Аверченко Аркадий Тимофеевич
Борьба за смену

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.92*8  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Мученик науки
    Бельмесов
    Невозможное


Аверченко Аркадий Тимофеевич

Борьба за смену

Мученик науки

  
   Провинциальные губернаторы предписали местной полиции следить за внешкольным поведением учащихся.
   Когда околоточный входил в комнату, шашка его зацепилась за ручку двери.
   Отцепить старались: он сам, Мишка, Мишкин отец и горничная. Все были смущены, и околоточный больше всех.
   Он потер красные большие руки, для чего-то надул щеки и, с деланной развязанностью, сказал:
   -- Ну, как сынок ваш?
   --Ничего, здоров, благодарю вас. Мишка! Оставь нос -- по рукам получишь.
   Постояли все, помолчали.
   -- Погодка-то нынече, а?
   -- Да.
   Околоточный подошел к стене и с нескрываемым интересом стал рассматривать картину, изображавшую "Бабушкины сказки".
   -- Вы бы присели!
   -- Благодарю вас. Прекрасная картина!
   -- Да.
   Околоточный сел и опять потер руки.
   -- Ну, как дела, молодой человек?
   Царапая ногтем спинку кресла, Мишка застенчиво ответил:
   -- Благодарю вас. Ничего.
   Околоточный подергал головой, вскочил с кресла и опять подошел к картине.
   -- Масляными красками?
   -- Нет премия к "Ниве".
   -- Ага. Так-так. Хороший журнальчик.
   -- Да.
   -- Престранная вещь у нас вчера в участке случилась: привели какого-то пьяного, а он по-русски ни слова!
   -- Подожди ж ты! Иностранец, значит, -- догадалась мать. -- Мишка! По рукам получишь!
   -- Вы, молодой человек, тово... маменьку слушайтесь. Они вас кормят.
   Мишка в паническом ужасе посмотрел на околоточного и прошелестел:
   -- Я... слушаюсь.
   -- Эти картины вообще вещь превосходная. Заплатил семь рублей в год -- и Салтыкова тебе какого-нибудь дадут двенадцать книжек, и украшение для гостиной.
   -- Да.
   -- В этом году какое приложение дают?
   -- Не знаю. Мы теперь перестали выписывать.
   Околоточный встал и потрогал рукой картину.
   -- Совершеннейшие масляные краски. Даже удивительно!
   Он вытер холодный пот со лба и застегнул верхнюю пуговицу мундира.
   Сел и снова ее отстегнул.
   -- Вы, может быть, посмотрели бы, как мальчик занимается?
   Околоточный даже икнул от радости.
   -- Да, да! Это очень интересно.
   -- Пойдемте в его комнату.
   Все встали и пошли через темный коридор.
   Идя впереди, околоточный попал в самый конец коридора и, когда открыл преграждавшую ему дальнейший путь дверь, то сейчас же отшатнулся и быстро ее захлопнул.
   -- Не сюда! Здесь не хорошо, -- предупредил отец, а Мишка сзади тихонько хихикнул.
   Вошли в небольшую комнату Мишки и сели. Мать села на кровать с таким расчетом, чтобы можно было ногой незаметно пододвинуть вглубь какую-то вещь, которая, поместившись на виду, могла своим видом шокировать благовоспитанный глаз.
   Околоточный обвел глазами комнату и с тайным ужасом заметил, что стены были без картин, совершенно голые.
   Он обратил свое внимание на стол, закапанный чернилами. Взял истерзанный атлас и стал его внимательно перелистывать.
   -- Америка... А ну, молодой человек, покажите, где здесь город... Трансвааль, что ли?
   Мишка придвинулся к столу и уверенно сказал:
   -- Трансвааль на три страницы дальше: в Африке.
   Околоточный насильственно улыбнулся и неумело подмигнул.
   -- Ишь ты! Вас не поймешь... Я-то знал, а вот хотел вас подвести.
   И соврал. Решил, на всякий случай, запомнить.
   -- А историю вы знаете?
   -- Древнюю или новую?
   -- Ну да, поновее что-нибудь... Как звали, например, того царя, у которого из живота дерево выросло?
   -- Это не у него, а у его мамы. Снилось ей. Его звали Кир.
   -- Вот, вот. А то, представьте, -- обратился он к отцу, -- был еще такой чудак: взял и высек плетьми море. Как вам это нравится?
   -- Да, вообще... Комичные эти греки были.
   Околоточный передвинул чернильницу и спросил Мишку с неожиданною строгостью:
   -- А Берлин где?
   -- В Германии.
   -- Молодец! Ловко угадал, Ну, ты учись тут, слушайся родителей, а я пойду.
   Все сразу повеселели.
   Отец пожал уходившему руку, а мать приветливо спросила:
   -- Чаю хотите?
   -- Нет-с, не пью, то есть уже пил. Всего лучшего.
  
