Авсеенко Василий Григорьевич
Зимняя ночь

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Петербургская сказка.

   

В. АВСѢЕНКО

ПОВѢСТИ и РАЗСКАЗЫ

ТОМЪ ВТОРОЙ

ОЧАРОВАННЫЕ.-- МИСХОРСКАЯ САКЛЯ.-- ЗИМНЯЯ НОЧЬ.-- МГНОВЕНЬЕ, -- ГУБЕРНСКАЯ ПЕРИКОЛА.-- ИСПАНСКІЙ ДВОРЯНИНЪ.

   

С.-ПЕТЕРБУРГѢ.
Типографія В. В. Комарова, Фонтанка, No 74.
1885.

   

ЗИМНЯЯ НОЧЬ

ПЕТЕРБУРГСКАЯ СКАЗКА.

I.

   Какія бываютъ скучныя комнаты! Огромная, длинная, проходная гостиная съ крашенымъ поломъ, на который какими-то домашними средствами наведенъ необычайный глянецъ, равняющійся паркету. Стѣны оклеены дешевыми бѣлоперловыми обоями,-- такими дешевыми, что если прислониться къ нимъ, то на платьѣ останется мѣлъ. На одной изъ дверей виситъ коротенькая портьера изъ малиноваго репса, а на другую, изъ передней, матеріи не хватило, и она украшена только Фестонами съ узенькою бахромою. Окна завѣшены пожелтѣлыми кисейными съ зубчиками занавѣсками, измятыми какъ затрепанное и замытое платье, и заложенными за кривыя бронзовыя ручки. Мебель, скупо и симметрично разставленная по стѣнамъ, покрыта расползшимися кое-гдѣ по швамъ чехлами. Она полиняла и выгорѣла отъ солнца; но обновить ее показалось дорого, и потому повѣсили только новую портьеру. Подъ чехлами, кстати, удобно прятались обтертыя ножки со сломанными колесцами и замѣнявшими ихъ подставками. Узенькое зеркало закрывало только половину простѣнка. Оно состояло все изъ кусочковъ, искусно соединенныхъ переплетомъ, и наверху на немъ красовалась маленькая фарфоровая куколка, происхожденія которой никто не помнилъ, а на подзеркальникѣ стоялъ, между двумя посеребренными подсвѣчниками, букетъ искусственныхъ цвѣтовъ, окруженный засохшими колосьями и какою-то неувядающею травою. Отъ этого букета, прикрытаго стекляннымъ футляромъ, вѣяло невыразимою унылостью. Гораздо лучше была живая герань и еще какія-то растенія на окнахъ, вырощенныя дома изъ черенковъ, и потому чрезвычайно прочныя. Когда лѣтомъ солнце, послѣ полудня, било въ окна и заставляло канареекъ метаться и трепыхать крыльями, въ этомъ уголкѣ какъ будто чувствовалась жизнь и даже красота.
   Но теперь былъ зимній вечеръ; канарейки спали, уткнувшись носиками подъ крылышки, и вмѣсто солнечныхъ лучей, комнату освѣщала керосиновая лампа изъ того сквернаго металла, который у насъ почему-то называютъ "темною бронзою". Свѣтъ этой лампы падалъ на столъ, прикрытый плохенькою репсовою скатертью, на лежавшіе на немъ два истерзанные альбома и на раскрытую книгу. И еще на чудесную женскую головку, опущенную надъ книгою.
