Аверченко Аркадий Тимофеевич
Чудеса в решете

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Эхо церкви Феличе
    Пирамида Хеопса
    Американец
    Резная работа
    Драма в семье Бырдиных
    Отчаянный человек
    Первый анекдот обо мне
    Как женился Понасюк
    Окружающие нас
    Знатоки женского сердца
    Роковой Воздуходуев
    Материнство
    Профессионал
    Исповедь, которая облегчает
    Кустарная работа
    Те, которые действуют на нервы
    Приезжий Сельдяев
    Необыкновенный человек
    Чеховианец
    Самоновейшие воспоминания о Чехове
    Плакучая ива
    Рассказ о Ниночке Крохиной
    Ласковые рассказы
    Семь часов вечера
    Блины Доди
    Страшный мальчик

  

Аркадій Аверченко

Чудеса въ рѣшетѣ

Изданіе журнала "Новый сатириконъ"

OCR Бычков М. Н.

http://az.lib.ru

[]

  

ОГЛАВЛЕНІЕ

  

ОТДѢЛЪ I

  
   Эхо церкви Феличе
   Пирамида Хеопса
   Американецъ
   Рѣзная работа
   Драма въ семьѣ Бырдиныхъ
   Отчаянный человѣкъ
   Первый анекдотъ обо мнѣ
   Какъ женился Понасюкъ
  

ОТДѢЛЪ II

  
   Окружающіе насъ
   Знатокъ женскаго сердца
   Роковой Воздуходуевъ
   Материнство
   Профессіоналъ
   Исповѣдь, которая облегчаетъ
   Кустарная работа
  

ОТДѢЛЪ III

  
   Тѣ, которые дѣйствуютъ на нервы
   Пріѣзжій Сельдяевъ
   Необыкновенный человѣкъ
   Чеховіанецъ
   Самоновѣйшія воспоминания о Чеховѣ
   Плакучая ива
   Разсказъ о Ниночкѣ Крохиной
  

ОТДѢЛЪ IV

  
   Ласковые разсказы
   Семь часовъ вечера
   Блины Доди
   Страшный мальчикъ
  

ОТДѢЛЪ I

  

ЧУДЕСА ВЪ РѢШЕТѢ

  

