# Сашка Христос

Исаак Эммануилович Бабель

## Исаак Бабель. Сашка Христос


Сашка -- это было его имя, а Христом прозвали его за кротость. Он был общественный пастух в станице и не работал тяжелой работы с четырнадцати лет, с той поры, когда заболел дурной болезнью. Это все так было.

Тараканыч, Сашкин отчим, ушел на зиму в город Грозный и пристал там к артели. Артель сбилась успешная, из рязанских мужиков. Тараканыч делал для них плотницкую работу, и достатку у него прибывало. Он не управлялся с делами и выписал к себе мальчика подручным: зимой станица и без Сашки проживет. Сашка проработал при отчиме неделю. Потом настала суббота, они пошабашили и сели чай пить. На дворе стоял октябрь, но воздух был легкий. Они открыли окно и согрели второй самовар. Под окнами шлялась побирушка. Она стукнула в раму и сказала:

-- Здравствуйте, иногородние крестьяне. Обратите внимание на мое положение.

-- Какое там положение? -- сказал Тараканыч. -- Заходи, калечка.

Побирушка завозилась за стеной и потом вскочила в комнату. Она прошла к столу и поклонилась в пояс. Тараканыч схватил ее за косынку, кинул косынку долой и почесал в волосах. У побирушки волосы были серые, седые, в клочьях и в пыли.

-- Фу, ты, какой мужик занозистый и стройный, -- сказала она, -- чистый цирк с тобой... Пожалуйста, не побрезгуйте мной, старушкой, -- прошептала она с поспешностью и вскарабкалась на лавку.

Тараканыч лег с ней и набаловался, сколько мог. Побирушка закидывала голову набок и смеялась.

-- Дождик на старуху, -- смеялась она, -- двести пудов с десятины дам...

И, сказавши это, она увидела Сашку, который пил чай у стола и не поднимал глаз на божий мир.

-- Твой хлопец? -- спросила она Тараканыча.

-- Вроде моего, -- ответил Тараканыч, -- женин.

-- Вот, деточка, глазенапы выкатил, -- сказала баба. -- Ну, иди сюда.

Сашка подошел к ней -- и захватил дурную болезнь. Но об дурной болезни в тот час никто не думал. Тараканыч дал побирушке костей с обеда и серебряный пятачок, очень блесткий.

-- Начисть его, молитвенница, песком, -- сказал Тараканыч, -- он еще более вида получит. В темную ночь ссудишь его господу богу, пятачок заместо луны светить будет...

Калечка обвязалась косынкой, забрала кости и ушла. А через две недели все сделалось для мужиков явно. Они много страдали от дурной болезни, перемогались всю зиму и лечились травами. А весной уехали в станицу на свою крестьянскую работу.

Станица отстояла от железной дороги на девять верст. Тараканыч и Сашка шли полями. Земля лежала в апрельской сырости. В черных ямах блистали изумруды. Зеленая поросль прошивала землю хитрой строчкой. И от земли пахло кисло, как от солдатки на рассвете. Первые стада стекали с курганов, жеребята играли в голубых просторах горизонта.

Тараканыч и Сашка шли тропками, чуть заметными.

-- Отпусти меня, Тараканыч, к обществу в пастухи, -- сказал Сашка.

-- Что так?

-- Не могу я терпеть, что у пастухов такая жизнь великолепная.

-- Я не согласен, -- сказал Тараканыч.

-- Отпусти меня, ради бога, Тараканыч, -- повторил Сашка, -- все святители из пастухов вышли.

-- Сашка-святитель, -- захохотал отчим, -- у богородицы сифилис захватил.

Они прошли перегиб у Красного моста, миновали рощицу, выгон и увидели крест на станичной церкви.

Бабы ковырялись еще на огородах, а казаки, рассевшись в сирени, пили водку и пели. До тараканычевой избы было с полверсты ходу.

-- Давай бог, чтобы благополучно, -- сказал он и перекрестился.

Они подошли к хате и заглянули в окошко. Никого в хате не было. Сашкина мать доила корову на конюшне. Мужики подкрались неслышно. Тараканыч засмеялся и закричал у бабы за спиной:

-- Мотя, ваше высокоблагородие, собирай гостям ужинать...

Баба обернулась, затрепетала, побежала из конюшни и закружилась по двору. Потом она вернулась к своему месту, кинулась к Тараканычу на грудь и забилась.

-- Вот какая ты дурная и незаманчивая, -- сказал Тараканыч и отстранил ее ласково. -- Кажи детей...

-- Ушли дети со двора, -- сказала баба, вся белая, снова побежала по двору и упала на землю. -- Ах, Алешенька, -- закричала она дико, -- ушли наши детки ногами вперед...