   Какъ много значитъ одна такая головка! Она могла бы сообщить неотразимую привлекательность этой скучной комнатѣ, заставить считать лучшими въ жизни часы, проведенные у этого столика, при свѣтѣ этой отзывающейся керосиновымъ чадомъ лампы, подлѣ этой чудесной головки... Но такого счастливаго человѣка еще не было.
   Кое-какъ зачесанные съ утра, а теперь спутавшіеся, полосы упали короткими густыми прядями на маленькій лобъ. Отъ неровнаго освѣщенія они казались разныхъ оттѣнковъ: то свѣтлые съ металлическимъ плескомъ, то темные, мягкіе, какъ пушистый плюшъ золотистаго, мѣняющагося цвѣта. По опущеннымъ темнымъ рѣсницамъ, когда онѣ шевелились, тоже какъ будто перебѣгали золотыя искры. Въ тонкомъ носикѣ и немножко толстыхъ сжатыхъ губахъ можно было замѣтить чуть-чуть задорное выраженіе, тогда какъ глаза, которыми она иногда медленно обводила вокругъ себя, переворачивая страницу, заставляли предполагать скорѣе что-то неопредѣленно-мечтательное, мягкое и ласковое. Этому выраженію какъ нельзя болѣе отвѣчалъ простой полотняный воротничекъ, туго обхватывавшій круглую шейку, и измятая старенькая блуза, въ которую была одѣта Мери.
   Мери! Откуда такое нерусское имя, отзывающееся претензіями аристократическаго салона и моднаго воспитанія? Оно какъ-то странно звучитъ въ этой опрятно-убогой комнатѣ, оно не идетъ къ этой прелестной, но растрепанной головкѣ и къ этой старенькой блузѣ.
   А дѣло очень просто. Марья Петровна Шелехова, двадцать лѣтъ назадъ, когда у нея родилась дочка, была очень тонная дама. Тонность ея оправдывалась, впрочемъ, только собственнымъ ея желаніемъ. По происхожденію и общественному положенію она принадлежала къ мелкому чиновничеству. Но она недурно говорила по Французски, и въ дѣвушкахъ за нею ухаживали военные. Ей случалось бывать у полковыхъ дамъ, гдѣ чай подавали деньщики въ бѣлыхъ перчаткахъ, и гдѣ говорили объ оперѣ, о Михайловскомъ театрѣ, о карусели у артиллеристовъ и о лицахъ самаго высокаго положенія. Выйдя за маленькаго чиновника, Марья Петровна рѣшила, что она все-таки будетъ принимать у себя вечеромъ во фракахъ и съ эполетами. Въ Петербургѣ мѣщанскій аристократизмъ -- одно изъ самыхъ доступныхъ развлеченій. Марья Петровна приняла видъ дамы, сохранившей въ своемъ неудачномъ бракѣ привычки хорошаго общества. У нея появились очень личные поклонники, и она сочла самымъ хорошимъ тономъ назвать свою маленькую Машу -- Мери.
   

