# В. Авсеенко. Злой дух. Роман. Томы I и II. Москва 1882-83

Василий Григорьевич Авсеенко

В. Авсѣенко. Злой духъ. Романъ. Томы I и II. Москва 1882--83.

Нельзя не позавидовать романистамъ, въ родѣ г. Авсѣенко, и нельзя также не порадоваться по ихъ поводу за читателя. Не талантами своими они внушаютъ намъ зависть -- таланты ихъ, въ большинствѣ, весьма не высокаго калибра. Но намъ представляется въ высшей степени драгоцѣнной, чрезвычайно завидной возможность для писателя касаться безтрепетно какихъ угодно сферъ и сторонъ нашей жизни, эта широкая свобода изображенія и обсужденія, свобода, которая для мысли, для искуства, все равно, что чистый воздухъ для легкихъ. Г. Авсѣенко, надо отдать ему эту справедливость, очевидно, хорошо понимаетъ всѣ выгоды своего положенія и пользуется ими широко. Въ его романѣ читатель встрѣчаетъ лицъ самыхъ различныхъ положеній, взглядовъ, образованія -- высшихъ администраторовъ, журналистовъ, дамъ свѣта, дамъ полусвѣта, нигилистовъ, земскихъ дѣятелей, адвокатовъ, биржевыхъ дѣльцовъ, агентовъ польской "справы" и пр., и пр. Г. Авсѣенко не касается только народа, вообще такъ называемыхъ "низшихъ" классовъ населенія, и прекрасно, разумѣется, дѣлаетъ, что не касается. Соотвѣтственно этому разнообразію персонажей, романъ г. Авсѣенко поражаетъ разнообразіемъ картинъ и положеній. Это какая-то богатая (количествомъ, а не качествомъ) панорама, въ которой картины проходятъ передъ вами длинной вереницей, очень часто, какъ въ настоящей панорамѣ, не имѣя между собою никакой связи, никакого соотношенія. Вотъ, изволите видѣть, городъ Парижъ, въ которой поѣдешь -- угоришь, а вотъ Кіево-Печерская лавра. Вотъ берлинскій конгрессъ, вотъ полицейскій обыскъ въ "конспиративной квартирѣ", вотъ пріемная вліятельнѣйшаго администратора, вотъ подобострастная встрѣча губернаторомъ и полицеймейстеромъ репортера столичной газеты (да, у г. Авсѣенки есть и такая фантастическая картина), вотъ зала судебнаго засѣданія, убійство генерала Мезенцова, митингъ русскихъ и польскихъ эмигрантовъ и пр., и пр. Съ извѣстной точки зрѣнія и при извѣстномъ уровнѣ литературнаго вкуса и развитія, все это "страсть какъ интересно", хотя, конечно, далеко не такъ, какъ интересны романы неподражаемаго Понсонъ-дю-Террайля и великаго Габоріо.

Вотъ, между прочимъ, почему мы сказали выше, что романы гг. Авсѣенокъ даютъ намъ поводъ радоваться за читателя (т. е. за настоящаго читателя), за его умственные и нравственные интересы: такіе писатели, какъ г. Авсѣенко, довольно успѣшно служатъ этимъ интересамъ, хотя и совершенно отрицательнымъ путемъ. Въ самомъ дѣлѣ, если писатель съ полнымъ желаніемъ и на всемъ своемъ просторѣ усердно старается вложить въ голову читателя свои излюбленныя воззрѣнія и если изъ всѣхъ этихъ стараній выходитъ одно только балаганное представленіе, хотя бы то и "занятное" -- это значитъ не то только, что безсиленъ самъ писатель, но главнымъ образомъ то, что безсильны его тенденціи. Правда, у г. Авсѣенки гораздо больше усердія и старанія, нежели художественнаго таланта, въ силу чего какъ-нибудь скрасить, облагообразить свои тенденціи, найдти для нихъ сколько нибудь привлекательную обстановку авторъ рѣшительно не въ состояніи. Но далеко не все, однако же, въ этомъ случаѣ можетъ быть отнесено къ личному безсилію автора, а должно быть приписано чрезвычайной трудности, почти невозможности самой задачи. "Какихъ ни вымышляй пружинъ, чтобъ мужу було уму драться, не можно вѣкъ носить личинъ и истина должна открыться". Какъ сказать обществу, какъ убѣдить читателя, что только сытые и обезпеченные люди имѣютъ право претендовать на человѣческое существованіе, на развитіе своего духа и своей мысли, что большинство фатально осуждено играть роль наковальни для нѣсколькихъ счастливыхъ молотовъ, что наши стремленія къ прогрессу, къ справедливости, не болѣе какъ мальчишескія идеи? Много нужно такта и таланта, чтобы сказать это, не вызывая негодованія или презрѣнія къ себѣ, и г. Авсѣенко, весь "талантъ" котораго заключается въ старательности да усердіи, говоритъ именно это и еще многое другое, равносильнаго достоинства. Результатъ естественъ: ничѣмъ почти не прикрытыя, тенденціи нашего безхитростнаго романиста являются во всемъ своемъ натуральномъ безобразіи, которое и пугаетъ, и отталкиваетъ читателя. Въ этомъ -- главнѣйшая заслуга г. Авсѣенко и въ этомъ причина нашей "радости", нашей увѣренности, что всякій не окончательно беззащитный въ умственномъ отношеніи читатель сразу пойметъ всѣ аллюры и подходы автора -- пойметъ, и съ негодованіемъ отвернется.