ЭХО ЦЕРКВИ ФЕЛИЧЕ

  
   Однажды лѣтнимъ вечеромъ мы съ пріятелемъ сидѣли за столикомъ въ саду и, попивая теплое красное вино, глазѣли на открытую сцену.
   Дождь, упорно стучавшій по крышѣ веранды, на которой мы сидѣли; необозримое снѣжное поле не занятыхъ никѣмъ бѣлыхъ столиковъ; рядъ самыхъ замысловатыхъ "номеровъ" демонстрировавшихся на открытой сценѣ; и, наконецъ, живительное теплое бордосское -- все это настраивало нашу бесѣду на самый глубокомысленный, философическій ладъ.
   Прихлебывая вино, мы дружно цѣплялись за каждое пустяковое обычное явленіе окружающей насъ жизни и тутъ же, сблизивъ носы, принимались его разсматривать самымъ внимательнымъ образомъ.
   -- Откуда берутся акробаты? -- спросилъ мой пріятель, поглядывая на человѣка, который только что уперся рукой въ голову своего партнера и немедленно же поднялъ вверхъ ногами все свое затянутое въ лиловое трико тѣло. -- Вѣдь просто такъ, зря, они же акробатами не дѣлаются. Почему, напримѣръ, ты не акробатъ или я не акробатъ?
   -- Мнѣ акробатомъ быть нельзя, -- резонно возразилъ я. -- Мнѣ разсказы нужно писать. А вотъ почему ты не акробатъ -- я не знаю.
   -- Да я и не знаю, -- простодушно подтвердилъ онъ. -- Просто не приходило въ голову. Вѣдь, когда въ юности предназначаешь себя къ чему нибудь, то акробатическая карьера какъ-то не приходитъ въ голову.
   -- А вотъ имъ же -- пришла въ голову?
   -- Да. Дѣйствительно это странно. Такъ иногда хочется пойти за кулисы къ акробату и разспросить его -- какъ это ему вздумалось сдѣлать карьерой -- ежевечернее влѣзаніе на голову своему ближнему.
   Дождь барабанилъ по крышѣ веранды, оффиціанты дремали у стѣнъ, мы тихо бесѣдовали, a въ это время на сценѣ уже появился "человѣкъ-лягушка". Былъ онъ въ зеленомъ костюмѣ съ желтымъ лягушечьимъ брюхомъ и даже съ картонной лягушечьей головой. Прыгалъ, какъ лягушка -- и, вообще, ничѣмъ отъ обыкновенной лягушки, кромѣ размѣра, не отличался.
   -- Вотъ возьми -- человѣкъ-лягушка. Сколько ихъ, такихъ "человѣковъ -- чего нибудь" бродитъ по свѣту: человѣкъ-страусъ, человѣкъ-змѣя, человѣкъ-рыба, чело вѣкъ-каучукъ. Спрашивается: какъ всякій такой человѣкъ могъ добраться до рѣшенія -- сдѣлаться человѣкомъ-лягушкой? Осѣнила ли его эта мысль сразу, когда онъ мирно сидѣлъ на берегу тинистаго пруда, наблюдая дѣйствія просто-лягушекъ... Или эта мысль постепенно, исподволь росла въ немъ и крѣпла.
   -- Я думаю -- сразу. Осѣнило.
   -- А, можетъ быть, у него съ дѣтства было стремленіе къ лягушечьей жизни и только вліяніе родителей удерживало его отъ этого ложнаго шага. Ну, a потомъ... Эхъ, молодость, молодость! Потребуемъ еще одну, -- хорошо?
   -- Молодость?