II.

   Но на двадцать лѣтъ Шелеховы постарѣли, а продолжительная борьба съ дороговизною, съ безденежьемъ, съ затрудненіями и щелчками всякаго рода, утомили даже Марью Петровну. Притомъ, въ пожилыхъ годахъ типъ департаментской салопницы какъ-то неизбѣжно беретъ верхъ надъ свѣтскими притязаніями. Марья Петровна опустилась, раскисла, и пріобрѣла брюзжащую хроническую раздражительность. Она убѣдилась, что жизнь ея испорчена, что мужъ загубилъ ее, и точно такъ же загубитъ и дочь.
   Впрочемъ, это какъ случится: иногда Марья Петровна обрушивалась съ плачущею бранью на Мери, попрекая ея связанными съ ея существованіемъ расходами, и раздражаясь, зачѣмъ ей скучно. Красивая, изящная, но не выданная замужъ, плохо одѣтая и скучающая Мери, представлялась ей какъ бы живою укоризною ихъ бѣдности, и она готова была одинаково злобствовать и на нее, и на мужа, смотря потому, кто подвертывался на очередь.
   Симъ Шелеховъ относился ко всему довольно спокойно, какъ человѣкъ обтерпѣвшійся, и съ самымъ невиннымъ удовольствіемъ приносилъ иногда домой мѣшокъ винограду или апельсиновъ, купленныхъ на лоткѣ. Это выходило почти трогательно, и Марья Петровна въ хорошую минуту старалась какъ бы даже преувеличить пріятное значеніе такого баловства.
   Мери никогда не роптала. Она иронизировала. Ей словно смѣшно было, что вотъ она сидитъ въ этой скучной комнатѣ, въ старенькой блузѣ и въ туфляхъ съ кривыми каблуками,-- она, такая хорошенькая и рожденная совсѣмъ для другой обстановки. Убѣжденіе, что судьба предназначила ее для чего-то иного, выросло вмѣстѣ съ Мери; это было даже не убѣжденіе, а какое-то почти физическое чувство, разлитое въ ея красотѣ, въ крови, въ нервахъ. И потому бѣдность и скука забавляли ее какъ нелѣпость, которая не можетъ же вѣчно продолжаться.
   Глаза ея уже нѣсколько минутъ были опущены все надъ одною и тою же страницею. Она не читала, ей только не хотѣлось перемѣнить положенія. Наконецъ, она отбросила книгу, потянулась всѣмъ тѣломъ и сдѣлала нѣсколько шаговъ по комнатѣ. За полу-открытою дверью отецъ что-то писалъ, обложенный бланками и вѣдомостями. Онъ сидѣлъ спиною къ ней, и его широкія сутуловатыя плечи, на которыхъ сморщился дурно сшитый пиджакъ, имѣли какой-то нестерпимо рабочій видъ. Глядя на нихъ, думалось, что онъ въ сущности очень любитъ это писанье, эти вѣдомости и дѣла въ синей обложкѣ, и эта мысль невольно раздражала. Мери только посмотрѣла, и прошла черезъ неосвѣщенную прихожую въ комнату матери.
   Тутъ бѣдность уже не давала себѣ труда спрятаться... Принадлежности домашняго житья, всякій скарбъ, надбитыя и разрозненныя мелочи, свободно расположились въ своемъ неряшливомъ безпорядкѣ. Отъ этого безпорядка казалось, что въ комнатѣ не хватаетъ воздуха, что нечѣмъ дышать.