Строго говоря, такого серьёзнаго чувства, какъ негодованіе, г. Авсѣенко вовсе даже не заслуживаетъ. Какъ писатель, онъ живѣйшимъ образомъ напоминаетъ собою одного изъ вводныхъ персонажей "Злого духа", камердинера Антипыча, отличавшагося такими свойствами: "короткіе сѣдые волосы и мелкія морщинки по всему гладко-выбритому лицу придавали добродушный и нѣсколько смѣшной видъ этой головѣ, ушедшей въ твердые коленкоровые воротнички. Узкія старческія губы не то, чтобъ улыбались, но хранили характерную складку, обличающую вѣрнаго и взысканнаго милостью раба. Это и былъ рабъ -- Антипычъ, личный камердинеръ Григорія Никитича, приставленный къ нему еще съ дѣтства и оставшійся рабомъ наперекоръ эманципаціи, мировымъ посредникамъ и всему, что передѣлало русскую жизнь. Когда управляющему было некогда, его "ставили" къ столу и онъ долженъ былъ тасовать, собирать и выкладывать карты "за болвана". Генералы даже больше любили играть съ нимъ, чѣмъ съ управляющимъ, потому что при немъ можно было все говорить. Было несомнѣнно, что Антипычъ глубоко раздѣляетъ взгляды и мнѣнія комитета (такъ называли трехъ старыхъ генераловъ, постоянно игравшихъ вмѣстѣ въ вистъ), а чего не понимаетъ, то для него какъ бы существуетъ. Но, вистуя съ генерлами, онъ долженъ былъ все время стоять" (I, 20). Эта характеристика стараго камердинера есть характеристика, повторяемъ, самого автора. Подобно Антипычу, г. Авсѣенко сохранилъ, "наперекоръ всему, что передѣлало русскую жизнь", совершенно дореформенную или, говоря его же выраженіемъ, рабскую физіономію. Совершенно по камердинерски, онъ гнушается "сѣрымъ народомъ", "чернядью" и льнетъ къ барамъ и генераламъ. Онъ, какъ Антипычъ, "глубоко раздѣляетъ взгляды и мнѣнія" извѣстныхъ сферъ и если позволяетъ себѣ иногда повистовать съ ними, то, во-первыхъ, всегда только "за болвана", а, во-вторыхъ, непремѣнно "стоя". Эта роль не возмущаетъ, а восхищаетъ его, какъ и преданнаго Антипыча. Но есть и серьёзное различіе между Антипычемъ и г. Авсѣенко: для перваго, "чего онъ не понимаетъ, то для него какъ бы не существуетъ", тогда какъ второй свободно "докладываетъ" и о томъ, что видѣлъ, и о томъ, чего не видалъ, и о томъ, что понимаетъ, и о томъ, до чего ему во вѣки вѣковъ не дорости. Все это мы говоримъ отнюдь не изъ желанія "отдѣлать" г. Авсѣенку, а совершенно серьёзно. Тоже самое, только въ гораздо болѣе рѣзкой формѣ, говорилъ о г. Авсѣенкѣ его собратъ по журналу и отчасти единомышленникъ, Достоевскій, въ сбоемъ "Дневникѣ писателя". Достоевскій называлъ г. Авсѣенку "коленкоровыхъ манишекъ безпощаднымъ ювеналомъ", указывалъ на его "молитвенное", "колѣнопреклоненное" благоговѣніе передъ громкими титулами, густыми эполетами. блестящими экипажами, шуршащими шлейфами, духами, брилліантами и т. д.-- благоговѣніе истинно камердинерское. Достоевскаго, какъ крупнаго и самостоятельнаго художника, очевидно возмутила та роль литературнаго Антипыча, которую взялъ на себя его единомышленникъ, роль, унижавшая и безчестившая идеи, которыя были Достоевскому дороги. Послѣднее обстоятельство насъ, разумѣется, не огорчаетъ, его нельзя не признать въ смыслѣ фактическомъ, нельзя не понять той горячности, съ какой Достоевскій взъѣлся -- именно "взъѣлся, на своего соратника, и это дастъ намъ мѣрку беллетристической и публицистической ловкости г. Авсѣенки.

