А. П. Баласогло Стихотворения ---------------------------------------------------------------------------- Поэты-петрашевцы А. П. Баласогло, А. И. Пальм, Д. Д. Ахшарумов, С. Ф. Дуров, А. Н. Плещеев Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание. Л., Советский писатель, 1957 ---------------------------------------------------------------------------- СОДЕРЖАНИЕ Биографическая справка Прорицание Противоположность Раздел Исповедь Гений Лишний Приметы Возвращение А. Н. В. Александр Пантелеймонович Баласогло - один из первых посетителей "пятниц" Буташевича-Петрашевского и его личный друг. Начав посещать его в 1845 г., Баласогло на одном из собраний осенью 1848 г. выступил с речью о семейном счастье, в другой раз читал отрывки неоконченного своего сочинения "Об изложении наук". {См. "Голос минувшего", 1913, No 4, стр. 99 и 110.} В своих показаниях следственной комиссии 1849 г. он называет себя фурьеристом. Эти показания, названные самим Баласогло "Исповедью" и представляющие весьма ценный для историка русской общественности документ, служат также первоисточником его биографии, наравне с копией его "формулярного списка о службе". Баласогло родился в Херсоне в 1813 г. (согласно формуляру - 1809-м). Отец его, обруселый грек, был тогда лейтенантом Черноморского флота, а позже - интендантским генералом; тоже во флот, гардемарином, зачислен был в 1826 г. и сын. В 1835 г. он выходит в отставку и поступает на штатскую службу, сперва - в министерство народного просвещения, потом - в комитет иностранной цензуры, и, наконец, с 1840 г. - в главный петербургский архив министерства иностранных дел, где и остается до самого разгрома петрашевцев. Еще до того, как оставить службу во флоте, Баласогло начал посещать университет, желая пройти курс восточных языков, к чему побуждала его постоянная жажда путешествий: "Все мои мысли были направлены на Восточный океан, - читаем в его "Исповеди", - к Сандвичевым и Маркизским островам, к Перу и Мехико, к Китаю и Японии". {Философские и общественно-политические произведения петрашевцев. М., 1953, стр. 572.} Там мечтал он спастись от гнета российской действительности, ощущать который начал с детства, рано превратившись в типичного неудачника, "беспокойного" и "лишнего" человека, как он сам себя называет. Рассказанная им в "Исповеди" история служебных и житейских неудач, полная неподдельного драматизма, рисует те условия, в которых зарождалось тяготение к социальным утопиям. Что касается литературных интересов Баласогло, то они начали проявляться еще в детстве. "Одна поэзия всегда была мне ясна и понятна, - читаем в "Исповеди", - одна она составляла единственное утешение в моей горестной жизни..." {Философские и общественно-политические произведения петрашевцев, стр. 561.} Идейные искания вызвали интерес Баласогло к Д. В. Веневитинову и кружку так называемых "любомудров" (он с увлечением читал журнал "Московский вестник", бывший органом этого кружка), а позднее привели его в ряды петрашевцев. Попав в Петербург, Баласогло сближается с семьей Н. И. Греча, ведет дружбу с его сыновьями и, очевидно, от них усваивает стремление к литературно-издательской деятельности. В 1838 г. первые попавшие к нему в руки деньги Баласогло вкладывает в издание "Стихотворений Веронова". Далеко не все стихотворения, воаедшие в состав этой миниатюрной книжечки, принадлежат Баласогло: он сам в той же "Исповеди" упоминает своего друга; молодого архитектора П. П. Норева (1815-1858), замечая, что ему "принадлежит первая и лучшая половина "Стихотворений Веронова". {Там же, стр. 581.} Отсюда видно, что стихотворения Баласогло надо искать во второй половине книги; поиски облегчает рецензия в "Библиотеке для чтения" О. И. Сенковского, - единственный отклик в печати на "Стихотворения Веронова": "Ни в одной еще из печатных книг гораздо большего объема, - писал Сенковский, - не удалось нам видеть так явственно образованных головы и хвоста, - благородной и неблагородной части ее тела, - как в этой. В голове видно дарование, в хвосте - бездарность, свойственная этому странному члену. Мы почти готовы думать, что вторая половина, хвост, есть произведение совершенно другой головы: только посредством этой смелой гипотезы и можно объяснить себе такую противоположность между первою и второю сотнею страниц "Стихотворений" господина Веронова". {"Библиотека для чтения", 1839, т. 32, No 1, отд. VI, стр. 1.