Арну Артюр
Месть Клодиона

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    La Revanche de Clodion.
    Текст издания: журнал "Дѣло", NoNo 8-11, 1878.

   

МЕСТЬ КЛОДІОНА.

РОМАНЪ
А. МАТТЕИ *).

*) Романъ этотъ, печатавшійся въ фельетонахъ газеты "France", имѣлъ въ Парижѣ большой успѣхъ, также какъ и первый ронявъ того-же автора, Избравшаго себѣ псевдонимъ Маттеи,-- "Бразильянка", напечатанный въ прошломъ году въ "Rappei".

ГЛАВА I.
Подсудимый.

   -- Введите подсудимаго.
   Глаза всѣхъ присутствующихъ устремились на маленькую дверь, изъ которой долженъ былъ выйти герой этой судебной драмы.
   Тревожное любопытство волновало публику. Очевидно, это было одно изъ тѣхъ дѣлъ, которыя возбуждаютъ страсти всего Парижа и занимаютъ его цѣлые недѣли и мѣсяцы.
   Къ тому-же все способствовало къ увеличенію необыкновеннаго интереса, съ которымъ столичное населеніе слѣдило за этимъ столь давно ожидаемымъ процесомъ -- и высокое положеніе подсудимаго, и непроницаемая тайна, окружавшая преступленіе, и, наконецъ, политическое,-- да, политическое его значеніе. Подсудимый принадлежалъ къ тогдашней республиканской партіи, и легко было себѣ представить, съ какой радостью правительство второй имперіи воспользовалось этимъ случаемъ, чтобъ поразить и опозорить своихъ противниковъ въ лицѣ одного изъ самыхъ рьяныхъ ихъ бойцовъ.
   Поэтому Парижъ раздѣлился на два лагеря. Республиканцы и личные друзья подсудимаго упорно отстаивали его невиновность и энергично указывали на всю невѣроятность обвиненія; другіе, бонапартисты, подтверждали съ дикой радостью его виновность, обѣщая, что на судѣ будутъ представлены страшныя, безспорныя противъ вето улики.
   Кромѣ того было извѣстно, что обвинителемъ по этому дѣлу явится одинъ изъ тѣхъ прокуроровъ, которые способны во чтобы то ни стало добиться обвиненія, человѣкъ честолюбивый, рѣшившійся пробить себѣ дорогу къ почестямъ какой-бы то ни было цѣной, одаренный блестящимъ, но пустозвоннымъ краснорѣчіемъ, ослѣпляющимъ присяжныхъ, и неостанавливающійся ни передъ какими средствами для достижевія своей цѣли. Съ другой стороны, защитникъ подсудимаго, адвокатъ Штейнбокъ, пользовался общимъ уваженіемъ, какъ человѣкъ высоко честный, серьезный, пламенный ораторъ. Онъ принадлежалъ также къ республиканской партіи, былъ личный другъ обвиняемаго, и всѣ ожидали, что онъ не пожалѣетъ никакихъ усилій для его спасенія.
   Такимъ образомъ, публика ожидала съ нетерпѣніемъ любопытнаго драматическаго поединка этихъ двухъ людей, изъ которыхъ одинъ изъ самолюбія и жажды повышенія будетъ стремиться доказать виновность подсудимаго, а другой по убѣжденію и дружбѣ посвятитъ всѣ свои блестящія способности на доказательство его невинности.
   Дверь отворилась и подсудимый вошелъ среди двухъ жандармовъ.
   Это былъ человѣкъ большого роста, худощавый, статный, еще молодой и чрезвычайно приличный. Густые курчавые каштановые волосы окаймляли умный лобъ. Болѣе свѣтлые, почти бѣлокурые усы прикрывали ротъ, полу-ироническое выраженіе котораго представляло странный контрастъ съ серьезнымъ, мягкимъ взоромъ его глазъ. Рѣзкія очертанія подбородка обличали въ немъ твердость и мужество, а нѣсколько толстый носъ -- доброту.
   Онъ былъ весь въ черномъ, что еще болѣе выказывало его статную фигуру, а подъ безупречными перчатками можно было угадать аристократическую руку.
   Увидавъ толпу, которая тысячами зрачковъ уставилась на него, онъ покраснѣлъ, потомъ поблѣднѣлъ. Нѣкоторые изъ зрителей сочувственно кивнули ему головой и онъ тихо поклонился. Затѣмъ сѣровато-голубые глаза его обратились на судей, за которыми на нарочно принесенныхъ креслахъ сидѣло нѣсколько дамъ высшаго бонапартистскаго свѣта, желавшихъ посмотрѣть, какъ красивый юноша будетъ оспаривать свою голову у палача, и услышать смертный приговоръ надъ однимъ изъ тѣхъ негодяевъ, мятежныя убѣжденія которыхъ колебали престолъ, осыпавшій золотомъ ихъ развратъ и почестями ихъ мужей.
   Его взглядъ съ гордымъ презрѣніемъ миновалъ этихъ дамъ, изъ которыхъ не одна почувствовала себя глубоко оскорбленной, и остановился на холодномъ, гладкомъ, какъ лезвее ножа, лицѣ предсѣдателя.
   -- Ваше имя и фамилія?
   -- Жоржъ Дельмонъ.
   -- Сколько вамъ лѣтъ?
   -- Тридцать.
   -- Гдѣ вы родились?
   -- Въ Парижѣ, 9 мая 1836 г.
   -- Чѣмъ занимаетесь?
   -- Я журналистъ.
   -- Вы обвиняетесь въ преднамѣренномъ убійствѣ вашего друга Иполита Риккарди.
   -- Это неправда.
   -- Выслушайте обвинительный актъ.
   Жоржъ Дельмонъ сѣлъ.
   Секретарь началъ монотоннымъ голосомъ читать слѣдующій актъ, который мы значительно сократили, сохранивъ, однако, его въ главныхъ чертахъ неизмѣненнымъ.
   

ГЛАВА II.
Обвинительный актъ.

   Жоржъ Дельмонъ, главный редакторъ газеты "Новая Вѣра", занимаетъ лѣтомъ близь Ссо дачу съ садомъ. Тамъ его жена и дочь, маленькая дѣвочка десяти лѣтъ, проводятъ всѣ теплые мѣсяцы. Что-же касается самого подсудимаго, то онъ ѣздитъ каждый день въ Парижъ по дѣламъ своей редакціи и часто даже, когда представляется надобность, ночуетъ въ Парижѣ, въ квартирѣ, гдѣ онъ живетъ зимою съ семействомъ.
   Дача подсудимаго находится въ самомъ концѣ городка Ссо, среди большого сада, рѣшетка котораго выходитъ на улицу ***. Налѣво отъ главныхъ воротъ, близь рѣшетки сада, стоитъ маленькій домикъ, вродѣ швейцарской хижины, гдѣ живетъ привратникъ-садовникъ. Не вдалекѣ,-- и это важное обстоятельство, какъ окажется впослѣдствіи,-- помѣщается конура сторожевой собаки, чрезвычайно сердитой и славящейся во всемъ околоткѣ своей яростью противъ чужихъ, которые ночью осмѣлились-бы проникнуть въ садъ.
   Задній фасадъ дома выходитъ на большую дорогу, очень многолюдную, но окаймленную съ другой стороны пустырями. Тутъ есть маленькая дверь съ выдающимся надъ нею полукруглымъ окномъ, а сверху, во второмъ этажѣ, на высотѣ двухъ съ половиною метровъ отъ земли, находятся три окна. Правое изъ нихъ въ спальнѣ г-жи Дельмонъ, лѣвое въ кабинетѣ подсудимаго, а среднее въ маленькой гостиной или будуарѣ, соединяющемъ первыя двѣ комнаты.
   Кромѣ этихъ двухъ дверей въ будуарѣ, третья, противъ окна, выходитъ въ коридоръ, который ведетъ въ другіе покои и на площадку лѣстницы въ садъ. Изъ кабинета Жоржа Дельмона также есть дверь прямо на эту лѣстницу, какъ видно на точномъ планѣ, представленномъ присяжнымъ.
   І2-го іюля настоящаго года, жандармы, совершая обходъ вокругъ Ссо по большой дорогѣ, около двѣнадцати часовъ ночи, увидѣли съ изумленіемъ, что въ такое позднее время было настежь отворено окно въ средней комнатѣ, хотя въ ней не было свѣта.
   Это имъ показалось подозрительнымъ, Ихъ первою мыслію было, что, вѣроятно, въ этотъ уединенный домъ забрались воры, такъ-какъ можно было легко влѣзть во второй этажъ по косякамъ двери и полукруглаго окна. Къ тому-же подсудимый пользовался во всемъ околоткѣ славой богатаго человѣка и потому его жилище могло соблазнить воровъ.
   Ночь была очень темная. Жандармы остановились и стали совѣтоваться, что имъ дѣлать. Вдругъ они услыхали въ комнатѣ, надъ ихъ головой, какіе-то голоса. Они не могли разслышать словъ. Говорили очень тихо и, повидимому, осторожно. Вскорѣ послышался шумъ быстро подвинутой, довольно тяжелой мебели,-- стола, какъ потомъ было доказано,-- затѣмъ раздался громкій стонъ и крикъ:
   -- "Я убитъ! Помогите!"
   Въ то-же мгновеніе что-то тяжело грохнулось на полъ.
   Ревнители общественной безопасности, повинуясь только своему долгу и не колеблясь ни минуты, быстро взлѣзли въ комнату, что имъ было не трудно сдѣлать съ помощью косяка двери и подоконника.
   Въ комнатѣ царили темнота и безмолвная тишина.
   Жандармы хотѣли ощупью проложить себѣ путь, какъ вдругъ дверь въ спальню г-жи Дельмонъ отворилась. На порогѣ показалась женщина съ лампой въ рукахъ и въ ночномъ пеньюарѣ, словно она только-что въ испугѣ соскочила съ постели.
   При свѣтѣ лампы жандармы увидали на полу трупъ человѣка, лежавшаго на спинѣ, а подлѣ него ни колѣняхъ стоялъ другой человѣкъ, держа въ рукахъ окровавленный кинжалъ.
   Женщина сдѣлала два шага впередъ и посмотрѣла. Человѣкъ, стоявшій на колѣняхъ, поднялъ голову и лицо его можно было разглядѣть. Женщина вскрикнула отъ ужаса и, уронивъ лампу, убѣжала въ свою комнату.
   Эта женщина была г-жа Дельмонъ; убитый былъ Иполитъ Риккарди; человѣкъ, стоявшій на колѣняхъ съ орудіемъ смерти въ рукахъ, былъ Жоржъ Дельмонъ.
   Что-же случилось?
   Объясненіе подсудимаго не заслуживаетъ никакого довѣрія и не можетъ выдержать ни малѣйшей критики.
   По его словамъ, окончивъ въ Парижѣ свою работу ранѣе, чѣмъ ожидалъ, онъ рѣшился поѣхать на дачу. Было уже поздно, и, полагая, что всѣ спятъ, онъ осторожно открылъ калитку ключомъ, который всегда былъ у него въ карманѣ, вошелъ въ домъ и достигъ своего кабинета, дверь изъ котораго выходитъ прямо на лѣстницу. Очутившись тамъ и не желая разбудить жену, онъ сталъ искать спички, чтобъ зажечь свѣчу и пройти потомъ въ свою комнату, выходящую въ садъ.
   Въ эту минуту онъ услыхалъ глухой стонъ и паденіе тяжелаго предмета. Онъ бросился тогда въ комнату, гдѣ раздались эти звуки, и тамъ наткнулся въ темнотѣ на тѣло несчастнаго Риккарди, распростертаго на полу. Онъ опустился на колѣни передъ трупомъ и, протянувъ руку, ощупалъ ножъ, который инстинктивно и потянулъ къ себѣ.
   Въ то самое мгновеніе, когда онъ очнулся отъ перваго изумленія и хотѣлъ закричать о помощи, жена его показалась въ дверяхъ съ лампой и жандармы его узнали.
   Въ этомъ разсказѣ ложь и невѣроятности встрѣчаются на каждомъ шагу. Во-первыхъ, какъ Иполитъ Риккарди очутился въ ночное время въ квартирѣ Жоржа Дельмона. Потомъ, съ кѣмъ онъ говорилъ шопотомъ? Наконецъ, кто его убилъ?
   Первое, что входитъ въ голову, конечно, это мысль о свиданіи, назначенномъ въ отсутствія мужа невѣрной женой. Но если такъ, то Жоржъ Дельмонъ тотчасъ указалъ-бы на это оправданіе и старался-бы смягчить свое преступленіе законнымъ негодованіемъ оскорбленнаго мужа. Но не только подсудимый не смѣетъ прибѣгнуть къ подобному обвиненію женщины, стоящей выше всякой клеветы, но послѣ самаго тщательнаго дознанія и допроса свидѣтелей оказалось, что г-жу Дельмонъ, женщину набожную, проникнутую чувствомъ своего долга, какъ христіанки, жены и матери, невозможно ни въ чемъ подозрѣвать.
   Хотя подсудимый и привыкъ въ своей газетной полемикѣ взводить на правительство и религію самыя гнусныя обвиненія и безсовѣстныя клеветы, ничего не уважать и дерзко бросать перчатку общественному мнѣнію, хотя онъ часто заставлялъ свою святую жену страдать при видѣ его безвѣрія и презрѣнія ко всему возвышенному и нравственному, онъ признаетъ первый, что никогда не подозрѣвалъ и не подозрѣваетъ своей подруги.
   Къ тому-же, еслибъ Иполитъ Риккарди и пришелъ на свиданіе съ г-жею Дельмонъ, то она его ждала-бы и находилась-бы вмѣстѣ съ нимъ. А когда жандармы проникли въ комнату, г-жи Дельмонъ тамъ не было, а Жоржъ Дельмонъ былъ.
   На какое-же таинственное и роковое свиданіе пришелъ несчастный?
   Послѣ долгихъ усилій правосудіе это выяснило, несмотря на всѣ отрицанія подсудимаго.
   Во-первыхъ, доказало, что вечеромъ въ день убійства Иполитъ Риккарди, жившій въ одной квартирѣ съ братомъ, такимъ-же итальянскимъ изгнанникомъ, какъ и онъ, сказалъ ему, что долженъ идти на свиданіе, откуда, вѣроятно, вернется поздно ночью. Во-вторыхъ, Жоржъ Дельмонъ, объявившій утромъ женѣ, что онъ будетъ ночевать въ Парижѣ, вернулся неожиданно на дачу, и то съ такими предосторожностями, что даже садовникъ, который обыкновенно спитъ очень чутко, ничего не слыхалъ. Наконецъ, жандармы слышали сначала разговоръ между двумя лицами, а потомъ уже раздался стонъ и отчаянный крикъ о помощи. Итакъ, несчастный былъ убитъ человѣкомъ, который его ждалъ и которому онъ вполнѣ довѣрялся.
   Дѣло въ томъ, что Дельмонъ назначилъ Риккарди свиданіе на дачѣ и самъ его ввелъ въ домъ. Потомъ у нихъ было непродолжительное объясненіе, вслѣдствіе котораго и совершено убійство. Орудіе, которымъ нанесена смертельная рана бѣдной жертвѣ, принадлежало подсудимому. Это былъ кинжалъ итальянской работы, который многіе свидѣтели видали въ его рукахъ, чего и самъ онъ не отрицаетъ.
   Но зачѣмъ было совершено такое непонятное преступленіе?
   Правосудіе и этотъ темный вопросъ освѣтило яркимъ свѣтомъ. Изъ бумагъ, захваченныхъ у подсудимаго, а главное изъ документа No 3, подписаннаго страшнымъ именемъ Мадзини, оказывается, что Жоржъ Дельмонъ и Иполитъ Риккарди были до итальянской кампаніи замѣшаны въ заговорахъ карбонаріевъ и что Риккарди подозрѣвался въ измѣнѣ его гнусными товарищами. Такимъ образомъ, увлеченный самыми вредными политическими страстями, Жоржъ Дельмонъ зарѣзалъ своего друга Иполита Риккарди по приказанію какого-нибудь тайнаго общества, которыя никогда не переставали существовать въ Италіи и Франціи.
   Можно-ли этому удивляться? Нѣтъ.
   Жоржъ Дельмонъ былъ въ числѣ лицъ, арестованныхъ и подвергнутыхъ наказанію по дѣлу о заговорѣ въ домѣ Комической Оперы. Въ то время, за отсутствіемъ достаточныхъ уликъ, онъ только высидѣлъ нѣсколько мѣсяцевъ въ тюрьмѣ. Но страшное преступленіе, совершенное имъ въ ночь съ 12 на 13 іюля 1866 г., бросаетъ свѣтъ на его участіе въ этомъ гнусномъ заговорѣ, которое, въ свою очередь, доказываетъ, какой опасный преступникъ находится въ рукахъ правосудія. Теперь понятно, какъ этотъ кровожадный человѣкъ, съ первыхъ шаговъ жизни замѣшанный въ возмутительномъ заговорѣ, наконецъ, явился на скамьѣ подсудимыхъ, совершивъ самое гнусное преднамѣренное убійство.
   

ГЛАВА III.
Допросъ подсудимаго.

