# Иваны

Исаак Эммануилович Бабель

## Исаак Бабель. Иваны


Дьякон Аггеев бежал с фронта дважды. Его отдали за это в Московский клейменый полк. Главком Каменев, Сергей Сергеевич, смотрел этот полк в Можайске перед отправкой на позиции.

-- Не надо их мне, -- сказал главком, -- обратно их в Москву, отхожие чистить...

В Москве кое-как сбили из клейменых маршевую роту. В числе других попал дьякон. Он прибыл на польский фронт и сказался там глухим. Лекпом Барсуцкий из перевязочного отряда, провозившись с ним неделю, подивился упорству дьякона.

-- Шут с ним, с глухарем, -- сказал Барсуцкий санитару Сойченке, -- подыщи в обозе телегу, отправим дьякона в Ровно на испытание...

Сойченко ушел в обоз и добыл три телеги: на первой из них сидел кучером Акинфиев.

-- Иван, -- сказал ему Сойченко, -- отвезешь глухаря в Ровно.

-- Отвезти можно, -- ответил Акинфиев.

-- И расписку мне доставишь в получении...

-- Ясно, -- сказал Акинфиев, -- а какая в ней причина, в глухоте его?..

-- Своя рогожа чужой рожи дороже, -- сказал Сойченко, санитар. -- Тут вся причина. Фармазонщик он, а не глухарь...

-- Отвезти можно, -- повторил Акинфиев и поехал следом за другими подводами.

Всего собралось у перевязочного пункта три телеги. На первую посадили сестру, откомандированную в тыл, вторую отвели для казака, больного воспалением почек, на третью сел Иван Аггеев, дьякон.

Исполнив все дела, Сойченко позвал лекпома.

-- Поехал наш фармазонщик, -- сказал он, -- погрузил на ревтрибунальских под расписку. Сейчас трогают...

Барсуцкий выглянул в окошко, увидел телеги и кинулся из дому, весь красный и без шапки.

-- Ох, да ты его зарежешь! -- закричал он Акинфиеву. -- Пересадить надо дьякона.

-- Куды его пересадишь, -- ответили казаки, стоявшие поблизости, и засмеялись. -- Ваня наш везде достанет...

Акинфиев с кнутом в руках стоял тут же, возле своих лошадей. Он снял шапку и сказал вежливо:

-- Здравствуйте, товарищ лекпом.

-- Здравствуй, друг, -- ответил Барсуцкий, -- ты ведь зверь, пересадить надо дьякона...

-- Поинтересуюсь узнать, -- визгливо сказал тогда казак, и верхняя губа его вздрогнула, поползла и затрепетала над ослепительными зубами, -- поинтересуюсь узнать, подходяще ли оно нам или неподходяще, что когда враг тиранит нас невыразимо, когда враг бьет нас под самый вздох, когда он виснет грузом на ногах и вяжет змеями наши руки, подходяще ли оно нам законопачивать уши в смертельный этот час?

-- Стоит Ваня за комиссариков, -- прокричал Коротков, кучер с первой телеги, -- ох, стоит...

-- Чего там "стоит"! -- пробормотал Барсуцкий и отвернулся. -- Все мы стоим. Только дела надо делать форменно...

-- А ведь он слышит, глухарь-то наш, -- перебил вдруг Акинфиев, повертел кнут в толстых пальцах, засмеялся и подмигнул дьякону. Тот сидел на возу, опустив громадные плечи, и двигал головой.

-- Ну, трогай с богом! -- закричал лекарь с отчаянием. -- Ты мне за все ответчик, Иван...

-- Ответить я согласен, -- задумчиво произнес Акинфиев и наклонил голову. -- Сидай удобней, -- сказал он дьякону, не оборачиваясь, -- еще удобней сидай, -- повторил казак и собрал в руке вожжи.

Телеги выстроились в ряд и одна за другой помчались по шоссе. Впереди ехал Коротков, Акинфиев был третьим, он свистел песню и помахивал вожжой. Так отъехали они верст пятнадцать и к вечеру были опрокинуты внезапным разливом неприятеля.

В этот день, двадцать второго июля, поляки быстрым маневром исковеркали тыл нашей армии, они ворвались с налета в местечко Козин и пленили многих бойцов из состава одиннадцатой дивизии. Эскадроны шестой дивизии были брошены в район Козина для противодействия противнику. Молниеносное маневрирование частей искромсало движение обозов, ревтрибунальские телеги двое суток блуждали по кипящим выступам боя, и только на третью ночь они выбились на дорогу, по которой уходили тыловые штабы. На этой дороге в полночь я и встретил их.