   Марья Петровна, сидя на постели, гадала засаленными картами на бубновую даму.
   -- На меня? спросила Мери, почти презрительно улыбнувшись своими задорными губами.
   -- На кого жь мнѣ гадать какъ не на тебя, отозвалась Марья Петровна.-- Только все глупости. Вотъ что ты себѣ хочешь, а выходитъ интересный разговоръ съ трефовымъ королемъ. И при тузѣ -- подарокъ будетъ. И непремѣнно тебѣ быть скоро въ большомъ, въ. большомъ обществѣ.
   -- Ну, я примусь чулки штопать, а то у меня всѣ протоптаны, сказала Мери, но съ такою веселою ироніею, подъ которою почти не чувствовалась злость этого замѣчанія.
   -- Вотъ увидишь. А что жь ты думаешь, у кого-нибудь вечеръ будетъ, вотъ и пригласятъ.
   -- Тѣмъ болѣе, скоро Николинъ день, имянинниковъ сколько, продолжала такъ же весело Мери.
   -- Ужь какъ ты хочешь, а по картамъ выходитъ, подтвердила тономъ убѣжденія Марья Петровна.
   Мери постояла, глядя какъ мать снова разложила карты, и лицо ея по немногу приняло серьезное, задумчивое выраженіе.
   -- Мама, а что если Варвара Павловна не въ шутку говорила тогда... помните? сказала она вопросительно.-- Вѣдь въ сущности, что тутъ невѣроятнаго? Она женщина одинокая, богатая, избалованная, любитъ общество, ей очень удобно было бы имѣть подлѣ себя дальнюю родственницу, ради которой можно собирать гостей, и которая... которая даже могла бы помочь ей въ этомъ, потому что Варвара Павловна любитъ молодежь, а ей кажется за сорокъ... и много за сорокъ.
   Марья Петровна задумчиво отбирала парныя карты.
   -- Ужь не знаю, право, какъ ее понять... отвѣтила она черезъ минуту.-- Говорила кажется не въ шутку, а вотъ сколько времени прошло съ тѣхъ поръ, и все ничего. Да у нея вѣдь все на вѣтеръ: сегодня вздумаетъ, завтра забудетъ.
   Мери, наклонивъ голову, поправила измятую оборочку блузы.
   -- А вы отпустили бы меня? папа согласился бы? спросила она.
   -- Почему же не согласиться-то? Вѣдь тамъ свѣтъ, богатство какое. У нея въ домѣ одной мебели да всякихъ бездѣлушекъ, говорятъ, тысячъ на сто. И народъ каждый день толчется. Ты и во снѣ не видала какъ тамъ живутъ. Сказкою покажется!
   Мери какъ будто вздрогнула при этихъ словахъ.
   -- А сказки сбываются иногда! сказала она.
   Марья Петровна словно съ досадою смѣшала карты.
   -- Врутъ онѣ все, проклятыя, проговорила она.-- Вѣдь вотъ который разъ уже выходитъ перемѣна, и нечаянный интересъ, и веселое общество, и важная пожилая дама все думаетъ о тебѣ съ большимъ расположеніемъ,-- точно На-смѣхъ дразнятъ, право!
   