   Жоржъ Дельмонъ слушалъ обвинительный актъ неподвижно и закрывъ лицо руками.
   Когда упоминалось о его женѣ, онъ слегка вздрагивалъ, а при имени десятилѣтней дочери онъ нервно задрожалъ всѣмъ тѣломъ. но какъ только обвиненіе перешло на политическую почву и стало говорить о принадлежности подсудимаго къ тайнымъ итальянскимъ обществамъ и объ его участіи въ заговорѣ въ домѣ Комической Оперы, онъ гордо поднялъ голову и ироническая улыбка показались на его лицѣ.
   Впечатлѣніе, произведенное на публику этимъ образчикомъ офиціальнаго письменнаго краснорѣчія, было двоякое. Одни торжествовали, другіе казались встревоженными и смущенными.
   Дѣйствительно факты говорили очень громко противъ подсудимаго, а его объясненія казались неубѣдительными и, главное, невѣроятными. Не поправится-ли онъ при личномъ допросѣ?
   Самые преданные друзья Жоржа Дельмона бросали сочувственные и тревожные взгляды на его защитника Штейнбока, стараясь угадать по его лицу, сохранилъ-ли онъ какую-нибудь надежду и вѣритъ-ли въ возможность побѣды. Но лицо адвоката ничего не говорило. Оно было мраморное. Онъ слушалъ чтеніе длиннаго акта, закинувъ голову назадъ и устремивъ глаза на потолокъ. Ни одинъ мускулъ его обыкновенно столь подвижнаго лица не дрогнулъ. Лицо его было непроницаемой маской.
   Впродолженіи нѣсколькихъ секундъ въ толпѣ зрителей слышался торопливый говоръ, но потомъ все смолкло и среди безмолвной тишины предсѣдатель началъ допросъ подсудимаго:
   -- Жоржъ Дельмонъ, вы слышали обвинительный актъ. Что вы скажете?
   Жоржъ вскочилъ и съ жаромъ воскликнулъ:
   -- Я скажу, что я не виновенъ. Я говорилъ правду, утверждая, что Иполитъ Риккарди лежалъ на полу съ пронзенной кинжаломъ грудью, когда я вошелъ въ комнату, услыхавъ его крикъ и паденіе его тѣла. Я повторяю, что не зналъ тогда о его присутствіи въ моемъ домѣ и теперь не знаю, зачѣмъ онъ былъ тамъ.
   -- Это ваша система защиты, но она не имѣетъ никакого смысла. Вы поддерживали ее у слѣдственнаго судьи, но мы надѣялись, что вы ее измѣните, понимая, что она васъ губитъ.
   -- Я не могу измѣнить правды и не солгу, чтобы спасти свою жизнь.
   -- Двѣнадцатаго іюля утромъ вы предупредили вашу жену, что не вернетесь домой вечеромъ. Зачѣмъ вы это сдѣлали?
   -- Я полагалъ, что мои занятія удержатъ меня всю ночь въ Парижѣ; но освободившись ранѣе, чѣмъ ожидалъ, я рѣшилъ возвратиться на дачу къ своему семейству.
   -- Обвиненіе утверждаетъ, что вы это сдѣлали съ цѣлью войти въ домъ никѣмъ незамѣченнымъ, и факты вполнѣ это подтверждаютъ. Иполитъ Риккарди былъ вашимъ другомъ?
   -- Другомъ -- я не могу сказать, но я его близко зналъ и имѣлъ случай оказать ему услуги. По моей рекомендаціи онъ поступилъ контролеромъ въ банкирскую контору.
   -- Вы были знакомы съ нимъ въ Италія?
   -- Да, г. предсѣдатель.
   -- Когда?
   -- Полтора года послѣ моей сватьбы, въ 185... году, я повезъ тогда въ Миланъ мою жену, желавшую повидать свою родину.
   -- Братья Риккарди были съ вами въ то время въ близкихъ отношеніяхъ. Они оба принадлежали къ карбонаріямъ и ввели васъ въ тайное общество подъ предсѣдательствомъ Мадзини. Вы даже и съ нимъ находились въ частыхъ сношеніяхъ.
   -- Я не имѣю причины этого отрицать. Италія тогда стонала подъ ужаснымъ игомъ. Я всталъ на сторону побѣжденныхъ и угнетенныхъ. Я этимъ горжусь.
   -- Составлять заговоръ противъ правительства не есть дѣйствіе, которымъ когда-либо можетъ гордиться честный человѣкъ. Итакъ, вполнѣ доказано, что вы имѣли политическую связь съ братьями Риккарди. Вслѣдствіе неудавшагося заговора они должны были бѣжать изъ Италіи во Францію, но при этомъ возбудили противъ себя подозрѣнія въ своей партіи.
   -- Подозрѣнія относились только къ одному изъ нихъ.
   -- Вы правы. Я ошибся. Подозрѣніе пало только на вашу жертву. Изъ различныхъ бумагъ, найденныхъ у васъ и, между прочимъ, изъ письма Мадзини видно, что вамъ совѣтовали остерегаться Иполита Риккарди.
   И президентъ читаетъ нѣсколько писемъ и записокъ, въ которыхъ говорится, что хотя нѣтъ явныхъ уликъ противъ Иполита Риккарди, но его поведеніе очень странно и потому необходимо строго за нимъ наблюдать, однако, не давая ему поводовъ быть насторожѣ.
   -- Признаете вы, что получили эти письма, въ томъ числѣ и письмо Мадзини, которое одно подписано?
   -- Да, г. предсѣдатель, но потрудитесь посмотрѣть, когда оно писано.
   -- Въ сентябрѣ 1858 года.
   -- Значитъ, восемь лѣтъ тому назадъ.
   -- Конечно, но со времени вашего возвращенія во Францію, что предшествовало только нѣсколькими мѣсяцами пріѣзду въ Парижъ братьевъ Риккарди, ваши отношенія съ ними не прекращались. Итакъ, доказано, что вы имѣли причины ненавидѣть одного изъ нихъ и мстить ему.
   -- Но если это и такъ, если я дѣйствительно человѣкъ, способный явиться судьею и мстителемъ надъ другимъ человѣкомъ, то вѣдь я не сталъ-ба дожидаться восьми лѣтъ и не совершилъ-бы убійства въ такое время, когда политическое положеніе Италіи совершенно измѣнилось.
   -- Такова ваша система защиты и господа присяжные ее оцѣнятъ. Двѣнадцатаго іюля вы видѣли Иполита Риккарди?
   -- Да.
   -- И вы говорили съ нимъ безъ свидѣтелей?
   -- Правда. Риккарди не нравилось его мѣсто въ банкирской конторѣ и онъ желалъ болѣе дѣятельныхъ занятій. Онъ просилъ меня найти ему другую службу. По дорогѣ въ редакцію я заѣхалъ къ нему и совѣтовалъ подождать, обѣщая сдѣлать все, что могу.
   -- Вы такъ объясняете. Но доказано, что, возвратясь домой въ тотъ-же вечеръ, онъ сказалъ брату, что долженъ идти на свиданіе, которое, вѣроятно, задержитъ его до глубокой ночи. Дѣйствительно, въ полночь его находятъ въ вашемъ домѣ, съ пронзенной кинжаломъ грудью. Значитъ, вы назначили ему это свиданіе?.
   -- Я это отрицаю. Я самъ тогда думалъ провести ночь въ Парижѣ.
   -- Свидѣтели докажутъ противное. Во всякомъ случаѣ, вы возвратились на дачу. Вы должны признать, что это странныя стеченія обстоятельствъ и вамъ ихъ трудно объяснить вѣроятными причинами.
   -- Я не могу сдѣлать эти факты вѣроятными, но они справедливы.
   -- Теперь перейдемъ къ событіямъ, случившимся ночью съ двѣнадцатаго на тринадцатое іюля. Въ которомъ часу вы возвратились домой?
   -- Я думаю, что около полуночи или въ полночь.
   -- Вы не можете опредѣлить точно времени?
   -- Нѣтъ, г. предсѣдатель. Ночь была темная и я не могъ посмотрѣть на часы послѣ отъѣзда изъ Парижа.
   -- Какъ вы вошли?
   -- Отворивъ калитку сада моимъ ключомъ.
   -- Это противорѣчило вашимъ привычкамъ.
   -- То-есть, когда меня ждали домой вечеромъ, то садовникъ не ложился спать, обыкновенно отворялъ мнѣ самъ калитку и провожалъ съ фонаремъ до дому, который стоитъ въ глубинѣ сада.
   -- Отчего-же вы его не позвали въ эту ночь, такъ-какъ вы сами только-что сказали, что ночь была очень темная?
   -- Я не хотѣлъ его будить и, не безпокоя никого, пройти въ мою спальню.
   -- Достигнувъ вашего кабинета, что вы сдѣлали?
   -- Я сталъ искать на каминѣ спички, чтобъ зажечь свѣчку.
   -- Вы тогда ничего не слыхали?
   -- Ничего.
   -- Даже вы не слышали разговора шопотомъ между двумя лицами въ сосѣдней комнатѣ?
   -- Нѣтъ, г. предсѣдатель.
   -- Однако жандармы, стоя на дорогѣ, слышали эти голоса.
   -- Дверь въ сосѣднюю комнату была затворена и я услышалъ только раздирающій крикъ и шумъ падающаго тѣла.
   -- Это странно.
   -- Я не могу сказать ничего другого.
   -- Конечно, придерживаясь вашей системы защиты. Если-бъ вы признали, что слышали разговоръ въ сосѣдней кемнатѣ, то должны были-бы и сказать, что бросились въ ту комнату, желая узнать, кто разговаривалъ въ вашемъ домѣ въ такую позднюю пору, когда всѣ спали. Но въ такомъ случаѣ убійца, испуганный вашимъ появленіемъ, не могъ-бы совершить преступленія; а такъ-какъ убійство совершено, то вы должны утверждать, что ничего не слыхали до рокового крика несчастной жертвы.
   -- Я ничего не знаю, ничего не могу сказать.
   -- Достовѣрно, что убійца не могъ быть чужой, незнавшій дома.
   -- Окно было открыто и въ него легко влѣзть снаружи.
   -- Конечно, но горничная показала, что, уложивъ въ постель свою госпожу, она сама закрыла это окно въ половинѣ двѣнадцатаго, и доказано, что окно было просто открыто извнутри, безъ всякаго взлома.
   -- Я не могу объяснить этого факта... Но утверждаю, что чрезъ открытое окно въ комнату могъ влѣзть посторонній человѣкъ.
   -- Дѣйствительно, несчастный Риккарди проникъ въ домъ чрезъ это окно, потому что найдены его слѣды на дорогѣ подъ окномъ. Положимъ, что и другой человѣкъ послѣдовалъ его примѣру. Но какимъ путемъ онъ спасся послѣ совершенія убійства? Въ окно? Тамъ стояли жандармы. Въ заднюю дверь? Она была заперта на задвижку извнутри, и еслибъ онъ вышелъ въ эту дверь, то задвижка не была-бы затворена. Чрезъ комнату г-жи Дельмонъ? Изъ нея нѣтъ выхода и г-жа Дельмонъ, проснувшись въ эту минуту, его увидала-бы, Чрезъ вашъ кабинетъ? Но онъ встрѣтился-бы съ вами и нашлись бы его слѣды на песчаныхъ дорожкахъ сада, гдѣ только оказались ваши слѣды! Потомъ собака залаяла-бы, а она молчала. Съ другой стороны, жандармы, немедленно проникшіе въ комнату послѣ совершенія убійства, утверждаютъ, что никто не ходилъ въ этой комнатѣ, никто не хлопалъ дверью и что тамъ царила мертвая тишина. Итакъ, двое лицъ, голоса которыхъ слышались въ этой комнатѣ, могли быть только вы и Иполитъ Риккарди!
   Жоржъ Дельмонъ слушалъ это страшное сопоставленіе уликъ въ неописанномъ волненіи. На шеѣ жилы его натянулись и холодный потъ выступилъ у него на лбу.
   -- Слѣдственный судья уже говорилъ мнѣ все это, воскликнулъ онъ наконецъ; -- это ужасно! Я невиновенъ, но не могу доказать своей правоты. Я говорю правду, но чувствую, что она невѣроятна! Что-же мнѣ дѣлать? Что-же мнѣ дѣлать?
   И Жоржъ Дельмонъ ударилъ себя по лбу сжатыми кулаками въ порывѣ мрачнаго отчаянія.
   -- Вы сами признаете, поспѣшно произнесъ предсѣдатель,-- что обвиненіе собрало могучія противъ васъ улики.
   -- Но для чего-же я завлекъ въ свой домъ несчастнаго, для чего я не вошелъ съ нимъ вмѣстѣ черезъ садъ?
   -- Для чего? Я вамъ сейчасъ объясню. Вы хотѣли, чтобы никто не зналъ о его присутствіи въ домѣ. Если-бы вы прошли съ нимъ черезъ садъ, то собака залаяла-бя и разбудила садовника.
   -- Но этотъ человѣкъ мнѣ ничего не сдѣлалъ. Я не имѣлъ никакой причины его убивать. Я не убійца.
   -- Вы повиновались приказанію одного изъ тѣхъ тайныхъ обществъ, которыя не останавливаются ни передъ какими преступленіями для удовлетворенія самыхъ гнусныхъ страстей.
   -- Это ложь, клянусь, это ложь.
   -- Вотъ кинжалъ, которымъ совершено убійство. Признаете вы его?
   -- Да. Я употреблялъ его для разрѣзыванія книгъ. Я никогда не носилъ его на себѣ, а въ этотъ день очень хорошо помню, что онъ остался на столѣ въ маленькой гостиной.
   -- Это обстоятельство также говоритъ противъ васъ. Убійство совершено въ темнотѣ и убійца нѣсколько времени боролся съ своей жертвой. На тѣлѣ несчастнаго найдены слѣды борьбы, кромѣ того галстухъ и двѣ пуговки жилета оторваны, а шляпа находилась на полу на другомъ концѣ комнаты. Кто-же могъ взять въ темнотѣ со стола вашъ кинжалъ, кромѣ человѣка, который его самъ туда положилъ?
   Жоржъ Дельмонъ ничего не отвѣчалъ. Повидимому, онъ отказывался отъ дальнѣйшей борьбы и, чувствуя себя погибшимъ, смотрѣлъ на предсѣдателя съ спокойствіемъ отчаянія.
   -- Вы молчите! вы, значитъ, сознаетесь...
   -- Я признаю, что судьба меня гнететъ -- вотъ и все.
   И, выпрямившись во весь ростъ, онъ прибавилъ съ такимъ глубокимъ чувствомъ, что всѣ зрители содрогнулись:
   -- Однако, если здѣсь есть кто-нибудь, знающій меня, тотъ не сомнѣвается въ моей невинности.
   -- Я не сомнѣваюсь! воскликнулъ Штейнбокъ, вставая, и, взявъ за руку молодого человѣка, прибавилъ: -- вѣрьте мнѣ, что даже въ эту горькую минуту я горжусь вашей дружбой.
   Эта неожиданная сцена произвела сильное впечатлѣніе на публику. Раздались рукоплесканія, и предсѣдатель сдѣлалъ строгій выговоръ нарушителямъ тишины, а судебные пристава вывели изъ залы первыхъ попавшихся лицъ, ни въ чемъ невиновныхъ.
   -- Вы видите, г. адвокатъ, сказалъ предсѣдатель недовольнымъ тономъ,-- какъ неудобны такія демонстраціи. Подождите вашей очереди и вы скажете все, что вы сочтете нужнымъ, въ защиту вашего кліента.
   -- Тогда адвокатъ будетъ защищать невиновность своего кліента, отвѣчалъ съ жаромъ Штейнбакъ,-- а теперь человѣкъ не могъ не выразить своего глубокаго уваженія къ другу, страданія котораго возбуждаютъ въ немъ самое теплое сочувствіе.
   -- Однако, произнесъ предсѣдатель, обращаясь къ подсудимому,-- перейдемте къ послѣднимъ фактамъ.
   Публичное выраженіе сочувствія и уваженія со стороны адвоката придало новыя силы Жоржу Дельмону. Онъ гордо поднялъ голову и на блѣдномъ его лицѣ показалась горькая улыбка твердой рѣшимости.
   -- Это совершенно излишне, г. предсѣдатель, сказалъ онъ холодно; -- я не отрицаю очевидныхъ фактовъ. Я признаю, что жандармы нашли меня на колѣняхъ передъ трупомъ несчастнаго Риккарди и что въ рукахъ я держалъ кинжалъ, вытащенный мною изъ трупа, на который я въ темнотѣ наткнулся, не зная тогда, какъ и теперь не знаю, что произошло до меня въ этой комнатѣ.
   -- Дѣйствительно этого довольно, произнесъ предсѣдатель; -- я полагаю, что дѣло для всѣхъ ясно.
   

ГЛАВА IV.
Свидѣтели.

   Очередь была за свидѣтелями.
   Мы приведемъ въ сокращенія только показанія главныхъ свидѣтелей, пропустивъ другія показанія, неимѣющія интереса. Большая часть изъ нихъ, какъ, напримѣръ, показанія жандармовъ, арестовавшихъ подсудимаго, въ сущности только повтореніе обвинительнаго акта.
   

Докторъ, производившій вскрытіе тѣла убитаго.

   Онъ подробно описываетъ рану, находившуюся въ боку, немного сзади, такъ-что ударъ кинжала проникъ въ сердце, пройдя сначала черезъ легкое. Онъ утверждаетъ, что несчастнаго въ ту минуту, когда былъ нанесенъ ему ударъ, отталкивала и въ то-же время удерживала сильная рука, такъ-что его тѣлу было придано вращательное движеніе, почему онъ и повернулся лѣвымъ бокомъ къ смертоносному орудію. На вопросъ, была-ли борьба, онъ отвѣчаетъ: да, но маловажная и во всякомъ случаѣ непродолжительная.
   -- Слѣдовательно, по вашему мнѣнію, жертва преступленія не подозрѣвала, что ей нанесутъ ударъ? спросилъ предсѣдатель.
   -- Нисколько, г. предсѣдатель. Лицо убитаго не выражало ни страха, ни злобы, а только изумленіе, какъ обыкновенно бываетъ у людей, случайно убитыхъ на мѣстѣ. Къ тому-же Иполитъ Риккарди былъ необыкновенно силенъ и дорого-бы отдалъ свою жизнь.
   -- Такъ онъ былъ взятъ врасплохъ, какъ человѣкъ, который, напримѣръ, разговаривалъ-бы съ пріятелемъ?
   -- Я такъ полагаю.
   -- Это также объясняетъ странный фактъ, что одежда подсудимаго, хотя и покрытая кровью, не находилась въ безпорядкѣ. Вы слышите показаніе доктора, Жоржъ Дельмонъ?
   -- Это нисколько не доказываетъ, что я его убилъ, отвѣчалъ подсудимый.
   

Пьеръ Фюре, садовникъ, пятидесяти лѣтъ.

   Онъ служитъ у Жоржа Дельмона давно и кромѣ хорошаго ничего не можетъ сказать о немъ,
   -- Часто-ли онъ возвращался безъ предъувѣдомленія домой ночью?
   -- Никогда или почти никогда. Съ тѣхъ поръ, какъ мы живемъ въ Ссо, а скоро три года, какъ ма переѣхали туда, это случилось всего одинъ разъ, а теперь во второй.
   -- Онъ всегда предупреждалъ о своемъ возвращеніи?
   -- Да, г. предсѣдатель.
   -- Въ ту ночь долженъ-ли былъ онъ вернуться на дачу?
   -- Нѣтъ; хозяйка мнѣ велѣла сказать, что я могу ложиться, не дожидаясь г. Дельмона, такъ-какъ онъ ночуетъ въ Парижѣ.
   -- Вы не слыхали, какъ онъ возвратился?
   -- Я ничего не слыхалъ.
   -- Собака не лаяла?
   -- Нѣтъ.
   -- Вы въ этомъ совершенно увѣрены?
   -- Совершенно. У меня сонъ очень чуткій и меня будитъ малѣйшій шумъ.
   -- Калитка недавно была намазана масломъ?
   -- Съ недѣлю. Она такъ скрипѣла, что хозяинъ приказалъ мнѣ ее помазать.
   -- Господа присяжные замѣтятъ этотъ фактъ, доказывающій, что преступленіе задумано уже давно.
   

Жюли Кустонъ, 30 лѣтъ, горничная г-жи Дельмонъ.

   Она раздѣла свою госпожу въ одинадцать часовъ и спустя нѣсколько минутъ ушла, закрывъ окно въ маленькой гостиной.
   -- Который былъ тогда часъ?
   -- Двадцать минутъ двѣнадцатаго или половина.
   -- Можно отворить это окно снаружи?
   -- Нѣтъ. Это окно защищено извнутри ставнями, которые крѣпко запираются задвижкой, изъ боязни воровъ.
   -- Значитъ окно отворили извнутри?
   -- Непремѣнно.
   -- Иполитъ Риккарди часто бывалъ у подсудимаго?
   -- Иногда, но гораздо рѣже своего брата.
   

Шарль-Эмиль Корналье, 40 лѣтъ, домовладѣлецъ.

   Онъ прошелъ мимо дома подсудимаго въ три четверти двѣнадцатаго, возвращаясь изъ гостей, и тогда навѣрно окно гостиной было закрыто.
   -- Вы видите, прибавилъ предсѣдатель, обращаясь къ Жоржу Дельмону,-- что въ то самое время, когда вы, по вашимъ словамъ, возвратились домой, окно было закрыто. А черезъ пять минутъ спустя его ужь видѣли открытымъ.
   -- Не я его открылъ, отвѣчалъ энергично подсудимый.
   

Абатъ Клодіонъ.

   Это человѣкъ средняго роста, чрезвычайно худощавый; у него высокій лобъ, свѣтло-сѣрые зеленоватые глаза, которые смотрятъ холодно, искоса, губы толстыя, выдающіяся, носъ длинный, горбатый, подбородокъ вдавшійся, цвѣтъ лица желчный, скулы рѣзко выходящія, щеки впалыя.
   Онъ говоритъ, что ему тридцать пять лѣтъ, но на взглядъ ему, по крайней мѣрѣ, сорокъ пять. Онъ служитъ патеромъ въ приходѣ ***.
   -- Скажите, что вамъ извѣстно, г. абатъ.
   -- Я ничего не знаю, отвѣчалъ онъ сухимъ, отчетливымъ голосомъ,-- и удивляюсь, что меня вызвали свидѣтелемъ.
   -- Васъ вызвали для объясненія не самаго факта преступленія, а обстоятельствъ прежней жизни подсудимаго.
   -- Мое званіе накладываетъ печать на мои уста, г. предсѣдатель.
   -- Судъ вполнѣ уважаетъ ваше званіе, но вправѣ требовать содѣйствія всякаго, кто можетъ помочь ему открыть истину. Вы давно знаете семейство Дельмонъ?
   -- Я уже нѣсколько лѣтъ состою духовникомъ г-жи Дельмонъ.
   -- Вы часто бывали у подсудимаго?
   -- Рѣдко. Я имѣлъ причины полагать, что мои посѣщенія ему не нравились, и я видалъ г-жу Дельмонъ только въ церкви на исповѣди.
   -- Отчего подсудимый питалъ къ вамъ непріязненныя чувства?
   -- Его убѣжденія всѣмъ извѣстны. Присутствіе патера въ его домѣ не могло быть ему пріятнымъ.
   -- Но г-жа Дельмонъ исполняла долгъ христіанки?
   -- Да, г. предсѣдатель.
   -- Это различіе убѣжденій не возбуждало-ли между мужемъ и женой непріятныхъ сценъ, которыя обнаруживали свирѣпый характеръ подсудимаго?
   -- Я не могу отвѣчать на этотъ вопросъ, г. предсѣдатель.
   Жоржъ Дельмонъ слушалъ до этой минуты допросъ абата съ презрительной улыбкой, но теперь онъ воскликнулъ, вскакивая съ мѣста:
   -- Это неправда! Никогда у меня не было съ женою непріятныхъ сценъ или ссоръ по поводу религіи. У насъ различныя убѣжденія. Это -- несчастіе и оно стоило мнѣ много страданій. Конечно, между нами могли быть столкновенія по поводу воспитанія нашей дочери, но я люблю мою жену и увѣренъ, что она меня любитъ, несмотря на предразсудки, затемняющіе ея умъ и даже иногда сердце. Свидѣтель долженъ это знать лучше всѣхъ и я не понимаю, какъ онъ не протестуетъ противъ подобной клеветы.
   Абатъ Клодіонъ обращается къ присяжнымъ и произноситъ холодно:
   -- Священникъ долженъ все видѣть, все слышать и все забывать.
   -- Этотъ благородный, возвышенный отвѣтъ служитъ вашимъ приговоромъ, Дельмонъ, прибавляетъ предсѣдатель; -- но, г. абатъ, правосудіе имѣетъ право требовать и у священника выясненія фактической стороны дѣла, и во имя правосудія я прошу васъ разсказать сцену, при которой вы присутствовали полгода тому назадъ. Это чисто-матеріяльный фактъ и вы обязаны показать о немъ всю правду.
   -- Полгода тому назадъ, началъ абатъ Клодіонъ сухимъ, холоднымъ тономъ,-- я отправился къ г-жѣ Дельмонъ, которая была нездорова и просила меня пріѣхать; въ саду я встрѣтилъ г. Дельмона въ припадкѣ дикой ярости. Онъ держалъ за горло неизвѣстнаго мнѣ человѣка, который едва могъ сопротивляться. Я бросился къ нимъ и съ большимъ трудомъ вырвалъ изъ его рукъ незнакомца, который еле дышалъ.
   -- Подсудимый задушилъ-бы его, если-бы вы не явились вовремя?
   -- Я въ этомъ убѣжденъ.
   -- Какая была причина этой попытки на убійство?
   -- Я не знаю. Я забылъ тѣ объясненія, которыя мнѣ дали въ то время.
   -- Жоржъ Дельмонъ, можете вы объяснить вашъ звѣрскій поступокъ?
   -- Да, г. предсѣдатель. Я тогда дѣйствительно поддался пламенной вспышкѣ гнѣва, но всякій честный человѣкъ поступилъ-бы на моемъ мѣстѣ точно такъ-же. Негодяй, о которомъ идетъ рѣчь, выдалъ австрійскому правительству трехъ италіянскихъ патріотовъ, которыхъ повѣсили въ Миланѣ. Мать этихъ несчастныхъ трехъ братьевъ сошла съума отъ отчаянія. Презрѣнный шпіонъ думалъ, что я не знаю его измѣны, и явился ко мнѣ подъ предлогомъ, что онъ изгнанникъ, но, вѣроятно, съ тою же цѣлію шпіонства. При видѣ его я вспомнилъ благородную кровь, обагрявшую его руки, и въ первый разъ въ жизни поддался гнѣвной вспышкѣ...
   -- До того, что едва не совершили убійство. Мы только и желали удостовѣрить этотъ фактъ. Онъ вполнѣ объясняетъ, какъ вы впослѣдствіи убили Риккарди по одинаковой причинѣ.
   -- Я могъ поддаться минутной вспышкѣ гнѣва, но это еще не доказательство, чтобъ я былъ способенъ на преднамѣренное, гнусное убійство. Къ тому-же въ измѣнѣ Иполита Риккарди не было никогда представлено ясныхъ доказательствъ.
   Абатъ Клодіонъ просилъ дозволенія удалиться, если судъ не имѣлъ до него болѣе надобности. Судъ уважилъ его просьбу.
   Въ эту минуту въ публикѣ произошло сильное волненіе. Предсѣдатель приказалъ ввести свидѣтеля Риккарди, брата убитаго.
   

ГЛАВА V.
Братъ убитаго.