Такова физіономія г. Авсѣенки, таковы его вкусы и его манера. А въ чемъ заключаются его идеалы, положительные и отрицательные? Къ одному изъ своихъ персонажей, нѣкоему Зиновьеву, помѣщику и отставному статскому совѣтнику, авторъ проникнутъ особеннымъ у важеніемъ, не камердинерскою преданностью (Зиновьевъ и не чиновенъ и не богатъ) а именно уваженіемъ: это человѣкъ "настоящій", по мнѣнію г. Авсѣенко, дѣятель, какихъ именно и нужно Россіи въ настоящую трудную пору. Къ удивленію читателя, Зиновьевъ на всемъ протяженіи длиннѣйшаго ронана только тѣмъ и занимается, что пріиски ваеіъ разныя хцв^ыя оправданія своему систематическому, абсолютному ничего недѣланію. Прежде всего Зиновьевъ вздыхаетъ о дѣятельности. "Безрадостныя, злыя мысли вихренъ кружились въ его унѣ. "Ахъ, еслибъ я здѣсь не безъ дѣла толкался, еслибы въ ноемъ паспортѣ не былъ прописанъ отставной статскій совѣтникъ"... думалъ онъ, разгораясь давно усмиреннымъ въ немъ желаніемъ власти, не той власти, которою тѣшится честолюбивая ничтожность, замученная въ душномъ воздухѣ интриги чиновная свѣсь: ему хотѣлось большого тяжелаго дѣла, бодро поднятого ради нуждающейся, оскорбленной, расхищаемой Россіи. И нѣтъ такого дѣла, нѣтъ" (I, 201). Но какого же собственно "дѣла" хотѣлось бы Зиновьеву? "Большого" и "тяжелаго" -- едва ли это можетъ считаться опредѣленіемъ. Черезъ нѣсколько страницъ между Зиновьевымъ и однимъ маститымъ дипломатомъ происходитъ такая сцена:

"Маститый дипломатъ задумчиво повелъ глазами и вдругъ остановилъ ихъ на Зиновьевѣ.

"-- А вы попрежнему не хотите служить? обратился онъ къ нему.-- Теперь люди нужны, я могъ бы сейчасъ же зачислить васъ...

Зиновьеву показалось какъ будто по губамъ его скользнула тонкая усмѣшка.

"-- Нѣтъ, благодарю васъ, сказалъ онъ поспѣшно:-- я на дняхъ уѣду отсюда и подальше. На этой Голгоѳѣ мнѣ не втерпежь становится" (I, 206).