   Стоя на улице, околоточный долго вытирал платком лоб и щеки и злобно озирался.
   Потом, увидя проходившего мороженщика, набросился на него.
   -- Морроженое продаешь, рракалия?! Кричишь, мерзавец?! За нарушение тишины, знаешь...
   И, закусив белыми зубами губу, он ударил мороженщика в ухо.
  
  

Бельмесов

I

   -- Иван Демьныч Бельмесов, -- представила хозяйка.
   Я назвал себя и пожал руку человека неопределенной наружности -- сероватого блондина, с усами, прокопченными у верхней губы табачным дымом, и густыми бровями, из-под которых вяло глядели на божий мир сухие, без блеска, глаза, тоже табачного цвета, будто дым от вечной папиросы прокоптил и их. Голова -- шишом, покрытая очень редкими толстыми волосами, похожими на пеньки срубленного, но не выкорчеванного леса. Все: и волосы, и лицо, и борода было выжжено, обесцвечено солнцем, не солнцем, а просто сам по себе, человек уж уродился таким тусклым, невыразительным.
   Первые слова его, обращенные ко мне, были такие:
   -- Фу, жара! Вы думаете, я как пишусь?
   -- Что такое?
   -- Вы думаете, как писать мою фамилию?
   -- Да как же: Бельмесов?
   -- Сколько "с"?
   -- Я полагаю -- одно.
   -- Нет-с, два. Моя фамилия полуфранцузская. Бельмессов. В переводе -- прекрасная обедня.
   -- Почему же русское окончание?
   -- Потому что я все-таки русский, как же! Ах, Марья Игнатьевна, -- обратился он, всплеснув руками, к хозяйке. -- Я сейчас только с дачи, и у нас там, представляете, выпал град величиной с орех. Прямо ужас! Я захватил даже с собой несколько градин, чтобы показать вам. Где бишь они?.. Вот тут в кармане у меня в спичечной коробке. Гм!.. Что бы это значило? Мокрая...
   Он вынул из кармана совершенно размокшую спичечную коробку, брезгливо открыл ее и с любопытством заглянул внутрь.
   -- Кой черт! Куда же они подевались. Я сам положил шесть штук. Гм!.. И в кармане мокро.
   -- Очень просто, -- засмеялась хозяйка. -- Ваши градины растаяли. Нельзя же в такую жару безнаказанно протаскать в кармане два часа кусочки льду.
   -- Ах, как это жалко, -- сказал Бельмесов, опечаленный. -- А я-то думал вам показать.
   Я взглянул на него внимательнее и сказал про себя:
   "Однакоже, и хороший ты гусь, братец мой. Очень интересно, чем такой дурак может заниматься?"
   Я спросил по возможности деликатно:
   -- У вас свое имение? Вы помещик?
   -- Где там, -- махнул он костистой, с ревматическими узлами на пальцах, рукой. -- Служу, государь мой. Состою на службе.
   Очень у меня чесался язык спросить: "на какой?", но не хотелось быть назойливым.
   Я взглянул на часы, попрощался и ушел.
  