III.

   И вдругъ сказка сбылась. Варвара Павловна заѣхала такъ же неожиданно, какъ въ первый разъ, нарядная, соблазнительно шелестящая мягкими складками satin mervéilleux, улыбающаяся изъ подъ какой-то огромной шляпки съ цѣлымъ Фазаномъ на боку, и рѣшительно отрицающая свои сорокъ съ лишнимъ лѣтъ. Отъ ея разбѣгающихся глазъ, отъ ея перелетнаго и слегка крикливаго разговора, отъ безпокойныхъ движеній ея плечъ, рукъ и таліи, отъ всей ея особы, вѣяло возбуждающимъ легкомысліемъ. Даже парфюмерная смѣсь, которою она душилась, имѣла особый, своевольный и безпокойный запахъ, про который старый Шелеховъ однажды оригинально выразился:
   -- И духи у нея какіе-то вздорные! т. п.
   И дѣйствительно, Варвара Павловна была восхитительнымъ воплощеніемъ вздорности, своеобычно и почти наивно мирившейся съ ея болѣе чѣмъ зрѣлою красотою*
   -- Мери, одѣвайтесь. Господи, отчего это у васъ такъ темно? У меня голова закружилась, пока я къ вамъ доѣхала. Но эти цвѣты совсѣмъ отнимаютъ свѣтъ, я къ вамъ вхожу точно слѣпая. Душечка, Марья Петровна, здравствуйте, я ее увожу.
   Она проговорила это съ непостижимою быстротою, наклоняясь къ зеркалу и усиливаясь что-нибудь разглядѣть сощуренными глазами.
   -- Увозите? Мери, слышишь? произнесла со скрытымъ волненіемъ Марья Петровна.
   -- Ну да, развѣ я не говорила? Обойщики ужасно задержали, вчера только кончили ея комнату. Но за то какъ сдѣлали! Я еще прибавлю кое-что, разныя мелочи. Сегодня намъ даютъ "Аиду", а Зизи больна, я возьму Мери. А потомъ у меня пьютъ чай. Но поскорѣе, я еще должна все показать. У меня подаютъ самоваръ прямо въ гостиную, на круглый столъ. Мери будетъ готовить сандвичи.
   Она повернулась къ дѣвушкѣ.
   -- Прелесть! чудо! произнесла она медленно, съ внезапною задумчивостью, какъ будто что-то соображая и мысленно прикидывая къ хорошенькой головкѣ Мери.-- Я научу васъ совсѣмъ иначе причесываться. Но вы въ блузѣ? Боже мой, когда жь вы будете готовы!
   Мери бросилась къ себѣ въ комнату. У нея было черное шелковое платье, жиденькое и не совсѣмъ свѣжее, но приличное. Она въ минуту одѣлась.
   -- А вѣдь папа дома нѣтъ, я ужь не знаю какъ же это безъ него! обратилась къ ней съ нерѣшительнымъ видомъ мать..
   -- А вы ему скажете! отвѣтила очень просто Мери.
   Въ каретѣ запахъ "вздорныхъ" духовъ чувствовался несравненно сильнѣе. Мери подумала, что неудивительно, если у Варвары Павловны дорогой закружилась голова. У нея у самой мысли какъ-то радостно путались и нѣмѣли.
   -- Я ужасно рада, что мнѣ пришла эта идея, говорила Варвара Павловна.-- Зизи очень милая дѣвушка, но на нее никогда нельзя положиться; гораздо лучше, когда кто-нибудь живетъ въ домѣ. Увидите, какъ вамъ будетъ весело. Тамъ у васъ должна быть страшная скука: когда я бываю, мнѣ кажется, что я задыхаюсь. Ахъ, мнѣ надо въ Морскую, я совсѣмъ забыла.
   Она бросилась въ. магазины, накупила кучу самыхъ разнообразныхъ и кажется совсѣмъ ненужныхъ вещей, такъ-что въ каретѣ у нихъ наконецъ повернуться нельзя было. Мери на все это улыбалась точно сквозь сонъ, и глядѣла ошеломленными глазами.
   -- Боже мой, но что это у васъ за шляпка! вдругъ воскликнула Варвара Павловна, въ первый разъ обративъ вниманіе на туалетъ дѣвушки.-- Вы не взяли другой? вамъ невозможно будетъ въ этой выѣзжать. Впрочемъ, у меня множество прошлогоднихъ; я вамъ выберу какую-нибудь къ лицу.
   Мери невольно подумала, что можно было бы не называть ихъ прошлогодними, а еще проще тутъ же заѣхать въ магазинъ и купить. Но она заставила себя, не останавливаться на этой мысли.
   Она была счастлива. Когда Варвара Павловна провела ее по всему дому, похожему на маленькій музей искусства и моды, когда она вошла въ свою новую комнату, отдѣланную розовымъ съ сѣрымъ атласомъ и кружевами, она всплеснула руками и бросилась на шею этой доброй волшебницѣ, принявшей ее въ свой очарованный замокъ.
   -- Ахъ, какъ тутъ хорошо, какъ тутъ хорошо, душечка Варвара Павловна! только и могла она проговорить.
   -- Зовите меня тетей, поправила Варвара Павловна, цѣлуя ее съ увлеченіемъ.-- Хотя наше родство очень дальнее, но такъ какъ-то лучше.
   