   Въ залу суда входитъ человѣкъ высокаго роста; здоровьемъ сіяетъ вся его фигура; алыя губы, съ вѣчно веселой улыбкой, высокій лобъ, осѣненный такими черными кудрями, которымъ позавидовало бы вороново крыло, окладистая, шелковистая и надушенная борода, длинные, торчащіе кверху, напомаженные усы, римскій носъ, большіе, черные глаза, блестящіе, бархатные, великолѣпные. Онъ держитъ голову нѣсколько назадъ, а грудь выставляетъ впередъ; громадный фальшивый бриліянтъ сверкаетъ въ его галстухѣ, а на жилетѣ болтается тяжелая золотая цѣпь отъ часовъ съ многочисленными, кидающимися въ глаза, брелоками, въ томъ числѣ большимъ кораломъ, несомнѣннымъ средствомъ противъ "дурного глаза".
   Онъ весь въ черномъ, но его нарядъ невольно мозолитъ глаза. На немъ вмѣсто сюртука короткая куртка съ боковымъ карманомъ, изъ котораго торчитъ бѣлый батистовый платокъ съ громаднымъ гербомъ. Лакированные башмаки туго сжимаютъ его большія ноги, а узкія лайковыя перчатки лопаются подъ давленіемъ его сильныхъ мускуловъ. На всѣхъ пальцахъ его лѣвой руки сверхъ перчатки красуются блестящія кольца.
   Вся его фигура сіяетъ самодовольствомъ, увѣренностью въ себѣ и радостнымъ сознаніемъ, что онъ живетъ на свѣтѣ. Вообще это красавецъ въ итальянскомъ вкусѣ и въ самомъ площадномъ значеніи этого слова; хотя талія у него и немного коротка, а ноги слишкомъ раскорячены, онъ много обѣщаетъ тѣмъ женщинамъ, которыя любятъ красавцевъ и атлетовъ.
   Въ первую минуту публику поразилъ этотъ сіяющій, цвѣтущій видъ брата убитаго, который всегда представляется блѣднымъ, взволнованнымъ, мрачнымъ отъ горя и отчаянія. Что-бы сказала она, еслибъ онъ предсталъ передъ нею съ большимъ алымъ цвѣткомъ въ петлицѣ, какъ онъ явился въ то утро въ свидѣтельскую комнату? Большихъ трудовъ стоило уговорить его снять цвѣтокъ, и то онъ бережно спряталъ его въ карманъ, чтобъ снова надѣть при выходѣ.
   Братъ убитаго подходитъ къ судейскому столу, снимаетъ цѣлыхъ пять минутъ перчатку съ правой руки, чтобъ со не измять, и повторяетъ присягу громкимъ голосомъ, съ сильнымъ итальянскимъ выговоромъ.
   -- Какъ васъ зовутъ? спрашиваетъ предсѣдатель.
   -- Цезарь-Геркулесъ Риккарди.
   -- Сколько вамъ лѣтъ?
   -- Тридцать два.
   -- Чѣмъ вы занимаетесь?
   -- Я професоръ литературы и различныхъ языковъ -- итальянскаго, испанскаго, англійскаго, нѣм...
   -- Довольно.
   -- Исторіи, географія, математики, граматики...
   -- Довольно. Вы знаете подсудимаго?
   -- Я лучшій его другъ.
   -- Потрудитесь обращаться къ присяжнымъ, давая ваши показанія.
   Цезарь Риккарди поворачивается къ присяжнымъ, но, однако, такъ, чтобъ не потерять изъ вида дамъ, сидящихъ за судьями, и, между прочимъ, толстой, расплывшейся блондинки, жены генерала, который подобралъ свои генеральскія эполеты среди бомбъ и картечи на Монмартрскомъ бульварѣ въ декабрьскіе дни 1851 года. Мы должны прибавить изъ уваженія къ истинѣ, что и генеральша, какъ истая солдатская жена, только подъ маской свѣтской дамы, быстро растаяла подъ пламенными взорами южнаго зрачка.
   -- Когда начались ваши отношенія и отношенія вашего брата съ подсудимымъ?
   -- Въ 1875 году, въ Миланѣ.
   -- Съ самаго начала вы близко подружились?
   -- Еще-бы. Мы были болѣе, чѣмъ друзья. Я ему оказалъ въ то время большія услуги.
   -- Какого рода?
   -- Всякаго.
   -- Вы его ввели въ тайныя итальянскія общества?
   -- Мы вмѣстѣ боролись за независимость Италіи. Меня приговорило австрійское правительство къ смерти. Вотъ почему я пріѣхалъ просить гостепріимнаго пріюта у Франціи.
   -- Въ Парижѣ подсудимый очень хорошо принялъ вашего брата и поддерживалъ дружескія отношенія съ вами обоими?
   -- Конечно.
   -- Вы часто бывали у него?
   -- Я -- очень часто, братъ -- рѣже.
   -- Такъ между Жоржемъ Дельмономъ и Иполитомъ Риккарди было охлажденіе?
   -- Нисколько. Но мой бѣдный братъ не походилъ на меня. Это былъ угрюмый дикарь, избѣгавшій свѣта.
   Эти слова, произнесенныя торжествующимъ, самодовольнымъ тономъ, возбуждаютъ общій хохотъ въ публикѣ, которая уже не разъ улыбалась странной искренности выраженій свидѣтеля, впрочемъ, чисто-итальянской, которая не знаетъ границъ, когда нѣтъ интереса что-либо скрывать. Цезаря Риккарди, повидимому, очень удивляетъ этотъ смѣхъ и онъ смотритъ по сторонамъ, отыскивая причину веселаго настроенія публики.
   -- Что вы знаете о днѣ, предшествовавшемъ преступленію?
   -- Мой бѣдный братъ, какъ всегда, пошелъ въ свою контору, но возвратился ранѣе обыкновеннаго. Онъ былъ задумчивъ и озабоченъ. Онъ мнѣ сказалъ, что видѣлъ Жоржа Дельмона. Я спросилъ: возвратится-ли Жоржъ сегодня на ночь въ Ссо? Онъ отвѣчалъ: да.
   -- Неправда, ложь, воскликнулъ подсудимый: -- припомните, Риккарди: я сказалъ именно противное вашему брату, когда онъ меня объ этомъ спросилъ.
   -- Любезный другъ, я очень сожалѣю, но мой бѣдный братъ мнѣ дѣйствительно сказалъ то, что я повторяю. Я имѣю тысячи причинъ хорошо это помнить.
   -- Такъ вы подтверждаете свое показаніе? спросилъ предсѣдатель.
   -- Непремѣнно. Мой бѣдный братъ положительно сказалъ мнѣ, что Дельмонъ объявилъ ему о своемъ намѣреніи возвратиться вечеромъ на дачу.
   -- Я прошу позволенія у г. предсѣдателя, сказалъ, вставая, Штейнбокъ,-- спросить свидѣтеля, можетъ-ли онъ поручиться за свою память и не поддается-ли онъ чувству ненависти къ подсудимому, котораго считаетъ виновнымъ въ смерти брата?
   -- Нѣтъ, нѣтъ, восклицаетъ Цезарь Риккарди; -- я присягалъ, что скажу правду, и говорю правду. Я не утверждаю, что Дельмонъ виновенъ въ убійствѣ, а я говорю только, что, по несчастію, всѣ факты, повидимому, доказываютъ его виновность и я, право, сожалѣю объ этомъ.
   -- Что вамъ сказалъ еще вашъ братъ?
   -- Ничего болѣе до обѣда. Но вечеромъ онъ неожиданно объявилъ, что долженъ идти на свиданіе и, по всей вѣроятности, вернется поздно ночью.
   -- Вы не спросили, съ кѣмъ назначено у него свиданіе?
   -- Какже, я сталъ смѣяться надъ нимъ и спросилъ: неужели онъ, наконецъ, нашелъ себѣ красавицу.
   Публика снова покатилась со смѣху.
   -- Вотъ видите, мой бѣдный братъ, воспитанный іезуитами, избѣгалъ прекраснаго пола.
   Хохотъ усилился и предсѣдатель сдѣлалъ публикѣ строгій выговоръ.
   -- Что-же онъ вамъ отвѣтилъ?
   -- Что я ошибался, что у него было свиданіе дѣловое, но онъ не могъ объяснить мнѣ, какое именно. Я не настаивалъ, потому что мой братъ былъ скрытный человѣкъ.
   -- Въ которомъ часу онъ ушелъ?
   -- Около девяти. Я легъ спать и замѣтилъ, что онъ не вернулся, только проснувшись на слѣдующее утро.
   -- Вы болѣе ничего не знаете?
   -- Ничего, г. предсѣдатель.
   -- Защита не имѣетъ предложить свидѣтелю вопросовъ?
   -- Извините, г. предсѣдатель, я желалъ-бы спросить у свидѣтеля, вѣритъ-ли онъ въ глубинѣ своей души, что Жоржъ Дельмонъ виновенъ въ страшномъ преступленіи, въ которомъ его обвиняютъ?
   Наступило молчаніе. Легкое облако отуманило лицо Риккарди.
   -- По совѣсти и отъ души отвѣчаю, произнесъ онъ послѣ минутнаго колебанія и съ нѣкоторымъ смущеніемъ:-- я былъ лучшимъ другомъ Жоржа Дельмона... Я оказалъ ему много большихъ услугъ... Я не желалъ-бы ему повредить... Я не видалъ самаго убійства... Я его очень уважалъ... Я, право, не знаю, что и думать...
   -- Вы можете идти.
   Цезарь Риккарди кланяется присяжнымъ, бросаетъ послѣдній взглядъ на толстую генеральшу и садится на скамью свидѣтелей, очень довольный важностью разыгрываемой имъ роли и общимъ вниманіемъ публики.
   -- Итакъ, произнесъ предсѣдатель, обращаясь къ Жоржу Дельмону,-- несмотря на ваши отрицанія, доказано, что вы объявили Иполиту Риккарди о вашемъ возвращеніи въ тотъ вечеръ въ Ссо и что вы назначили ему то таинственное свиданіе, цѣли котораго одъ не хотѣлъ открыть своему брату. Это послѣднее показаніе, я долженъ васъ предупредить и, конечно, вы сами это понимаете, чрезвычайно тяжело для васъ. Продолжаете-ли вы настаивать на своей системѣ защиты?
   -- Я продолжаю настаивать на томъ, что правда, и отрицать то, что ложь, г. предсѣдатель.
   -- Господа присяжные оцѣнятъ все слышанное. Теперь, въ силу данной намъ закономъ безграничной власти, я приступлю къ допросу г-жи Дельмонъ для пополненія имѣющихся въ дѣлѣ свѣденій.
   -- Она! она здѣсь! произносить подсудимый въ сильномъ волненіи и пламенные глаза его тревожно устремляются на дверь, въ которую она должна войти.
   Вся публика съ живѣйшимъ любопытствомъ слѣдуетъ инстинктивно его примѣру.
   

ГЛАВА VI.
Жена подсудимаго.

   Она входитъ, опираясь на руку судебнаго пристава, и съ трудомъ передвигаетъ ноги, словно силы ей измѣняютъ.
   По приказанію предсѣдателя приносятъ кресла, она опускается въ нихъ въ изнеможеніи.
   Въ публикѣ замѣчаютъ, что она прошла мимо мужа, опустивъ голову и не бросивъ на него ни одного взгляда.
   Это женщина довольно большого роста, статная и изящная. На ней шелковое платье съ чрезмѣрно длиннымъ шлейфомъ; густой кружевной вуаль скрываетъ ея лицо.
   Предсѣдатель приглашаетъ ее поднять вуаль. Она повинуется и обнаруживаетъ свое блѣдное лицо. Ея черные глаза, съ хорошимъ разрѣзомъ, великолѣпны: носъ длинный, топкій, ротъ небольшой, лобъ узкій, волосы роскошные черные, съ голубоватымъ оттѣнкомъ, лицо длинное, овальное. Вообще это очень красивая женщина миланскаго типа, во всей его чистотѣ и изяществѣ, немного искуственномъ.
   На вопросъ предсѣдателя она объявляетъ, что ее зовутъ Луиза-Марія Бовелли, жена Жоржа Дельта. Она родилась въ Миланѣ и ей двадцать-семь лѣтъ.
   Все это сказано глухимъ, едва слышнымъ голосомъ и съ легкимъ иностраннымъ выговоромъ, нелишеннымъ нѣкоторой прелести. Каждую минуту она подноситъ ко рту платокъ и нюхаетъ спиртъ, какъ-бы боясь упасть въ обморокъ.
   Жоржъ Дельмонъ пожираетъ ее глазами. Его взглядъ дышетъ любовью къ женѣ, сожалѣніемъ объ ея страданіяхъ, жгучимъ, тревожнымъ безпокойствомъ и какимъ-то страннымъ удивленіемъ. Дѣйствительно, г-жа Дельмонъ по-прежнему избѣгаетъ взглядовъ мужа и ни разу еще не посмотрѣла на него.
   Предсѣдатель предлагаетъ г-жѣ Дельмонъ нѣсколько вопросовъ о событіяхъ дня, предшествовавшаго преступленію, и она отвѣчаетъ, между прочимъ, что Жоржъ объявилъ ей о своемъ намѣреніи остаться ночевать въ Парижѣ, и потому она его не ждала вечеромъ. Затѣмъ предсѣдатель хочетъ перейти къ фактамъ самаго преступленія, по Штейнбокъ неожиданно проситъ слова.
   -- Я прошу позволенія у г. предсѣдателя задать свидѣтельницѣ нѣсколько вопросовъ. Во-первыхъ, имѣла-ли она когда-нибудь основаніе жаловаться на поведеніе мужа въ отношеніи ея?
   -- Нѣтъ, отвѣчаетъ она глухо.
   -- Имѣетъ-ли подсудимый вспыльчивый, сердитый характеръ и были-ли между ними непріятныя сцены?
   -- Нѣтъ.
   -- Выказывалъ-ли онъ ей всегда искреннюю любовь и безграничное довѣріе?
   Г-жа Дельмонъ приходитъ въ сильное волненіе и нервно нюхаетъ спиртъ. Ей надо повторить два раза вопросъ прежде, чѣмъ она съ неимовѣрнымъ усиліемъ надъ собою произноситъ почти шопотомъ:
   -- Да.
   -- Хорошо, восклицаетъ Штейнбокъ,-- мнѣ только это и нужно. Здѣсь говорили о жестокостяхъ подсудимаго и нѣкоторые свидѣтели, именно абатъ Клодіонъ, старались выставить моего кліента какимъ-то звѣремъ и тираномъ, поэтому я считалъ необходимымъ выяснить этотъ вопросъ.
   Г-жа Дельмонъ все болѣе и болѣе волнуется.
   -- Теперь, г-жа Дельмонъ, продолжаетъ предсѣдатель,-- соберите всѣ ваши силы. Судъ вполнѣ понимаетъ, какъ печально наше положеніе, по ваше показаніе чрезвычайно важно. Скажите намъ, что вы знаете, что вы слышали?
   -- Я вошла со свѣчкой въ рукахъ... и увидала...
   Судорожная дрожь пробѣгаетъ по всему ея тѣлу и она на секунду останавливается, но потомъ прибавляетъ съ лихорадочной поспѣшностью:
   -- Я увидала двухъ людей: одного мертваго на полу, другого подлѣ него... Я убѣжала въ свою комнату...
   Въ эту минуту Жоржъ Дельмонъ быстро поднимается съ мѣста. На глазахъ его слезы; голосъ дрожитъ.
   -- Какъ, Марія, это все, что ты находишь нужнымъ сказать суду? восклицаетъ онъ, обращаясь къ своей женѣ; -- какое тебѣ дѣло до фактовъ? Ихъ всѣ знаютъ и я ихъ не отрицаю. Не въ этомъ дѣло. Не этого отъ тебя ждутъ, а сердечнаго, пламеннаго порыва, открытаго, гордаго признанія, что ты, моя жена, жившая со мной десять лѣтъ, мать нашего ребенка, не вѣришь въ мою виновность, что ты готова присягнуть, что я не убійца, какъ я-бы это сдѣлалъ, еслибъ тебя обвиняли.
   Слыша голосъ своего мужа, г-жа Дельмонъ все ниже и ниже наклоняетъ голову. Страшная борьба происходитъ въ ея сердцѣ и она дрожитъ всѣмъ тѣломъ.
   -- Но посмотри-же на меня, продолжаетъ Жоржъ Дельмонъ громовымъ голосомъ,-- посмотри на меня: развѣ ты не донимаешь, что твое молчаніе -- мой приговоръ?
   Г-жа Дельмонъ быстро приподнимается, повертываетъ къ мужу свое взволнованное лицо, протягиваетъ къ нему руки, смотритъ на него, шатается -- и падаетъ на полъ безъ чувствъ,
   Эта сцена возбуждаетъ въ публикѣ смятеніе и засѣданіе фактически пріостанавливается на пять минутъ. Жоржъ Дельмонъ хочетъ броситься къ женѣ, но жандармы его удерживаютъ, и онъ опускается на свою скамью въ мрачномъ отчаяніи.
   Наконецъ, г-жу Дельмонъ выносятъ изъ залы, все еще безъ чувствъ, и тишина мало-по-малу водворяется.
   Очевидно, что эта сцена произвела на всѣхъ впечатлѣніе самое дурное для подсудимаго. Всѣ полагаютъ, что г-жа Дельмонъ убѣждена въ виновности мужа, но не хотѣла прямо этого сказать, и, находясь въ страшномъ, безвыходномъ положеніи между своей совѣстью и любовью къ отцу своего единственнаго ребенка, она не могла выдержать такой страшной борьбы.
   Свидѣтели, приглашенные защитой, не могутъ разсѣять дурного впечатлѣнія. Это политическіе или личные друзья подсудимаго, журналисты, артисты, которые всѣ заявляютъ, что Жоржъ Дельмонъ всегда имъ казался образцомъ честности и благородства, что онъ имѣлъ живой, быть можетъ, нѣсколько вспыльчивый характеръ, но положительно былъ неспособенъ совершить убійство, въ которомъ его обвиняли.
   Но уже поздно. Дѣло рѣшено въ сердцахъ присутствующихъ. По мнѣнію громаднаго большинства, Дельмонъ виновенъ. Самъ подсудимый, повидимому, сознаетъ эту перемѣну въ общественномъ мнѣніи. Онъ снова успокоивается и уже почти не обращаетъ никакого вниманія на все, что дѣлается и говорится вокругъ него. Глаза его устремлены въ пространство, ротъ сжать, словно уже никакой ударъ не можетъ болѣе поразить его сердца или взволновать его нервовъ.
   Предсѣдатель даетъ слово обвинителю.
   

ГЛАВА VII.
Прокуроръ и защитникъ.

   Императорскій прокуроръ медленно встаетъ.
   Сухое, желтое лицо его окаймлено длинными свѣтло-русыми баками, голова у него уже плѣшивая, лобъ подающійся назадъ, носъ острый, ротъ широкій, почти безъ губъ, глаза зеленоватые. Голосъ его безъ всякаго перехода беретъ то низкія ноты, когда надо выразить глубокое чувство, то чрезмѣрно высокія, когда надо разыграть негодованіе. Онъ очень худъ, костлявъ и гибокъ; его длинные, крючковатые пальцы какъ-бы всегда жаждутъ схватить жертву, а указательный палецъ простирается къ подсудимому какъ лезвіе ложа. Вообще его наружность плоская и вмѣстѣ съ тѣмъ вызывающая, раболѣпная и жестокосердная. Вотъ человѣкъ, представлявшій общество, оскорбленное чудовищнымъ преступленіемъ. Ему не болѣе тридцати пяти лѣтъ.
   Его обвинительная рѣчь длится часъ съ половиною и, повидимому, производитъ большое впечатлѣніе на присяжныхъ.
   Преступникъ пойманъ на мѣстѣ преступленія. Улики, представленныя противъ подсудимаго, безспорны. Онъ самъ призналъ ихъ важность. Всѣ свидѣтельскія показанія единогласны и не могутъ подлежать ни малѣйшему сомнѣнію. Жоржъ Дельмонъ заманилъ ночью къ себѣ въ домъ Иполита Риккарди, принявъ предварительно всѣ мѣры, чтобъ никто не подозрѣвалъ ихъ присутствія. Потомъ въ темнотѣ онъ неожиданно нанесъ ему смертельный ударъ. Его упорныя отрицанія ничего не доказываютъ. Всѣ обстоятельства дѣла подтверждаютъ его виновность. Несомнѣнно, что никто, кромѣ Жоржа Дельмона и Иполита Риккарди, не входилъ въ домъ подсудимаго и что Риккарди не могъ проникнуть въ комнату, гдѣ онъ найденъ убитымъ, безъ помощи подсудимаго.
   Но зачѣмъ онъ убилъ свою несчастную жертву?
   Здѣсь прокуроръ переходитъ на политическую почву. Онъ представляетъ подсудимаго человѣкомъ безнравственнымъ, атеистомъ, самымъ дикимъ революціоннымъ фанатикомъ, повинующимся приказаніямъ тайныхъ обществъ, исполняющимъ въ качествѣ палача приговоры таинственнаго трибунала и проч., и проч.
   Онъ объясняетъ присяжнымъ, что, отправивъ на плаху преступника, уже судившагося однажды за тайный заговоръ противъ прави тельства, который нѣкогда стремился взволновать Францію и Италію, а теперь ежедневно въ своей газетѣ распространяетъ самыя вредныя ученія,-- они спасутъ общество и избавятъ его отъ чудовища, преступленія и безнравственность котораго (ибо нѣтъ нравственности внѣ религій) омрачаютъ чернымъ пятномъ свѣтлое царствованіе Наполеона III, возстановителя порядка, семьи и собственности.
   Онъ кончаетъ свою рѣчь, краснорѣчиво указывая на то, что даже жена подсудимаго упала въ обморокъ отъ ужаса при видѣ злодѣя, имя котораго она носила.
   Теперь наступила очередь Штейнбока.
   Онъ встаетъ. Это человѣкъ коренастый, съ большой головой, съ широкимъ лицомъ, быстринъ, чистосердечнымъ, умнымъ взглядомъ и громкимъ, сильнымъ голосомъ. Его волосы, темно-каштановые, густые и коротко обстриженные, въ безпорядкѣ подымаются кверху. Все его лицо, чисто выбритое, дышетъ энергіею и честностью.
   Онъ признаетъ всѣ доказательства, представленныя противъ подсудимаго; отрицать ихъ было-бы безуміемъ. Его кліентъ этого не сдѣлалъ, а тѣмъ болѣе не сдѣлаетъ онъ. Это дѣло было необыкновенное и онъ не станетъ вести защиту, какъ адвокатъ, старающійся разжалобить присяжныхъ и вырвать у нихъ признаніе смягчающихъ обстоятельствъ. Онъ явился сюда не для этого, а для того, чтобы очистить доброе имя честнаго человѣка и друга, въ невинности котораго онъ убѣжденъ и разумомъ, и сердцемъ.
   Несмотря на все, что говорилъ прокуроръ, въ этомъ дѣлѣ много темнаго, непонятнаго. Все, повидимому, доказано, кромѣ причины, побудившей обвиняемаго совершить преступленіе. Говорятъ, что онъ сдѣлалъ это изъ политической мести. Допустимъ, что это такъ, но тогда къ чему-же Дельмонъ отвергаетъ это объясненіе? Чтобы спасти себя? Нѣтъ, онъ знаетъ, что не этимъ можно себя спасти. Упорное отрицаніе безъ всякихъ доказательствъ никогда не освобождало подсудимаго. Тысячу разъ было-бы лучше и выгоднѣе для него прямо признать, что онъ покаралъ измѣнника, шпіона. Развѣ онъ отрицалъ гнѣвную вспышку, свидѣтелемъ которой былъ абатъ Клодіонъ? Нѣтъ, онъ прямо сказалъ, что, увидавъ презрѣннаго негодяя, по доносу котораго погибли три благородные юноши, онъ не могъ удержаться отъ честнаго гнѣва. Почему-же онъ отрицаетъ подобное-же чувство въ отношеніи Риккарди? Къ чему-же онъ, напротивъ, утверждаетъ, что измѣна Риккарди никогда не была доказана?
   А необходимо обвиненію доказать этотъ фактъ, чтобы объяснить политической причиной убійство, въ которомъ обвиняютъ Жоржа Дельмона. Необходимо найти приказъ тайнаго общества, который будто-бы привелъ въ исполненіе подсудимый. Но ничего подобнаго не доказываетъ и не представляетъ обвиненіе.
   -- Вы должны-же согласиться со мною хоть въ одномъ, продолжаетъ Штейнбокъ,-- что Жоржъ Дельмонъ -- человѣкъ замѣчательно умный и что я не совсѣмъ дуракъ. Онъ отлично понимаетъ, насколько онъ вредитъ себѣ, отвергая политическую причину преступленія, и я, его другъ, его защитникъ, умолялъ его, если онъ дѣйствительно убилъ Риккарди, признать открыто, что онъ сдѣлалъ это изъ чувства мести за товарищей, преданныхъ низкимъ шпіономъ. Со всѣхъ точекъ зрѣнія это было-бы гораздо лучше. Онъ спасъ-бы свою честь и, по всей вѣроятности, свою жизнь, ибо чистосердечное, открытое сознаніе всегда лучше запирательства. Къ тому-же онъ могъ оправдывать себя страшной присягой, принятой имъ при вступленіи въ тайное общество, и гнусность его жертвы уменьшала-бы его виновность. Но что онъ внѣ отвѣтилъ? "Лучше смерть, лучше позорная казнь, чѣмъ ложь! Я не могу сознаться въ убійствѣ, котораго не совершалъ. Я чувствую, что я погибаю, что я погибъ! Но тоже дѣлать? Я не внялъ, что Риккарди былъ въ моемъ домѣ, и я его не убилъ. Если люди меня осудятъ, то совѣсть меня оправдаетъ". И я, господа присяжные, я, его защитникъ и другъ, близко знающій его много лѣтъ, я торжественно вамъ объявляю, что вы можете его признать виновнымъ, но вы никогда не убѣдите меня, что онъ убійца. Я знаю, я клянусь, что онъ невиненъ, и если онъ взойдетъ на плаху, то я все-же буду повторять, пока у меня хватитъ голоса: это былъ мой другъ, я горжусь его дружбой, ибо это самый честный и благородный человѣкъ, какого я когда-нибудь встрѣчалъ.
   Эта защита, въ которой звучало искреннее, глубокое убѣжденіе, произвела большое впечатлѣніе на часть публики, которая знала правдивость и чистосердечіе Штейнбока. Но, по несчастью, она не могла поколебать страшныхъ уликъ, обвинявшихъ подсудимаго, и предсѣдатель ловко выставилъ это въ своей заключительной рѣчи.
   Присяжные удалились для совѣщанія.
   

ГЛАВА VIII.
Приговоръ.