II

   О Бельмесове я совершенно забыл, но на днях, придя к Марье Игнатьевне, застал его за чаем, окруженного тремя стариками, которым он что-то оживленно рассказывал.
   -- Франция, Франция! Что мне ваша Франция! Да у нас в России есть такие капиталы, обретаются такие богачи, которые Франции и не снились. Только потому, что мы скромнее, никуда не лезем, ничего не кричим -- о нас и не знают. А во Франции этот Ротшильд, что ли, все время на том и стоит, чтоб какую-нибудь штуку позаковыристее выкинуть. Купит тысячу каких-нибудь там белых собак, напишет краской на брюхе у каждой "Вив ля Франс!" да и выпустит на улицу. А парижане и рады. Или яхту купит, приделает к ней колеса, да по Нотр-Даму и катается с неграми. Этак, конечно, всякий обратит внимание... А у нас народ тихий, без выдумки, без скандалу. Хе! Богачи, богачи... Слышал ли, например, кто-нибудь из вас о таком волжском помещике -- Щербакине?
   -- Нет, не слышали, -- отозвался один из стариков. -- А что?
   -- Да как же... Расскажу я вам такой случай: еду я пароходом по Волге. Проезжаем мы однажды приблизительно этак по Мамадышскому уезду. Выхожу я утром, умывшись и напившись чаю, на палубу, смотрю на берег, спрашиваю: "Чья земля?" -- "Помещика Щербакина". Хорошо-с. Проходит этак часа два. Я уже успел позавтракать. Брожу по палубе, взглянул на берег: "Чья земля?" Отвечают тамошние волжские пассажиры: "Помещика Щербакина". Ого, думаю. Эк тебя разбросало. Сел я обедать, съел, что полагалось, выпил две рюмки водки, пошел для моциону бродить по пароходу. Спрашиваю: "Чья земля?" -- "Помещика Щербакина". Что за черт, думаю. Очевидно, миллионер, а я о нем ничего не слышал. Спрашиваю: "Богатый?" -- "Нет, -- говорят, -- так... средней руки". Что вы думаете? И ночью я спрашивал: "Чья земля?" -- и на другой день утром -- все говорят: "Помещика Щербакина?" И это у них называется "помещик средней руки"... Вот это -- края! Какие же у них должны быть "помещики большой руки".
   -- Что ж, долго еще тянулись "земли помещика Щербакина"? -- недоверчиво спросил я.
   -- Да до самого обеда следующего дня. Тут как раз другой пароход подошел, нас с мели снял, поехали мы -- тут скоро щербакинские земли и кончились.
   -- А вы долго на мели просидели? -- спросил рыжий старик.
   -- Да, сутки с лишним. Чуть не два дня. Волга-то летом в некоторых местах так мелеет, что хоть плачь. Чуть пароход мелко сидит в воде -- сразу же и сядет. Которые глубоко сидят в воде, тем легче...
   -- То есть наоборот, -- поправил рыжий.
   -- Ну, да, то есть наоборот, которые мельче пароходы, тем труднее, а глубокие ничего... Да-с. Вот вам и Ротшильд!
   Я встал, отозвал хозяйку в сторону и сказал:
   -- Ради бога! Откуда у вас появился этот осел?
   Марья Игнатьевна немного обиделась.
   -- Почему же осел? Человек как человек.
   -- Но ведь у него мозги чугунные.
   -- Не всем же быть писателями и сочинять рассказы, -- сухо заметила она. -- Во всяком случае, он приличный человек, хотя звезд с неба и не хватает.
   0x08 graphic
0x08 graphic
Я пожал плечами, отошел от нее и подошел сейчас же к отбившемуся от компании старичку в вицмундире, с какой-то белой звездой, выглядывавшей из-под лацкана вицмундира.
   -- Кто такой этот Бельмесов? -- нетерпеливо спросил я.
   -- А как же! У нас же служит.
   -- Да чем? Что он делает?
   -- А как же. Инспектором у нас в уездном училище. Где я директором состою. Дока.
   -- Это он-то дока?
   -- Он. Вы бы посмотрели, как он на экзаменах учеников спрашивает. Любо-дорого посмотреть. Уж его не надуешь, не проведешь за нос. Ен, как говорится, достанет. Посмотрели бы вы, каким он орлом на экзамене...
   -- Много бы я дал, чтобы посмотреть! -- вырвалось у меня.
   -- В самом деле хотите? Это можно устроить. Завтра у нас как раз экзамены -- приходите. Посторонним, правда, нельзя, но мы вас за какого-нибудь почетного попечителя выдадим. Вы же, кстати, и пишите -- вам любопытно будет... Среди учеников такие типы встречаются... Умора! Смотрите, только нас не опишите! Хе-хе! Вот вам и адресок. Право, приезжайте завтра. Мы гласности не боимся.
  