IV.

   Мери была какъ будто приготовлена къ наставшему въ ея жизни празднику. Все предыдущее очевидно было только случайною ошибкою. Эту ошибку наконецъ поправили, и она никогда не чувствовала себя такъ свободно, какъ въ своихъ новыхъ, не очень дорогихъ, но очень "миленькихъ" туалетахъ, и среди новой роскошной обстановки. Она тотчасъ поняла господствовавшій здѣсь тонъ и вкусъ. У Варвары Павловны было парадно и безалаберно; она держала себя съ капризнымъ своеволіемъ очень избалованной женщины, разъ навсегда рѣшившей, что о ней нельзя судить какъ о другихъ. Ей казалось что она дорожитъ свободою, что она очень оригинальна и что ее всѣ обожаютъ. Ее забавляла всякая нелѣпость, хотя бы это была кружка квасу, выпитая послѣ обѣда съ трюфелями и ананасами. Покойный мужъ, генералъ Лынскій, держалъ ее немножко строго, но овдовѣвъ еще въ молодыхъ лѣтахъ и сдѣлавшись распорядительницею отличнаго состоянія, она дала полную волю своему легкомыслію и своимъ причудамъ. Въ свѣтѣ къ такимъ барынямъ привыкаютъ. Надъ нею подсмѣивались и повторяли на ея счетъ всевозможныя сплетни, но находили, что съ нею весело, и что не стоитъ придавать значенія ея фантазіямъ. Разъ даже у нея въ ложѣ увидѣли цыганку, обыкновенную цыганку изъ хора, въ которую Варвара Павловна вдругъ какъ-то влюбилась. Такія выходки озадачивали, потомъ забывались. "Ну, она вѣдь извѣстна своими причудами", говорили снисходительно, и охотно продолжали бывать у нея и принимать ее.
   Впрочемъ, бывать въ "домахъ" Варвара Павловна не любила. Она предпочитала театры, пикники и рестораны. У подъѣзда ея чуть не каждый день звенѣли бубенчики. Дамскій кружокъ ея состоялъ изъ тѣхъ, которыя хотѣли веселиться во что бы то ни стало, и давно рѣшили, что доставленное самой себѣ удовольствіе гораздо важнѣе того, какъ будутъ говорить объ этомъ. Мужчины были всякіе и смѣнялись безпрестанно.
   Мери совсѣмъ закружилась. Послѣ поздняго обѣда, за которымъ всегда много пили и дурачились, Варвара Павловна везла ее въ театръ, а оттуда, на тройкахъ, на какой-нибудь импровизированный праздникъ, съ котораго возвращались по утру, чтобы проспать весь день. Эта жизнь до такой степени одуряла, что не было времени даже дать себѣ отчетъ: весело это или нѣтъ. Варвара Павловна была чрезвычайно довольна Мери.
   -- Я и не знала, что вы такая! говорила она ей, цѣлуясь съ увлеченіемъ.-- Я думала, что вы будете дикарка. А вы кажется такая же смѣлая, какъ я!
   Мери улыбалась.
   -- Какая же тутъ нужна смѣлость? Я просто хочу чтобы ко мнѣ поскорѣе привыкли.
   И къ ней дѣйствительно привыкли. Варвара Павловна называла ее племянницею; говорила, какъ она рада, что могла наконецъ взять ее совсѣмъ къ себѣ; обнаруживала очень много нѣжности къ ней, и иногда высказывала съ нѣкоторымъ оттѣнкомъ сожалѣнія:
   -- Но вѣдь дѣвушка что птичка, упорхнетъ изъ гнѣздышка!
   О семействѣ Мери никто не спрашивалъ, и никто кажется хорошенько не зналъ ея фамиліи. Ее обыкновенно называли m-lle Лынской.
   -- И очень естественно, потому что вы вся въ меня, говорила обыкновенно Варвара Павловна.-- У васъ мой характеръ. А впрочемъ, знаете, почему я такая? Потому что я больна, ужасно больна. У меня порокъ сердца, и каждую минуту могу умереть. Оттого мнѣ все равно, лишь бы забыться, завертѣться...
   И при этихъ словахъ она блѣднѣла, и глубокіе темные круги обрисовывались подъ безпокойными глазами.
   