   Присяжные совѣщались недолго.
   Черезъ полчаса они возвратились и отвѣтили утвердительно на всѣ вопросы обвиненія. Они даже не признали смягчающихъ обстоятельствъ.
   Вслѣдствіе этого судъ приговорилъ Жоржа Дельмона къ смертной казни.
   Онъ выслушалъ приговоръ, не дрогнувъ и гордо поднявъ голову.
   -- Я этого ждалъ, сказалъ онъ твердымъ голосомъ; -- повторяю еще разъ и въ послѣдній, что я невиновенъ.
   Жандармы выводятъ его изъ залы и публика медленно уда ляется.
   День клонится къ вечеру и мрачныя тѣни пробѣгаютъ по мало-по-малу пустѣющей валѣ.
   Судьи, адвоката и прокуроры уже исчезли. Дамы, сидѣвшія на эстрадѣ за судейскими мѣстами, также торопятся уѣхать. Въ этотъ день большой балъ въ Тюльери. Какой веселый, занятый день: утромъ -- драма въ судѣ, вечеромъ -- танцы во дворцѣ!
   Онѣ здороваются, пожимаютъ другъ другу руки и мѣняются впечатлѣніями,
   -- Какъ вы находите этотъ процесъ?
   -- Не очень интересенъ. Ничего не было неожиданнаго.
   -- Какъ вы находите г жу Дельмонъ?
   -- Увѣряли, что она такая красавица, а по мнѣ въ ней нѣтъ ничего необыкновеннаго.
   -- Нѣтъ, извините, у нея носъ какъ лезвіе бритвы.
   -- Это итальянскій типъ.
   -- Она, говорятъ, вышла замужъ по любви.
   -- Я ее нисколько не сожалѣю. Развѣ можно выйти замужъ за журналиста?
   -- Онъ богатъ.
   -- А она бѣдная.
   -- Это дѣло другое.
   -- Я желала-бы знать адресъ ея швеи. Вы замѣтили, какъ у нея прекрасно сидѣло платье.
   -- Да, но за то какая шляпка!
   -- О! всѣ итальянки не умѣютъ одѣваться.
   Въ другой группѣ маленькая брюнетка съ блестящими глазками восклицаетъ:
   -- Однако, убійца прехорошенькій!
   -- Полноте, душенька, какой у васъ странный вкусъ, замѣчаетъ толстая генеральша,-- вотъ свидѣтель Риккарди такъ красавецъ! Какая великолѣпная фигура, какой огненный взглядъ! Вотъ былъ-бы молодецъ офицеръ!
   Немного далѣе дама въ блестящемъ, эксцентричномъ нарядѣ произноситъ съ улыбкой:
   -- Какой успѣхъ для нашего милаго прокурора! Это его первый смертный приговоръ.
   -- Онъ долженъ быть очень счастливъ!
   -- А какая радость его женѣ! Я сейчасъ поѣду ее поздравить. Она, бѣдняжка, ужасно безпокоилась.
   -- Отчего она не пріѣхала?
   -- Она въ интересномъ положеніи. Я непремѣнно первая сообщу ей радостную вѣсть.
   -- Онъ вѣрно получитъ повышеніе.
   -- А можетъ быть и крестъ.
   -- Я могу теперь вамъ сказать, что правительство сильно желало казни преступника, и еслибъ обвиненіе не имѣло успѣха, то, вы понимаете...
   -- Я очень рада за него.
   -- Вы ѣдете на балъ сегодня?
   -- Конечно. До свиданія. Мы тамъ встрѣтимся.
   Въ то самое время, какъ, весело болтая и шелестя своими шелковыми платьями, свѣтскія дамы выходили изъ судебной залы, тюремная карета, окруженная жандармами, быстро отвозила Жоржа Дельмона въ Рокетскую тюрьму, гдѣ содержатся приговоренные къ смерти.
   

ГЛАВА IX.
Неожиданная развязка.

   Послѣ преступленія, совершеннаго на дачѣ Жоржа Дельмона въ Ссо, его жена переѣхала въ Парижъ въ ихъ зимнюю квартиру.
   Это удобное и даже роскошное помѣщеніе занимало цѣлый этажъ въ большомъ, новомъ домѣ въ улицѣ Туръ-д'Овернь, въ самой срединѣ квартала журналистовъ и художниковъ, которые, находясь здѣсь вблизи Монмартрскаго бульвара, все-же пользуются сравнительной тишиной и рѣдкимъ въ Парижѣ видомъ немногихъ садиковъ, избѣгнувшихъ всеразрушающей руки префекта Гаусмана.
   Черезъ два дня послѣ судебнаго засѣданія, драматическія подробности котораго уже извѣстны читателямъ, около трехъ часовъ пополудни, адвокатъ Штейнбокъ громко позвонилъ въ квартиру Жоржа Дельмона и поспѣшно спросилъ: дома-ли г-жа Дельмонъ?
   Онъ былъ одѣтъ тщательнѣе обыкновеннаго, такъ-какъ вообще онъ не заботился о своемъ туалетѣ и часто его одежда отличалась живописнымъ безпорядкомъ. Впрочемъ, это происходило не отъ желанія произвести эфектъ, а просто, какъ человѣкъ очень занятой, онъ заботился лишь объ исполненіи своихъ обязанностей и не обращалъ никакого вниманія на то, что скажутъ о его внѣшности. Его пальто не всегда было вычищено, его галстухъ часто сползалъ съ шеи, но за то его совѣсть была чиста и его дѣла находились въ самомъ строгомъ порядкѣ.
   Его энергичное и обыкновенно задумчивое лицо было теперь особенно серьезно и дышало тревожнымъ безпокойствомъ. Его пристальный взглядъ, стиснутыя губы, отрывистые жесты ясно говорили, что одна печальная, мрачная мысль наполняла все его существо. Прибавимъ къ этому, что его щеки, постоянно покрытыя румянцемъ, были очень блѣдны.
   Слуга, отворившій ему дверь, смутился и не зналъ, что сказать.
   -- Развѣ вы меня не узнаете? спросилъ адвокатъ съ нетерпѣніемъ: -- я -- Штейнбокъ.
   -- Я васъ отлично знаю... но... барыня...
   -- Ну, что?
   -- Приказала никого не принимать.
   -- Это не можетъ до меня относиться.
   -- Она занята.
   -- Сожалѣю, но мнѣ необходимо ее видѣть.
   -- Она очень занята.
   -- Она найдетъ время принять адвоката своего мужа. Доложите, что я здѣсь и желаю сказать ей два слова.
   -- Я не смѣю къ ней пойти. Не угодно-ли вамъ подождать.
   -- Я подожду.
   Въ эту минуту одна изъ внутреннихъ дверей быстро отворилась и маленькая дѣвочка десяти лѣтъ вбѣжала въ переднюю. Увидѣвъ Штейнбока, она воскликнула:
   -- Защитникъ папы! войдите, войдите!
   Потомъ, обращаясь къ слугѣ, она прибавила:
   -- Доложите поскорѣе мамѣ.
   -- Вы знаете, барышня, что я не смѣю входить въ комнату барыни, когда у нея...
   -- Хорошо, произнесла дѣвочка рѣшительнымъ тономъ,-- я сама къ ней пойду.
   Слуга молча удалился и оставилъ однихъ Штейнбока и Жоржету Дельмонъ.
   Адвокатъ сѣлъ и, взявъ обѣими руками кудрявую головку дѣвочки, смотрѣлъ на нее съ глубокимъ чувствомъ.
   Трудно было представить себѣ что-нибудь граціознѣе и прелестнѣе дочери преступника, приговореннаго къ смерти. Хотя она поразительно походила на отца, но отъ матери она наслѣдовала большіе черные глаза и матовый, южный цвѣтъ лица. Цѣлый лѣсъ свѣтло-каштановыхъ волосъ осѣнялъ ея овальное лицо, дышавшее умомъ и энергіей. Ея маленькій, розовый ротикъ, какъ-бы созданный для улыбки, поражалъ серьезнымъ, грустнымъ выраженіемъ, а по чернымъ полосамъ подъ глазами легко было заключить, что она много плакала или дурно спала нѣсколько ночей.
   -- Такъ ты очень любишь папу? спросилъ Штейнбокъ, цѣлуя ее.
   -- Да, вы это знаете, отвѣчала дѣвочка;-- какъ онъ поживаетъ? Велѣлъ-ли онъ вамъ меня поцѣловать? Поцѣловали-ли вы его отъ меня? Когда я его увижу?
   -- Голубушка, произнесъ адвокатъ дрожащимъ голосимъ,-- онъ поручилъ мнѣ тысячу разъ тебя поцѣловать и я расцѣловалъ его за тебя.
   -- Васъ я очень люблю! воскликнула она съ жаромъ, обнимая его; -- вы не походите на тѣхъ гадкихъ людей, которые такъ худо говорятъ о папѣ! Не правда-ди, онъ невиненъ? прибавила она послѣ минутнаго молчанія.
   -- А развѣ ты сомнѣваешься?
   -- О, нѣтъ. Но вѣдь его тогда не тронутъ въ тюрьмѣ? Не убьютъ?
   И слезы выступили ни ея глазахъ.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ Штейнбокъ послѣ минутнаго колебанія и съ значительнымъ усиліемъ надъ собою,-- его не убьютъ. Но еслибъ тебѣ пришлось его болѣе не видать...
   -- Какъ не видать! повторила Жоржета съ ужасомъ; -- да вѣдь это все равно, что смерть. Смерть и значитъ никогда, никогда не видаться.
   Штейнбокъ задумался, пріискивая отвѣтъ, но вдругъ онъ услыхалъ голоса въ сосѣдней комнатѣ, изъ которой съ шумомъ отворилась дверь въ слѣдующую комнату.
   Штейнбокъ всталъ.
   -- Мнѣ надо видѣть твою мать, Жоржета, сказалъ онъ поспѣшно;-- это, кажется, ея голосъ?
   -- Да. Я сейчасъ ей скажу, что вы здѣсь. Она меня побранитъ, да это мнѣ все равно. Когда у нея...
   Но Штейнбокъ не дозволилъ ей окончить фразы. Онъ снова схватилъ ее обѣими руками за голову, но такъ, что заткнулъ ей оба уха, и нагнулъ, какъ-будто желая ее поцѣловать, но его широко-открытые глаза и натянутые мускулы лица доказывали, что онъ къ чему-то внимательно прислушивался.
   Дѣйствительно лица, голоса которыхъ онъ слышалъ, приблизились къ дверямъ, выходившимъ въ комнату, въ которой онъ находился. Нѣсколько словъ, сказанныхъ ими, заставили его вздрогнуть. Ребенокъ не долженъ былъ ихъ слышать и вотъ почему онъ зажалъ ему уши. Самъ-же онъ ждалъ съ лихорадочнымъ нетерпѣніемъ продолженія разговора. Но его любопытству но было суждено быть удовлетвореннымъ.
   Дверь отворилась и въ комнату вошелъ абатъ Клодіонъ въ сопровожденіи г-жи Дельмонъ. Увидавъ адвоката, они оба отскочили назадъ отъ изумленія, не лишеннаго нѣкотораго безпокойства.
   Очевидно, они имѣли очень серьезное объясненіе. Цвѣтъ лица г-жи Дельмонъ былъ краснѣе обыкновеннаго и на глазахъ ея виднѣлись слѣды слезъ. Напротивъ, абатъ былъ желтѣе, чѣмъ когда-нибудь, и волненіе выражалось въ немъ только двумя зеленоватыми, желчными пятнами на выдающихся скулахъ и въ блескѣ глазъ. Но при видѣ адвоката глаза его тотчасъ померкли и смиренно опустились.
   -- Какъ! воскликнула г-жа Дельмонъ съ замѣтнымъ смущеніемъ: -- вы здѣсь, господинъ Штейнбокъ, и мнѣ никто не сказалъ.
   -- Слуга не посмѣлъ васъ обезпокоить, зная, что вы съ господиномъ абатомъ, отвѣчалъ Штейнбокъ очень просто; -- а я удержалъ милую Жоржету, которая хотѣла пойти къ вамъ.
   -- Ну, какія извѣстія о мужѣ? воскликнула она съ жаромъ; -- вы его видѣли?
   -- Жоржета, пойди отсюда, голубушка, сказалъ адвокатъ.
   -- Я также хочу слышать извѣстія о папѣ.
   Штейнбокъ нагнулся къ ней и промолвилъ шопотомъ:
   -- Я его именемъ прошу тебя уйти.
   -- Онъ будетъ недоволенъ, если я останусь?
   -- Очень.
   Двѣ большія слезф выступили на ея глазахъ, но, не прибавивъ ни слова, не обернувъ даже головы, она медленно ушла и крѣпко затворила за собою дверь.
   -- Бѣдный ребенокъ! промолвилъ адвокатъ, грустно смотря ей вслѣдъ.
   -- Я также уйду, сударыня, сказалъ абатъ Клодіонъ; -- но я полагаюсь на ваше смиреніе, мужество и покорность (послѣднее слово онъ произнесъ съ особеннымъ удареніемъ) волѣ Провидѣнія.
   Г-жа Дельмонъ вздрогнула и бросила на патера тревожный взглядъ.
   -- Извѣстіе, которое я принесъ, сказалъ Штейнбокъ, хорошо замѣтившій эту маленькую сцену,-- можно сказать при всѣхъ, ибо черезъ часъ его узнаетъ весь Парижъ.
   -- Что случилось? спросила г-жа Дельмонъ дрожащимъ голосомъ и какъ-бы предчувствуя новый ударъ.
   -- Жоржъ Дельмонъ, мой другъ и вашъ мужъ, найденъ мертвымъ сегодня утромъ.
   -- Мертвымъ! повторила глухо г-жа Дельмонъ, инстинктивно пятясь назадъ.
   -- Умеръ! воскликнулъ съ изумленіемъ абатъ.
   -- Да, умеръ! Я только-что былъ у него въ тюрьмѣ съ касаціонной жалобой, которую онъ долженъ былъ подписать, но увидѣлъ его бездыханный трупъ.
   -- Вы слышите, г. абатъ! Онъ умеръ! Онъ умеръ! воскликнула г-жа Дельмонъ съ жаромъ, обращаясь къ патеру;-- а вы клялись, что можно спасти ему жизнь, что можно добиться смягченія наказанія. О! Это ужасно, ужасно!
   И она закрыла лицо обѣими руками.
   Абатъ Клодіонъ, долго стоявшій неподвижно, теперь подошедъ къ адвокату.
   -- Г. Штейнбокъ, сказалъ онъ,-- какое невѣроятное, неожиданное извѣстіе! Неужели несчастный Жоржъ Дельмонъ наложилъ на себя руки? Неужели къ преступленію, въ которомъ его обвинили люди, онъ прибавилъ еще ужасный грѣхъ, который погубитъ его душу на томъ свѣтѣ?
   Штейнбокъ посмотрѣлъ пристально на патера съ такимъ гнѣвомъ и угрозою, что тотъ невольно отскочилъ, но черезъ секунду честный адвокатъ принялъ свой прежній холодный тонъ.
   -- Нѣтъ, г. абатъ, Жоржъ Дельмонъ такъ-же мало виновенъ въ этомъ второмъ преступленіи, какъ и въ первомъ. Приговоренный къ смерти не можетъ наложить на себя руку въ тюрьмѣ... Его слишкомъ старательно оберегаютъ.
   Г-жа Дельмонъ упала въ кресло и горько зарыдала.
   -- Вы христіанка, сказалъ абатъ, обращаясь къ ней; -- покорно примите ниспосланное свыше на васъ испытаніе. Никогда перстъ Божій не видимъ былъ такъ ясно, какъ въ этомъ неожиданномъ событіи. Онъ поразилъ невѣрующаго грѣшника, который отрицалъ его правосудіе и милосердіе, но ваши слезы, ваши молитвы услышаны и вы избавлены отъ позора носить имя казненнаго преступника или каторжника. Возблагодарите Господа и помолитесь со мною о спасеніи души грѣшника.
   -- Еще одно слово, произнесъ рѣзко Штейнбокъ:-- благодаря сильной протекціи я получилъ дозволеніе взять тѣло несчастнаго Дельмона и сегодня ночью временно перенесу его въ склепъ моего семейства на кладбищѣ Père Lachaise. Потомъ, сударыня, мы переговоримъ съ вами о скромной надгробной плитѣ, безъ имени, какъ требуетъ правосудіе. Я исполнилъ свой печальный долгъ и предоставляю теперь г. абату окружить васъ своими утѣшеніями и религіозными наставленіями.
   Съ этими словами онъ удалился, не дожидаясь отвѣта и оставивъ г-жу Дельмонъ, всю въ слезахъ, наединѣ съ абатомъ Клодіономъ.
   

ГЛАВА X.
Семь лѣтъ спустя.

   Окончивъ чтеніе, Жоржета серьезно задумалась.
   Она положила рукопись на столъ передъ собой, но рука ея покоилась на ней, словно она боялась съ нею разстаться. Ея большіе глаза смотрѣли пристально, ничего, однако, не видя, въ открытое окно, черезъ которое проникали въ комнату теплые лучи майскаго солнца.
   Это не была уже маленькая дѣвочка, о которой говорилось въ рукописи. Она стала теперь красивой молодой дѣвушкой семнадцати лѣтъ. Ея блѣдное лицо отличалось грустнымъ, рѣшительнымъ выраженіемъ и вся ея фигура выражала необыкновенно раннее развитіе ума и сердца. Она все еще походила на портретъ, нарисованный въ предъидущей главѣ, только дѣтская граціозность теперь замѣнилась юношеской прелестью.
   Темное кисейное платье съ широкими рукавами художественно ее драпировало, очерчивая тонкую талію, и ея неподвижная поза напоминала греческую статую, въ которую вдохнули оговь современной жизни.
   Комната, гдѣ она находилась, была, очевидно, библіотекой. По стѣнамъ виднѣлись дубовыя полки съ книгами. Столъ и нѣсколько стульевъ составляли все ея убранство. Не было ни камина, ни зеркалъ, ли занавѣсей. Все было мрачно и холодно въ этой комнатѣ, какъ-будто ее давно забросили.
   Наконецъ, взглядъ Жоржеты перешелъ отъ окна на человѣка, стоявшаго передъ ней и пожиравшаго ее пламенными взорами.
   Это былъ юноша лѣтъ двадцати трехъ, некрасивый собою въ площадномъ выраженіи этого слова. Но онъ былъ гораздо болѣе, чѣмъ красавецъ,-- онъ походилъ на человѣка. Его подвижное, умное лицо дышало юностью, благородствомъ и искренностью. Хотя черты его не были правильныя, но трудно было встрѣтить болѣе симпатичное лицо. Одѣтый просто, но со вкусомъ, онъ съ перваго взгляда казался свѣтскимъ человѣкомъ, который отъ свѣтскаго лоска заимствовалъ только внѣшнюю дисциплину чувствъ, которая нисколько не умаляетъ ихъ внутренней искренности.
   -- Вы видите, Жоржета, что чтеніе васъ опечалило, сказалъ онъ;-- я писалъ этотъ разсказъ не для васъ и въ немъ мѣстами преобладаетъ сатирическій тонъ, мало пригодный для такой молодой дѣвушки, какъ вы. Это вполнѣ реальная картина, и еслибъ я зналъ, что она когда-нибудь попадетъ на ваши глаза, то, конечно, смягчилъ-бы краски или выбросилъ нѣкоторыя подробности.
   -- И вы дурно сдѣлали-бы, Оливье. Я не похожа на обыкновенныхъ молодыхъ дѣвушекъ. Жизнь меня рано развила. Я могу и должна слышать все, что касается моего отца. Я хотѣла имѣть полную, вѣрную картину всѣхъ дѣйствующихъ лицъ драмы, въ томъ видѣ, какими они были семь лѣтъ тому назадъ. Я все это нашла въ вашей рукописи и благодарю васъ.
   -- Я написалъ этотъ разсказъ подъ сильнымъ впечатлѣніемъ, которое произвелъ на меня судъ надъ Жоржемъ Дельмономъ. Несмотря на мою юность, я раздѣлялъ любовь моего отца къ вашему отцу и считалъ себя вашимъ старшимъ братомъ. Я зналъ, что газетные отчеты всегда сокращаютъ и уродуютъ судебныя разбирательства, и потому хотѣлъ сохранить вполнѣ всѣ свои впечатлѣнія. Я отвѣчаю за безусловную вѣрность всего записаннаго мною. Но я не хотѣлъ показать вамъ этотъ разсказъ, который мѣстами, быть можетъ, слишкомъ правдивъ. Вы его потребовали, а я не могу ни въ чемъ вамъ отказать.
   Въ эту минуту прибили гдѣ-то часы.
   Жоржета вздрогнула.
   -- Четыре часа, сказала она со вздохомъ;-- пойдемте отсюда. Моя мать, ушедшая къ вечернѣ, и гувернантка, которую я съ трудомъ удалила, скоро вернутся, и я не желала-бы, чтобъ меня увидали въ библіотекѣ отца. Никто, кромѣ васъ, Оливье, не знаетъ, что у меня есть второй ключъ отъ этой комнаты.
   Молодые люди перешли въ сосѣднюю гостиную.
   Прежде, чѣмъ запереть дверь библіотеки, Жоржета остановилась на минуту на порогѣ.
   -- Мнѣ кажется, что я разстаюсь съ отцомъ, когда выхожу изъ библіотеки, сказала она нѣжнымъ голосомъ: -- я тамъ чувствую себя менѣе сиротой и нахожусь въ постоянномъ общеніи съ нимъ. Всѣ эти книги принадлежали ему; онъ ихъ любилъ и имъ я обязана своимъ преобразованіемъ.
   Она заперла дверь, положила ключъ себѣ за корсажъ и, отдавая Оливье рукопись, прибавила:
   -- Возьмите, но помните, что это принадлежитъ мнѣ и вы только хранитель этого сокровища.
   Она опустилась на диванъ и, указавъ ему на стулъ подлѣ себя, промолвила:
   -- Ну, теперь поговоримъ.
   

ГЛАВА XI.
Тайна, давно извѣстная Жоржетѣ.

   -- Я уже давно знала всю фактическую сторону процеса, потому что читала и перечитывала много разъ газетные отчеты о судебномъ засѣданіи. но мнѣ неизвѣстна была нравственная физіономія на судѣ главныхъ свидѣтелей и чувства, выраженныя отцомъ во время этого страшнаго испытанія.
   -- Я могу еще разъ вамъ поручиться за точность моего разсказа. Мнѣ было тогда только семнадцать лѣтъ, но я сидѣлъ на эстрадѣ въ уголку, за зрителями, занимавшими привилегированныя мѣста. Я отлично все видѣлъ и слышалъ. Кромѣ того я пользовался впечатлѣніями моего отца и замѣчаніями нѣсколькихъ друзей, оставшихся вѣрными памяти г. Дельмона.
   -- Поэтому вашъ разсказъ открылъ мнѣ въ нѣсколько минутъ болѣе, чѣмъ всѣ мои замѣчанія и размышленія впродолженіи многихъ лѣтъ.
   -- Что-же вы открыли? спросилъ съ жаромъ молодой человѣкъ.
   -- Еще ничего... но я предугадываю многое.
   -- Мой отецъ, преданность котораго памяти Жоржа Дельмона вамъ хорошо извѣстна, не переставалъ съ минуты произнесенія обвинительнаго приговора разъискивать истину. Онъ знаетъ всѣ мельчайшія подробности дѣла и даже такія вещи, которыя намъ съ вами неизвѣстны, и, однако, онъ, повидимому, отказался уже отъ всякой надежды разгадать роковую тайну.
   Жоржета грустно улыбнулась.
   -- Я еще ничего не знаю или, во всякомъ случаѣ, то, что предугадываю, такъ неопредѣленно даже въ моихъ глазахъ, что я не могу объ этомъ еще говорить.
   Она замолчала, но черезъ нѣсколько минутъ прибавила:
   -- Какъ вы узнали подробности свиданія вашего отца со мною, еще тогда маленькой дѣвочкой, моей матерью и абатомъ Клодіономъ? Вы при этомъ не были.
   -- Я слышалъ всѣ подробности этой сцены отъ отца, который былъ ею очень пораженъ, и, возвратясь, разсказалъ матери въ самыхъ живыхъ краскахъ. Зная его характеръ, манеры и отличающую его странную смѣсь чистосердечія и осторожности, я могъ возстановить совершенно точно эту сцену.
   -- Однако, въ вашемъ разсказѣ есть пропускъ.
   -- Какой?
   -- Что слышалъ вашъ отецъ, когда онъ заткнулъ мнѣ уши?
   -- Но знаю. Отецъ все разсказалъ матери при мнѣ, кромѣ этого.
   -- И ни вы, ни ваша мать не спрашивали его объ этомъ?
   -- Мы спрашивали, но онъ упорно отказался удовлетворить нашему любопытству.-- "Я не имѣю права повторять этихъ словъ, сказалъ онъ; -- они слишкомъ серьезны. Они говорятъ слишкомъ много и слишкомъ мало. Я долженъ молчать".
   Жоржета поблѣднѣла, словно страшная мысль блеснула въ ея головѣ.
   -- О, мои предчувствія, мои предчувствія! прошептала она и снова задумалась.
   Оливье всталъ, подошелъ къ ней и, взявъ ее за руку, сказалъ съ чувствомъ:
   -- Я напрасно уступилъ вашему желанію. Вотъ опять васъ одолѣли черныя мысли. Право, забудьте это дѣло, мой отецъ все сдѣлалъ и сдѣлаетъ, что возможно. Вы молоды, Жоржета. Нельзя жить только въ прошедшемъ, съ мертвецами. Жизнь отъ васъ требуетъ...
   -- Забыть! отвѣчала Жоржета съ жарокъ;-- никогда. Забыть отца, умершаго съ отчаянія подъ бременемъ позорнаго обвиненія и несправедливаго приговора! Онъ не можетъ воскреснуть, но можно возстановить его честь, его доброе имя! Ахъ, еслибъ вы знали, Оливье, какъ онъ меня любилъ! Я какъ теперь помню его большіе, свѣтлые глаза, устремленные на меня, я еще теперь чувствую прикосновеніе его губъ къ моему лбу и слышу, какъ онъ утромъ уѣзжая или вечеромъ возвращаясь домой говорилъ мнѣ, взявъ меня на руки: "Жоржета, мы сдѣлаемъ изъ тебя хорошую женщину". Увы! онъ не могъ исполнить своего обѣщанія. Но я была-бы недостойна его, еслибъ я его забыла. Нѣтъ, если всѣ его забудутъ, если всѣ помирятся съ его безчестіемъ и позоромъ, я этого не сдѣлаю. Я должна заботиться о немъ. Онъ всего лишился, но у него осталась дочь.
   -- Жоржета, вы неблагодарная. Есть люди и кромѣ васъ, которые думаютъ о немъ и готовы на все, чтобъ доказать его невинность.
   -- Да, вы, Оливье, и вашъ отецъ. Простите меня, выправи: я неблагодарная.
   И она заплакала.
   Оливье всталъ передъ нею на колѣни и обвилъ своими руками тонкую талію молодой дѣвушки.
   -- Жоржета, посмотрите еще на меня, сказалъ онъ тихо.
   Она взглянула на него и глаза ихъ встрѣтились. Но черезъ минуту она быстро освободилась отъ его объятій и вся вспыхнула.
   Она встала и оперлась рукою на спинку дивана. Сквозь легкое ея платье было видно, какъ ея сердце усиленно билось. Ея лицо не выражало гнѣва ила изумленія, а сильное волненіе и какой-то страхъ.
   -- Послушайте, сказалъ молодой человѣкъ,-- я долженъ, наконецъ, чистосердечно съ вами объясниться и открыть передъ вами мое сердце. Жоржета, я васъ люблю.
   -- Я это знаю, отвѣчала она тихо.
   -- Вы это знали! Съ которыхъ поръ?
   -- Всегда.
   -- Такъ вы меня также любите?
   -- Да.
   -- Болѣе чѣмъ сестра? продолжалъ Оливье, просіявъ.
   -- Болѣе.
   -- И вы будете моей женой?
   -- Нѣтъ, промолвила она едва слышно.
   

