# Смерть Долгушова

Исаак Эммануилович Бабель

## Исаак Бабель. Смерть Долгушова


Завесы боя продвигались к городу. В полдень пролетел мимо нас Корочаев в черной бурке -- опальный начдив четыре, сражающийся в одиночку и ищущий смерти. Он крикнул мне на бегу:

-- Коммуникации наши прорваны, Радзивиллов и Броды в огне!..

И ускакал -- развевающийся, весь черный, с угольными зрачками.

На равнине, гладкой, как доска, перестраивались бригады. Солнце катилось в багровой пыли. Раненые закусывали в канавах. Сестры милосердия лежали на траве и вполголоса пели. Афонькины разведчики рыскали по полю, выискивая мертвецов и обмундирование. Афонька проехал в двух шагах от меня и сказал, не поворачивая головы:

-- Набили нам ряжку. Дважды два. Есть думка за начдива, смещают. Сомневаются бойцы...

Поляки подошли к лесу, верстах в трех от нас, и поставили пулеметы где-то близко. Пули скулят и взвизгивают. Жалоба их нарастает невыносимо. Пули подстреливают землю и роются в ней, дрожа от нетерпения. Вытягайченко, командир полка, храпевший на солнцепеке, закричал во сне и проснулся. Он сел на коня и поехал к головному эскадрону. Лицо его было мятое, в красных полосах от неудобного сна, а карманы полны слив.

-- Сукиного сына, -- сказал он сердито и выплюнул изо рта косточку, -- вот гадкая канитель. Тимошка, выкидай флаг!

-- Пойдем, што ль? -- спросил Тимошка, вынимая древко из стремян, и размотал знамя, на котором была нарисована звезда и написано про III Интернационал.

-- Там видать будет, -- сказал Вытягайченко и вдруг закричал дико: -- Девки, сидай на коников! Скликай людей, эскадронные!..

Трубачи проиграли тревогу. Эскадроны построились в колонну. Из канавы вылез раненый и, прикрываясь ладонью, сказал Вытягайченке:

-- Тарас Григорьевич, я есть делегат. Видать, вроде того, что останемся мы...

-- Отобьетесь... -- пробормотал Вытягайченко и поднял коня на дыбы.

-- Есть такая надея у нас, Тарас Григорьевич, что не отобьемся, -- сказал раненый ему вслед.

-- Не канючь, -- обернулся Вытягайченко, -- небось не оставлю, -- и скомандовал повод.

И тотчас же зазвенел плачущий бабий голос Афоньки Биды, моего друга:

-- Не переводи ты с места на рыся, Тарас Григорьевич, до его пять верст бежать. Как будешь рубать, когда у нас лошади заморенные... Хапать нечего -- поспеешь к богородице груши околачивать...

-- Шагом, -- скомандовал Вытягайченко, не поднимая глаз. Полк ушел.

-- Если думка за начдива правильная, -- прошептал Афонька, задерживаясь, -- если смещают, тогда мыли холку и выбивай подпорки. Точка.

Слезы потекли у него из глаз. Я уставился на Афоньку в несказанном изумлении. Он закрутился волчком, схватился за шапку, захрипел, гикнул и умчался.

Грищук со своей глупой тачанкой да я -- мы остались одни и до вечера мотались между огневых стен. Штаб дивизии исчез. Чужие части не принимали нас. Полки вошли в Броды и были выбиты контратакой. Мы подъехали к городскому кладбищу. Из-за могил выскочил польский разъезд и, вскинув винтовки, стал бить по нас. Грищук повернул. Тачанка его вопила всеми четырьмя своими колесами.

-- Грищук! -- крикнул я сквозь свист и ветер.

-- Баловство, -- ответил он печально.

-- Пропадаем, -- воскликнул я, охваченный гибельным восторгом, -- пропадаем, отец!

-- Зачем бабы трудаются, -- ответил он еще печальнее. -- Зачем сватання, венчання, зачем кумы на свадьбах гуляют...

В небе засиял розовый хвост и погас. Млечный Путь проступил между звездами.

-- Смеха мне, -- сказал Грищук горестно и показал кнутом на человека, сидевшего при дороге, -- смеха мне, зачем бабы трудаются...

Человек, сидевший при дороге, был Долгушов, телефонист. Разбросав ноги, он смотрел на нас в упор.

-- Я вот что, -- сказал Долгушов, когда мы подъехали, -- кончусь... Понятно?

-- Понятно, -- ответил Грищук, останавливая лошадей.

-- Патрон на меня надо стратить, -- сказал Долгушов строго.

Он сидел, прислонившись к дереву. Сапоги его торчали врозь. Не спуская с меня глаз, он бережно отвернул рубаху. Живот у него был вырван, кишки ползли на колени и удары сердца были видны.

-- Наскочит шляхта -- насмешку сделает. Вот документ, матери отпишешь, как и что...

-- Нет, -- ответил я глухо и дал коню шпоры.

Долгушов разложил по земле синие ладони и осмотрел их недоверчиво...

-- Бежишь? -- пробормотал он, сползая. -- Беги, гад...

Испарина ползла по моему телу. Пулеметы отстукивали все быстрее, с истерическим упрямством. Обведенный нимбом заката, к нам скакал Афонька Бида.

-- По малости чешем, -- закричал он весело. -- Что у вас тут за ярмарка?

Я показал ему на Долгушова и отъехал.

Они говорили коротко, -- я не слышал слов. Долгушов протянул взводному свою книжку. Афонька спрятал ее в сапог и выстрелил Долгушову в рот.

-- Афоня, -- сказал я с жалкой улыбкой и подъехал к казаку, -- а я вот не смог.

-- Уйди, -- ответил он бледнея, -- убью! Жалеете вы, очкастые, нашего брата, как кошка мышку...

И взвел курок.

Я поехал шагом, не оборачиваясь, чувствуя спиной холод и смерть.

-- Вона, -- закричал сзади Грищук, -- не дури! -- и схватил Афоньку за руку.

-- Холуйская кровь! -- крикнул Афонька. -- Он от моей руки не уйдет...

Грищук нагнал меня у поворота. Афоньки не было. Он уехал в другую сторону.

-- Вот видишь, Грищук, -- сказал я, -- сегодня я потерял Афоньку, первого моего друга...

Грищук вынул из сиденья сморщенное яблоко.

-- Кушай, -- сказал он мне, -- кушай, пожалуйста. Я принял милостыню от Грищука и съел его яблоко.

Броды, август 1920 г.


----------------------------------------------------------------------------------


Впервые: Известия Одесского губисполкома..., 1923, No 1022, 1 мая, рубрика: Из книги "Конармия; повторно: Огонек, 1923, No 9; Леф, 1923, No 4, август -- декабрь.