} Согласно дальнейшим указаниям Сенковского, поэмой "Любовь" заканчивается "голова" сборника, т. е. стихи Норева; дальше же, начиная со стихотворения "Соловью" (стр. 117), содержание сборника действительно резко меняется, отличаясь от всего предыдущего, но разительно, с другой стороны, совпадая своими стилистическими признаками с единственным дошедшим до нас в рукописи стихотворением Баласогло, посланием "А. Н. В<ульф>". Таким образом, вторая половина сборника "Стихотворений Веронова" состоит из произведений Баласогло. Сблизившись с семейством Вульфов, друзей Пушкина, и встретив в нем сочувствие своим поэтическим опытам, он пишет в феврале 1840 г. большое послание в стихах, обращенное к одному из членов этой семьи, где выражено чувство преклонения перед Пушкиным: Баласогло видит в нем национальную гордость России. В августе 1840 г., переменив службу, он с головой уходит в работу над "Памятником искусств" {"Памятник искусств и вспомогательных знаний с множеством видов, портретов, рисунков и чертежей лучших художников, превосходно гравированных на стали, меди, цинке, дереве и камне; выходит тетрадями". Дата цензурного разрешения первой тетради - 27 декабря 1840 г., одиннадцатой, закончившей собою первый том, - 19 января 1842 г. Дата цензурного разрешения второго тома, которым закончилось все издание, - 5 июля 1843 г.} - изданием, которое задумано было в виде "текущей энциклопедии искусств, в применении их, со включением и ремесел, ко всей жизни, ко всем народам, ко всем климатам и векам", и где не последнее место уделено было стихам: наряду с "Полководцем" Пушкина и "Ночным смотром" Жуковского есть тут немало анонимных стихотворений неизвестных поэтов; некоторые из них, возможно, принадлежат и Баласогло. Ему же, судя по всему, принадлежит ряд анонимных историко-этнографических очерков о странах Востока ("Май-май-чен, китайский город близ Кяхты", "Мексика", "Рамазан и Байрамы в Константинополе" и т. п.). Эта "утопическая", как он сам назвал ее, деятельность скоро закончилась, втянув, однако, Баласогло в сферу научно-литературных интересов. После прекращения издания он продолжает упорные, но тщетные поиски литературных занятий. Сохранилось свидетельство о том, что Баласогло считал себя "почитателем" натуральной школы". {В. Семевский. Следствие и суд по делу петрашевцев. "Русские записки", 1916, No 10, стр. 44.} Свои неудачи он объяснял засилием "торжествующей, или, лучше сказать, свирепствующей литературной партии", торгующей "человеческим смыслом не хуже того, как другие компании торгуют салом, пенькой и устрицами". {Философские и общественно-политические произведения петрашевцев, стр. 583.} Складывающиеся в России капиталистические отношения Баласогло расценивал как "новый наплыв варварства"; в литературе он видел оппозиционную силу. "Что же должен делать во всеобщей безурядице писатель?" - спрашивал перед лицом надвигающейся опасности Баласогло, и отвечал: "Он - гражданин, как и все; он на своем поприще должен быть тот же воин и идти напролом, на приступ, в рукопашную схватку!... идти и идти вперед... Но что же делать? что творить, идучи вперед?.. Смягчать нравы, образумливать, упрашивать, чтоб полюбили истину ... имея в виду уже не классы или звания, не лица или титулы, а одного человека..." {Философские и общественно-политические произведения петрашевцев, стр. 598.} В духе этого литературного манифеста (под ним, конечно, подписались бы и Плещеев, и Дуров, и Достоевский и другие петрашевцы) Баласогло снова задумывает основать издание, в котором бы "всякая живая душа нашла себе отрадную мысль, приятную черту, пример доблести, отечественное воспоминание, бриллиант из науки, картину, смягчающую ожесточенное сердце..." {Там же.