ГЛАВА XII.
Дочь приговореннаго къ смерти.

   -- Нѣтъ! повторилъ онъ въ изумленіи.
   Жоржета подошла къ гему и, нѣжно положивъ ему руку на плечо, продолжала:
   -- Я не знаю, Оливье, съ которыхъ поръ я васъ люблю. Еще ребенкомъ я не могла жить безъ васъ; вы помните, какъ вы терпѣливо переносили всѣ мои капризы и нелѣпыя выходки избалованнаго ребенка. Послѣ смерти отца я, кажется, также умерла-бы, еслибъ васъ не было. Еще десяти-лѣтней дѣвочкой я говорила себѣ: "нѣтъ болѣе папы, но остался Оливье". И это меня успокоивало, утѣшало, хотя я сама не понимала, почему. Потомъ, когда я выросла и стала молодой дѣвушкой, моя привязанность къ вамъ, развивавшаяся вмѣстѣ со мною, какъ-то незамѣтно перешла въ любовь. Знаете вы, когда я почувствовала, что вы для меня что-то болѣе брата?
   Оливье покачалъ головою. Онъ боялся прервать этотъ чистосердечный, прелестный разсказъ о любви юнаго, пламеннаго сердца.
   -- Въ тотъ день, когда вы перестали мнѣ говорить ты. Это было три года тому назадъ. Мнѣ было четырнадцать лѣтъ и я становилась подросткомъ, барышней, какъ говорила моя гувернантка. Вамъ минуло двадцать лѣтъ. Вы уже были взрослый человѣкъ. Въ тотъ день, какъ вы сказали мнѣ вы и я должна была отвѣтить вы, сердце мое сжалось, и когда вы уѣхали, я долго плакала. Мнѣ казалось, что у меня что-то отняли дорогое, родное. Я почувствовала себя одинокой, несчастной, какъ послѣ смерти отца. Я словно стала сиротой во второй разъ.
   -- Но если ты, Жоржета, меня такъ любишь, перебилъ ее Оливье, сіяя счастьемъ,-- то зачѣмъ-же ты говоришь, что не будешь моей женой?
   Лицо Жоржеты, пылавшее опьяняющимъ сознаніемъ перваго признанія въ любви, вдругъ померкло. Ода упала на землю съ небесной высоты.
   -- Зачѣмъ? Потому что я дочь Жоржа Дельмона, приговореннаго къ смерти за убійство.
   -- Это безуміе! воскликнулъ Оливье; -- развѣ я не знаю, также, какъ ты, что твой отецъ невиненъ?
   -- Мы знаемъ, что мой отецъ невиненъ, но не можемъ этого доказать и никто, кромѣ насъ съ тобою и твоего отца, этого не знаетъ или не хочетъ этого признать.
   -- Но если онъ преступникъ въ глазахъ всего міра, еслибъ онъ дѣйствительно былъ преступникъ, какое мнѣ до этого дѣло? Развѣ преступленіе, позоръ, добродѣтель, все хорошее и худое не личная принадлежность человѣка? Я тебя люблю, ты меня любишь... и мы остановимся -- передъ чѣмъ? Передъ самымъ дикимъ, нелѣпымъ предразсудкомъ. Это немыслимо. Ты не говоришь серьезно.
   -- Нѣтъ, Оливье, это серьезно, очень серьезно. Я не хочу поставить тебя въ ложное положеніе, я не хочу, чтобъ когда-нибудь имя твоей жены могло заставить тебя покраснѣть.
   -- Никогда. Впрочемъ, я даю тебѣ свое имя.
   -- А ты принялъ-бы мое?
   На лицѣ Оливье пробѣжала едва замѣтная тѣнь, которая, однако, не ускользнула отъ Жоржеты.
   -- Не отвѣчай! воскликнула она поспѣшно:-- за тебя отвѣтятъ твое великодушное сердце и пламенная страсть. Но дуіаешьли ты, чтобъ твой отецъ и мать были-бы рады...
   -- Я увѣренъ въ этомъ.
   -- Они знаютъ о нашей любви?
   -- Нѣтъ. Никому я не хотѣлъ открывать своего сердца прежде тебя. Но если ты хочешь, я завтра приведу отца и онъ будетъ тебя просить сдѣлать ему честь войти въ наше семейство.
   -- Онъ, можетъ быть, это и сдѣлаетъ, отвѣчала она задумчиво: -- онъ любитъ тебя болѣе всего на свѣтѣ. Но я нисколько не убѣждена, чтобы это ему было пріятно.
   -- О, берегись, Жоржета, берегись излишней деликатностью сдѣлать себя и меня несчастными.
   -- Послушай, Оливье, два чувства наполняютъ мое сердце и ни съ однимъ изъ нихъ я не могу разстаться. Я люблю отца и люблю тебя. Я перестану тебя любить только когда умру. Но если я не стану стремиться очистить память отца отъ гнетущаго ее позора, я буду презирать и проклинать себя.
   -- Хорошо. Mы вмѣстѣ, какъ мужъ и жена, будемъ стремиться къ этой высокой цѣли.
   -- Нѣтъ, Оливье, я не буду тогда свободной. Кто знаетъ, что можетъ скрываться подъ этимъ непонятнымъ преступленіемъ?
   Она поблѣднѣла и задрожала всѣмъ тѣломъ, точно какой-то страшный призракъ пролетѣлъ мимо ея глазъ.
   -- Что ты хочешь сказать?
   -- Ничего. То-есть только то, что, нося твое имя, имѣя, быть можетъ, дѣтей, которымъ мы будемъ обязаны сохранить уваженіе свѣта, я не буду болѣе имѣть мужества розыскивать правду.
   Она умолкла, взволнованная, едва переводя духъ.
   -- Жоржета, что съ тобою?
   -- Ничего, ничего, отвѣчала она съ усиліемъ.
   -- Ты не хочешь быть моей женой, потому что совершено преступленіе и мы не знаемъ преступника, ты хочешь наказать насъ, ни въ чемъ неповинныхъ!
   Жоржета посмотрѣла на него съ неописанной нѣжностью, но не сказала ни слова.
   -- Послушай, не будь жестока, продолжалъ Оливье съ пламенной мольбою въ голосѣ;-- любовь -- это безусловное довѣріе и дѣлежъ всего, хорошаго и дурного. Развѣ ты откажешь мнѣ дѣлить съ тобою твои радости и счастье?
   -- О, нѣтъ.
   -- Такъ зачѣмъ-же ты не хочешь, чтобъ я дѣлилъ съ тобою и твое горе, твои страданія? Скажи, что ты хочешь отложить нашу сватьбу. Я буду терпѣливо ждать. Но не говоря мнѣ -- нѣтъ, или я съума сойду.
   Жоржета задумалась.
   Оливье тревожно старался прочесть на ея лицѣ, на что она рѣшится, такъ-какъ зналъ, сколько непреклонной твердости и энергіи скрывалось подъ граціозной оболочкой молодой дѣвушки.
   -- Оливье, ты правъ, произнесла она наконецъ: -- когда я сказала нѣтъ, то разумѣла теперь. Во-первыхъ, я никогда не буду женою другого,-- объ этомъ, впрочемъ, не стоитъ и говорить. Во-вторыхъ, я обѣщаю тебѣ сказать, какъ только я сама узнаю, всю правду, и тогда ты самъ рѣшишь. Я отдамъ свою судьбу въ твои руки.
   -- О, Жоржета, ты что-то отъ меня скрываешь.
   -- Не спрашивай теперь.
   -- Ты знаешь?
   -- Я ничего не знаю. Но я все узнаю и скажу тебѣ, тебѣ одному, всю правду, какова-бы она ни была. И тогда ты рѣшишь, что намъ дѣлать.
   Въ эту минуту дверь гостиной внезапно отворилась, хотя молодые люди не слышали ни шума, ни шаговъ въ сосѣдней комнатѣ.
   

ГЛАВА XIII.
Франсина Ледюкъ.

   На порогѣ остановилась молодая женщина и быстрымъ взглядомъ обняла Оливье и Жоржету, лица которыхъ ясно выражали пламенныя чувства, волновавшія ихъ сердца. Это появленіе посторонняго лица было такъ неожиданно, что они не успѣли перемѣнить своей позы или принять обычнаго, равнодушнаго вида.
   Оливье покраснѣлъ и бросилъ почти гнѣвный взглядъ на вошедшую, но Жоржета скорѣе оправилась отъ смущенія и пошла къ ней навстрѣчу, какъ-бы ни въ чемъ не бывало. Впрочемъ, и молодая женщина, осмотрѣвъ въ первую минуту съ головы до ногъ влюбленныхъ, скромно опустила глаза.
   -- Это вы, Франсина! воскликнула Жоржета съ нѣкоторымъ удивленіемъ.
   Франсина была женщина двадцати семи лѣтъ, очень странной наружности. Роскошные бѣлокурые, съ огненнымъ оттѣнкомъ, волнистые и кудрявые волосы, несмотря на всѣ попытки ихъ сгладить, окаймляли ея лицо, въ которомъ съ перваго взгляда замѣтны были только свѣтло-каріе глаза, живые и быстро перебѣгавшіе съ предмета на предметъ. Болѣе темныя густая брови, почти сходившіяся дожду собою, придавали ея лицу энергичное, иногда почти жосткое выраженіе. Остальныя черты ея совершенно опровергали это первое впечатлѣніе. Ротъ былъ дѣтскій, улыбка мягкая, немного боязливая; нижняя часть лица, очень граціозная и нѣжная, представляла странный контрастъ съ выдающимся высокимъ лбомъ, который выражалъ сильную волю, даже упрямство.
   Это была двоякая физіономія. Верхъ и низъ лица какъ-бы принадлежали двумъ различнымъ женщинамъ: первый имѣлъ въ себѣ что-то угрожающее, отталкивающее, второй привлекалъ нѣжной, трогательной прелестью.
   Черное шерстяное платье, опрятное, но поношенное и безъ всякихъ украшеній, обрисовывало ея гибкую нервную фигуру, хотя ее исхудалое лицо носило слѣды недавнихъ страданіи или усталости. Бѣлый полотняный чепецъ едва прикрывалъ ея богатые волосы. Въ рукахъ у нея былъ небольшой, старательно завернутый узелокъ.
   -- Извините меня, сказала она мягкимъ голосомъ и съ ни димымъ смущеніемъ,-- слуга сказалъ мнѣ, что я найду горничную въ гостиной. Я хотѣла постучать въ дверь, но она сама отворилась. Я думала, что васъ нѣтъ дома.
   -- Что вы желаете?
   -- Я принесла заказанную вами вышивку.
   -- Напрасно вы безпокоились. Я прислала-бы за ней завтра. Я такъ далеко живу отъ васъ. Но садитесь, вы, должно быть, очень устали, прибавила любезно Жоржета, указывая на кресло.
   -- Благодарю васъ. Уже поздно и мнѣ пора домой. Погода такая прекрасная, что я въ видѣ прогулки пришла сюда. Для меня Пасси -- деревня. Какъ вы счастливы, что живете среда цвѣтовъ и солнечныхъ лучей.
   Ея глаза, до сихъ поръ опущенные, теперь обратились къ открытому окну, въ которое видны были деревья маленькаго садика, окружавшаго новое жилище матери Жоржеты, которая нарочно поселилась вдали отъ центра города. Вмѣстѣ съ тѣмъ Франсина стала развертывать узелокъ съ своей работой.
   -- Не васъ-ли я встрѣтилъ сегодня на площади Согласія, садясь въ дилижансъ, чтобы ѣхать въ Пасси? спросилъ вдругъ Оливье, неспускавшій съ нея глазъ.
   Молодая женщина слегка покраснѣла и отвѣчала, не смотря на юношу:
   -- Можетъ быть. Я пришла сюда пѣшкомъ черезъ Тюльери, площадь Согласія и набережную Конференцій.
   -- Какая прекрасная работа! воскликнула Жоржета, любуясь мѣткой на батистовыхъ платкахъ.-- Посмотрите, Оливье.
   -- О! я ничего не понимаю, произнесъ онъ со смѣхомъ.
   -- Да я понимаю и желала-бы, чтобъ вы рекомендовали ее вашей матери. Франсина -- сирота, только-что оправившаяся отъ тяжелой болѣзни. Я очень интересуюсь ею и увѣрена, что госпожа Штейнбокъ могла бы достать ей много работы среди своихъ многочисленныхъ знакомыхъ.
   -- Благодарю васъ, барышня, отвѣчала смиренно Франсина,-- я постараюсь заслужить милостивое вниманіе этой дамы.
   -- Если вы интересуетесь ею, сказалъ поспѣшно Оливье,-- то я сегодня-же поговорю съ матерью. Дайте мнѣ только адресъ.
   -- Спросите Франсину Ледюкъ, швею, въ улицѣ Тампль, No 39 й, въ пятомъ этажѣ. На моей двери прибита карточка.
   Оливье записалъ имя и адресъ молодой женщины въ своемъ бумажникѣ.
   Франсина его поблагодарила и поспѣшно удалилась, отказавшись отъ радушнаго предложенія Жоржеты отдохнуть и выпить что-нибудь.
   -- Бѣдная дѣвушка, промолвила Жоржета, когда дверь за ней затворилась;-- она не имѣетъ никого родныхъ, очень бѣдна и живетъ своимъ трудомъ.
   -- Странное она существо и производитъ какое-то смутное впечатлѣніе, отвѣчалъ Оливье; -- я сожалѣю, что она застала насъ вмѣстѣ.
   -- Отчего? развѣ мы не друзья дѣтства, развѣ васъ здѣсь не привыкли видѣть во всякое время дня? Вѣдь вы въ домѣ моей матери приняты, какъ родной.
   Въ эту минуту вдова Жоржа Дельмона возвратилась отъ вечерни.
   

ГЛАВА XIV.
Жюль Флорестанъ.

   Былъ "часъ абсента". Большая зала и тротуаръ, наполненный столиками передъ одной изъ главныхъ кофеенъ Монмартрскаго бульвара, кишѣли своими обычными посѣтителями, писаками бульварной и клерикальной прессы, посвятившей себя защитѣ отжившихъ порядковъ и возвышенному культу веселой болтовни.
   Вечернія газеты уже вышли и разносчики сновали по улицамъ, сдавая въ кіоски груды нумеровъ, тотчасъ раскупаемыхъ любопытными прохожими. Къ составленію утреннихъ газетъ еще не приступали. Репортеры возвращались изъ Версаля. Это была та знаменательная минута, когда появляются и коментируются новости со всѣхъ концовъ свѣта, на радость кореспондентовъ провинціальныхъ и иностранныхъ газетъ, которые, навостривъ уши, быстро записываютъ все слышанное на лоскуткахъ бумаги, примостясь къ столикамъ, заставленнымъ стаканами и рюмками.
   Крики слугъ, смѣхъ, шутки, говоръ наполняли воздухъ.
   Въ залѣ нѣсколько группъ болѣе серьезныхъ посѣтителей окружали только-что вошедшихъ журналистовъ съ послѣдними новостями. Вдругъ молодой человѣкъ высокаго роста, худощавый, неопредѣленнаго возраста, но значительно поношенный, съ рѣдкими, прилизанными на вискахъ волосами и англійскимъ проборомъ на затылкѣ, съ свѣтскими небрежными манерами, одноглазкой, дерзкимъ взглядомъ, поднятымъ кверху носомъ и циничнымъ ртомъ, прошелъ чрезъ всѣ группы и бросился на диванъ въ самомъ заднемъ углу залы.
   Тотчасъ нѣсколько журналистовъ послѣдовало за нимъ, приставая съ вѣчнымъ вопросомъ: что новаго? А слуга, не дожидаясь приказанія обычнаго посѣтителя кофейной, поставилъ передъ нимъ подносъ съ абсентомъ и съ анизетомъ.
   -- Что новаго, ребята? повторилъ онъ медленно и нараспѣвъ.
   Потомъ онъ самъ акуратно смѣшалъ обѣ водки въ извѣстной пропорціи и только окончивъ это важное дѣло, продолжалъ:
   -- Я вамъ принесъ такую новость, которую никто не отгадаетъ.
   -- Политическая? спросилъ кто-то.
   -- Политическая? Вздоръ! Развѣ я занимаюсь политикой? Я предоставляю это дуракамъ! Я знаю только одну политику и стою за то правительство, которое выкупитъ мои часы изъ сохранной казны.
   -- Ну, говорите-же новость! воскликнули многіе съ нетерпѣніемъ.
   Вѣстовщикъ выпилъ свой первый стаканъ абсента и хладнокровно приготовилъ другой.
   -- Вотъ вамъ новость: Жюль Флорестанъ женится! сказалъ онъ вдругъ, знаменательно подмигивая.
   -- Онъ! Невозможно! воскликнули всѣ окружающіе,
   -- Честное слово.
   -- Онъ хвастается.
   -- Какой чортъ за него пойдетъ?
   -- Г-жа Лафаржъ. Это была-бы пара.
   -- Она умерла.
   -- Такъ нѣтъ ему достойной жены.
   -- Это вѣрно какая-нибудь несчастная, нерѣшающаяся сама наложить на себя руки.
   -- Я не знаю, на комъ онъ женится, продолжалъ вѣстовщикъ; -- но онъ этого хочетъ и непремѣнно женится.
   -- Онъ вамъ самъ сказалъ?
   -- Нѣтъ, я тогда-бы не повѣрилъ, онъ всегда лжетъ; я знаю это изъ вѣрнаго источника. Дѣло идетъ даже о блестящей партіи.
   -- Шшъ! вотъ онъ.
   -- И прекрасно, онъ самъ вамъ объяснитъ это чудо.
   Группа разступилась, чтобъ пропустить героя разговора.
   Это былъ человѣкъ лѣтъ тридцати, мѣшковатый, съ довольно правильнымъ, но одутловатымъ, пожелтѣвшимъ лицомъ. Гладкіе, лоснящіеся темно-каштановые волосы осѣняли его маленькій. низкій лобъ. Русые усы отчасти скрывали тонкія губы. Его жесткіе каріе глаза безпокойно бѣгали. Онъ былъ одѣтъ очень прилично, весь въ черномъ. Нельзя было сказать, что онъ уродъ, но зоркій наблюдатель съ перваго взгляда замѣтилъ-бы въ немъ что-то противное, отталкивающее.
   Онъ быстро подошелъ къ разговаривавшимъ и спросилъ сухимъ тономъ:
   -- О чемъ вы смѣетесь?
   -- Надъ тобою, пріятель, отвѣчалъ дерзко вѣстовщикъ, уставляя свою одноглазку на вошедшаго.
   -- Надо мною? Почему?
   -- Про тебя разсказывали самую невѣроятную новость.
   Жюль Флорестанъ бросилъ вокругъ себя безпокойный, жосткій взглядъ.
   -- А могу я узнать, какая это новость?
   -- Конечно. Говорятъ, что ты вторично женишься.
   -- Кто это говоритъ? спросилъ Жюль Флорестанъ гнѣвно.
   -- Я.
   Съ минуту они оба смотрѣли другъ на друга молча. Наконецъ, Флорестанъ опустилъ глаза.
   -- Отчего-же нѣтъ? произнесъ онъ, наконецъ.
   -- Что я вамъ говорилъ, господа? Вы видите, что я не ошибался. Я всегда полагалъ, что невѣроятное только и вѣрно на семъ свѣтѣ.
   -- Что-же тутъ невѣроятнаго? спросилъ Флорестанъ не совсѣмъ твердымъ голосомъ;-- развѣ не всѣ рано или поздно женятся. Это конецъ общій.
   Вѣстовщикъ иронически улыбнулся и тихо, но совершенно внятно замѣтилъ:
   -- Надо быть дьявольски ловкимъ, чтобъ женить такого вдовца, какъ ты.
   -- Что значитъ эта шутка? произнесъ Флорестанъ, позеленѣвъ и подходя съ сжатыми кулаками къ своему собесѣднику;-- это глупая шутка и я не совѣтую тебѣ повторять ее.
   Но пока онъ произносилъ эти слова, его собесѣдникъ медленно поднималъ голову, и чѣмъ выше поднималась его голова, тѣмъ болѣе понижался голосъ Флорестана.
   Наступила минута молчанія.
   -- И прекрасно, произнесъ вѣстовщикъ своимъ спокойнымъ, пѣвучимъ тономъ и, хлебнувъ абсента, прибавилъ: -- вотъ видишь-ли, пріятель, еслибъ ты разсердился, то мнѣ пришлось-бы тебя проучить и ты вынужденъ былъ-бы просить у меня извиненія, а это всегда непріятно.
   Общій смѣхъ привѣтствовалъ это замѣчаніе, въ справедливости котораго всѣ были убѣждены. Къ величайшему удивленію, и самъ Флорестанъ засмѣялся. Но онъ все еще былъ желто-зеленый, голосъ его дрожалъ, пальцы сжимались и на лицѣ ясно была видна борьба между гнѣвомъ и страхомъ.
   -- Да, да, ты правъ, я не стану ссориться съ такимъ старымъ пріятелемъ, какъ ты, сказалъ онъ, стараясь казаться веселымъ; -- ты любишь шутить и я также. Но, видишь, прибавилъ онъ конфиденціальнымъ тономъ,-- это для меня дѣло серьезное.
   -- А для нея? перебилъ его старый пріятель.
   Но Флорестанъ рѣшился не понимать его ироническихъ намековъ и продолжалъ:
   -- Приданое очень значительное.
   -- Нежели? Такъ ты бросаешь журналистику?
   -- Нѣтъ, это моя сила.
   -- Еще-бы. Перо почти такъ-же, какъ и шпага, можетъ заставить замолчать злые языки. Я понимаю, что ты, не умѣя владѣть шпагой, не выпускаешь изъ рукъ пера.
   -- Именно, произнесъ Флорестанъ, словно онъ не слышалъ послѣднихъ словъ своего стараго пріятеля; -- но журналистика -- невѣрная поддержка. Человѣкъ старѣетъ, ослабѣваетъ и ему необходима болѣе твердая поддержка.
   -- И ты нашелъ ее?
   -- Я надѣюсь. Я не желалъ-бы, чтобы до времени объ этомъ говорили, и такъ публично, но разъ, что ты знаешь...
   -- Ты довѣряешь мнѣ свою тайну? Кто-же эта счастливая смертная?
   -- Это моя тайна.
   -- Я увѣренъ, что патеры приложили тутъ руку. Люди твоего возраста, разыгрывая роль вице-Вельо, всегда кончаютъ выгодной женитьбой. Патеры любятъ платить свои долги чужими деньгами. Можетъ быть, когда мнѣ надоѣстъ холостая жизнь, то я также обращусь на путь истинный. Я теперь понимаю, почему ты такъ часто ходишь въ маленькій домикъ въ улицѣ Обсерваторіи, гдѣ живетъ абатъ...
   -- Кто тебѣ сказалъ? спросилъ Флорестанъ, очень удивленный и недовольный.
   -- Я знаю. Я все знаю, это мое ремесло и я имъ живу, прибавилъ онъ цинично; -- но я до сихъ поръ полагалъ, что ты тамъ черпалъ вдохновеніе для твоихъ религіозно-политическихъ статей.
   -- Тамъ дѣйствительно живетъ почтенный абатъ, котораго я давно знаю.
   -- И онъ тебя женитъ. Это совершенно логично. Небо всегда награждаетъ своихъ ревностныхъ слугъ. Ну, желаю тебѣ всякаго удовольствія. Ты, я надѣюсь, пригласишь меня на сватьбу. Ты за меня заплатишь?
   Флорестанъ съ удовольствіемъ согласился, очень довольный отдѣлаться такъ дешево, но въ глубинѣ души онъ упрекалъ себя за трусливое обнаруженіе своего плана.
   -- Онъ долженъ теперь удаться во что-бы то ни стало, сказалъ онъ самъ себѣ,-- и сегодня-же вечеромъ я добьюсь рѣшительнаго отвѣта.
   

ГЛАВА XV.
У абата.

   Въ улицѣ Обсерваторіи, близь внѣшняго бульвара, стоялъ маленькій двухэтажный домикъ. Позади его небольшое пространство земли, окруженное со всѣхъ сторонъ высокими стѣнами, казалось мрачнымъ, сырымъ колодцемъ, хотя, быть можетъ, нѣкогда тутъ былъ веселый садикъ, полный цвѣтовъ.
   Задняя стѣна отдѣляла домикъ отъ довольно обширнаго пустыря, обнесеннаго плохимъ заборомъ изъ полусгнившихъ досокъ, съ надписью противъ жилища: "Продается весь участокъ, или по частямъ, въ разсрочку ".
   Этотъ домикъ, вѣроятно, принадлежалъ прежде къ пустырю, ибо между ними была калитка, теперь пустая, никогда неупотреблявитаяся, судя по ржавому замку, пыли и паутинамъ, такъ-что, вѣроятно, никто не могъ-бы сказать, гдѣ отъ нея ключъ.
   Здѣсь, вдали отъ нескромныхъ взглядовъ и непріятныхъ сосѣдей, жилъ абатъ Клодіонъ, который недавно получилъ мѣсто духовника женскаго монастыря въ улицѣ Ада и дозволеніе служить обѣдню по воскресеньямъ и исповѣдывать своихъ духовныхъ дѣтей въ маленькой, открытой для публики церкви этого религіознаго учрежденія.
   Онъ пользовался во всемъ околоткѣ если не общимъ сочувствіемъ. чему мѣшало ему сухое лицо и рѣзкія манеры, то, по крайней мѣрѣ, всеобщимъ уваженіемъ. Всѣ говорили о его строгой жизни. У него не было ни матери, ни сестры, ни племянницы, хотя-бы уродливой, ни экономки, хотя-бы старой. Онъ самъ все дѣлалъ въ домѣ, а пищу, самую скудную, ему приносилъ изъ сосѣдняго простого трактира маленькій мальчикъ, и, поставивъ на столъ въ первой комнатѣ нижняго этажа, тотчасъ удалялся.
   Абатъ Клодіонъ принималъ очень мало гостей, только нѣсколькихъ патеровъ, людей чрезвычайно серьезныхъ; женщинамъ-же въ его домъ доступъ былъ запрещенъ и онъ встрѣчался съ ними лишь въ церкви, на исповѣди.
   Самъ онъ выходилъ изъ дома ежедневно и посѣщалъ небольшое число домовъ, славившихся набожностью. Онъ даже иногда обѣдывалъ въ этихъ домахъ, но рѣдко, не болѣе двухъ разъ въ мѣсяцъ.
   Въ ту минуту, какъ мы проникаемъ въ уединенное жалище абата Клодіона, только-что пробило восемь часовъ вечера. Было совершенно темно; абатъ закрылъ ставни въ своемъ кабинетѣ, опустилъ толстыя занавѣси, чтобъ ни малѣйшій свѣтъ не выходилъ наружу, зажегъ лампу и ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, заложивъ руки за спину, опустивъ голову и нахмуривъ брови, какъ человѣкъ, погруженный въ глубокую думу.
   Годы миновали, не оставивъ на его лицѣ никакого слѣда. Онъ никогда въ молодости не былъ молодъ и теперь не старѣлъ.
   Кабинетъ абата, находившійся во второмъ этажѣ, по своей простотѣ походилъ на монашескую келью. Единственнымъ его украшеніемъ былъ аналой изъ чернаго дерева, подарокъ какой-нибудь набожной духовной дочери. Остальное убранство состояло изъ бѣлаго деревяннаго стола, на которомъ въ ужасномъ безпорядкѣ валялись разныя бумаги, крашеные образа, даримые обыкновенно дѣтямъ, и открытый молитвенникъ, изъ нѣсколькихъ плетеныхъ стульевъ и библіотечнаго шкафа съ почти пустыми полками.
   На полу не было ковра, а на каминѣ вмѣсто зеркала висѣло громадное распятіе изъ чернаго дерева на красномъ бархатномъ фонѣ, на которомъ очень рельефно отдѣлялось изваяніе Христа изъ пожелтѣвшей слоновой кости.
   На двухъ окнахъ, изъ которыхъ одно выходило на улицу, а другое на мрачный дворикъ, висѣли тяжелыя зеленыя шерстяныя занавѣси, полинявшія отъ времени и солнца. Но все-же эта драпировка какъ-то странно рѣзала глаза среди обнаженной комнаты.
   Неожиданно абатъ вздрогнулъ.
   Раздался какой-то странный шумъ, словно стукъ града но стекламъ задняго окна, незащищеннаго ставнями.
   Онъ сталъ прислушиваться съ удивленіемъ и безпокойствомъ.
   Шумъ повторился. Но теперь было ясно, что это не градъ стучалъ въ окно при безоблачномъ небѣ, а песокъ, горсть котораго была съ силой брошена снизу.
   Абатъ гнѣвно махнулъ рукой и, отворивъ поспѣшно дверь, сошелъ въ темнотѣ въ нижній этажъ. Очутившись въ коридорѣ, пересѣкавшемъ весь домъ, онъ повернулъ направо и, отодвинувъ запоръ, отворилъ дверь, выходившую на дворъ.
   

ГЛАВА XVI.
Тайный агентъ.

   Черезъ минуту абатъ возвратился въ свой кабинетъ, въ сопровожденіи фигуры, возрастъ и лицо которой трудно было опредѣлить. Только одно ложно было отгадать, что она принадлежала къ тому полу, который нѣкогда соблазнили хитрыя рѣчи змѣи. Длинная шаль скрывала ея талью, а густой лиловый вуаль черты лица.
   -- Что вамъ нужно? спросилъ абатъ довольно грубо; -- вы знаете, что я вамъ строго запретилъ приходить сюда, не предупредивъ заранѣе. Я этого не хочу и съумѣю на этомъ настоять.
   Женщинѣ казалось очень душно отъ шали и вуаля въ теплый, прекрасный майскій вечеръ; она сняла прежде шаль, потомъ подняла вуаль и обнаружила тонкую талію и странное лицо Франсины.
   -- Мнѣ надо вамъ кое-что сказать, отвѣчала она глухимъ голосомъ, въ которомъ слышались и страхъ, и негодованіе на такой жестокосердный пріемъ.
   -- Хорошо, но слѣдовало меня предупредить.
   -- Это насчетъ Жоржеты Дельмонъ.
   Абатъ вздрогнулъ.
   -- Что! спросилъ онъ болѣе мягкимъ тономъ и съ живымъ любопытствомъ.
   -- Я приходила уже вчера вечеромъ, но висъ не было дома.
   -- Какай неосторожность! произнесъ абатъ, топая ногой; -- это было воскресенье и я обѣдалъ у знакомыхъ. Но въ чемъ-же дѣло?
   -- Я узнала то, что вы желали знать.
   -- А! Я вѣдь не ошибся?
   -- Нисколько.
   -- Они любятъ другъ друга!
   -- Да.
   -- И они объяснялись между собою въ любви!
   -- Да.
   Абатъ молча прошелся раза два или три по комнатѣ. Франсина слѣдовала за нимъ своими большими, блестящими глазами съ страннымъ, дикимъ, непонятнымъ выраженіемъ. Абатъ этого не могъ замѣтить, такъ-какъ всякій разъ, какъ онъ повертывалъ къ ней голову, глаза ея потухали и переставали смотрѣть на него.
   -- Я былъ въ этомъ увѣренъ, произнесъ, наконецъ, абатъ сквозь зубы, останавливаясь среди комнаты:-- мать ничего но видитъ. Впрочемъ, ей не надо и знать, что я что-нибудь подозрѣваю. Какъ ты узнала? спросилъ онъ еще мягче, обращаясь къ Франсинѣ.
   -- Я прослѣдила его до самаго дома, гдѣ находилась тогда одна Жоржета. Я подождала немного и потомъ, пользуясь тѣмъ, что привратникъ былъ чѣмъ-то занятъ, я незамѣтно проскользнула въ садъ. Во второмъ этажѣ дома я встрѣтила слугу и сказала, что несу заказанную работу барышнѣ, которая меня ждетъ. Онъ меня зналъ и пропустилъ. Подойдя къ двери гостиной, я услышала тихій лепетъ голосовъ и прижалась ухомъ къ замочной скважинѣ.
   -- Что-же они говорили?
   -- Я не могла всего разобрать. Они говорили другъ другу ты. Однако, послѣднія слова я хорошо разслышала: "я не буду женою другого человѣка".
   Абатъ нервно сжалъ свои руки, такъ что всѣ суставы хрястнули.
   -- Потомъ!
   -- Я тихонько, неслышно отогнула замокъ и вдругъ отворила дверь, чтобъ ихъ поймать врасплохъ.
   -- Хорошо.
   -- Они стояли очень близко другъ къ другу, съ пылающими лицами, ну, какъ подобаетъ влюбленнымъ. Они вздрогнули. Онъ отскочилъ назадъ, бросивъ на меня гнѣвный взглядъ. Она скорѣе оправилась и пошла ко мкѣ навстрѣчу съ улыбкой.
   -- Вотъ и все!
   -- А развѣ этого мало?
   -- Нѣтъ, довольно. Они не имѣютъ ни малѣйшаго подозрѣнія!
   -- Не думаю. Впрочемъ, Оливье Штейнбокъ замѣтилъ меня, когда я за нимъ слѣдила.
   -- Какая неловкость!
   -- Я не виновата. Мои проклятые огненные волосы обращаютъ на себя вниманіе всякаго.
   -- Не брани ихъ, Франсина. Много свѣтскихъ данъ и модныхъ красавицъ отдали-бы половину своего состоянія за твои волосы.
   -- Вы мною довольны! спросила она глухо.
   -- Да.
   -- Дайте мнѣ награду.
   -- Награду? Ты хочешь денегъ! произнесъ абатъ, отходя отъ нея и принимая прежній сухой, грубый тонъ;-- у меня нѣтъ. Я тебѣ недавно далъ денегъ. Къ тому-же вѣдь я достаю тебѣ работу: я, хотя и косвенно, рекомендовалъ тебя Жоржетѣ и многимъ другимъ.
   -- Денегъ? воскликнула Франсина съ презрѣніемъ:-- я у васъ не прошу денегъ, хотя вы меня оставляете въ нищетѣ по скупости или разсчету, право не знаю.
   -- Ты умирала съ голоду, когда я тебя узналъ.
   -- Правда, но вѣдь не изъ-за этого я вамъ отдалась. Мнѣ стоило тогда и теперь только сказать слово -- и найдутся люди, которые меня сдѣлаютъ богатой.
   -- Попробуй. Ты знаешь, что со мной шутить нельзя.
   -- Знаю, отвѣчала Франсина, вдругъ принимая покорный и ласкающійся видъ собаки, которая лижетъ руку господина, только-что избившаго ее.
   -- При первой твоей попыткѣ возстать противъ меня я тебя уничтожу. У меня руки длинныя и глаза зоркіе. Заведи любовника -- и завтра ты будешь въ Сен-Лазарѣ, а твой ребенокъ... ты никогда его болѣе не увидишь.
   -- Мой ребенокъ вѣдь живъ! спросила Франсина, простирая съ мольбою руки.
   -- Да.
   -- Вы клянетесь, что говорите правду!
   -- Клянусь.
   -- Вы обѣщали мнѣ его возвратить.
   -- И я сдержу свое слово, если ти будешь вести себя хорошо.
   -- Но вы довольны мною, такъ покажите мнѣ его. Нѣтъ? Ну, хоть скажите, гдѣ онъ. Клянусь, я сдѣлаю все, что вы прикажете. Вотъ награда, за которой я пришла.
   -- Вы съума сошли, сказалъ абатъ и, пожавъ плечами, отвернулся отъ нея.
   -- Клодіонъ, умоляю тебя!
   -- Послѣ! Ты еще ничего не сдѣлала.
   Франсина съ испугомъ подняла голову.
   -- Какъ, я ничего не сдѣлала! Чего-же вы еще хотите! Я стала для васъ шпіонкой, подсматриваю, подслушиваю, выдаю тайны молодой дѣвушки, которая ко мнѣ очень добра, и вамъ этого мало! Такъ вы думаете, что это подлое ремесло мнѣ не надоѣло, и еслибъ по надежда получить сына...
   -- Вотъ этимъ-то я тебя и держу въ своихъ рукахъ, сказалъ съ улыбкой абатъ:-- ты мнѣ еще будешь нужна.
   Франсина вздрогнула. Ея большіе глаза заблестѣли дико, страшно.
   -- Берегитесь, прошептала она:-- не выводите меня изъ терпѣнія.
   Абатъ остановился и молча посмотрѣлъ на нее.
   -- Вотъ такъ я тебя люблю, сказалъ онъ: -- въ тебѣ есть что-то дикое, звѣрское. Я люблю видѣть, какъ ты дрожишь вся отъ злобы и ползаешь передо маой, какъ львица передъ искуснымъ укротителемъ.
   Улыбка торжества и сладострастія освѣтила его широкое лицо съ выдающимися скулами.
   Въ эту минуту раздался звонокъ въ наружной двери, выходившей на улицу. Абатъ тотчасъ охладѣлъ и успокоился.
   -- Я жду кого-то. Ты слышишь -- звонятъ. Уходи поскорѣе. Мы увидимся на этой недѣлѣ.
   Франсина не двинулась съ мѣста.
   -- Ступай. Я тебѣ повторяю, что твой ребенокъ живъ и ты его получишь, но послѣ. Мы объ этомъ поговоримъ въ слѣдующій разъ. Ступай, ступай! Да не забудь всѣхъ предосторожностей.
   Франсина колебалась еще съ минуту, потомъ поникла головой, надѣла шаль, опустила вуаль и вышла изъ комнаты молча, въ сопровожденіи своего повелителя.
   

ГЛАВА XVII.
Покровитель и покровительствуемый.

   Посѣтитель, звонокъ котораго прервалъ только-что описанную сцену, былъ Жюль Флорестанъ.
   Насмѣшки, посыпавшіяся на него въ кофейнѣ по поводу преждевременной вѣсти объ его сватьбѣ, глубоко оскорбили журналиста и онъ поклялся отомстить насмѣшникамъ блестящей женитьбой. Онъ отправился къ абату съ твердой рѣшимостью добиться немедленнаго и окончательнаго отвѣта.
   -- Я васъ ждалъ, сказалъ абатъ, проводивъ гостя въ кабинетъ;-- мнѣ надо съ вами поговорить.
   -- И мнѣ также, сказалъ Жюль Флорестанъ, садясь у стола.
   -- Послушаемъ прежде, что вы имѣете сказать, отвѣчалъ абатъ, прислонясь къ камину, такъ что лицо его оставалось въ тѣни, благодаря абажуру на лампѣ.
   -- Какимъ образомъ, г. абатъ, весь Парижъ знаетъ о моемъ намѣреніи жениться, когда это должно было остаться тайною до послѣдней минуты?
   -- Какое вамъ дѣло, что всѣ знаютъ, если вы дѣйствительно женитесь? сухо отвѣчалъ абатъ, который самъ распространилъ этотъ слухъ.
   У Флорестана отлегло отъ души.
   -- О, весело воскликнулъ онъ,-- это дѣло другое; хотя я все-же предпочелъ-бы избѣгнуть или отсрочить глупые коментаріи завистливыхъ враговъ.
   Абатъ улыбнулся, но его собесѣдникъ этого не замѣтилъ и продолжалъ:
   -- Такъ вы нашли!
   -- Я обѣщалъ поискать, я искалъ и нашелъ.
   -- Кого-же вы нашли!
   -- Молодую дѣвушку...
   -- А! Она молода!
   -- Семнадцати лѣтъ.
   -- И богата?
   -- Триста тысячъ франковъ приданаго и столько-же послѣ смерти матери.
   -- И она... началъ Флорестанъ, но остановился.
   Онъ, очевидно, боялся, что въ предлагаемомъ ему райскомъ яблокѣ было какое-нибудь пятно дли червь.
   -- Что!
   -- И она недурна!
   -- Красавица.
   -- Красавица, повторилъ Флорестанъ и, радостно вскочивъ со стула, прибавилъ съ жаромъ: -- Справедливо говорятъ о могущественной силѣ нашей партіи. Я обязанъ своимъ счастіемъ вашему покровительству, а вы, только благодаря своему духовному званію, могли такъ скоро и хорошо исполнить свое обѣщаніе. Благодарю васъ, г. абатъ.
   И онъ протянулъ обѣ руки къ абату. Но Клодіонъ какъ-будто не замѣтилъ этого жеста и, не вынимая своихъ рукъ изъ-за спины, отвѣчалъ спокойно:
   -- Васъ рекомендовалъ мнѣ епископъ *** и къ тому-же услуги, которыя вы оказываете своими статьями нашему дѣлу, естественно пріобрѣтаютъ вамъ покровительство всѣхъ служителей католической церкви, даже такихъ смиренныхъ, какъ я.
   -- Я полагаю, произнесъ самодовольно журналистъ,-- что моя полемика и постоянно выказываемая мною самая безусловная преданность католицизму имѣютъ немаловажное значеніе.
   -- Однако, дѣло еще не кончено.
   -- Но оно будетъ кончено, произнесъ Флорестанъ съ нѣкоторымъ безпокойствомъ.
   -- Я отвѣчаю за согласіе родителей и представлю васъ въ домъ...
   -- Чего-же болѣе?
   -- Вамъ нужно добиться согласія молодой дѣвушки.
   -- Но зачѣмъ-же она мнѣ откажетъ?
   -- Я не говорю, что она откажетъ, я буду убѣждать ее, но необходимо, чтобы и вы съумѣли расположить ее къ себѣ.
   -- Конечно. Но я не вижу, почему молодая дѣвушка, воспитанная набожной матерью въ нравственныхъ принципахъ, можетъ сказать: "нѣтъ", когда тѣ, которымъ она должна повиноваться, говорятъ; "да". Мнѣ остается еще спросить у васъ, какъ ее зовутъ и хорошаго-ли она семейства!
   -- Что вы разумѣете подъ словами: "хорошее семейство"!
   -- Принадлежитъ-ли она къ семейству вліятельному, аристократическому и, главное, имѣющему большія связи въ офиціальномъ мірѣ, а слѣдовательно, и возможность поддержать и вывести въ люди ея мужа, сказалъ Флорестанъ, который, какъ всѣ искатели приключеній, при малѣйшемъ успѣхѣ быстро переходилъ отъ раболѣпнаго смиренія къ дерзкой самоувѣренности.
   -- Ея фамилія Дельмонъ, сказалъ абатъ холоднымъ, мѣсухи тономъ.
   -- Дельмонъ, повторилъ Флорестанъ съ удивленіемъ; -- мнѣ знакомо это имя.
   -- Можетъ быть.
   -- Да, да, я припоминаю. Дельмонъ былъ опозиціонный журналистъ и его процесъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ надѣлалъ большаго шума.
   -- Да, вы правы.
   -- Онъ былъ присужденъ къ смертной казни за убійство и, говорятъ, отравился въ тюрьмѣ.
   -- Да.
   -- Молодая дѣвушка -- его родственница!
   -- Дочь.
   Жюль Флорестанъ вскочилъ съ ужасомъ. Онъ, наконецъ, на.шелъ червяка въ райскомъ яблокѣ и этотъ червякъ теперь казался ему уже огромной змѣей.
   -- Это невозможно, воскликнулъ онъ.
   -- Что невозможно?
   -- Чтобъ я женился на дочери убійцы. Этого только недоставало! Хорошую роль разыгралъ-бы я! Вы шутите, г. абатъ.
   -- Я никогда не шучу, отвѣчалъ холодно Клодіонъ.
   Флорестанъ былъ внѣ себя отъ разочарованія и отчаянія. Онъ понималъ, что если не женится, то будетъ вѣчнымъ посмѣшищемъ для своихъ товарищей-журналистовъ. Но ему необходимъ былъ бракъ блестящій, потому что только такой бракъ могъ заглушить толки, уже давно чернившіе его доброе имя. До сихъ поръ его положеніе, какъ главнаго редактора клерикальной газеты, пользовавшейся самой незавидной репутаціей, влекло за собой много непріятностей и ему нерѣдко приходилось испытывать на себѣ общественное презрѣніе.
   И теперь, когда онъ, казалось, достигъ своей цѣли, ему предлагали жениться на дочери преступника, приговореннаго къ смертной казни! Его невѣста была молода, хороша собою, невинна и цѣломудренна! Такъ что-жь? Она была богата! Это было лучше, по его имя не было такимъ честнымъ, общеуважаемымъ и безупречнымъ, чтобъ покрыть все. Онъ это чувствовалъ, но не смѣлъ сказать. Онъ мечталъ, напротивъ, вступить въ такое семейство, которое прикрыло-бы своимъ именемъ его прошлое, дало-бы ему возможность бросить журналистику и, получивъ хорошее административное мѣсто, смѣяться надъ общественнымъ мнѣніемъ и не бояться никакихъ нападокъ.
   

ГЛАВА XVIII.
Журналистъ клерикальной партіи.

   Жюль Флорестанъ не боялся абата Клодіона.
   Онъ былъ не только заяцъ, но и оселъ, а потому, подобно зайцу въ баснѣ, хотѣлъ оскалить зубы.
   -- Г. абатъ, сказалъ онъ, возвышая голосъ,-- я повторяю, это невозможно. Такой бракъ мнѣ не пригоденъ, я имѣю право на лучшій.
   -- Молодая дѣвушка прелестна, богата, хорошо воспитана и высоко нравственна.
   -- Какое мнѣ до этого дѣло? Развѣ она мнѣ дастъ репутацію...
   Онъ хотѣлъ сказать: репутацію, которою я не пользуюсь, но остановился во-время и прибавилъ:
   -- Нѣтъ, нѣтъ, я достаточно оказалъ и оказываю услугъ, чтобъ требовать большаго.
   -- Требовать?
   -- Конечно, требовать! Неужели вы думаете, что я для собственнаго удовольствія исполняю обязанности клерикальнаго журналиста, подвергаю себя насмѣшкамъ умныхъ людей, серьезно разсказываю о такихъ чудесахъ, которымъ я не повѣрилъ-бы даже и тогда, еслибъ былъ ребенкомъ?
   -- Я знаю, что вы маловѣрный, отвѣчалъ спокойно Клодіонъ.
   -- Надѣюсь, знаете. А потому, если я занимаюсь ремесломъ, къ которому не чувствую никакого расположенія, то оно должно принести мнѣ выгоды. А главное, вамъ трудно находить способныхъ защитниковъ вашихъ стремленій. Въ рядахъ искренно вѣрующихъ въ ваше дѣло едва-ли можно отыскать человѣка съ талантомъ и бойкимъ перомъ, обращающимъ на себя вниманіе публики. Если я и не отличаюсь вѣрой въ ваша дѣло, за то мою газету всѣ читаютъ, мои статьи распространяютъ клерикальную пропаганду во всѣхъ классахъ и даже предпочитаются сельскими патерами церковнымъ органамъ. Моя газета читается въ гостиныхъ и въ будуарахъ, забавляетъ мужей, очаровываетъ женъ, заставляетъ краснѣть молодыхъ дѣвушекъ и плѣняетъ, какъ запрещенный плодъ, семинаристовъ. Есть-ли у васъ другое, болѣе могущественное орудіе, чѣмъ я? Ваши пламенные энтузіасты, до фанатизма приверженные къ вашему дѣлу, не могутъ такъ страстно пропагандировать вашихъ идей, какъ я!
   -- Все это справедливо, сказалъ съ прежнимъ невозмутимымъ спокойствіемъ абатъ,
   -- Вы, значитъ, сами признаете, что я не первый встрѣчный и имѣю право требовать лучшаго? воскликнулъ Флорестанъ, опьянѣвъ отъ собственныхъ похвалъ.
   -- Требовать? повторилъ слова его невозмутимый собесѣдникъ.
   -- Непремѣнно, Будемъ играть, положивъ карты на столъ. Вы во мнѣ нуждаетесь; я говорю "вы", т. е. клерикальная партія. Что будетъ, если я вдругъ перемѣню знамя, перейду въ лагерь опозиціи, стану защитникомъ республики, начну издѣваться надъ тѣми идеями, которыя я теперь восхваляю, и выставлять на посмѣяніе всѣ закулисныя тайны клерикальной лавочки? Я все отлично знаю, я жилъ въ семинаріи и водилъ знакомство съ патерами, въ средѣ которыхъ вы одинъ изъ лучшихъ, хотя я и подозрѣваю въ васъ большого честолюбца.
   Абатъ Клодіонъ молча пожалъ плечами.
   -- Вы не вѣрите, чтобъ я измѣнилъ свое направленіе? воскликнулъ Флорестанъ.
   -- Напротивъ, я знаю, что вы на это способны.
   -- Еще-бы, и количество ежедневныхъ экземпляровъ моей газеты нисколько не уменьшится отъ того, что я стану нападать на клерикаловъ. Моя публика столько же вѣритъ въ ваше дѣло, сколько я я. Въ сущности, она совершенно равнодушна къ религіознымъ вопросамъ и требуетъ отъ газеты только одного: забавнаго чтенія. Ну, я и буду забавлять ее, но только не насчетъ республиканцевъ, а клерикаловъ. Я стану разсказывать всѣ продѣлки служителей католицизма, вмѣсто того, чтобъ сочинять разныя небылицы на видныхъ дѣятелей республиканской партіи. Правда, нѣсколько подписчиковъ перейдутъ отъ меня въ "Univers", но моя настоящая публика кокотокъ, праздношатающихся, тупыхъ буржуа, пузатыхъ банкировъ, кутящихъ офицеровъ, отставныхъ франтовъ, простаковъ-провинціяловъ и веселыхъ абатовъ нисколько не уменьшится. Къ тому-же, если я потеряю читателей въ средѣ искреннихъ католиковъ, то пріобрѣту ихъ съ лихвою въ либеральныхъ партіяхъ.
   -- Это справедливо.
   -- Значитъ, г. абатъ, я -- сила и могу торговаться.
   Флорестанъ цинично засмѣялся и, надменно поднявъ голову, старался прочесть на скрывавшемся въ тѣни лицѣ абата, какое впечатлѣніе произвела на него эта смѣлая и, по его мнѣнію, остроумная выходка.
   -- Вы боитесь, сказалъ послѣ минутнаго молчанія абатъ, все тѣмъ-же спокойнымъ, невозмутимымъ тономъ,-- чтобы, узнавъ о вашей женитьбѣ на дѣвицѣ Дельмонъ, кто-нибудь не сказалъ: "дочь преступника вышла замужъ за убійцу".
   Эти слова поразили какъ громомъ Жюля Флорестана. Онъ смертельно поблѣднѣлъ, глаза его широко раскрылись и холодный потъ выступилъ у него на лбу.
   Абатъ подошелъ къ столу, сѣлъ въ кресло и указалъ на стулъ своему собесѣднику, который машинально опустился на него.
   -- Послушайте, г. Флорестанъ, началъ абатъ,-- будемъ говорить прямо, какъ люди серьезные и разумные.
   

ГЛАВА XIX.
Исторія вдовства.

   -- Прежде всего, г. Флорестанъ, продолжалъ абатъ,-- хотя вы и владѣете перомъ опытнаго журналиста и довольно пожили на свѣтѣ во всѣхъ отношеніяхъ, вы не умѣете давать себѣ точнаго отчета въ своемъ положеніи. Вы говорите, какъ власть имѣющій, вы требуете милостей, какъ-будто вамъ обязаны ихъ оказывать. Это большая ошибка. Развѣ вы не знаете, что смиреніе -- начало мудрости!
   Флорестанъ все болѣе и болѣе блѣднѣлъ, смотря на абата.
   -- Вы говорите, что вы оказали клерикальной партіи большія услуги. Это справедливо. Вы увѣряете, что можете во всякое время перейти во враждебный намъ лагерь и обратить противъ насъ то самое перо, которымъ вы до сихъ сихъ отстаивали нашу партію. Это неправда. Вы -- только орудіе, которое католическая партія можетъ всегда изломать въ мелкіе куски. Не она въ вашихъ рукахъ, а вы въ рукахъ у нея.
   -- Я васъ не понимаю, прошепталъ журналистъ.
   -- Вы поймете, если выслушаете меня, продолжалъ абатъ своимъ обычнымъ, монотоннымъ, сухимъ голосомъ:-- десять лѣтъ тому назадъ вы пріѣхали въ Парижъ безъ состоянія и безъ надежды устроить свою будущность. Тогда вы только-что вышли изъ провинціальной семинаріи, куда васъ приняли Христа-ради, по рекомендаціи мѣстнаго епископа. Вы не чувствовали призванія къ духовной карьерѣ и ваши учителя не находили въ васъ достаточной подкладки для хорошаго, полезнаго патера; вы предпочли сдѣлаться міряниномъ, и вамъ не помѣшали. Благодаря рекомендательнымъ письмамъ, вы достали въ Парижѣ уроки и жили очень бѣдно, въ домѣ у одного работника, въ Монмартрскомъ кварталѣ. Вы были молоды, не уродливы и влюбчивы; вы отличались манерами состоятельнаго буржуа. Всего этого было совершенно достаточно, чтобъ соблазнить молодую работницу, которая жила въ одномъ домѣ съ вами. Ее звали Люсета. Хорошенькая, но глупенькая, она умѣла только любить, отдаваясь всецѣло любимому человѣку. Это была нервная, впечатлительная натура съ пламеннымъ воображеніемъ и безъ малѣйшей тѣни силы воли и благоразумія. Вы тогда не мечтали ни объ актрисахъ, ни о модныхъ куртизанкахъ. Молоденькая работница ничего вамъ не стоила и, вѣря вашей любви, была совершенно счастлива. Все шло прекрасно, тѣмъ болѣе, что на часто обѣдали у ея родителей, а это для васъ въ то время значило много.
   Флорестанъ махнулъ рукой, какъ-бы желая протестовать.
   -- Вы видите, я все знаю, продолжалъ абатъ.-- По несчастію, отецъ молодой дѣвушки, необразованный, но честный, дальновидный и, главное, мускулистый работникъ, открылъ вашу интригу. Прежде всего онъ задалъ встрепку дочери, а потомъ принялся и за васъ, и съ такой силой сжалъ вамъ горло, что вы тотчасъ просили помилованія, обѣщая жениться на соблазненной вами дѣвушкѣ. Оскорбленный отецъ успокоился и выпустилъ васъ изъ своихъ рукъ. Конечно, какъ только онъ ушелъ, вы стали сожалѣть о своемъ обѣщаніи, но дѣлать было нечего: кулакъ отца всегда висѣлъ надъ вашей головой, а противъ такого аргумента вы никогда не умѣли противостоять. Люсета сдѣлалась госпожой Флорестанъ. Это вѣрно?
   -- Всѣ знаютъ, что я былъ женатъ, отвѣчалъ Флорестанъ нерѣшительнымъ голосомъ.
   -- Я продолжаю и прошу поправить меня, если мой разсказъ будетъ въ чемъ-нибудь противорѣчить истинѣ. Вашъ бракъ не былъ счастливъ. Жена васъ обожала, но она была ревнива и слабаго характера. Она васъ боялась и только умѣла плакать, отчаиваться, дѣлать сцены и, въ-концѣ-концовъ, повиноваться. Видя это, вы вымещали на ней страхъ, который внушалъ вамъ ея отецъ. Но она никогда не жаловалась я увѣряла всѣхъ, что вы добрый, нѣжный мужъ. Вскорѣ отецъ вашей жены умеръ во время несчастнаго случая на фабрикѣ, а мать съ отчаянія сошла съума я вы помѣстили ее въ съумасшедшій домъ далеко отъ Парижа. Такимъ образомъ вы остались одни съ женою. Около этого времени вы стали писать въ газетахъ, сначала въ мелкихъ, а потомъ въ болѣе значительныхъ, благодаря покровительству нѣкоторыхъ духовныхъ лицъ, которыя предъугадывали, какія услуги вы можете оказать своимъ перомъ дѣлу католицизма. Наконецъ, вы сдѣлались главнымъ редакторомъ бульварной газеты и, не измѣняя ея тона, который привлекалъ читателей, вы подняли знамя клерикальныхъ принциповъ и священныхъ традицій. Я вѣрно излагаю событія!
   -- Да, это всѣмъ извѣстно.
   -- Вы стали зарабатывать много денегъ. Ваша жизнь измѣнилась. Вы зажили на большую ногу; завели хорошую квартиру и лакеевъ. Вы стали посѣщать театры, появляться за кулисами и въ модныхъ будуарахъ. Актрисы и куртизанки удостаивали васъ своей дружбой. Вы достигли извѣстнаго положенія. Ваши вкусы начали расширяться, ваши страсти разыгрываться. Въ васъ проснулось самолюбіе. Вы играли въ карты, ужинали въ роскошныхъ ресторанахъ, но вы не были счастливы. Ваше сердце было полно ненависти къ женѣ. Вы никогда не простили ей, что женились на ней въ минуту страха и нищеты, хотя своимъ жестокимъ обращеніемъ вы уже давно сторицею отмстили ей за свое удаленіе. Но этого было вамъ мало. Она оставалась для васъ преградою. Вы могли жениться на богатой, еслибъ она вамъ не мѣшала. Ея любовь, покорность и разстроенное здоровье отъ вашихъ-же жестокостей нисколько не трогали васъ. Вы рѣшились покончить съ нею. но какъ? убить ее! Да. Для этого было много средствъ и вы выбрали наименѣе опасное для васъ. Она была ревнива и пламенна. Пользуясь этимъ, вы помѣстили въ своемъ домѣ, подъ именемъ горничной, наложницу, съ которой открыто жили въ глазахъ своей жены, заставляя ее присутствовать при вашихъ оргіяхъ.
   -- Это неправда, г. абатъ, воскликнулъ Флорестанъ, выходя изъ себя.
   -- Какъ неправда! Клара еще жива; можно найти ее и она скажетъ всю истину, такъ-какъ ей нечего отъ васъ ожидать.
   Флорестанъ мрачно поникъ головой.
   -- Впрочемъ, все это обнаружилось впослѣдствіи, какъ вамъ извѣстно. Я продолжаю. Время шло. Частыя сцены между вами и женою, которыя оканчивались съ вашей стороны ужасными насиліями, мало-по-малу потрясли ея мозгъ, она слегла въ постель и у нея открылась бѣлая горячка. Вы только подливали масла въ огонь и старались еще болѣе раздражать ее. Наконецъ, въ одинъ несчастный день ока въ бѣшенствѣ соскочила съ постели и побѣжала къ окну. Вы жили въ четвертомъ этажѣ.
   Абатъ остановился. Жюль Флорестанъ заскрежеталъ зубами. Всѣ черты его лица судорожно сжались и смоченные холоднымъ потомъ волосы прильнули къ вискамъ.
   -- Она отворила окно и бросилась внизъ. Вы не только не остановили ее, но даже дали ей дорогу съ вызывающимъ хохотомъ.
   Флорестанъ вскочилъ съ мѣста.
   -- Ну такъ что-жь! спросилъ онъ глухо: -- развѣ я отвѣтственъ за это! Женщина бросается изъ окна въ припадкѣ бѣлой горячки -- это только несчастіе, и болѣе ничего. Не я выбросилъ ее... я хотѣлъ удержать ее, но не успѣлъ. Я не убійца.
   Абатъ спокойно выслушалъ его и потомъ продолжалъ:
   -- Несчастная задѣла рубахой за крючекъ окна и повисла надъ бездною. Съ улицы увидѣли эту страшную сцену и многіе бросились въ домъ. Еще минута -- и въ комнату ворвались-бы люди и ваша жена была-бы спасена.
   Абатъ снова остановился. На Флорестана было страшно смотрѣть. Но онъ молчалъ. Слова замерли у него на губахъ, какъ у приговореннаго къ смерти.
   -- Тогда, продолжалъ безжалостный абатъ,-- вы дѣйствительно бросились къ окну, рванули рубашку и... и ваша жена упала на мостовую.
   Жюль Флорестанъ глухо застоналъ.
   -- Кто вамъ это сказалъ? прошепталъ онъ черезъ минуту; -- въ комнатѣ не было никого.
   -- Ваши слова -- полное сознаніе, произнесъ спокойно абатъ.
   -- Это неправда! это низкая клевета!
   -- Въ комнатѣ была Франсуаза, ваша кухарка, женщина очень набожная; она все видѣла. Ей поручено было наблюдать за вами.
   -- Наблюдать за мной! воскликнулъ машинально вдовецъ.
   -- Да, католическая партія, принимая услуги людей всякаго званія и состоянія, обязана слѣдить за своими слугами, хотя-бы съ цѣлью обезопасить себя отъ такой внезапной измѣны, которой вы только-что угрожали. Франсуазѣ поэтому было поручено наблюдать за вами. Зная, что ваша жена больна, и слыша, что она очень громко говоритъ въ бреду, Франсуаза подошла къ дверямъ и стала подслушивать. Она слышала, какъ г-жа Флорестанъ встала съ постели и побѣжала къ окну. Она отворила дверь, чтобы помѣшать несчастью, но было уже поздно: она видѣла только, какъ вы оторвали рубашку отъ крючка. Вы не замѣтили ея въ своемъ смущеніи... Совершая такое преступленіе, нельзя не смутиться. Она-же отъ испуга замерла на мѣстѣ, а потомъ, увидавъ ваше лицо, которое, по ея словамъ, было ужасно, она убѣжала. Она боялась, чтобы вы не убили и ее ради сохраненія тайны. Она прямо отправилась къ своему духовнику и разсказала ему обо всемъ случившемся.
   Уличенный преступникъ такъ крѣпко стиснулъ зубы, что слышно было его дыханіе, вылетавшее со свистомъ изъ закрытаго рта.
   -- Духовникъ приказалъ кухаркѣ сохранить все это втайнѣ до новаго распоряженія. Онъ боялся, чтобы такой скандалъ не скомпрометировалъ католической партіи. Потомъ, уѣзжая изъ Парижа, онъ передалъ мнѣ этотъ фактъ, такъ-какъ на меня возложили наблюденіе за вами.
   -- Такъ вотъ какъ католическіе патеры хранятъ тайну исповѣди! воскликнулъ Жюль Флорестанъ, который вдругъ перешелъ отъ ужаснаго страха къ пламенному негодованію.
   -- Тайна исповѣди! воскликнулъ абатъ;-- кто-же ее нарушилъ? Вы разговариваете теперь со мною здѣсь, вмѣсто того, чтобы влачить цѣпь каторжника.
   Флорестанъ выпрямился во весь ростъ и бѣглымъ взглядомъ окинулъ всю комнату. Никого не было, кромѣ его и абата. Онъ обернулся и посмотрѣлъ на Клодіона. Этотъ взглядъ былъ такъ ясенъ, что абатъ отвѣчалъ, нисколько не волнуясь:
   -- Франсуаза еще жива, хотя ее и удалили изъ Парижа. Къ тому-же ея показаніе записано какъ слѣдуетъ и находится въ вѣрныхъ рукахъ. Поэтому, еслибъ со мною случилось что-нибудь во время свиданія съ вами, то Франсуаза явится свидѣтельницей вашего прежняго преступленія, а если-бы она надвяхъ умерла, то ея письменное показаніе будетъ такой-же сильной уликой противъ васъ.
   Флорестанъ упалъ въ кресло. Наступило продолжительное молчаніе.
   -- Абатъ, сказалъ онъ, наконецъ, глухимъ, дрожащимъ голосомъ,-- чего отъ меня хотятъ?
   -- Я уже сказалъ вамъ, что насъ хотятъ женить на прелестной молодой дѣвушкѣ, съ приданымъ въ триста тысячъ франковъ и еще большими надеждами въ будущемъ.
   

ГЛАВА XX.
Капризъ Жоржеты.

   Понятно, что Жоржета мало выѣзжала въ свѣтъ. Трагическія обстоятельства, среди которыхъ судьбѣ угодно было поставить ее, подвергали ее насильственному одиночеству, хотя, впрочемъ, она сама, изъ чувства личнаго достоинства, предпочла-бы уединенную жизнь, еслибъ всѣ знакомые и не покинули ея матери тотчасъ послѣ процеса Жоржа Дельмона.
   Такимъ образомъ, молодая дѣвушка, по необходимости и по собственному желанію, почти ни съ кѣмъ не зналась и домъ адвоката Штейнбока былъ единственный, который она посѣщала. Дѣйствительно, Штейнбокъ одинъ изъ всѣхъ старыхъ друзей ея отца сохранилъ прежнія отношенія къ его вдовѣ.
   Обыкновенно, Жоржета каждый четвергъ проводила вечеръ, а иногда и цѣлый день въ семействѣ адвоката. Мать очень рѣдко сопровождала ее. Г-жа Дельмонъ не питала большой симпатіи къ Штейнбоку, который, въ свою очередь, нисколько не сочувствовалъ ей. Жоржета составляла единственное звено, соединявшее этихъ двухъ лицъ, повидимому, чрезвычайно дружныхъ. Что-же касается молодой дѣвушки, она ждала съ нетерпѣніемъ наступленія четверга. Въ этотъ день она проводила нѣсколько часовъ съ Оливье, что для нея было величайшимъ счастьемъ, хотя онъ и являлся въ Пасси раза два или три въ недѣлю, съ отцомъ или чаще одинъ.
   Ребенкомъ онъ игралъ съ маленькой Жоржетой; съ тѣхъ поръ никто не думалъ прерывать ихъ близкихъ отношеній, такъ что всѣ считали его въ домѣ своимъ человѣкомъ. Къ тому-же вдова
   Дельмонъ, какія-бы чувства она ни питала къ адвокату, очень дорожила его дружбой, хотя-бы только внѣшней, такъ-какъ онъ пользовался общимъ уваженіемъ я, какъ мы уже сказали, онъ одинъ изъ всѣхъ друзей Жоржа Дмьмова не покинулъ его вдовы.
   Въ четвергъ, слѣдовавшій за описанными въ предъидущей главѣ событіями, Жоржета, въ сопровожденіи своей гувернантки, пріѣхала довольно поздно къ Штейнбоку. Когда жена адвоката, толстая и вульгарная на взглядъ женщина, но въ сущности очень добрая и разумная, упрекнула ее за такое позднее посѣщеніе, Жоржета отвѣчала, что ей не здоровалось и она пріѣхала изъ Пасся только на нѣсколько минутъ, не желая встревожить друзей своимъ отсутствіемъ.
   Оливье смотрѣлъ на нее съ безпокойнымъ удивленіемъ, такъ-какъ она казалась болѣе озабоченной, чѣмъ нездоровой.
   Черезъ нѣсколько минуть адвокатъ возвратился изъ суда и, узнавъ, что Жоржета не хочетъ остаться обѣдать по причинѣ нездоровья, сказалъ:
   -- Вы мало гуляете и слишкомъ иного сидите дома.
   -- Хорошо, отвѣчала Жоржета съ улыбкой,-- я васъ поймаю на словѣ. Свободны вы послѣ завтра?
   -- Зачѣмъ вы это спрашиваете? сказалъ адвокатъ послѣ минутнаго размышленія.
   -- Вы потомъ узнаете.
   -- Вамъ нужно, чтобы я былъ свободенъ?
   -- Да.
   -- Такъ я буду свободенъ.
   -- Вы пріѣдете за мною въ каретѣ и повезете меня за городъ.
   -- Отличная мысль, воскликнулъ Оливье; -- но куда мы поѣдемъ?
   -- Куда я захочу.
   -- Это не очень ясный отвѣтъ, но за то категоричный, сказалъ со смѣхомъ адвокатъ.
   -- Я васъ жду къ часу. Привезите съ собою Оливье, я хочу васъ похитить обоихъ, если позволитъ г-жа Штейнбокъ.
   -- Съ удовольствіемъ, дитя мое, воскликнула добрая женщина,-- вы такъ мало имѣете развлеченій и ваше желаніе такое скромное, что нельзя не уважить вашего перваго каприза.
   -- Такъ это дѣло рѣшеное?
   -- Рѣшеное.
   -- Вы поймите хорошенько, на что вы идете. Я буду распоряжаться всѣмъ, мы поѣдемъ, куда я захочу, и вы будете исполнять всѣ мои желанія.
   -- Согласенъ, вотъ моя рука.
   -- Хорошо, я васъ буду ждать. Смотрите, я разсчитываю на ваше слѣпое повиновеніе. Объ Оливье я не говорю, онъ къ этому привыкъ.
   Дѣйствительно, въ суботу, въ условленный часъ, карета, адвоката остановилась передъ домомъ, гдѣ жила Жоржета съ матерью. Молодая дѣвушка ждала въ гостиной, совершенно одѣтая. Щеки ея пылали необычайнымъ румянцемъ.
   Штейнбокъ поцѣловалъ ее, какъ всегда, въ лобъ, а Оливье крѣпко пожалъ протянутую ему руку. Онъ замѣтилъ, что эта рука была болѣзненно горяча, но не сказалъ ни слова. Съ четверга онъ безпокойно слѣдилъ за Жоржетой, но рѣшился исполнить ея капризъ, въ чемъ-бы онъ ни состоялъ.
   -- Ну, поѣдемте скорѣе, воскликнула молодая дѣвушка съ нетерпѣніемъ.
   -- А ваша мать? спросилъ Штейнбокъ; -- развѣ мы ее не увидимъ?
   -- У нея абатъ Клодіонъ. Онъ пріѣзжаетъ каждую суботу.
   -- Ахъ, да. Но вы ее предупредили о нашей поѣздкѣ?
   -- Да.
   -- Ну, Жоржета, идите, мы послѣдуемъ за вами, приказывайте, мы будемъ повиноваться.
   Молодая дѣвушка поспѣшно сошла съ лѣстницы въ сопровожденіи своихъ друзей и сѣла въ карету. Адвокатъ помѣстился рядомъ съ нею, а Оливье напротивъ.
   -- Куда прикажете? спросилъ кучеръ.
   -- Въ Ссо, отвѣчала Жоржета.
   

ГЛАВА XXI.
Домъ въ Ссо.