  

III

   За длинным столом, покрытым синим сукном, сидело пятеро. Посредине любезный старик с белой (звездой, а справа от него торжественный, свеже-накрахмаленный Бельмесов, Иван Демьяныч. Я вскользь осмотрел остальных и скромно уселся на стул.
   Солнце бегало золотыми зайчиками по столу, по потолку и по круглым стриженым головенкам учеников. В открытое окно заглядывали темно-зеленые ветки старых деревьев и приветливо, одобрительно кивали детям: "Ничего, мол. Все на свете перемелется -- мука будет. Бодритесь, детки..."
   -- Кувшинников, Иван, -- сказал Бельмесов. -- А подойти к нам сюда, Иван Кувшинников... Вот так. Сколько будет пятью-шесть, Кувшинников, а?
   -- Тридцать.
   Правильно, молодец. Ну, а сколько будет, если помножить пять деревьев на шесть лошадей?
   Мучительная складка перерезала загорелый лоб Кувшинникова Ивана.
   -- Пять деревьев на шесть лошадей? Тоже тридцать.
   -- Правильно. Но тридцать -- чего?
   Молчал Кувшинников.
   -- Ну, чего же -- тридцать? Тридцать деревьев или тридцать лошадей?
   У Кувшинникова зашевелились губы, волосы на голове и даже уши тихо затрепетали.
   -- Тридцать... лошадей.
   -- А куда же девались деревья? -- иронически прищурился Бельмесов. -- Нехорошо, тезка, нехорошо... Было всего шесть лошадей, было пять деревьев и вдруг -- на тебе! -- тридцать лошадей и ни одного дерева... Куда же ты их дел?! С кашей съел или лодку себе из них сделал?
   Кто-то на задней парте печально хихикнул. В смехе слышалось тоскливое предчувствие собственной гибели.
   Ободренный успехом своей остроты, Иван Демьяныч продолжал:
   -- Или ты думаешь, что из пяти деревьев выйдут четыре лошади? Ну, хорошо: я тебе дам одно дерево -- сделай ты мне из него четыре лошади. Тебе это, очевидно, легко, Кувшинников, Иван, а? Что ж ты молчишь. Иван, а? Печально, печально. Плохо твое дело, Иван. Ступай, брат!
   -- Я знаю, -- тоскливо промямлил Кувшинников. -- Я учил.
   -- Верю, милый. Учил, но как? Плохо учил. Бесмысленно. Без рассуждения. Садись, брат, Иван. Кулебякин, Илья! Ну... ты нам скажешь, что такое дробь?
   -- Дробью называется часть какого-нибудь числа.
   -- Да? Ты так думаешь? Ну, а если я набью ружье дробью, это будет часть какого числа?
   -- То дробь не такая, -- улыбнулся бледными губами Кулебякин. -- То другая.
   -- Откуда же ты знаешь, о какой дроби я тебя спросил? Может быть, я тебя о ружейной дроби? Вот если бы ты был, Кулебякин, умнее, ты бы спросил: о какой дроби я хочу знать: о простой или арифметической?.. И на мой утвердительный ответ, что -- о последней -- ты должен был ответить: "арифметической дробью называется -- и так далее"... Ну, теперь скажи ты нам, какие бывают дроби?
   -- Простые бывают дроби, -- вздохнул обескураженный Кулебякин, -- а также десятичные.
   -- А еще? Какая еще бывает дробь, а? Ну, скажи-ка?
   -- Больше нет, -- развел руками Кулебякин, будто искренно сожалея, что не может удовлетворить еще какой-нибудь дробью ненасытного экзаменатора.
   -- Да? Больше нет? А вот если человек танцует и ногами дробь выделывает, это как же? По-твоему, не дробь? Видишь ли что, мой милый... Ты, может быть, и знаешь арифметику, но русского языка -- нашего великого, разнообразного и могучего языка -- ты не знаешь. И это нам всем печально. Ступай, брат Кулебякин, и на свободе кое о чем подумай, брат Кулебякин. Лысенко! Вот, ты, Лысенко! Кондратий, скажешь нам, что тебе известно о цепном правиле? Ты знаешь цепное правило?
   -- Знаю.
   -- Очень хорошо-с. Ну а цепное исключение тебе известно?
   Лысенко метнул в сторону товарищей испуганным глазом и, повесив голову, умолк.
   -- Ну что же ты, Лысенко? Ведь говорят же: нет правила без исключений. Ну, вот ты мне и ответь: есть в цепном правиле цепное исключение?
  