Приведемъ также отрывокъ изъ письма Зиновьева къ одному изъ его друзей:

"Вы звали меня къ дѣлу, вы показывали мнѣ Россію не такою. какою мы оба ее знали, а такою, какъ живописало ее ваше горячее сердце, ваше глубокое чутье идеала, ваша вѣчно творящая мысль. И вотъ опять, съ несказанной тоской и болью я повторяю вамъ: нѣтъ, нѣтъ и нѣтъ! Я уѣзжалъ изъ Россіи съ тѣмъ, чтобъ осенью быть въ Петербургѣ и (сознаюсь со стыдомъ) присмотрѣться, нельзя ли, въ самомъ дѣлѣ, пристроить себя къ какому-нибудь дѣлу, отстать отъ своего злостнаго тунеядства, которымъ вы меня такъ много попрекали, однимъ словомъ, сдѣлаться такимъ же полезнымъ человѣкомъ, какъ всѣ. Вмѣсто этого, у меня теперь только одно желаніе; забыть васъ всѣхъ, не васъ лично, мой дорогой другъ, но всѣхъ вашихъ полезныхъ людей, людей дѣла, добрыхъ гражданъ, усердно служащихъ родинѣ, и на этой службѣ достигшихъ или достигающихъ степеней извѣстныхъ. И потому я ѣду, ѣду какъ можно дальше" (I, 220).

А вотъ отрывокъ изъ еще болѣе интимныхъ размышленій Глѣба Дмитрича Зиновьева: "О Петербургѣ онъ не могъ думать безъ отвращенія. Что онъ сталъ бы тамъ дѣлать? Толкаться по гостиннымъ, по обѣдамъ, слушать итальянцевъ или смотрѣть михайловскіе бенефисы, спорить съ людьми, у которыхъ мысли расчесаны, какъ волосы съ проборомъ à l'anglaise, и только линяютъ или вылѣзаютъ изъ году въ году? Или запереться въ деревнѣ и ждать, ждать годы, десятки лѣтъ, пока Волга-матушка вспять потечетъ, пока брызнетъ живая вода, раздастся могучее слово, отъ котораго изъ конца въ конецъ встрепенется великая страна и встанетъ, какъ сказочный богатырь, на свои распеленатыя ноги?" "Но вѣдь будетъ же это когда нибудь, будетъ!" повторялъ Глѣбъ Дмитричъ, чувствуя, что не ждать этого часа, не вѣрить въ него, было бы уже слишкомъ безсмысленно" (I, 222).