} В бумагах Баласогло сохранилось объявление об этом издании, которое должно было называться "Листки искусств", с подробной, на двенадцати мелко исписанных листах, программой. Осуществить издание Баласогло, однако же, не сумел; как не сумел осуществить и другую свою "утопическую затею": учреждение ученого общества, с организацией при нем книжного склада, библиотеки и собственной типографии. {См. "Голос минувшего", 1913, No 4, стр. 99.} Арестованный вместе с другими петрашевцами в ночь с 22 на 23 апреля 1849 г., Баласогло, по заключению военно-судной комиссии, был освобожден из крепости 11 ноября 1849 г., {Петрашевцы. Сборник материалов под ред. П. Е. Щеголева, г. 3. М-Л., 1928. стр. 270-271.} с назначением на службу в Олонецкую губернию, где и был 3 апреля 1850 г. определен в штат олонецкого губернского правления. Там по поручению местного губернатора он занимался собиранием статистических и этнографических данных. Год его смерти остается невыясненным. Во всяком случае, в 1862 г. он был еще жив, а в 1869 г. один из его сыновей, Владимир, писал о нем А. Н. Майкову как о давно умершем. {Письмо от 6 июня 1869 г. Автограф письма - в Институте Русской литературы Академии наук СССР (в Ленинграде). О знакомстве А. Н. Майкова с Баласогло свидетельствует его записка к последнему, найденная при аресте у Баласогло (см. "Дело петрашевцев", т. 2. М.-Л., 1941, стр. 48).} ПРОРИЦАНИЕ Однажды, зимнею порою, Тянулась ночь по тишине И очи сонной пеленою Не покрывала только мне. Я был бессонницей размучен, Глаза смежал и открывал, - Вдруг слышу: "Будь благополучен!" - Мне дух невидимый сказал. Кто здесь? - могильное молчанье. Забилось сердце у меня; Но я, свой ужас отженя, Свое услышал восклицанье: "Зачем ты здесь?" - я закричал, Желая странность эту сведать. "Твою судьбу тебе поведать, - Мне дух уныло провещал. - Ты будешь жить без наслажденья, Чтоб приносить его другим; Но и за то без сожаленья Ты будешь ими же гоним. Тебе стороннего участья Не дан врачующий бальзам; Но все малейшие несчастья Ты живо вычувствуешь сам. Ты будешь истину с укором И петь и молвить там и тут, И люди общим приговором Тебя невеждой нарекут. За ум насмешливый врагами Тебя судьба обременит, Но и с немногими друзьями Она тебя разъединит. Среди рассеяния света Ты будешь думать об одном; Попросишь помощи, совета - Тебя попотчуют вином. Ты для людского наученья Все муки должен испытать; Но, чтобы радость описать, Тебе дано воображенье. Ты станешь холоден и тверд, Отвергнешь светские забавы, - И скажут: "Он несносно горд, Он ищет странностями славы!" Любить ты будешь горячо - Тебя отринут хладнокровно За то, что юное плечо Без знака доблести чиновной. И будет жизнь твоя тобой В уединеньи проводима, И ты ж, растерзанный толпой, В ней прослывешь за нелюдима. Ты посмеянье обретешь, Не обретая состраданья, И в раннем возрасте умрешь, Воспев глупцам свои страданья. Вот всё, что ждет тебя вдали: Так изрекли судьбы уставы; Но ты все бедствия земли Снесешь и вытерпишь - для славы!" Умолк мой дух, и я спросил: "Но где же слава, дух могучий?" Он, улетая, заключил: "Твои дела и век грядущий!.." <1838> ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ Когда в восторге обожанья Держу я гения труды И дум и звуков сочетанья И вдохновения следы Глазами жадно пробегаю, Тогда без следующих слов Я мысль поэта постигаю, Дивясь гармонии стихов. Ни напряженного искусства И ни труда не вижу в них, Но будто собственные чувства Мне выражает каждый стих. Как будто эти ощущенья Я испытал в забытом сне, И дар такого ж вдохновенья Таился, кажется, во мне; В воображение порою Рвался неясною мечтою, И вдруг в творении чужом Предстал пред очи так нежданно, Как идеал мой, бывший сном, В чертах лица моей желанной. Я рад, но что-то в сердце... Пусть Предаст, что в нем, мой вздох невольный: Соревнованье или грусть Души, собою недовольной. И лишь пройдет восторга миг, Я говорю: скажи мне, гений, Как ты добился вдохновений, Как выраженья ты достиг? Я рвусь, я жажду знать, тоскуя, Чем тайны собственной души, В досуг отшельничьей тиши, В сознаньи вымучить могу я? Как цепкой мыслью их схватить. Обрисовать в словах удачных, И эту горечь истин мрачных