   Стараясь не шуметь, я отодвинул стул, тихонько встал и, сделав общий поклон, направился к выходу.
   Любезный директор с белой звездой тоже встал, догнал в передней и сказал, подмигивая на экзаменационную комнату:
   -- Ну, как?.. Не говорил ли я, что дока. Так и хапает, так и режет. Орел! Да только, жалко, не жилец он у нас... Переводят с повышением в Харьков. А жалко... Я уж не знаю, что мы без него и делать будем?.. Без орла-то!
  
  

Невозможное

   Учитель истории Максим Иванович Тачкин сидел, склонив голову к журналу и тихо зловеще перелистывал его.
   -- Вызовем мы... ну, хотя бы... Синюхина Николая!
   Синюхин Николай побледнел, потупил голову, приблизился к кафедре и открыл судорожно искривленный рот.
   -- Ну-с? -- поощрил его Тачкин.
   -- Я урока не знаю... -- смотря в окно, испуганно заявил Синюхин.
   -- Да? -- наружно удивился Тачкин. -- Почему? Не можешь ли ты мне объяснить?..
   Синюхину Николаю нужно бы было объяснить, чго система "от сих до сих" и "повторить то, что было задано прошлую среду" -- настолько сухая система, что она никак не могла заинтересовать Синюхина. Мог бы Синюхин сказать и то, что он пытался несколько раз вчитаться в книгу, несколько раз начинал "от сих", но сухие, не будившие пылкого воображения факты, путались в голове, рассыпались и своей ненужной громоздкостью мешали Синюхину добраться "до сих", до этих милых, манящих каждого прилежного, зубрящего ученика своим уютом и грядущей свободой -- "сих".
   Синюхин не хотел откровенничать с учителем.
   -- У меня голова болела... мама захворала... в аптеку бегал...
   -- Ой-ой-ой, -- засмеялся Тачкин. -- Как много! А поставлю-ка я тебе, Синюхин Николай, единицу. А?
   Он посмотрел внимательно в лицо ученику Синюхину и, заметив на нем довольно определенное лицо, лишенное двусмысленности выражение -- отвернулся и задумался...
   "Воображаю, как он сейчас ненавидит меня. Воображаю, что бы он сделал со мной, если бы я был на его месте, а он на моем".