   -- Бутылку. А это кто, въ клѣтчатомъ пальто съ громадными пуговицами, въ рыжемъ парикѣ? Ахъ, эксцентрикъ! Замѣть, у нихъ уже есть свои освященные временемъ пріемы, традиціи и правила. Напримѣръ -- эксцентрикъ долженъ быть непремѣнно въ рыжемъ парикѣ. Почему? Богъ его знаетъ! Но это хорошій клоунскій тонъ. Затѣмъ -- появляясь на сценѣ, онъ никогда не сдѣлаетъ ни одного цѣлесообразнаго поступка. Всѣ его жесты и шаги должны быть явно безсмысленны, обратно-пропорціональны здравому смыслу. Чѣмъ безсмысленнѣе -- тѣмъ большій успѣхъ. Погляди: ему нужно закурить папиросу... Онъ беретъ палочку, третъ ее о лысину -- палочка зажигается. Онъ закуриваетъ папиросу, a горящую палочку прячетъ въ карманъ. Теперь ему нужно погасить папиросу. Какъ онъ это дѣлаетъ? Беретъ сифонъ содовой воды и пускаетъ струю на тлѣющую папиросу. Кто въ дѣйствительной жизни зажигаетъ спички о голову и гаситъ папиросу съ помощью сифона? Онъ хочетъ разстегнуть пальто... Какъ онъ это дѣлаетъ? Какъ другіе люди? Нѣтъ! Онъ вынимаетъ изъ кармана громадныя ножницы и отстригаетъ ими пуговицы. Смѣшно? Ты смѣешься? А знаешь, почему люди смѣются, глазѣя на это? Психологія ихъ такова: о, Боже, какъ глупъ этотъ человѣкъ, какъ онъ неуклюжъ!.. А вотъ я не такой, я умнѣе. Я зажгу спичку о спичечную коробку и разстегну пальто обычнымъ способомъ. Тутъ просто звучитъ замаскированная молитва фарисея; благодарю тебя, Господи, что я не похожъ на него.
   -- Богъ знаетъ, что ты такое говоришь...
   -- Да ужъ вѣрно, братъ, вѣрно. Жаль, что надъ этимъ никто не задумывается... Ну, вотъ посмотри: его партнеръ хочетъ его брить... Взялъ ведро съ мыльной водой, привязалъ его салфеткой за горло къ стулу, a потомъ нахлобучилъ ему ведро съ мыломъ на голову и, бьетъ, торжествуя побѣду, по его животу кулаками и ногами. Смѣшно? Публика смѣется... А что если бы привести сюда старушку-мать этого рыжаго съ ведромъ на головѣ; она, вѣроятно, и не знаетъ, чѣмъ занимается ея сынъ, ея дитя, котораго она укачивала на колѣняхъ, тихо цѣлуя розовыя пухлыя губки, гладя шелковистые волосики, прижимая младенческій теплый животикъ къ своей многолюбящей материнской груди... А теперь по этому животику какой-то зеленощекій парень молотитъ своими ножищами, a съ пухлыхъ губокъ, измазанныхъ краской, стекаетъ мыльная пѣна, a шелковистыхъ волосиковъ нѣтъ -- вмѣсто нихъ ужасные красные волосища... Каково это матери? Заплачетъ она и скажетъ: Павликъ мой, Павликъ... На то ли я тебя ростила, холила. Дитя мое! Да что же это ты съ собою сотворилъ такое?!...
   -- Во первыхъ, -- категорически заявилъ я, -- ничто не помѣшаетъ этому рыжему, если онъ, дѣйствительно, встрѣтить свою мать -- заняться какой-нибудь другой болѣе полезной дѣятельностью, a во вторыхъ -- ты, кажется, выпилъ вина больше, чѣмъ нужно.
   Пріятель пожалъ плечами.
   -- Во первыхъ, этотъ парень уже ничѣмъ другимъ заняться не можетъ, a во вторыхъ, я выпилъ вина не больше, a меньше, чѣмъ нужно, -- въ подтвержденіе чего могу тебѣ связно и толково разсказать одну дѣйствительную исторію, которая подтвердитъ мое я во первыхъ.
   -- Пожалуй, -- согласился я, -- подавай свою исторію.
   -- Эта исторія, -- сказалъ онъ торжественно, -- подтверждаетъ, что человѣкъ, который привыкъ стоять на головѣ, не можетъ уже стоять на ногахъ, и человѣкъ, который избралъ себѣ профессію лягушки -- не можетъ быть ничѣмъ другимъ, кромѣ лягушки -- ни директоромъ банка, ни мануфактурнымъ приказчикомъ, ни городскимъ дѣятелемъ по выборамъ... Лягушка -- останется лягушкой. Ну, вотъ:
  