V.

   Марья Петровна пріѣхала разъ по утру, когда еще всѣ спали, и съ очень важнымъ, даже властнымъ видомъ прошлась по всему дому. Ей казалось, что такъ надо себя держать передъ прислугою, и что она здѣсь уже не чужая. Въ большой гостиной она даже остановилась, встряхнула портьеру и показала сопровождавшему ее лакею, что въ глубинѣ складокъ есть пыль.
   -- Вытряхать непремѣнно надо, сказала она, поджимая губы.-- Вещь цѣнная, а у васъ пылится. Встать на табуретъ, да султаномъ и пройтись, и пройтись по всѣмъ складкамъ.
   Лакей только подбросилъ фартукомъ и усмѣхнулся въ сторону.
   .Мери приняла мать въ постели. Вчера вернулись поздно, и она съ трудомъ раскрывала слипавшіеся глаза. Отъ густыхъ на розовой подкладкѣ шторъ въ комнатѣ былъ распространенъ слабо окрашенный полусвѣтъ. Марья Петровна почти не узнала дочку: до такой степени ея головка, покоющаяся на обшитыхъ кружевами подушкахъ, показалась ей изящною и отмѣченною какою-то новою прелестью.
   -- Принцесса, вотъ право же принцесса! сказала она, любуясь.-- Тебѣ надо было бы родиться въ шелку да въ кружевахъ. Ишь лежитъ да потягивается, баловница!
   Ее снѣдало любопытство. Она подняла штору и оглядѣла каждый стулъ, каждую мелочь, даже раскрыла шкафъ и пересмотрѣла висѣвшія тамъ платья. Мери только улыбалась, поёживаясь почувствовавшими холодъ плечами.
   -- Ну, разскажи же, какъ живете, въ какомъ весельи вы тутъ дни проводите? приступила Марья Петровна, присаживаясь къ дочери на постель и наклоняясь, чтобы хорошенько разсмотрѣть кружева на бѣльѣ и пощупать полотно.
   Мери, окончательно проснувшаяся, съ оживленіемъ стала разсказывать. Ей самой давно хотѣлось подѣлиться впечатлѣніями, и пожалуй даже поразить мать совершенно новыми условіями, въ какія она попала. Марья Петровна слушала съ напряженнымъ любопытствомъ и какъ бы съ завистливою радостью.
   -- А молодежи-то много тутъ бываетъ? спросила она.
   -- Много! отвѣтила Мери.
   -- Надо присматриваться, можетъ быть кого-нибудь и пошлетъ судьба, прибавила значительнымъ тономъ Марья Петровна.-- Бываетъ, что такъ-то замужъ выходятъ.
   -- Ну, объ этомъ я еще не думала, сказала съ маленькимъ смѣхомъ Мери.
   -- А ты подумай, такъ же значительно посовѣтовала мать.-- Кто да кто чаще всего тутъ бываютъ?
   Мери назвала нѣсколько именъ. Марья Петровна прерывала ее вопросами: не такой-ли? военный или статскій?-- а о нѣкоторыхъ отъ себя поясняла: богатѣли, въ долгахъ-ли и вообще можно-ли думать, что располагаетъ жениться.
   -- Да какъ же это знать, мама! удивлялась Мери.
   -- И знать нечего, возражала Марья Петровна.-- Такіе-то, что невѣстъ высматриваютъ, и не женятся. А вотъ тотъ, кому во снѣ не снилось, влюбится вдругъ, одурѣетъ, да на третій день и присватается.
   Мери этотъ разговоръ все больше забавлялъ и занималъ. Она спрыгнула съ постели, накинула блузу и при матери стала умываться, смѣясь ея замѣчаніямъ и сама впадая въ тотъ же почти циническій тонъ.
   -- Сказки это все, мама! заключила она наконецъ, крѣпко вытирая полотенцемъ покраснѣвшее отъ холодной воды лицо.-- Тутъ все богатые, съ громкими именами да съ титулами, для меня жениховъ тутъ нѣтъ.
   -- Не тотъ женихъ, кто женихъ, а тотъ, кто женится, замѣтила на это нѣсколько философскимъ тономъ Марья Петровна.-- Не сумѣешь влюбить въ себя, чтоли? Посмотрись-ка въ зеркало: гдѣ они другую такую найдутъ? Ты вѣдь красавица, вотъ какъ на картинахъ бываетъ. Глаза, волосы, шейка, плечи, талія... а ручки-то, а ножки!
   Она повернула дочку къ зеркальному шкафу., въ которомъ во весь ростъ отразилась ея полуобнаженная фигура. Мери какъ будто даже стыдно стало, и она, смѣясь, все больше краснѣла.
   -- А сама развѣ не замѣтила еще, чтобы кому-нибудь особенно нравилась? спросила Марья Петровна.
   -- Ну что жь изъ того? я можетъ быть и всѣмъ нравлюсь, отвѣтила Мери, и прибавила какъ бы съ нѣкоторымъ усиліемъ:-- вчера князь Райволовъ мнѣ такъ напѣвалъ и такіе глаза дѣлалъ...
   Марья Петровна мгновенно оживилась.
   -- Райволовъ? князь? это кто же такой? военный? молодой? какого полка? закидала она вопросами.-- Я фамиліи-то этой не слыхала, странная какая-то.
   -- Говорятъ, чухонская, засмѣялась Мери.
   -- А что жь такое? коли князь, такъ хоть чухонскій, а все-таки князь, замѣтила мать.
   -- Да нѣтъ, онъ молодой, блестящій и навѣрное богатый, и нивѣсть что о себѣ думаетъ, объяснила тономъ отреченія и какъ бы скрытой досады Мери.-- Увидѣлъ новое лицо, захотѣлось полюбезничать, а завтра и не взглянетъ можетъ быть.
   -- А ты вотъ сдѣлай, чтобы взглянулъ, умна будешь, произнесла серьезно Марья Петровна.-- Коли сразу понравилась, тутъ не прозѣвай только, и оглянуться не успѣютъ, какъ княгинею сдѣлаешься.
   -- Ахъ, мама, какія вы сказки разсказываете! повторила съ натянутымъ смѣхомъ Мери.
   -- А сама что когда-то сказала? "Сказки-то сбываются", напомнила мать.
   

VI.