Мы могли бы привести еще очень много подобныхъ выходокъ Зиновьева, но дѣло отъ того не уяснилось бы болѣе, потому что всѣ эти выходки на одинъ ладъ. На этомъ-то персонажѣ и сосредоточены главнѣйшія симпатіи автора, который окружаетъ своего любимца даже нѣкоторымъ героическимъ ореоломъ. О вкусахъ, конечно, не спорятъ, но о симпатіяхъ, имѣющихъ общественный смыслъ, поспорить даже очень можно, потому что такія симпатіи имѣютъ идейную, тенденціозную подкладку. Чѣмъ прельстилъ Зиновьевъ г. Авсѣенко? Если угодно, въ немъ есть дѣйствительно симпатичныя черты, какъ, напримѣръ, это желаніе поработать "ради нуждающейся, оскорбленной, расхищаемой Россіи". Но вѣдь это только хорошія слова. Зиновьевъ усматриваетъ, напримѣръ, "оскорбленіе" Россіи въ берлинскомъ договорѣ, но наотрѣзъ отказывается отъ предложенія вліятельнаго дипломата принять участіе въ дипломатической дѣятельности: это для него "Голгоѳа". Онъ возмущается "расхищеніемъ" Россіи, но почти всѣ его связи, его знакомства не выходятъ изъ круга "расхитителей", съ которыми онъ если не друженъ особенно, то и не враждуетъ открыто. Онъ говоритъ, наконецъ, о "нуждающейся" Россіи и, не ударивши со своей стороны палецъ о палецъ въ этомъ смыслѣ, съ высокомѣрной ироніей къ людямъ, которые, какъ нѣкто Извоевъ, какъ кое-кто изъ земцевъ, не потеряли надежды сдѣлать хоть что-нибудь въ этомъ отношеніи для народа. Зимовьеву противно его "злостное тунеядство" и въ то же время у него "одно желаніе: забыть всѣхъ вашихъ полезныхъ людей, людей дѣла, добрыхъ гражданъ, усердно служащихъ родинѣ" -- до того они ему антипатичны! Петербургъ онъ ненавидитъ, но, какъ оказывается въ концѣ романа, не за то ненавидитъ, что въ этомъ городѣ нѣтъ будто бы ничего, кромѣ итальянской оперы и михайловскихъ бенефисовъ, а за "дурной запахъ" (II, 443), въ переносномъ, разумѣется, смыслѣ, за запахъ либерализма, который, быть можетъ, дѣйствительно дуренъ, но который, во всякомъ случаѣ, доказываетъ, что Петербургъ не одними бенефисами занятъ. Въ заключеніе Зиновьевъ желаетъ, чтобы матушка-Волга вспять побѣжала, и не даромъ желаетъ, потому что всѣ вообще его мнѣнія носятъ круто-реакціонный оттѣнокъ и въ то же время съ горячностью толкуетъ о наступленіи времени, когда "страна встанетъ на свои распеленатыя ноги". Что все это такое? Какого человѣка намъ рекомендуютъ, какъ образцоваго? Съ одной стороны, это какъ бы Мефистофель, который все, что предъ собою видитъ, или презираетъ, или ненавидитъ, а съ другой стороны, это какъ бы неудавшійся честолюбецъ, все озлобленіе котораго происходитъ отъ того, что онъ статскій совѣтникъ въ отставкѣ, а не тайный совѣтникъ на видномъ посту; съ одинаковымъ правомъ онъ можетъ показаться однимъ -- мученикомъ своего пламеннаго цивическаго чувства, а другимъ -- зауряднымъ хлыщемъ и лѣнтяемъ-эпикурейцемъ, который драпируетъ свою лѣнь въ красивую тогу человѣка, стоящаго "выше среды"; то онъ напоминаетъ собою доморощеннаго Тимова, разочаровавшагося въ людяхъ и удаляющагося отъ нихъ въ пустыню, а то -- и гораздо чаще -- представляется человѣкомъ, который просто съ жиру бѣсится, съ жиру хандритъ и будируетъ. Это въ одно и то же время и пессимистъ, и оптимистъ, и какъ будто фанатикъ, и какъ будто индифферептистъ, а настоящая правда состоитъ въ томъ, что интересный Зиновьевъ -- простая маріонетка, скверно сдѣланная и безвкусно убранная для большаго эффекта различными разноцвѣтными лоскутками, завалившимися въ чуланахъ стараго байронизма и новѣйшаго патріотизма. Ничѣмъ и никѣмъ нестѣсняемый, поставленный въ исключительно благопріятныя условія, г. Авсѣенко не съумѣлъ ровно ничего сказать, не съумѣлъ пристроить своего героя ни къ какой дѣятельности, если не считать таковой брюзжаніе на всѣхъ и вся до ожиданія того, что Волга матушка вспять побѣжитъ.

Это нетолько не случайно, но и очень характерно не для одного только г. Авсѣенко, а для цѣлой извѣстной группы или партіи нашей. Г. Авсѣенко слабо, неумѣло мотивировалъ недовольство Зиновьева современной, пореформенной Россіей, но самое это недовольство изображено г. Авсѣенко тѣмъ успѣшнѣе, что оно раздѣляется и самимъ авторомъ. Г. Авсѣенко брюзжитъ нисколько не хуже Зиновьева. Новые суды, дѣятельность земствъ, журналистика, либеральныя идеи и стремленія -- все, однимъ словомъ, что выросло и органически развилось на почвѣ вспаханной крестьянской реформой -- все это доставляетъ обильную пишу для его "сатирическаго ума". Онъ, совершенно какъ Зимовьемъ, мечтаетъ обратить вспять Волгу-матушку, хотя даже не намекаетъ, какими средствами это можно было бы сдѣлать. Въ этомъ отношеніи онъ стоитъ ниже даже Фамусова и Скалозуба, изъ которыхъ первый предлагалъ, "чтобы зло пресѣчь -- собрать всѣ книги да и сжечь", а другой обѣщалъ фельдфебеля въ Вольтеры дать. У г. Авсѣенко нѣтъ даже такой программы, какъ нѣтъ ее и у Зиновьева. Для нихъ духъ нашего времени безусловно "злой духъ", потому что, въ концѣ-концовъ и несмотря ни на что, онъ все же духъ освободительный и прогрессивный.


"Отечественныя Записки", No 9, 1883