Исторія итальянскаго слуги Джустино.

  
   Какъ тебѣ извѣстно, а, можетъ быть, какъ тебѣ не извѣстно, я исколесилъ всю Италію вдоль и поперекъ. Признаться тебѣ -- я люблю ее, эту грязную, лживую надувательскую Италію. Какъ-то разъ, шатаясь по Флоренціи, попалъ я во Фьезоле -- этакое мирное идиллическое мѣстечко, безъ трамваевъ, шума и грохота.
   Я зашелъ во дворикъ маленькаго ресторанчика, присѣлъ къ столику и, заказавъ какую то курицу, закурилъ сигару.
   Вечеръ теплый, ароматный, настроеніе у меня прекрасное... Хозяинъ терся-терся около меня, очевидно, собираясь что-то спросить и не рѣшаясь -- однако, на конецъ, рѣшился и спросилъ:
   -- А что, прошу извиненія -- не нуженъ ли синьору слуга?
   -- Слуга? Какой слуга?
   -- Обыкновенный, итальянскій. Синьоръ, видно, человѣкъ богатый, и ему, вѣроятно, нужно, чтобы кто нибудь ему служилъ. У меня есть для синьора слуга.
   -- Да на кой дьяволъ мнѣ слуга? -- удивился я.
   -- Ну, какъ же. Развѣ можно жить безъ слуги? Всякій баринъ долженъ имѣть слугу.
   Признаться, мнѣ это соображеніе никогда не приходило въ голову.
   "-- А вѣдь въ самомъ дѣлѣ, -- подумалъ я. -- Отчего бы мнѣ и не имѣть слуги? Въ Италіи я еще проброжу долго, a человѣкъ, которому можно взвалить на шею разныя мелкія хлопоты и дрязги -- очень бы меня облегчилъ"...
   -- Ладно, -- говорю. -- Покажите вашего слугу.
   Привели... Парень здоровый, коренастый, съ ласковой улыбкой и предобродушнымъ выраженіемъ лица.
   Потолковали мы пять минутъ, и въ тотъ же вечеръ я увезъ его во Флоренцію. Со слѣдующаго дня и началась моя трагедія.
   -- Джустино! -- сказалъ я утромъ. -- Почему ты не почистилъ мнѣ ботинокъ?
   -- О, синьоръ! Я не умѣю чистить ботинокъ, -- заявилъ онъ съ искреннимъ огорченіемъ.
   -- Какой же ты слуга, если не умѣешь дѣлать такого пустяка! Сегодня же возьми урокъ у чистильщика сапогъ. А сейчасъ свари мнѣ кофе.
   -- Синьоръ! Осмѣлюсь заявить, что я не знаю, какъ варить кофе.
   -- Смѣешься ты надо мной, что ли?
   -- О, нѣтъ, синьоръ... не смѣюсь... -- печально пробормоталъ онъ.
   -- Ну, a телеграмму сдать на почту ты съумѣешь? Запаковать чемоданъ, пришить къ пальто пуговицу, побрить меня, приготовить ванну -- сумѣешь?
   И снова прозвучало грустное:
   -- Нѣтъ, синьоръ, не сумѣю.
   Я скрестилъ на груди руки.
   -- А что же ты умѣешь, скажи на милость.
   -- Будьте ко мнѣ, синьоръ, снисходительны... Я почти ничего не умѣю.
   Во взорѣ его свѣтилась тоска и искреннее страданіе.
   -- Почти?! Ты говоришь "почти"... Значить, что нибудь ты умѣешь дѣлать?
   -- О, синьоръ! Да умѣю -- но это къ сожалѣнію вамъ не нужно.
   -- Да что же это такое?
   -- О, не разспрашивайте меня... Мнѣ даже неловко сказать...
   -- Почему? А вдругъ это мнѣ понадобится...
   -- Нѣтъ, нѣтъ. Клянусь святымъ Антоніемъ -- вамъ это никогда не понадобится...
   -- Чортъ знаетъ что! -- подумалъ я, опасливо на него поглядѣвъ, -- можетъ быть онъ до этого былъ разбойникомъ и рѣзалъ въ горахъ проѣзжій народъ. Тогда, дѣйствительно, онъ правъ, -- это мнѣ никогда не понадобится...