Окоченевший от отчаяния, я встретил их после боя под Хотином. В бою под Хотином убили моего коня, Лаврика, утешение мое на земле. Потеряв его, я пересел на санитарную линейку и до вечера подбирал раненых. Потом здоровых сбросили с линейки, и я остался один у развалившейся халупы. Ночь летела ко мне на резвых лошадях. Вопль обозов оглашал вселенную. На земле, опоясанной визгом, потухали дороги. Звезды выползали из прохладного брюха ночи, и брошенные села воспламенялись над горизонтом. Взвалив на себя седло, я пошел по развороченной меже и у поворота остановился по своей нужде. Облегчившись, я застегнулся и почувствовал брызги на моей руке. Я зажег фонарик, обернулся и увидел на земле труп поляка, залитый моей мочой. Она выливалась у него изо рта, брызгала между зубов и стояла в пустых глазницах. Записная книжка и обрывки воззваний Пилсудского валялись рядом с трупом. В тетрадке поляка были записаны карманные расходы, порядок спектаклей в краковском драматическом театре и день рождения женщины по имени Мария-Луиза. Воззванием Пилсудского, маршала и главнокомандующего, я стер вонючую жидкость с черепа неведомого моего брата и ушел, сгибаясь под тяжестью седла.

В это время где-то близко простонали колеса.

-- Стой! -- закричал я. -- Кто идет?

Ночь летела ко мне на резвых лошадях, пожары извивались на горизонте.

-- Ревтрибунальские, -- ответил голос, задавленный тьмой. Я побежал вперед и наткнулся на телегу.

-- Коня у меня убили, -- сказал я громко, -- Лавриком коня звали...

Никто не ответил мне. Я взобрался на телегу, подложил седло под голову, заснул и проспал до рассвета, согреваемый прелым сеном и телом Ивана Акинфиева, случайного моего соседа. Утром казак проснулся позже меня.

-- Развиднялось, слава богу, -- сказал он, вытащил из-под сундучка револьвер и выстрелил над ухом дьякона. Тот сидел прямо перед ним и правил лошадьми. Над громадой лысеющего его черепа летал легкий серый волос. Акинфиев выстрелил еще раз над другим ухом и спрятал револьвер в кобуру.

-- С добрым утром, Ваня! -- сказал он дьякону, кряхтя и обуваясь. -- Снедать будем, что ли?

-- Парень, -- закричал я, опоминаясь, -- чего ты делаешь?

-- Чего делаю, все мало, -- ответил Акинфиев, доставая пищу, -- он симулирует надо мною третьи сутки...

И тогда с первой телеги отозвался Коротков, знакомый мне по 31-му полку, рассказал всю историю дьякона с начала. Акинфиев слушал его внимательно, отогнув ухо, потом вытащил из-под седла жареную воловью ногу. Она была прикрыта рядном и обвалялась в соломе.

Дьякон перелез к нам с козел, подрезал ножичком зеленое мясо и роздал всем по куску. Кончив завтрак, Акинфиев завязал воловью ногу в мешок и сунул его в сено.

-- Ваня, -- сказал он Аггееву, -- айда беса выгонять. Стоянка все равно, коней напувают...

Он вынул из кармана пузырек с лекарством, шприц Тарновского и передал их дьякону. Они слезли с телеги и отошли в поле шагов на двадцать.

-- Сестра, -- закричал Коротков на первой телеге, -- переставь очи на дальнюю дистанцию, ослепнешь от Акинфиевых достатков.

-- Положила я на вас с прибором, -- пробормотала женщина и отвернулась.

Акинфиев завернул тогда рубаху. Дьякон стал перед ним на колени и сделал спринцевание. Потом он вытер спринцовку тряпкой и посмотрел ее на свет. Акинфиев подтянул штаны; улучив минуту, он зашел дьякону за спину и снова выстрелил у него над самым ухом.

-- Наше вам, Ваня, -- сказал он, застегиваясь. Дьякон отложил пузырек на траву и встал с колен. Легкий волос его взлетел кверху.

-- Меня высший суд судить будет, -- сказал он глухо, -- ты надо мною, Иван, не поставлен...