Гармоньей слога усладить? Скажи, скажи мне, жрец-учитель, Какою силой ты мучитель И ты ж лелеятель сердец?.. На вопль моленья наконец Ко мне слетает чуждый гений, И я дрожу от наставлений. Но если вялые стихи, Живые чётки рифм и точек, Пытают душу за грехи Всей пустотой бессвязных строчек; Когда в наборе грозных строф, Фаланг бессильной уж идеи, Литературные пигмеи Громят мой ум всем громом слов; Иль хочет добренький бездушник Уверить всех, что он поет, Когда лишь точит он, баклушник, Истертым <образом> киот И пялит в раму романтизма Свои альбомные мечты, Смесь откровений эгоизма И фраз глубокой темноты, - Я говорю тогда: тебе ли Жезлом пророка жечь сердца! Не зароятся в колыбели Рои фантазий мудреца. В твоей груди не клокотала Геенна огненных страстей И, исстонавшаяся, в ней Душа, варясь, не хохотала. Ты не был горд самим собой, Не испытал уничиженья; Ни за какие наслажденья Не шел бороться ты с судьбой. Не выбрав цели ни малейшей, Хоть низость ползала твоя, Не тряс ты цепью бытия Пред спесью низости знатнейшей. Горячка чувств тебе смешна И в сне ума непостижимо, Как сердцу пылкому тошна Холодность черни недвижимой. Ты, так, не видишь, почему Содом неправд не рай уму, Содом с богатствами, честями И с их наивными глупцами! Ты не поймешь, - и где понять Ушам бродящего арфиста Ужасный грех - не чисто взять! И раздражительность артиста. А смеешь брать, простой раб нужд, Шарманщик в пиршествах порока, И тон идей, которых чужд, И арфу вольного пророка!.. Я негодую. Но едва Иссякнет ток негодованья, Во мне уж грусть самосознанья. Куда я сам стремлюсь? - Молва Грозит и мне перстом молчанья! И, может быть, уже давно Меня такою же тирадой Убил другой иль - всё равно, - Не тронув, сжег своей пощадой. И я, творец простой чухи, Я точно так же сам ничтожен, Как тот, кому мои стихи Придут по мысли - факт возможен!.. Я вижу, вижу: я ль не прав? Я ль пустозвучен в изложеньи?.. Но горд и мнителен мой нрав - И я грущу в уничиженьи. <1838> РАЗДЕЛ Вам жизнь, вам бал, о дети суеты: Вам люстры свеч, вам яркие наряды, Оркестр смычков, сиянье красоты, И запах роз, и вальс, и галопады. Вам до утра кружиться в вихре игр И отдыхать в объятьях тихой неги, - Мне - мысль и мир; я в вашей клетке тигр, Я рвусь от вас в далекие набеги! Ваш слух в ногах; мне же слышен у окна Унылый вой осенней непогоды, - И я не там, где, ярая, она Бунтует лес, бичует в пену воды?.. Вы вечно все, где ваша суета, Где сад иль зал, где весело и много, Где тонет ум, щебечет острота, Ханжит разврат, приличье смотрит строго. А я - туда, где мир и нем и пуст, Бреду один, под гулкий свод развалин, Куда в окно заглядывает куст И Феб то скрыт, то блещет из прогалин; Туда, где спит мятежный океан Под сенью туч, нависших балдахином; Где, как пророк, бушует ураган И стонет хлябь, как чернь под исполином; Где я стыжусь, когда в ночной тиши Всё небо звезд глядит в ручей со мною, Что я искал для взора и души Лазурь очей, звездящихся душою!.. Я вам не друг; скорей я друг ручья: Он не мирит ласкательством небрежным С умом толпы, с задачей бытия; Он сам журчит роптаньем безнадежным. Я друг всему, что дышит и болит, Меняя вид в однообразном ходе; Что о былом безмолвно говорит, Что знак уму, что мысль в живой природе. Но вам - я чужд. Возьмите жизнь и бал!.. Моя же мысль несется в глушь скитанья: Ей душный гроб - набитый вами зал, И вечный пир - в чертоге мирозданья. <1838> ИСПОВЕДЬ Любил я страстно, что же? - мне Платили гордым невниманьем. Нося пожар в груди, извне Я грелся северным сияньем. Пав ниц, молил я... О! я знал: Уничиженье - шаг к бесчестью. Я вспрянул: "Боже, как я мал!.. Но если так..." - Я клялся местью Умчавши ненависть, лета Мне освежили сердце снова: Любил я нежно, - красота Влюбилась также в стан другого! Я посмеялся над собой И хладнокровно и с терпеньем Стал увиваться за другой, Смутив красавицу презреньем. С тех пор - ни в сеть, ни от сетей, И просто так, из любопытства, Иль рад, что выжил из страстей, - Прошел весь курс я волокитства. Явились вы. Я не хотел Быть вашей юности оселком: Я избегал вас, как умел, Вам изумляясь тихомолком. Но вы приметили меня И обнаружились мне сами: Во мне душа не из кремня, И вы алмазны лишь очами. Я полюбил вас невзначай, Люблю вас грустно и без зною: Передо мной - нежданный рай, Но - демон опыта за мною. О, горько было мне теперь Вам признаваться, как остыл я; Но никогда, и до потерь, Клянусь, так томно не любил я! Склонив чело, я вновь и вновь Молюсь пред вами в умиленьи, Не попустите, чтоб любовь Во мне загрызло сожаленье!.. <1838> ГЕНИЙ Долго в стаде одичалом, Без державной головы, Бродит с новым идеалом Новый двигатель молвы. Долго дядьки-самозванцы, Злясь с блажным учеником, Давят ум в нем - иностранцы - Иностранным клобуком. Долго юношу-гиганта Девы ловят в мишуру, В рамки чопорного франта, В скоморохи на пиру, Долго страсти в нем щекочет И, бессмыслием горда, Долго свищет и хохочет Косоглазая орда. Но, воспитанник лишений, Господин своих страстей, Разорвет свободный гений Паутину всех сетей. Разобиженный ханжами, Сбросил он с ума клобук; Лавр, развитый врознь с цветами, Сжег на светоче наук. Проклял он мечты и факты, Мир и всё, что в нем берег: Прочь изъезженные тракты Вдоль, и вкось, и поперек! Степью, тундрой, океаном, Дикой новью, целиком Он промчится ураганом И поставит мир вверх дном. Он уймет негодованье На забавный этот мир, Где хаосу пресмыканье Лепит - жалкое - кумир. Он постиг порядок новый... И - дрожа в душе своей - Он, восторженник суровый, Только там вздохнет вольней, Где он станет полубогом На всемирный пьедестал, Водрузив в законе строгом Свой нетленный идеал. <1838> ЛИШНИЙ Блажен, кто мыслит головами Поставщиков сентенций в свет, Кто красоты всего глазами Не раздевает сам в скелет, Кому в груди, в тайницах чувства, От света нечего таить, Кто черств от искусов искусства Рассудком для желудка жить, И, горд, что взял лавированьем Меж вех, - крушенищ правоты, - Плюет на зависть нищеты Самодовольным состраданьем. Блажен, кто в путани следов, Пред ним лежавших в поле жизни, Избрал стезю, какой на лов Ползут общественные слизни В улитке дедовских дворцов. Блажен, кто видит без волненья С нагих пустынь уединенья Сады общественных удобств, В амфитеатре возвышенья - Последовательность холопств, И, может быть, не зная барства Ни над собою, ни в себе, Кто раб естественного царства, Один с природою в борьбе. Но тот несчастлив, тот безумен, Кто не пошел, как идут все, И сохнет грустно-вольнодумен, В упрек Сатурновой косе. Кто, заведенный любопытством Из одиночества в толпу, Нейдет в туманы за пиитством По Вавилонскому столпу. Кто. в общей чаше наслаждений Удельных капель не считав, Живет среди мирских сражений Нейтральной жертвой злых орав, И, бесполезно благороден, Не ожидая мзды за ум, Стоит в венце терновых дум, Ни миру, ни себе не годен. <1838> ПРИМЕТЫ Строго вес свой понимая, Громовержец-великан, Всем охотно всё прощая, Гений сам себе тиран. Мрачный пасынок природы, Он заботливо щадит, Проходя сквозь огнь и воды, И безгласный зоофит; И, неся уж крест спасенья Детям мачехи своей, Топит вихрь своих идей В пустоте самосомненья. Но посредственный умок, Пресмыкающийся в стаде, Век пирует под шумок Гостем рая в общем аде. И природа и судьба Гладят деток по головке; Вам открытья, вам борьба - Он кобенится в обновке. Вы несете мысль умам - Вам ревет навстречу стадо; Но возлюбленное чадо Из-под пят, по головам, От местечка до местечка Продирается вперед. Расступись, честной народ! Пропусти мне человечка... . . . . . . . . . . . . . <1838> ВОЗВРАЩЕНИЕ Русский дух Родина, матушка! Бог с тобой, ты ли? Здравствуй, кормилица Русь! Что же мне дядьки да няньки твердили, Будто я немцем вернусь? Много гостинцев привез я, родимая! Сказок-то, сказок-то!.. век не прочесть. Русская мысль моя та ж, невредимая: Дядьки же - немцы, так немцы и есть! Понавидался я дикой их росплоди! Многое множество перенял штук; Понаметался я, слава те господи: Разной их мудрости, всяких наук. Но ни науки, ни хитрости разные Сердца не сдвинули с места во мне. Ум - весть уму; но инстинкты-то грязные Больно противны в чужой стороне. Видел я Францию - чудо чудовое! - Наша губерния, много что две; Славное племечко! Жаль, безгол