   Однако, милое простодушное лицо Джустино самымъ нагляднымъ образомъ опровергало это предположеніе.
   Я махнулъ рукой -- самъ заварилъ кофе, сдалъ на почту корреспонденцію и вечеромъ приготовилъ себѣ ванну.
   На другой день я поѣхалъ во Фьезоле и зашелъ въ тотъ самый ресторанчикъ, хозяинъ котораго такимъ подлымъ образомъ подсунулъ мнѣ "слугу".
   Я усѣлся за столъ -- и снова появился кланяющійся, извивающійся хозяинъ.
   -- Эй, вы, -- поманилъ я его пальцемъ. -- Что это за чортова слугу вы мнѣ подсунули, а?
   Онъ приложилъ руки къ сердцу.
   -- О, синьоръ! Онъ прекрасный человѣкъ, -- добрый, честный и непьющій...
   -- Да что мнѣ въ его честности, когда онъ палецъ-о-палецъ ударить не можетъ. Именно -- не можетъ... Не "не хочетъ", a "не можетъ". Вы говорили -- я господинъ, и мнѣ нужно слугу; a подсунули мнѣ господина, у котораго я играю роль слуги, потому что нѣтъ такой вещи, которую бы онъ могъ сдѣлать.
   -- Простите, синьоръ... Онъ можетъ кое-что сдѣлать и очень хорошо даже... Но это вамъ совсѣмъ не нужно.
   -- Что же это такое?
   -- Да ужъ я не знаю -- говорить ли? Не хочется хорошаго парня конфузить.
   Я ударилъ кулакомъ по столу.
   -- Да что вы всѣ, чортъ побери -- сговорились, что ли!! Онъ умалчиваетъ о своей бывшей профессіи, вы тоже скрываете... Можетъ быть, онъ желѣзнодорожный воръ или морской пиратъ!!
   -- Сохрани Боже! Онъ служилъ по церковному дѣлу и ничѣмъ дурнымъ не занимался.
   Крикомъ и угрозами мнѣ удалось вытянуть у хозяина всю исторію.
   Удивительная исторія, глупѣйшая исторія,
   Надо тебѣ сказать, что вся Италія отъ большихъ городовъ, какъ Римъ, Венеція, Неаполь -- до самыхъ маленькихъ -- живетъ исключительно туристами. Туристы, это та "обрабатывающая"' промышленность, которой кормится вся Италія. Все направлено къ уловленію туриста. Ихъ серенады въ Венеціи, развалины въ Римѣ, грязь и шумъ Неаполя -- все это во славу форестьера во имя его кошелька.
   Каждый городъ, каждый кварталъ въ городѣ имѣетъ свою достопримѣчательность, которая за двѣ лиры, за лиру, за мецца-лиру -- показывается всякому шалому любопытствующему путешественнику.
   Въ Веронѣ показываютъ могилу Джульеты, въ со борѣ св. Марка мѣсто, гдѣ на колѣняхъ стоялъ Фридрихъ Барбароса или еще кто-то... Исторія, живопись, скульптура, архитектура -- все идетъ въ ходъ.
   Есть въ сѣверной Италіи городишка -- такой маленько такой скверный, что его даже и на картахъ стыдятся указывать. Даже не городишка, a нѣчто вродѣ деревни.
   И вотъ деревушка эта стала чахнуть. Отъ чего можетъ чахнуть итальянская деревушка? Отъ безтуристья.
   Есть туристъ -- сыты всѣ; нѣтъ туриста -- ложись и помирай.
   И все населеніе деревушки со скорбью и тоской видѣло, какъ каждый день мимо нихъ проносились поѣзда, биткомъ набитые туристскимъ мясомъ; останавливались на минуту и, не выкинувъ ни одного англичанина или нѣмца -- мчались дальше.