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

   Держа под мышкой журнал, в класс вошел ученик Николай Синюхин и, вспрыгнув на кафедру, обвел внимательным взором учителей, сидевших с бледными, испуганными лицами на ученических партах.
   Ученик Николай Синюхин опустился на стул, развернул журнал и, помедлив одну зловещую минуту, оглядел ряд сидящих лиц, в вицмундирах с блестящими пуговицами...
   -- Ну-с, -- сказал он. -- Кого же мы вызовем?.. Разве Ихментьева Василия.
   Учитель географии Василий Павлович Ихментьев съежился, обдернул вицмундир и робко приблизился к кафедре.
   -- Ихментьев Василий? -- спросил ученик Синюхин, оглядывая учителя. -- Гм... Должен сказать вам, Ихментьев Василий, что ваше поведение и успехи меня не радуют!
   -- Почему же? -- оторопев, спросил учитель. -- Почему же, Николай Степаныч? Кажется, я стараюсь...
   -- Да! -- иронически улыбнулся Синюхин. -- Стараетесь? Я бы этого не сказал... Видите ли, г. Ихментьев... Я человек не мелочный и не придерусь к вам из-за того, что у вас вон сейчас оторвана одна пуговица вицмундира и рукав измазан мелом... Это пустяк, к науке не имеющий отношения, и мне до сих пор стыдно за то время, когда за подобные пустяки виновные наказывались уменьшением отметки в поведении. Нет! Не то я хочу сказать. Ихментьев Василий... А позвольте спросить вас... Как вы преподаете?! Как вам не стыдно? Ведь вы получаете деньги не за то, чтобы дуться по ночам в винт, пить водку и потом являться на уроки в таком настроении, при котором никакая география вам в голову нейдет...
   -- Я не буду... -- тихо пролепетал учитель. -- Это... не я... Я не виноват... Это Тачкин Максим приглашал меня к себе на винт... Я не хотел... а это он все.
   Синюхин сердито хлопнул своей крохотной ладонью по кафедре.
   -- Имейте в виду, господин Ихментьев, что и шпионства, предательства и доносов на ваших товарищей не допущу! Я не буду этого поощрять, как поощряли это в свое время вы. Стыдно-с! Ступайте на свое место и поразмыслите-ка хорошенько о вашем поступке. Тачкин Максим!
   -- Здесь! -- робко сказал Максим Иваныч.
   -- Я знаю, что здесь. Пойдите-ка ближе... Вот так. Сейчас один из ваших недостойных товарищей насплетничал на вас, будто бы вы подбивали его играть в карты. Может быть, это и было так, но оно, в сущности, меня не касается. Я не хочу мешаться в вашу частную жизнь и вводить для этого какой-то нелепый внешкольный надзор за учителями -- я стою выше этого! Но должен вам заявить, что ваше отношение к делу -- ниже всякой критики!
   -- Почему же, Николай Степанович, -- опустил голову учитель Тачкин. -- Кажется, уроки я посещал аккуратно.
   -- Да черт ли мне в этой вашей аккуратности! -- нервно вскричал Синюхин Николай. -- Я говорю об общем отношении к делу. Ваша сухость, ваш формализм убивают у учеников всякий интерес к науке. Стыдитесь! У вас такой интересный, увлекательный предмет -- что вы из него сделали? История народов преподается вами, как какое-то расписание поездов. А почему? Потому, что вы не учитель, а сапожник! Ни дела вашего вы не любите, ни учеников. И, будьте уверены -- они народ чуткий и платят вам тем же... Ну, скажите... что вы задали классу на завтра?
   -- От сих -- до сих, -- прошептал Тачкин.
   -- Да, я знаю, что от сих до сих! А что именно?
   -- Я не... помню...
   Лицо Синюхина Николая сделалось суровым, нахмуренным. Он сердито вскочил, стал на цыпочки, дотянулся до уха учителя и, нагнув его голову, потащил за ухо в угол.
   -- Безобразие! -- кричал он. -- Люди в футлярах! Формалисты! Сухари! Себя засушили и других сушите! Вот станьте-ка здесь в углу на колени -- может быть, это отрезвит немного вашу пустую голову... А завтра пришлите ваших родителей -- я поговорю с ними!
   Стоя на коленях и уткнув голову в угол, учитель истории Максим Иванович Тачкин горько плакал...
   "Если единица, -- думал он про себя, -- застрелюсь!.."
   ...Тачкин улыбнулся себе в усы, поднял от журнала голову и сказал, обращаясь к угнетенному единицей, растерянному Синюхину Николаю:
   -- Так-то, брат Синюхин. Поставил я тебе единицу. А если мое поведение тебе почему-либо не нравится -- можешь и ты мне поставить где-нибудь единицу.
   Класс засмеялся удачной шутке.
   Учитель поднял голову и устало сказал:
   -- Молчать! На следующий урок повторите то, что было задано в прошлую среду.
   Где-то ликующе прозвонил звонок...
  

Оценка: 7.92*8  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru