъ литературныхъ статей и замѣтокъ. По обыкновенію, общее названіе книги, какъ и заглавія отдѣльныхъ статей ("Рдяныя Звѣзды", "Рубиновыя крылья", "Колокольчиковъ держись" и др.) -- рѣшительно ничего не выражаютъ, кромѣ извѣстнаго пристрастія Бальмонта къ вычурамъ, къ словесной изысканности. Онъ,-- подобно одному изъ персонажей Леонида Андреева,-- всегда ищетъ "нѣчто экзотическое", и остался вѣренъ себѣ и на этотъ разъ.

И пусть,-- у всякаго -- свой вкусъ! Бальмонту нравится "Морское Свѣченіе" -- пріемлемъ безъ возраженія. Но вотъ, когда онъ и насъ -- "славянъ", за общую скобку, называетъ "морскими", тутъ ужъ невольно хочется возразить или, по крайней мѣрѣ, спросить: въ чемъ дѣло? почему?-- Отвѣта, конечно, не дождемся или получимъ его въ видѣ новой шарады. Объ этомъ можно пожалѣть, какъ жалѣетъ и самъ Бальмонтъ о томъ, что "мы не умѣемъ быть такими существенно-мѣткими въ словахъ, какими умѣли быть наши предки, воистину чувствовавшіе, когда они о чемъ-нибудь говорили" (стр. 19). Конечно, Бальмонтъ умѣетъ быть мѣткимъ, когда захочетъ, но онъ часто забываетъ, что для этого надо хорошо видѣть и глубоко чувствовать, иначе получатся не мѣткія слова и не живые образы, а сплошное пустословіе. Нужны ли примѣры?-- Пожалуйста.-- "Сонета.-- какъ рыцарскій костюмъ: всегда однообразный и вѣчно красивый" (стр. 20). Это сказано мѣтко и образно, хотя и въ утомительномъ пріемѣ сравненія, злоупотребляя которымъ слишкомъ часто, Бальмонтъ его давно уже обезсилилъ. А вотъ совсѣмъ въ другомъ духѣ: "Французскія дѣти до чрезвычайности противны. Это -- маленькія мадамы и месьё. Въ нихъ абсолютно нѣтъ ничего дѣтскаго. Они играютъ въ карьеру, въ деньги, въ благоразуміе, въ обманъ. Ихъ разсудительность можетъ взрослаго лишить разсудка" (стр. 31).

Что это?-- Результатъ ли "ума холодныхъ наблюденій" или капризное, огульно-несправедливое обобщеніе? Разумѣется,-- послѣднее. Бальмонтъ вообще не любитъ французовъ, какъ націю, и при всякомъ удобномъ случаѣ отзывается о нихъ рѣзко, хотя иногда и чрезвычайно справедливо:

"Французы -- неутомимые фабрикаторы человѣческой банальности, трогательно-убѣжденные въ единственной своей оригинальности" (стр. 44). Или вотъ еще: "Французы вообще чрезвычайно мало способны понимать чужеземное, и потому мучительно-часто живость французовъ не есть гибкая живость ловкихъ тѣлъ, а деревянная подвижность проворныхъ маріонетокъ, которыя непремѣнно должны бѣгать по опредѣленнымъ дорожкамъ -- бѣгать очень быстро, но только безъ живости истинной" (стр. 45--46).

Не любя французовъ, Бальмонтъ отдаетъ свои симпатіи отчасти славянамъ (русскимъ и полякамъ), отчасти англичанамъ, но болѣе всего -- испанцамъ. Это его настоящіе любимцы, для которыхъ онъ никогда но скупится на лестныя слова: "Испанцы -- поэты во всемъ, даже въ политикѣ, даже въ грабежѣ, даже въ мошенничествахъ. Лучшій историкъ Испанскаго театра, графъ фонъ-Такъ, сказалъ, что испанскія драмы -- какъ Испанскія вина: хороши, но отзываются почвой, на которой росъ виноградъ. Точно. Испанцы во всемъ строго-національны. Это самые безпощадные и самые неисцѣлимые націоналисты. Испанскія вина, однако, имѣютъ поклонниковъ не только въ Испаніи. Мнѣ приходилось ими услаждаться на Дальнемъ Сѣверѣ. И Донъ-Кихотъ -- такой испанецъ, что, въ силу своего испанизма, объѣхалъ весь свѣтъ. А если драмы Кальдерона не имѣютъ такого же успѣха, это де есть противъ нихъ возраженіе. Хорошо, что нѣкоторыя вещи не у всѣхъ побываютъ въ рукахъ" (стр. 9).

Эта цитата взята нами изъ наброска "Чувство расы въ творчествѣ",-- чрезвычайно интереснаго но темѣ, но выполненнаго такъ эскизно, что у читателя ничего не остается, кромѣ впечатлѣнія, что здѣсь "мысль, какъ подстрѣленная птица, подняться хочетъ -- и не можетъ" (Тютчевъ).

Рядъ другихъ статей является собраніемъ замѣтокъ Бальмонта при чтеніи книгъ, сказокъ, легендъ и пѣсенъ разныхъ странъ, разныхъ народовъ. Иногда, какъ это не разъ бывало и раньше, мысли и ощущенія поэта выражаются въ формѣ перепѣвовъ, стихами, риѳмованными и бѣлыми. Къ сожалѣнію, не всегда удачно. По обыкновенію, въ особенности пострадали отъ г. Бальмонта русскія былины, къ передѣлкѣ которыхъ онъ издавна чувствуетъ влеченіе, родъ недуга, а между тѣмъ, нѣтъ въ міровой поэзіи области, которую онъ менѣе понималъ бы, которая менѣе согласовалась бы съ характеромъ и средствами его таланта. Удачно чувствуя латинскій Западъ, на славянскомъ Востокѣ г. Бальмонтъ всегда водянистъ и безвкусенъ. Какъ примѣръ, укажемъ на строфы о рожденіи Волха Всеславича: "Льнетъ къ чулочику шелкову, бьетъ сафьяный башмачокъ" (сто. 671,

Вмѣсто несравненной былины о Микулѣ Селяниновичѣ, вышла какая-то нелѣпая пародія пѣсни о Комаринскомъ Мужикѣ:

"Ай-же ты, Минула Селяниновичъ, Мужикъ,

Ты за сколько тысячъ лѣтъ къ землѣ своей привыкъ?" (стр. 69).

Въ другихъ мѣстахъ еще хуже. Слово "похититель" замѣняется "хититель" (стр. 77). Въ переложеніи іюльской сказки "Братъ и Сестра" есть, напримѣръ, такое недопустимое словосочетаніе;

"Теперь уже почти сейчасъ" (стр. 84).

Сказка говоритъ о грѣховной любви брата къ родной сестрѣ, и Бальмонтъ почему-то торопится заявить: "я не вижу ничего страшнаго въ любви -- влюбленности брата и сестры. Постижимость ея, во всякомъ случаѣ, пріемлю" (стр. 84). Возможно, конечно, хотя мода на подобныя "пріятія" прошла, и "теперь уже почта сейчасъ" даже; г. Ѳедоръ Сологубъ въ нихъ не упражняется. И, во всякомъ случаѣ, они отнюдь не могутъ служить оправданіемъ такихъ словосочетаній, какъ вышеприведенное. Некрасивою прозою звучитъ и стихъ:

А ты, желтый песокъ,

Золотись въ свой должный срокъ" (стр. 86).

Въ одной изъ Бретонскихъ легендъ имѣется такой перлъ:

"Что ваше сердце желаетъ теперь,

Послѣ подобныхъ здоровья потерь?" (стр. 230).

Все это, можетъ быть, мелочи, но Бальмонту онѣ непростительны, тѣмъ болѣе, что онъ и самъ чрезвычайно строгъ къ другимъ. Особенно велика его жестокость къ рецензентамъ и критикамъ.

Въ замѣткѣ "Наше литературное Сегодня" -- онъ говоритъ: "Критикъ, какъ критикъ, есть всегда -- или разбойничающій журналистъ, или смѣшной подслѣповатый воспитатель, котораго не хотятъ и не могутъ слушаться никакіе воспитанники, кромѣ тѣхъ, коимъ онъ обыкновенно и самъ не радъ, ибо чего можно ждать отъ послушной бездарности" (стр. 175).

Критическія разсужденія о поэтическомъ творчествѣ Бальмонтъ называете -- '"занятіемъ ложнымъ, лживымъ, недобросовѣстнымъ" (стр. 175).

Все это, однако, нисколько не помѣшало самому Бальмонту дать на послѣдующихъ страницахъ цѣлый рядъ весьма опредѣленныхъ сужденій о писателяхъ, какъ сошедшихъ со сцены, такъ и о современныхъ.

Вотъ, въ первую очередь, его отзывъ о Львѣ Толстомъ: "Я неохотно назову Льва Толстого геніемъ, я скажу скорѣе, что это огромный талантъ, достигающій иногда геніальныхъ моментовъ. О Достоевскомъ же не буду сомнѣваться, знаю, что это геній, и такихъ было мало на землѣ... Когда Левъ Толстой начинаетъ говорить о Бодлэрѣ, онъ не умѣете даже грамотно его процитировать, и когда онъ начинаетъ говорить о Богѣ, его плоскости возмущаютъ душу" (стр. 177).

Въ томъ же стилѣ отзывы Бальмонта и о современныхъ писателяхъ. Леонидъ Андреевъ, -- это -- "оперный пѣвецъ русской прозы", онъ уже "сталъ вчерашнимъ днемъ, и потому его творчество какъ разъ подстать для большой международной публики" (стр. 178).

-- "Для нея же,-- хочетъ ли онъ того или не хочетъ,-- пишетъ свои компилятивные романы Мережковскій" (стр. 178).

-- "Зинаида Гиппіусъ безшумно увяла".

-- "Любопытны Зайцевъ и Ремизовъ, но не приковываютъ вниманія" (стр. 178).

Не лучше обстоитъ дѣло и съ русской поэзіей. "Я невысокаго мнѣнія и о современныхъ русскихъ поэтахъ. Однако, я все чего-то отъ нихъ жду, и, кромѣ того, уже многіе дали что-нибудь, продолжаютъ давать. Брюсовъ, Сологубъ, Вячеславъ Ивановъ, Балтрушайтисъ, Блокъ, на минутку Кузминъ, на полминутки Городецкій -- зовутъ, влекутъ и притягиваютъ" (стр. 178). Дальше идутъ индивидуальныя характеристики. "Брюсовъ, со своимъ узко-ограниченнымъ, острымъ талантомъ, далъ съ десятокъ замѣчательныхъ вещей, и много интересныхъ... Но онъ подъ тааимъ сильнымъ вліяніемъ Уольта Уитмана, Верхарна, Всрлэна, Уэльса, онъ такъ весь проникся многоразличными вліяніями французской литературы, и иныхъ литературъ, что, когда начинаешь, для самого себя, выяснять, что есть собственно Валерій Брюсовъ, улавливаешь несомнѣнный брюсовскій тонъ, но въ смыслѣ элементовъ мало что находишь доподлинно Брюсовскаго. Я уже не говорю о совершенно ничтожныхъ его разсказахъ, и объ его романѣ" (стр. 179).

О другихъ собратьяхъ по лирѣ отзывы Бальмонта болѣе лаконичны, но не болѣе лестны.

-- "Вячеславъ Ивановъ, въ отдѣльныхъ достиженьяхъ чрезвычайно сильный поэтъ, въ общемъ представляетъ какъ бы параллель къ Брюсову. Онъ книжникъ" (стр. 179).

-- "Сологубъ -- дьяволо-подобный схимникъ, и когда его слова звучатъ не слишкомъ часто, они интересны, но по свойству своего обличія онъ часто говорить по долженъ, а то впечатлѣніе получается недостодолжное" (стр. 179).

-- "Блокъ неясенъ, какъ падающій снѣгъ, и, какъ падающій спѣтъ, уводитъ мечту. Приведетъ ли куда, не знаю,-- хорошо, что порою уводитъ ее" (стр. 180).

-- "Городецкій -- выпущенный изъ клѣтки щегленокъ. О немъ пока много говорить нечего" (стр. 180).

-- "Андрей Бѣлый. Стихотворецъ незначительный, весь состоящій изъ разрозненныхъ кусочковъ, дошедшихъ къ нему и оттуда, и отсюда. Но -- разудалый журналистъ" (стр. 180).

О покойномъ П. Ф. Якубовичѣ,-- въ замѣткѣ "О книгахъ для дѣтей",-- брошено всего нѣсколько пренебрежительныхъ словъ: "тутъ есть прославленный П. Я.,-- прославившійся чѣмъ, не вѣдаю" (стр. 188)И наряду со всѣми этими рѣзкими или ироническими отзывами о другихъ -- обычное наивное самовосхваленіе: "Мнѣ впервые настойчиво спилась Бретань въ тѣ дни, когда слагалась первая моя книга, полная оргійнаго торжества, "Горящія Зданія". Я былъ тогда въ пѣвучей увлеченности (языкъ!) испанцами, которая, нѣсколько видоизмѣнившись, такъ ужъ и останется со много на всю жизнь. Скрытыя поэтическія силы достигли во мнѣ тогда какихъ-то смѣлыхъ и четкихъ возможностей... Я написалъ книгу жизни и Страсти, апрѣльскія страницы нѣжныхъ зелено-цвѣтностей, и алые, дымно-алые Свитки, озаренные заревомъ далекихъ пожаровъ и полные гуловъ ночного набата" (стр. 195--196).

На этомъ, пожалуй, можно и кончить. Но намъ хочется оттѣнить еще небольшую, по весьма содержательную замѣтку -- "О врагахъ и враждѣ", навѣянную мыслями о "безславномъ избіеніи" въ степяхъ Манчжуріи. Вотъ тотъ общій итогъ, который сложился въ душѣ поэта: "Врагъ мой не есть мой врагъ. Вратъ мой есть тотъ, кто толкалъ меня на врага, что не былъ врагомъ. И онъ ужасенъ тѣмъ, что онъ мой домашній врагъ. Онъ схватилъ меня, какъ вещь, оторвалъ меня это всего, что мнѣ дорого, изуродовалъ меня, лишилъ меня счастливыхъ дней, дорогихъ людей у меня укралъ. И вотъ онъ теперь со мной рядомъ въ нашемъ общемъ домѣ. И у него веселое лицо. И онъ ни въ чемъ не раскаевается. Почему же убійца, совершившій убійство, не испытываетъ раскаянія?.. Земля и Небо кричатъ о томъ, чтобы кончилась великая вражда великаго народа, измученнаго, истерзаннаго, изнемогшаго подъ бременемъ великой вражды" (стр. 171--17'2).

Такова не только новая книга Бальмонта. Можно, но часто я должно, не соглашаться съ ея страницами, можно спорить, можно раздражаться въ ней смѣсью болтовни и безвкусія, вычурной нарочности и книжности съ истиннымъ поэтическимъ вкусомъ и глубокимъ критическимъ проникновеніемъ, но нельзя не цѣнить искренности и цѣльности, говорящей изъ нея, чуткой и отзывчивой души; которой, воистину, ничто человѣческое не чуждо.


"Современникъ", кн.IX, 1911