   А на слѣдующей станціи половина туристовъ выползала съ поѣзда и шла осматривать городокъ, который сумѣлъ обзавестись собственной достопримѣчательностью: церковью, въ которой былъ кто-то убитъ или замурованъ, или къ стѣнѣ прикованъ; показывали и кинжалъ убійцы, и замурованное мѣсто, и цѣпи -- что кому больше нравилось. А можетъ, никого тамъ никого и не убивали -- итальянцы большіе мастера соврать, въ особенности, съ корыстной цѣлью.
   И вотъ однажды разнеслась по всей округѣ чудесная вѣсть: что въ той деревушкѣ, о которой я говорилъ раньше, послѣ перестройки церковнаго купола, появилось эхо, которое повторяетъ звукъ не разъ, и не два раза, какъ это иногда случается, a восемь разъ.
   Конечно, праздный, бездѣльный туристъ валомъ повалилъ на эту диковину...
   Дѣйствительно, слухъ оправдался; эхо честно аккуратно повторяло каждое слово восемь разъ.
   И вотъ "эхо деревни Феличе" совершенно забило "замурованнаго принца городка Санта-Клара".
   Двѣнадцать лѣтъ это продолжалось: двѣнадцать лѣтъ лиры и мецца-лиры лились въ карманъ гражданъ деревни Феличе... И вотъ -- на тринадцатый годъ (несчастливый годъ!) разразился страшный скандалъ: компанія богатѣйшихъ американцевъ съ цѣлой гирляндой разодѣтыхъ дамъ пріѣхала посмотрѣть "эхо деревни Феличе". И когда эта пышная компанія вошла въ скромную церковку -- эхо было, очевидно, такъ поражено блескомъ и роскошью компаніи, что въ отвѣтъ на крикъ одной дамы "Гудбай!" повторило это слово пятнадцать разъ...
   Самый главный американецъ сначала изумился, потомъ возмутился, потомъ, расхохотался, a затѣмъ вся компанія, не слушая протестовъ церковной администраціи, бросилась отыскивать эхо... Обнаружили его въ замаскированномъ ширмой уголкѣ на хорахъ и когда вытащили "эхо", оно оказалось широкоплечимъ добродушнымъ парнемъ -- короче говоря -- моимъ слугой Джустино.
   Двѣ недѣли вся Италія, прочтя о случаѣ съ "эхо Феличе", держалась за животики; потомъ, конечно, объ этомъ забыли, какъ забывается все на свѣтѣ.
   Деревушка Феличе впала въ прежнее ничтожество, a Джустино -- эхо Феличе -- за свою неумѣстную щедрость лишился мѣста, на которое поступилъ еще мальчишкой -- и, какъ человѣкъ, кромѣ эха ничего не умѣвшій -- очутился на мостовой.
   Всякому человѣку хочется ѣсть... Поэтому Джустино сталъ искать себѣ мѣсто! Онъ приходилъ въ какую-нибудь деревенскую церковь и предлагалъ:
   -- Возьмите меня на службу...
   -- А ты что можешь дѣлать?
   -- Я могу быть эхо. Очень хорошая работа... Отъ 8 до 15 разъ.
   -- Эхо? Не требуется. Мы кормимся плитой, на которой раскаялся однажды Борджія; человѣкъ на ней пролежалъ ночь, a нашимъ предкамъ, намъ и потомкамъ нашимъ -- на всю жизнь хватитъ.
   Усталый, брелъ онъ дальше.
   -- Эхо хорошее, церковное! Не нужно-ли? Отчетливое исполненіе, чистая работа.
   -- Нѣтъ, не надо.
   -- Да почему? Туристъ эхо любитъ. Взяли бы меня, а?
   -- Нѣтъ, неудобно... То полтораста лѣтъ не было эха въ церкви, a то вдругъ -- на тебѣ -- сразу появилось.
   -- А вы куполъ перестройте.
   -- Будемъ мы изъ-за тебя куполъ перестраивать... Иди себѣ съ Богомъ.
   Онъ бы умеръ съ голода, если бы я его не взялъ себѣ въ слуги.
  

* * *

  
   Я долго молчалъ, размышляя о судьбѣ несчастнаго Джустино; потомъ спросилъ:
   -- Что же съ нимъ сталось?
   -- Промучился я съ нимъ годъ. Все не хватало духу выгнать. И когда я, взбѣшенный его манерой варить кофе, въ которомъ было на треть бензину, кричалъ: "сегодня же забирай свои вещи и проваливай, бездарный негодяй!" -- онъ прятался въ сосѣднюю комнату и оттуда я слышалъ очень искусное эхо моихъ словъ: "бездарный негодяй... дарный негодяй... и-й негодяй... негодяй... дяяй... яяя..."
   Это все, что умѣлъ дѣлать несчастный искалѣченный своей ненормальной судьбой парень.
   -- Гдѣ же онъ теперь?
   -- Выгналъ. Что съ нимъ, не знаю. Впрочемъ, недавно мнѣ въ Пизѣ говорили, что въ одной близлежащей деревушкѣ есть церковь, въ которой замѣчательное эхо, -- повторяемое восемь разъ. Весьма возможно, что мой горемыка-слуга снова попалъ на свои настоящія рельсы...
  
  

ПИРАМИДА ХЕОПСА.

  
   Начало всей этой исторіи почему-то твердо врѣзалось мнѣ въ память. Можетъ быть, именно, потому я имѣю возможность, ухватившись за этотъ хвостикъ, размотать весь клубокъ, до самаго конца.
   Пріятно, очень пріятно слѣдить со стороны за человѣкомъ, который въ простотѣ душевной увѣренъ, что всѣ звенья цѣпи его поступковъ скрыты отъ чужого взгляда и, потому онъ, -- вышеупомянутый человѣкъ -- простодушно и безстыдно распускается пышнымъ махровымъ цвѣткомъ.
   Авторъ -- большой любитель такихъ чудесныхъ махровыхъ цвѣтковъ.
   Итакъ, хватаю эту исторію за самый хвостъ:
   Четыре года тому назадъ мнѣ пришлось прожить цѣлую недѣлю въ квартирѣ Новаковича -- того самаго, который однажды зимой увѣрилъ всѣхъ, что можетъ проплыть въ водѣ шесть верстъ, a потомъ, когда я, поймавъ его лѣтомъ въ Севастополѣ, заставилъ продѣлать это -- Новаковичъ отказался подъ тѣмъ предлогомъ, что какой-то купальщикъ плюнулъ передъ тѣмъ въ воду.
   Несмотря на такія странныя черты своего характера, Новаковичъ былъ въ сущности хорошимъ человѣкомъ, веселымъ, жизнерадостнымъ -- и я не безъ удовольствія прожилъ у него эту недѣлю.
   Какъ-то послѣ обѣда, уходя изъ дому, мы измыслили забавную мистификацію: напялили на мольбертъ пиджакъ и брюки Новаковича, набили это сооруженіе тряпками, увѣнчали маской, изображавшей страшную святочную харю и, крадучись, ушли, оставивъ дверь полуоткрытой.
   По уходѣ нашемъ было такъ:
   Первой вошла въ комнату сестра Новаковича; увидѣвъ страшное существо, стоявшее передъ ней на растопыренныхъ ногахъ, нахально откинувшись назадъ -- она съ пронзительнымъ крикомъ отпрянула, шарахнулась вмѣсто двери въ шкапъ, набила себѣ на вискѣ шишку и уже послѣ этого кое-какъ выбралась изъ комнаты.
   Второй сейчасъ же вбѣжала горничная съ графиномъ воды, который она несла куда-то. Отъ ужаса она уронила графинъ на полъ и подняла крикъ.
   Третьимъ пришелъ швейцаръ, приглашенный перепуганными женщинами. Это былъ человѣкъ, котораго природа надѣлила желѣзными нервами. Подойдя къ молчаливому, жутко неподвижному незнакомцу, онъ сказалъ: "Ахъ ты, сволочь паршивая", размахнулся и ударилъ по страшной харѣ. Послѣ этого, полетѣвшій на полъ и буквально потерявшій голову незнакомецъ былъ освѣжеванъ, выпотрошенъ и водворенъ по частямъ на старое мѣсто: скелетъ поставили въ уголъ, мясо и кожу повѣсили въ платяной шкафъ, ноги задвинули подъ кровать, a голову просто выбросили...
   Четвертымъ и пятымъ пришли мы съ Новаковичемъ. Въ зависимости отъ темперамента и общественнаго положенія мы были названы: "веселыми баринами", выдумщиками, вѣчно придумающими что-нибудь этакое..." и, наконецъ, "идіотами".
   Графинъ мы компенсировали веселымъ ужиномъ, въ которомъ участвовали нѣсколько графиновъ -- и тѣмъ вся исторія окончилась. Впрочемъ, что я такое говорю -- окончилась... Она только началась.
  

* * *

  
   Прошло три недѣли.
   Сидя въ уголкѣ гостиной на одномъ шумномъ вечерѣ я услышалъ и увидѣлъ слѣдующее. Новаковичъ подошелъ къ одной группѣ острившихъ и разсказывавшихъ анекдоты мужчинъ -- и сказалъ:
   -- Ну, что этотъ вашъ анекдотъ о купцѣ! Старина матушка. Его еще Ной Каину и Авелю въ Мессопотаміи разсказывалъ. А вотъ я вамъ разскажу фактъ, случившійся со мной...
   -- Ну, ну?
   -- Однажды вечеромъ, недѣли три тому назадъ я устроилъ у себя въ комнатѣ чучело человѣка, изъ мольберта, ботинокъ, костюма и святочной маски... Устроилъ, значитъ, и ушелъ... Ну-съ -- заходить зачѣмъ-то моя сестра въ эту комнату... Видитъ эту штуку ну... и вы сами понимаете! Бросается вмѣсто дверей въ шкафъ -- трахъ головой! Кровь ручьемъ! Падаетъ въ обморокѣ. На шумъ вбѣгаетъ горничная, a у нея въ рукахъ, можете представить, дорогой фарфоровый кувшинъ. Увидѣла лежащую хозяйку, увидѣла кровь, увидѣла этакаго неподвижнаго страшнаго дядю, бросила дорогой фарфоровый кувшинъ на полъ, -- да вонъ изъ комнаты. Выбѣжала на переднюю лѣстницу, а по лѣстницѣ какъ разъ швейцаръ поднимается съ телеграммой въ рукахъ. Бросается она на швейцара, сбиваетъ его съ ногъ, и катятся они внизъ по лѣстницѣ!!. Ну, кое-какъ съ оханьями и проклятіями встаютъ, поднимаются, объясняются, швейцаръ беретъ револьверъ, идетъ въ комнату, пріотворилъ дверь, кричитъ: "Сдавайся!" -- "Не сдамся!" -- "Сдавайся!" -- "Не сдамся!.."
   -- Виноватъ, -- перебилъ Новаковича одинъ изъ слушателей, очень изумленный. -- Кто же это могъ отвѣчать ему: "не сдамся"!? Вѣдь человѣкъ-то вашъ былъ сдѣланъ изъ мольберта и тряпокъ?..
   -- Ахъ, да... Вы спрашиваете, кто отвѣчалъ: "не сдамся!?" Гм... да. Это, видите-ли, очень просто: это сестра моя отвѣчала. Она, какъ разъ, очнулась отъ обморока, слышитъ, что кто-то кричитъ изъ другой комнаты "сдавайся!" да и подумала, что это товарищъ разбойника. Ну, и отвѣтила: "не сдамся!" Она у меня храбрая сестренка; вся въ меня.
   -- Да... Бываетъ. Что же дальше?
   -- Что? Швейцаръ изъ револьвера прямо въ грудь нашему чучелу: бахъ! Тотъ на полъ -- бацъ. Бросились, a тамъ одни тряпки. Сестра со мной потомъ два мѣсяца не разговаривала.
   -- Почему два мѣсяца? Вы же говорите, что это произошло всего три недѣли тому назадъ.
   -- Ну, да! Что жъ такое... Уже три недѣли не разговариваетъ, да я думаю, еще недѣль пять не будетъ разговаривать -- вотъ вамъ и два мѣсяца.
   -- Ахъ, такъ... Да... Бываетъ. Странная, странная исторія.
   -- Я же вамъ говорю! А вы имъ тамъ какой-то анекдотъ о купцѣ разсказываете!..
  

* * *

  
   Прошелъ годъ...
   Однажды большая компанія собралась ѣхать на Иматру.
   Были и мы съ Новаковичемъ.
   Когда ѣхали въ вагонѣ, то разсѣлись такъ, что я сидѣлъ черезъ двѣ скамейки -- отъ Новаковича.
   Видѣть я его не видѣлъ, но голосъ слышалъ,
   Новаковичъ говорилъ:
   -- Я нахожу вашу исторію съ привидѣніемъ конокрада -- банальной. -- Вотъ со мной однажды случилась исторія -- такъ исторія!
   -- Именно?
   -- Взялъ я однажды какъ-то, въ прошломъ году, да и соорудилъ у себя въ комнатѣ чучело разбойника -- изъ мольберта, пиджака, брюкъ и ботинокъ. Привязалъ къ рукѣ ножъ... большой такой острый... и самъ ушелъ. Заходитъ зачѣмъ-то въ комнату сестра -- видитъ эту ужасную фигуру... Бросается вмѣсто дверей, въ бѣльевой шкафъ -- трахъ! Дверка вдребезги, сестра вдребезги... Бросается она къ окну... Трахъ! Распахнула она его, да съ подоконника -- прыгъ! А окно-то въ четвертомъ этажѣ... Послѣ этого вбѣгаетъ горничная, a въ рукахъ у нея на подносѣ дорогой фарфоровый сервизъ еще екатерининскихъ временъ... Отъ дѣда остался. Ему теперь и цѣны нѣтъ. Сервизъ, конечно, вдребезги, горничная тоже... вылетаетъ на лѣстницу, падаетъ на швейцара, который съ околодочнымъ и двумя городовыми поднимался по лѣстницѣ кому-то повѣстку вручать и вся эта компанія, можете себѣ вообразить летитъ, какъ этакій бульденежъ -- съ лѣстницы внизъ. Крикъ, визгъ, стоны. Потомъ поднялись, разспросили горничную, подошли всѣ къ таинственной комнатѣ... Конечно, шашки на-голо, револьверъ на-голо... Приставъ кричитъ...
   -- Вы, говорили "околодочный", -- кротко поправилъ Новаковича одинъ изъ слушателей.
   -- Ну, да, не приставь, a помощникъ пристава. Это все равно, чт