Тараканыч махнул рукой и пошел к соседям. Соседи рассказали, что мальчика и девочку бог прибрал на прошлой неделе в тифу. Мотя писала ему, но он, верно, не успел получить письма. Тараканыч вернулся в хату. Баба его растапливала печь.

-- Отделалась ты, Мотя, вчистую, -- сказал Тараканыч, -- терзать тебя надо.

Он сел к столу и затосковал, -- и тосковал до самого сна, ел мясо и пил водку и не пошел по хозяйству. Он храпел у стола и просыпался и снова храпел. Мотя постелила себе и мужу на кровати, а Сашке в стороне. Она задула лампу и легла с мужем. Сашка ворочался на сене в своем углу, глаза его были раскрыты, он не спал и видел, как бы во сне, хату, звезду в окне и край стола и хомуты под материной кроватью. Насильственное видение побеждало его, он поддавался мечтам и радовался своему сну наяву. Ему чудилось, что с неба свешиваются два серебряных шнура, крученных в толстую нитку, к ним приделана колыска, колыска из розового дерева, с разводами. Она качается высоко над землей и далеко от неба, и серебряные шнуры движутся и блестят. Сашка лежит в колыске, и воздух его обвевает. Воздух, громкий, как музыка, идет с полей, радуга цветет на незрелых хлебах.

Сашка радовался своему сну наяву и закрывал глаза, чтобы не видеть хомутов под материной кроватью. Потом он услышал сопение на Мотиной лежанке и подумал о том, что Тараканыч мнет мать.

-- Тараканыч, -- сказал он громко, -- до тебя дело есть.

-- Какие дела ночью? -- сердито отозвался Тараканыч. -- Спи, стервяга...

-- Я крест приму, что дело есть, -- ответил Сашка, -- выдь во двор.

И во дворе, под немеркнущей звездой, Сашка сказал отчиму:

-- Не обижай мать, Тараканыч, ты порченый.

-- А ты мой характер знаешь? -- спросил Тараканыч.

-- Я твой характер знаю, но только ты видал мать, при каком она теле? У нее и ноги чистые, и грудь чистая. Не обижай ее, Тараканыч. Мы порченые.

-- Мил человек, -- ответил отчим, -- уйди от крови и от моего характера. На вот двугривенный, проспи ночь, вытрезвись...

-- Мне двугривенный без пользы, -- пробормотал Сашка, -- отпусти меня к обществу в пастухи...

-- С этим я не согласен, -- сказал Тараканыч.

-- Отпусти меня в пастухи, -- пробормотал Сашка, -- а то я матери откроюсь, какие мы. За что ей страдать при таком теле...

Тараканыч отвернулся, пошел в сарай и принес топор.

-- Святитель Сашка, -- сказал он шепотом, -- вот и вся недолга... я порубаю тебя, святитель...

-- Ты не станешь меня рубить за бабу, -- сказал мальчик чуть слышно и наклонился к отчиму, -- ты меня жалеешь, отпусти меня в пастухи...

-- Шут с тобой, -- сказал Тараканыч и кинул топор, -- иди в пастухи.

И он вернулся в хату и переспал со своей женой. В то же утро Сашка пошел к казакам наниматься и с той поры стал жить у общества в пастухах. Он прославился на весь округ простодушием, получил от станичников прозвище "Сашка Христос" и прожил в пастухах бессменно до призыва. Старые мужики, какие поплоше, приходили к нему на выгон чесать языки, бабы прибегали к Сашке опоминаться от безумных мужичьих повадок и не сердились на Сашку за его любовь и за его болезнь. С призывом своим Сашка угодил в первый год войны. Он пробыл на войне четыре года и вернулся в станицу, когда там своевольничали белые. Сашку подбили идти в станицу Платовскую, где собирался отряд против белых. Выслужившийся вахмистр -- Семен Михайлович Буденный -- заправлял делами в этом отряде, и при нем были три брата: Емельян, Лукьян и Денис. Сашка пошел в Платовскую, и там решилась его судьба. Он был в полку Буденного, в бригаде его, в дивизии и в 1-й Конной армии. Он ходил выручать героический Царицын, соединился с 10-й армией Ворошилова, бился под Воронежем, под Касторной и у Генеральского моста на Донце. В польскую кампанию Сашка вступил обозным, потому что был поранен и считался инвалидом.

Вот как все это было. С недавних пор стал я водить знакомство с Сашкой Христом и переложил свой сундучок на его телегу. Нередко встречали мы утреннюю зорю и сопутствовали закатам. И когда своевольное хотение боя соединяло нас -- мы садились по вечерам у блещущей завалинки или кипятили в лесах чай в закопченном котелке или спали рядом на скошенных полях, привязав к ноге голодного коня.


----------------------------------------------------------------------------------


Впервые: Известия Одесского губисполкома..., 1924, No 1256, 10 февраля, рубрика: Из книги "Конармия", повторно: Красная новь, 1924, No 1, январь -- февраль.