-- Таперя кажный кажного судит, -- перебил кучер со второй телеги, похожий на бойкого горбуна. -- И смерть присуждает очень просто...

-- Или того лучше, -- произнес Аггеев и выпрямился, -- убей меня, Иван...

-- Не балуй, дьякон, -- подошел к нему Коротков, знакомый мне по прежним временам. -- Ты понимай, с каким человеком едешь. Другой пришил бы тебя, как утку, и не крякнул, а он правду из тебя удит и учит тебя, расстригу...

-- Или того лучше, -- упрямо повторил дьякон и выступил вперед, -- убей меня, Иван.

-- Ты сам себя убьешь, стерва, -- ответил Акинфиев, бледнея и шепелявя, -- ты сам яму себе выроешь, сам себя в нее закопаешь...

Он взмахнул руками, разорвал на себе ворот и повалился на землю в припадке.

-- Эх, кровиночка ты моя! -- закричал он дико и стал засыпать себе песком лицо. -- Эх, кровиночка ты моя горькая, власть ты моя совецкая...

-- Вань, -- подошел к нему Коротков и с нежностью положил ему руку на плечо, -- не бейся, милый друг, не скучай. Ехать надо, Вань...

Коротков набрал в рот воды и прыснул ею на Акинфиева, потом он перенес его на подводу. Дьякон снова сел на козлы, и мы поехали.

До местечка Вербы оставалось нам не более двух верст. В местечке сгрудились в то утро неисчислимые обозы. Тут была одиннадцатая дивизия и четырнадцатая и четвертая. Евреи в жилетках, с поднятыми плечами, стояли у своих порогов, как ободранные птицы. Казаки ходили по дворам, собирали полотенца и ели неспелые сливы. Акинфиев, как только приехали, забрался в сено и заснул, а я взял одеяло с его телеги и пошел искать места в тени. Но поле по обе стороны дороги было усеяно испражнениями. Бородатый мужик в медных очках и в тирольской шляпке, читавший в сторонке газету, перехватил мой взгляд и сказал:

-- Человеки зовемся, а гадим хуже шакалов. Земли стыдно...

И, отвернувшись, он снова стал читать газету через большие очки.

Я взял тогда к леску влево и увидел дьякона, подходившего ко мне все ближе.

-- Куды котишься, земляк? -- кричал ему Коротков с первой телеги.

-- Оправиться, -- пробормотал дьякон, схватил мою руку и поцеловал ее. -- Вы славный господин, -- прошептал он, гримасничая, дрожа и хватая воздух. -- Прошу вас свободною минутой отписать в город Касимов, пущай моя супруга плачет обо мне...

-- Вы глухи, отец дьякон, -- закричал я в упор, -- или нет?

-- Виноват, -- сказал он, -- виноват, -- и наставил ухо.

-- Вы глухи, Аггеев, или нет?

-- Так точно, глух, -- сказал он поспешно. -- Третьего дня я имел слух в совершенстве, но товарищ Акинфиев стрельбою покалечил мой слух. Они в Ровно обязаны были меня предоставить, товарищ Акинфиев, но полагаю, что они вряд ли меня доставят...

И, упав на колени, дьякон пополз между телегами головой вперед, весь опутанный поповским всклокоченным волосом. Потом он поднялся с колен, вывернулся между возами и подошел к Короткову. Тот отсыпал ему табаку, они скрутили папиросы и закурили друг у друга.

-- Так-то вернее, -- сказал Коротков и опростал возле себя место.

Дьякон сел с ним рядом, и они замолчали.

Потом проснулся Акинфиев. Он вывалил воловью ногу из мешка, подрезал ножиком зеленое мясо и роздал всем по куску. Увидев загнившую эту ногу, я почувствовал слабость и отчаяние и отдал обратно свое мясо.

-- Прощайте, ребята, -- сказал я, -- счастливо вам...

-- Прощай, -- ответил Коротков. Я взял седло с телеги и ушел и, уходя, слышал нескончаемое бормотание Ивана Акинфиева.

-- Вань, -- говорил он дьякону, -- большую ты, Вань, промашку дал. Тебе бы имени моего ужаснуться, а ты в мою телегу сел. Ну, если мог ты еще прыгать, покеле меня не встренул, так теперь надругаюсь я над тобой, Вань, как пить дам, надругаюсь...


----------------------------------------------------------------------------------


Впервые: Русский современник, 1924, No 1, подзаголовок: Из книги "Конармия".