   Варвара Павловна ждала князя Райволова къ обѣду. Онъ не пріѣхалъ.
   -- Я знаю, что сдѣлать, я приглашу его въ ложу: сегодня Сара Бернаръ въ первый разъ играетъ въ "Frou-Frou", сказала Лынская, и тотчасъ написала записку и приказала розыскать съ нею князя, гдѣ бы онъ ни былъ.
   Мери привыкла жъ внезапнымъ неудержимымъ капризамъ своей доброй волшебницы. Желаніе видѣть Райволова во что бы то ни стало не должно было удивлять ее. И между тѣмъ, со свойственнымъ женщинѣ чутьемъ, она поняла въ этомъ желаніи что-то больше обыкновеннаго мимолетнаго каприза.
   -- Онъ вѣроятно уже раньше приглашенъ къ кому-нибудь, сказала она незначительнымъ тономъ.
   -- Все-равно онъ пріѣдетъ, отвѣтила Іынская, шевельнувъ бровями.
   Черезъ минуту она сама вернулась къ этому разговору.
   -- Онъ прежде часто у меня бывалъ, потомъ изъ за какихъ-то пустяковъ пересталъ... объяснила она.-- У него безмѣрное самолюбіе, и онъ отвратительно избалованъ женщинами и карьерою. Его надо приручать какъ упрямаго звѣрка. Пожалуйста, будьте съ нимъ полюбезнѣе, мнѣ хочется, чтобъ ему нравилось бывать у меня.
   Мери сбоку бросила на нее вопросительный взглядъ. Ее удивляла такая простота соображеній и средствъ. Развѣ Варвара Павловна не замѣтила его исключительнаго вниманія къ Мери? Или она считаетъ ее до такой степени не опасною, что рѣшается пользоваться ею, какъ приманкою, которую можно устранить во всякую минуту?
   Въ концѣ перваго акта Райволовъ вошелъ въ ложу. Это былъ мужчина высокаго роста и довольно интересной наружности. Военная щеголеватость и нѣкоторые признаки Фатовства какъ будто шли къ его нерусскому лицу. Но какое это было лицо -- нѣмецкое, шведское, польское, армянское, или, какъ говорили -- чухонское, опредѣлить было бы трудно. О происхожденіи и національности Райволова вообще не знали, также какъ и о томъ, съ какихъ поръ и почему съ его странною фамиліею соединялся княжескій титулъ.
   Отецъ его. уже умершій, занималъ небольшую придворную должность, изъ разряда хозяйственныхъ. По смерти его, молодой князекъ былъ помѣщенъ въ пажескій корпусъ, гдѣ отличался похвальнымъ прилежаніемъ и благонравіемъ. Воспитатели ставили его въ образецъ и по Фронтовой, и по классной части. По субботамъ его охотно брали къ себѣ въ нѣкоторыхъ семействахъ. Изъ этихъ хожденій въ отпускъ образовались отношенія. У молодаго камеръ-пажа оказались покровители и покровительницы. Выпущенный въ кавалерійскій полкъ, онъ сразу вступилъ въ ту привилегированную колею, на которой къ тридцати годамъ обязательно являются и вензеля, и густые эполеты, и видная штабная должность.
   Имѣлъ-ли онъ средства? Надъ этимъ вопросомъ многіе напрасно ломали себѣ голову. Посѣщавшіе его допускались только въ одну комнату, но эта комната была очень мило обставлена. Онъ держалъ лошадей ш довольно часто покупалъ и продавалъ ихъ, и какъ предполагали -- не безъ выгоды. Денегъ ни у кого не занималъ, а занять у него никому не пришло бы въ голову. Иногда, въ хорошо разсчитанную минуту, онъ обнаруживалъ тотъ поддѣльный шикъ, который составляетъ высшее искусство людей, стремящихся поставить себя выше своего дѣйствительнаго положенія.
   Въ сущности онъ имѣлъ одно огромное преимущество передъ многими: онъ былъ наглъ, и въ низменной сферѣ отношеній дѣйствовалъ наглостью, но въ свѣтѣ умѣлъ казаться утонченнымъ до аристократизма.
   

VII.

   Мери еще совсѣмъ не привыкла къ театру: прежде ее брали туда такъ рѣдко... И вдругъ Сара Бернаръ, до тѣсноты переполненная зала, ропотъ и безмолвіе возбужденнаго вниманія, пахучій жаръ въ воздухѣ, брилліанты на сценѣ, брилліанты въ ложахъ... Вея взволнованная, она не шевелилась, не мигала. Она не могла отвести глазъ отъ этой необыкновенной женщины, въ личности которой выразилась съ болѣзненною силою особая, одуряющая поэзія вѣка, -- поэзія виртуозности, красиваго цинизма, капризовъ скучающаго артистическаго своеволія, бѣшеныхъ денегъ и сумасшедшихъ туалетовъ. Чудный голосъ этой женщины заставлялъ мечтать, измѣнчивое выраженіе ея лица дразнило.
   Варвара Павловна ахала, пораженная знаменитымъ золотистымъ "халатикомъ втораго дѣйствія, опутаннымъ шнурами