# Сказка про бабу

Исаак Эммануилович Бабель

## Исаак Бабель. Сказка про бабу


Жила-была баба, Ксенией звали. Грудь толстая, плечи круглые, глаза синие. Вот какая баба была. Кабы нам с вами!

Мужа на войне убили. Три года без мужа прожила, у богатых господ служила. Господа на день три раза горячее требовали. Дровами не топили никак, -- углем. От углей жар невыносимый, в углях огненные розы тлеют.

Три года баба для господ готовила и честная была с мужчинами. А грудь-то пудовую куда денешь? Вот подите же!

На четвертый год к доктору пошла, говорит:

-- В голове у меня тяжко: то огнем полыхает, а то слабну...

А доктор возьми да ответь:

-- Нешто у вас на дворе мало парней бегает? Ах ты, баба...

-- Не осмелиться мне, -- плачет Ксения, -- нежная я...

И верно, что нежная. Глаза у Ксении синие с горьковатою слезой.

Старуха Морозиха тут все дело спроворила.

Старуха Морозиха на всю улицу повитуха и знахарка была. Такие до бабьего чрева безжалостные. Им бы паровать, а там хоть трава не расти.

-- Я, -- грит, -- тебя, Ксения, обеспечу. Суха земля потрескалась. Ей божий дождик надобен. В бабе грибок ходить должен, сырой, вонюченькой.

И привела. Валентин Иванович называется. Неказист, да затейлив -- умел песни складывать. Тела никакого, волос длинный, прыщи радугой переливаются. А Ксении бугай, что ли, нужен? Песни складывает и мужчина -- лучше во всем мире не найти. Напекла баба блинов со сто, пирог с изюмом. На кровати у Ксении три перины положены, а подушек шесть, все пуховые, -- катай, Валя!

Приспел вечер, сбилась компания в комнатенке за кухней, все по стопке выпили. Морозиха шелковый платочек надела, вот ведь какая почтенная. А Валентин бесподобные речи ведет:

-- Ах, дружочек мой Ксения, заброшенный я на этом свете человек, замордованный я юноша. Не думайте обо мне как-нибудь легкомысленно. Придет ночь со звездами и с черными веерами, -- разве выразишь душу в стихе? Ах, много во мне этой застенчивости...

Слово по слово. Выпили, конечно, водки две бутылки полных, а вина и все три. Много не говорить, а пять рублей на угощение пошло, -- не шутка!

Валентин мой румянец получил прямо коричневый и стихи сказывает таково зычно.

Морозиха со стола тогда отодвинулась.

-- Я, -- говорит, -- Ксеньюшка, отнесусь, господь со мной, -- промеж вас любовь будет. Как, -- говорит, -- вы на лежанку ляжете, ты с него сапоги сними. Мужчины, -- на них не настираешься...

А хмель-то играет. Валентин себя как за волосы цапнет, крутит их.

-- У меня, -- говорит, -- виденья. Я как выпью -- у меня виденья. Вот вижу я -- ты, Ксения, мертвая, лицо у тебя омерзительное. А я поп -- за твоим гробом хожу и кадилом помахиваю.

И тут он, конечно, голос поднял.

Ну, не больше чем женщина, она-то. Само собой, она уже и кофточку невзначай расстегнула.

-- Не кричите, Валентин Иванович, -- шепчет баба, -- не кричите, хозяева услышат...

Ну, рази остановишь, когда ему горько сделалось?

-- Ты меня вполне обидела, -- плачет Валентин и качается, -- ах, люди-змеи, чего захотели, душу купить захотели... Я, -- грит, -- хоть и незаконнорожденный, да дворянский сын... видала, кухарка?

-- Я вам ласку окажу, Валентин Иванович...

-- Пусти.

Встал и дверь распахнул.

-- Пусти. В мир пойду.

Ну, куда ему идти, когда он, голубь, пьяненькой. Упал на постелю, обрыгал, извините, простынки и заснул, раб божий.

А Морозиха уж тут.

-- Толку не будет, -- говорит, -- вынесем.

Вынесли бабы Валентина на улицу и положили его в подворотне. Воротились, а хозяйка ждет уже в чепце и в богатейших кальсонах; кухарке своей замечание сделала.

-- Ты по ночам мужчин принимаешь и безобразишь то же самое. Завтра утром получи вид и прочь из моего честного дома. У меня, говорит, дочь-девица в семье...

До синего рассвету плакала баба в сенцах, скулила:

-- Бабушка Морозиха, ах, бабушка Морозиха, что ты со мной, с молодой бабой, исделала? Себя мне стыдно, и как я глаза на божий свет подыму, и что я в ем, в божьем свете, увижу?

Плачет баба, жалуется, среди изюмных пирогов сидючи, среди снежных пуховиков, божьих лампад и виноградного вина. И теплые плечи ее колышутся.

-- Промашка, -- отвечает ей Морозиха, -- тут попроще был надобен, нам Митюху бы взять...

А утро завело уже свое хозяйство. Молочницы по домам уже ходят. Голубое утро с изморозью.


----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------


Впервые: Силуэты (Одесса), 1923, No 8--9. Повторно: Красная новь, 1924, No 4.