   Услыхавъ это приказаніе, оба, отецъ и сынъ, вздрогнули,
   -- Въ Ссо! повторилъ адвокатъ съ удивленіемъ.-- Что вы хотите дѣлать, милая Жоржета?
   -- Батюшка, воскликнулъ Оливье съ жаромъ,-- не спрашивайте ее: мы обѣщали повиноваться Жоржетѣ, а если мы будемъ разспрашивать и разсуждать, такъ какое-же это повиновеніе!
   -- Благодарю, Оливье, сказала Жоржета, протягивая ему руку.
   -- Ты правъ, прибавилъ Штейнбокъ, но грустно задумался и вообще какое-то облако затуманило лица всѣхъ троихъ.
   Погода стояла прекрасная, дорога была сухая и ровная, лошади бойкія, карета легкая. Черезъ полтора часа экипажъ въѣхалъ въ хорошенькій городокъ Ссо.
   Жоржета знакомъ попросила Оливье остановить кучера.
   -- Прикажите ѣхать въ улицу ***, No ***, сказала она.
   Ея желаніе безпрекословно было исполнено и черезъ пять минутъ карета остановилась передъ воротами дачи, на которой разъигралась страшная драма, извѣстная читателямъ.
   Жоржета, Оливье и Штейнбокъ вышли.
   Адвокатъ не могъ скрыть своего безпокойства и волненія. Его сгорбленная спина и насупленныя брови ясно говорили, что онъ сожалѣлъ о своемъ обѣщаніи, неосторожно данномъ Жоржетѣ. Оливье смотрѣлъ на молодую дѣвушку съ нѣжаой заботливостью, но не выказывалъ никакого колебанія.
   Всѣ трое инстинктивно посмотрѣли вокругъ себя. Никто изъ нихъ не былъ въ этомъ роковомъ домѣ послѣ убійства Иполита Риккарди.
   Внѣшній видъ дома не измѣнился. Адвокатъ узналъ рѣшетку сада, жилище садовника направо и собачью конуру налѣво. Сквозь деревья и кусты сада не видно было самаго дома, который скрывался въ зелени, какъ гнѣздо. Только конура, была пустая, песчаныя дорожки заросли травою и надъ рѣшеткой виднѣлась надпись:

Отдается
меблированный домъ съ большимъ садомъ.
Спросить у привратника.

   Послѣ минутнаго молчанія Жоржета сказала:
   -- Оливье, позвоните.
   Молодой человѣкъ дернулъ звонокъ. Раздался рѣзкій звонъ колокольчика и черезъ нѣсколько секундъ пожилой человѣкъ показался въ дверяхъ сторожки, нѣкогда запятой садовникомъ Жоржа Дельмона. Увидавъ незнакомцевъ, онъ нѣсколько удивился, но все-же пошелъ въ калиткѣ тяжелыми шагами и медленно отворилъ ее.
   -- Мы хотимъ посмотрѣть этотъ домъ, сказала Жоржета.
   -- Сдѣлайте одолженіе, отвѣчалъ старый привратникъ, смотря съ любопытствомъ на молодую дѣвушку;-- вы, вѣроятно, но здѣшніе? Не угодно-ли пожаловать.
   -- Что это такое, Онезимъ? что такое? спросилъ визгливый голосъ изъ сторожки.
   -- Господа желаютъ осмотрѣть домъ, отвѣчалъ привратникъ.
   Послышалось какое-то глухое восклицаніе и черезъ минуту изъ двери сторожки вышла старуха, очень толстая, съ краснымъ лицомъ и жесткимъ, фальшивымъ выраженіемъ. Ея маленькіе, хитрые сѣрые глаза прежде всего остановились съ удивленіемъ на адвокатѣ, а потомъ съ любопытствомъ на Жоржетѣ.
   -- А давно этотъ домъ отдается въ наемъ? спросилъ Штейнбокъ, желая сказать что-нибудь изъ приличія.
   -- Да, порядочно, отвѣчала старуха,-- но вы увидите, въ какомъ хорошемъ положеніи домъ и какой прекрасный паркъ.
   -- Здѣсь, вѣроятно, никто не жилъ со времени преступленія, произнесла Жоржета твердымъ, рѣшительнымъ голосомъ.
   -- А, вы знаете! воскликнулъ привратникъ, выходя изъ сторожки съ ключами.
   -- Да, мы знаемъ, отвѣчалъ сухо Штейнбокъ, надѣясь избавиться отъ коментаріевъ, которые могли встревожить Жоржету.
   Но она не раздѣляла его взгляда и поспѣшно прибавила:
   -- Я знаю только отчасти эту исторію.
   -- О, это гадкая исторія! Впрочемъ, такіе пустяки не могутъ измѣнить прекраснаго дома, роскошной меблировки, великолѣпнаго сада и богатыхъ погребовъ. Не правда-ли? И, однакожь, съ тѣхъ поръ, какъ дураки прозвали его "домомъ преступленія", никто не хочетъ его нанимать. Кромѣ англичанъ, которые приходятъ изъ любопытства и отрѣзаютъ сучья деревъ на память, никто не кажетъ сюда носа. Повѣрьте, одинъ англичанинъ непремѣнно хотѣлъ оторвать кусокъ занавѣси въ комнатѣ перваго этажа, и я почти долженъ былъ съ нимъ драться, чтобы помѣшать ему исполнить его намѣреніе.
   -- Насъ прошедшее дома не остановитъ, если онъ окажется удобнымъ, сказала Жоржета довольно спокойнымъ тономъ, хотя Оливье замѣтилъ въ ней глубокое волненіе.-- Такъ въ домѣ все въ томъ-же положеніи, въ какомъ было семь лѣтъ тому назадъ?
   -- Да.
   -- Ведите насъ скорѣе; мы хотимъ подробно все осмотрѣть.
   Оливье подалъ руку Жоржетѣ и они пошли по дорожкѣ.
   Штейнбокъ-же отправился поспѣшно впереди ихъ къ дому, словно любопытство пересилило въ немъ отвращеніе.
   Въ ту минуту, какъ привратникъ хотѣлъ послѣдовать за неожиданными гостями, жена отозвала его въ сторону и сказала шопотомъ:
   -- Держи языкъ за зубами. Это адвокатъ и дочь убійцы.
   Привратникъ вздрогнулъ и посмотрѣлъ на жену, которая приложила палецъ къ своимъ губамъ и слегка толкнула мужа въ спину. Онъ поспѣшилъ за посѣтителями, которые уже огибали уголъ первой алеи.
   

ГЛАВА XXII.
Акустическіе опыты.

   Посѣтители оставались очень мало времени въ нижнемъ1 этажѣ, и то только изъ приличія. Они торопились перейти во второй, именно въ ту комнату, гдѣ соверліепо было убійство, такъ-какъ, по всей вѣроятности, Жоржета только для этого и привезла ихъ въ роковой домъ.
   Но чего именно она хотѣла? Просто воскресить въ своемъ сердцѣ грустное воспоминаніе или была у нея какая-нибудь тайная, задняя мысль? Вотъ что спрашивалъ у себя Штейнбокъ съ безпокойствомъ, ибо онъ никакъ не могъ объяснить себѣ страннаго поступка молодой дѣвушки.
   Когда они вошли въ маленькую гостиную, съ которой читатели знакомы по обвинительному акту, привратникъ отворилъ окно и ставни, такъ-что солнечные лучи неожиданно освѣтили до тѣхъ поръ темную комнату.
   Штейнбокъ, Жоржета и Оливье были очень блѣдны и каждый изъ нихъ догадался о своей блѣдности, смотря на другихъ.
   Со времени роковой ночи комната эта оставалась въ прежнемъ положеніи. Большая этажерка стояла все также между окномъ и дверью, выходившею въ спальню г-жи Дельмонъ, и за исключеніемъ книгъ Жоржа, перенесенныхъ въ новую квартиру, всѣ предметы оставались здѣсь въ томъ видѣ, какъ они были семъ лѣтъ тому назадъ.
   -- О, все въ порядкѣ, сказалъ привратникъ, ложно понимая лихорадочное вниманіе, съ которымъ посѣтители осматривали каждый предметъ въ комнатѣ; -- съ того времени, какъ мы живемъ здѣсь съ женою, мы каждую недѣлю метемъ и стираемъ пыль во всемъ домѣ. Вы видите, что мебель отлично сохранилась.
   Вдругъ Жоржета нагнула голову и глаза ея устремились на паркетъ, въ одномъ мѣстѣ котораго цвѣтъ дерева обнаруживалъ новую окраску, послѣ энергичнаго мытья. Тутъ именно упалъ Иполитъ Риккарди и его кровь просочилась въ дубовую доску.
   -- Любезный, сказалъ Штейнбокъ, отводя въ сторону привратника,-- оставьте насъ и подождите въ саду.
   Съ этими словами онъ вложилъ ему въ руку двадцати-франковую монету. Привратникъ поспѣшно спряталъ ее и молча вышелъ изъ комнаты. Но, отворяя дверь, онъ долженъ былъ сдѣлать большое усиліе, такъ-какъ снаружи ее что-то удерживало, и еслибъ посѣтители не были такъ заняты своими мыслями, они замѣтили-бы юбку, быстро мелькнувшую въ дверяхъ, которая очень походила на платье толстой жены привратника.
   Оставшись наединѣ, Штейнбокъ подошелъ къ Жоржетѣ.
   -- Дитя мое, сказалъ онъ,-- вы пріѣхали сюда, конечно, не для того только, чтобъ мучить себя и насъ грустными воспоминаніями. Вы имѣете какой-нибудь опредѣленный планъ. Въ чемъ онъ заключается?
   -- Вы правы, отвѣчала молодая дѣвушка,-- у меня есть планъ. Пройдите въ ту комнату, прибавила она, указывая на бывшій кабинетъ Жоржа Дельмона,-- и, затворивъ дверь, постойте у камина. А я останусь здѣсь съ Оливье.
   Штейнбокъ вздрогнулъ и посмотрѣлъ на Жоржету.
   -- Да, прошепталъ онъ,-- я понимаю, но какъ-же мнѣ самому это не пришло въ голову!
   Онъ поспѣшно отправился въ лѣвую комнату и бережно затворилъ дверь.
   Жоржета отвела Оливье въ противоположную сторону комнаты и, стоя подлѣ этажерки, начала говорить съ нимъ вполголоса, прося его отвѣчать тѣмъ-же товомъ. Такимъ образомъ они обмѣнялись нѣсколькими фразами, постепенно возвышая голосъ. Потомъ она отворила дверь. Штейнбокъ стоялъ у камина и внимательно прислушивался.
   -- Ну? спросила Жоржета въ сильномъ волненіи.
   -- Вы говорили?
   -- Да.
   -- Я ничего не слышалъ.
   На лицѣ молодой дѣвушки показалась улыбка торжества.
   -- Да, да, повторилъ Штейнбокъ: -- это странно и вполнѣ убѣдительно. О, дуракъ, тройной дуракъ, и мнѣ не пришло это въ голову!
   -- Я не понимаю, сказалъ Оливье.
   -- Какъ ты не понимаешь! отвѣчалъ его отецъ.-- Жоржета сдѣлала такое открытіе, которое, быть можетъ, спасло-бы ея отца. Она доказала, что Жоржъ Дельмонъ не могъ слышать разговора, предшествовавшаго преступленію. Она доказала, что онъ говорилъ правду. Она опровергнула одно изъ самыхъ вѣскихъ доказательствъ обвиненія. А я, старый адвокатъ, его другъ, не подумалъ объ этомъ. О, женщины! Женщины!
   -- Жоржета, сказалъ Оливье съ восторгомъ,-- въ васъ столько-же ума, сколько сердца, и столько-же мужества, сколько ума.
   -- Этого недостаточно, продолжала молодая дѣвушка; -- надо сдѣлать противоположный акустическій опытъ. Сойдите внизъ на дорогу и станьте подъ окномъ, на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ, вѣроятно, стояли жандармы, когда они умыкали смутные звуки, обратившіе на себя ихъ вниманіе.
   Штейнбокъ выбѣжалъ изъ комнаты такъ быстро, точно онъ помолодѣлъ на тридцать лѣтъ. Черезъ минуту онъ уже былъ на большой дорогѣ.
   Молодые люди снова начали говорить прежнимъ тономъ и точно также мало по-малу возвышая голосъ.
   Штейнбокъ совершенно ясно слышалъ гулъ голосовъ, о которомъ говорили жандармы, но не могъ разобрать ни одного слова. Онъ возвратился въ комнату въ мрачномъ отчаяніи.
   -- Этого доказательства было-бы довольно, чтобъ спасти Жоржа! воскликнулъ онъ съ пламеннымъ негодованіемъ на себя,-- чтобъ поколебать убѣжденіе присяжныхъ, чтобъ вырвать у нихъ оправдательный приговоръ! Очевидно, Жоржъ не слыхалъ голосовъ, а слѣдовательно его объясненіе, казавшееся нелѣпымъ и лживымъ, становится вѣроятнымъ, возможнымъ.
   Штейнбокъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ въ сильнѣйшемъ волненіи.
   -- Это еще не все, сказала Жоржета, не столько уже рѣшительнымъ голосомъ, какъ прежде;-- остается еще одинъ опытъ, но я сдѣлаю его сама.
   -- Какой опытъ? спросили оба мужчины.
   -- Я войду сюда, продолжала молодая дѣвушка, отворяя дрожащей рукой дверь прежней спальни своей матери;-- Оливье, встаньте съ вашимъ отцомъ на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ мы были съ вами, и говорите между собою вполголоса.
   Не ожидая отвѣта, она вышла въ правую дзерь и затворила ее за собою.
   Черезъ нѣсколько минутъ она вернулась. Смертельная блѣдность покрывала ея лицо.
   -- Что съ вами, Жоржета? воскликнулъ Оливье, подбѣгая къ ней.
   -- Ничего, отвѣчала она тихо.
   Адвокатъ пристально посмотрѣлъ на нее.
   -- Все слышно? спросилъ онъ.
   -- Да... очень ясно, отвѣчала она почти шопотомъ.
   -- Я былъ въ этомъ убѣжденъ! сказалъ онъ сквозь зубы.
   Штейнбокъ и Жоржета странно посмотрѣли другъ на друга и потомъ молча отвернулись, какъ-бы боясь признаться въ томъ, что они поняли.
   -- Поѣдемъ, сказалъ, наконецъ, адвокатъ,-- намъ здѣсь нечего болѣе дѣлать.
   Спустя четверть часа старый привратникъ поспѣшно отворилъ калитку и скорыми шагами направился въ ближайшее почтовое отдѣленіе. Жена слѣдила за нимъ изъ двери сторожки.
   Онъ держалъ письмо, адресованное:

Господину абату Клодіону. Парижъ, улица Обсерваторіи.

Очень нужное.

   

ГЛАВА XXIII.
Донъ Рамонъ Лоренте.

   На слѣдующій день, въ воскресенье, Штейнбокъ пилъ кофе послѣ завтрака съ женою и сыномъ; безмолвная тишина царила въ комнатѣ.
   Адвокатъ, все еще подъ впечатлѣніемъ неожиданнаго открытія, сдѣланнаго наканунѣ въ Ссо, былъ погруженъ въ глубокую думу. Его особенно безпокоила мысль, что Жоржета, вѣроятно, благодаря развившейся въ ней отъ любви къ отцу преждевременной проницательности, знала гораздо болѣе, чѣмъ онъ предполагалъ, что могло вредно подѣйствовать на нее, еще слишкомъ молодую дѣвушку.
   Оливье вспомнилъ послѣдній свой разговоръ съ Жоржетой и ея обѣщаніе сообщать ему обо всѣхъ своихъ открытіяхъ. Онъ чувствовалъ, что посѣщеніе дома въ Ссо было шагомъ впередъ къ обнаруженію истины. Но приближалъ-ли его этотъ шагъ къ счастью? Когда Жоржета узнаетъ всю правду, то не станетъ-ли она еще болѣе упорствовать въ своемъ отказѣ выйти за него замужъ? Какой-то мрачный голосъ въ глубинѣ его души нашептывалъ ему, что за драмой, обнаружившейся въ судѣ, скрывалась другая, болѣе страшная, и что всякая надежда молодыхъ людей на счастливую будущность померкнетъ при разоблаченіи роковой тайны.
   Что-же касается г-жи Штейнбокъ, то, зная обо всемъ случившемся наканунѣ и питая не меньшую любовь къ Жоржетѣ, она понимала, о чемъ такъ задумался ея мужъ и сынъ, а потому не нарушала ихъ тревожныхъ размышленій.
   Неожиданно дверь отворилась и въ комнату вошелъ слуга.
   -- Какой-то господинъ желаетъ васъ видѣть, сказалъ онъ, обращаясь къ адвокату.
   -- Вы знаете, Франсуа, что я по воскресеньямъ никого не принимаю, отвѣчалъ Штейнбокъ;-- кажется, я могу отдыхать одинъ день въ недѣлю.
   -- Я такъ и сказалъ этому господину, но онъ настаиваетъ, что ему необходимо тотчасъ васъ видѣть.
   -- Вы его знаете?
   -- Нѣтъ, никогда не видалъ.
   -- Сказалъ онъ свою фамилію, далъ онъ карточку?
   -- Нѣтъ, онъ отказался.
   -- Такъ пусть придетъ завтра, сказалъ съ нетерпѣніемъ адвокатъ.
   Слуга вышелъ, но черезъ минуту вернулся.
   -- Еще что? спросилъ съ неудовольствіемъ Штейнбокъ.
   -- Господинъ просилъ вамъ передать письмо; онъ ждетъ отвѣта.
   Штейнбокъ взялъ конвертъ, на которомъ не было адреса, и, распечатавъ его, прочелъ записку. Въ ней было всего три слова и безъ подписи.
   -- Гдѣ этотъ господинъ? воскликнулъ онъ, вскакивая съ мѣста.
   -- Въ гостиной.
   -- Проводите его въ кабинетъ.
   -- Что такое, другъ мой? спросила г-жа Штейнбокъ, пораженная необыкновеннымъ смущеніемъ мужа.
   -- Прочти, отвѣчалъ онъ:-- это очень странно.
   "По дѣлу Дельмона", прочла вслухъ г-жа Штейнбокъ.
   -- Дѣйствительно, это очень странно, замѣтилъ Оливье и, оборотясь къ отцу, хотѣлъ что-то его спросить, но адвоката ужо не было въ комнатѣ.
   Войдя въ свой кабинетъ, Штейнбокъ увидалъ человѣка довольно большого роста, очень худощаваго, съ длинной сѣдой бородой и такими-же сѣдыми, коротко обстриженными волосами. Лицо его было очень загорѣлое, какъ у людей, долго жившихъ въ жаркомъ климатѣ. Большіе усы скрывали его ротъ, а темные очки -- глаза, такъ что изъ всего лица видѣнъ былъ ясно только высокій, умный лобъ. Вообще вся фигура и манеры незнакомца обнаруживали въ немъ человѣка порядочнаго, даже высшаго общества. Что-же касается возраста, то его невозможно было опредѣлить, такъ-какъ борода и волосы обнаруживали въ немъ старика, а манеры и фигура дышали энергіей.
   -- Вы желали меня видѣть по дѣлу Дельмона? спросилъ Штейнбокъ.
   -- Да, отвѣчалъ незнакомецъ.
   Услыхавъ его голосъ, адвокатъ вздрогнулъ, но черезъ секунду пожалъ плечами и сказалъ, указывая на кресло:
   -- Потрудитесь сѣсть, я къ вашимъ услугамъ.
   Но незнакомецъ не сѣлъ, а схвативъ за руку Штейнбока, подвелъ его къ окну.
   -- Такъ вы меня не узнаете? спросилъ онъ.
   Адвокатъ снова вздрогнулъ и пристально посмотрѣлъ на таинственнаго посѣтителя.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ онъ.-- И, однако... Но это невозможно!
   Незнакомецъ снялъ очки.
   Штейнбокъ вскрикнулъ отъ удивленія и хотѣлъ броситься къ нему на шею, но остановился и, съ испугомъ озираясь по сторонамъ, прошепталъ:
   -- Несчастный, какая неосторожность!
   -- Если меня не узналъ мой лучшій другъ, такъ кто-же меня узнаетъ? сказалъ незнакомецъ съ горькой улыбкой.
   -- Жоржъ, мой милый Жоржъ! воскликнулъ адвокатъ, прижимая его къ своему сердцу;-- зачѣмъ вы здѣсь?
   -- Жоржъ Дельмонъ умеръ. Я -- донъ Рамонъ Лоренте.
   

ГЛАВА XXIV.
Воскресшій мертвецъ.

   -- Да, да, отвѣчалъ поспѣшно адвокатъ,-- даже между нами не должно произносить вашего имени. Кромѣ меня никто не долженъ знать, что вы живы.
   Адвокатъ подошелъ къ двери и, убѣдившись, что въ сосѣдней комнатѣ никого не было, заперъ ее на ключъ.
   -- Мы теперь одни, продолжалъ онъ.-- Жоржъ... донъ Рамонъ, какую ужасную неосторожность вы сдѣлали! Еслибъ вы меня еще предупредили...
   -- Вы мнѣ тогда написали-бы, какъ писали уже много разъ въ эти годы: "Оставайтесь, еще не время".
   -- И я былъ-бы правъ. Зачѣмъ вы пріѣхали?
   -- Какъ зачѣмъ пріѣхалъ? Я хочу знать, что дѣлаютъ мои жена и дочь.
   -- Я вамъ писалъ, что онѣ обѣ здоровы и что Жоржета, которую я люблю какъ родную дочь, стала красивой молодой дѣвушкой.
   -- Что-жь, что писали, но развѣ этихъ свѣденій достаточно для мужа и отца? Я хочу ихъ видѣть. Я сошелъ-бы съума, еслибъ долѣе сопротивлялся непреодолимому стремленію возвратиться сюда,
   -- Бѣдный другъ, я понимаю ваши чувства, сказалъ Штейнбокъ и потомъ прибавилъ, понизивъ голосъ:-- но я боюсь, что вы горько раскаетесь въ своемъ поступкѣ.
   -- Видите, вы мнѣ не все писали! вы отъ меня что-то скрывали! Я такъ и зналъ. Случилось несчастье!
   -- Для нихъ... нѣтъ.
   -- Значитъ для меня. Но я не понимаю, какое несчастіе можетъ поразить меня, опозореннаго, мертваго человѣка, если онѣ живы, если онѣ счастливы, если я могу ихъ видѣть, ихъ любить, дышать однимъ съ ними воздухомъ, слышать ихъ голоса, даже шелестъ ихъ платьевъ?
   Штейнбокъ ходилъ взадъ и впередъ по кабинету, заложивъ руки за спину и насупивъ брови.
   -- Ну, сказалъ онъ, остановившись передъ своимъ другомъ,-- намъ надо съ вами объясниться серьезно, такъ-какъ уже вы рѣшились на безумный шагъ, котораго я всегда опасался.
   -- Да, отвѣчалъ Жоржъ,-- я жажду услышать ваши объясненія. Во-первыхъ, я не знаю, какимъ образомъ я живъ. Въ моей жизни есть пропускъ восемнадцати мѣсяцевъ. Въ одинъ прекрасный день я очнулся въ Америкѣ. Вотъ что я знаю, и, несмотря на всѣ мои просьбы, вы не хотѣли объяснить мнѣ эту тайну. Что произошло послѣ моего обвиненія? Отчего я не помню, что было со мною впродолженіи восемнадцати мѣсяцевъ?
   -- Я не могъ сообщить всѣ подробности въ письмѣ. Письмо можетъ пропасть или очутиться въ рукахъ враговъ.
   -- Хорошо, но теперь вы мнѣ все скажете.
   -- Съ удовольствіемъ, воскликнулъ адвокатъ, какъ-бы радуясь случаю отложить другія, болѣе грустныя объясненія.
   -- Вы мнѣ спасли жизнь?
   -- Конечно.
   -- Какъ?
   -- Признаюсь, это мнѣ стоило большого труда и я одно время думалъ, что убилъ васъ. Я, право, готовъ былъ тогда пустить себѣ пулю въ лобъ.
   -- Я всегда зналъ, что вы лучшій и преданнѣйшій изъ друзей.
   И Жоржъ крѣпко сжалъ руку Штейнбоку.
   -- Но, продолжалъ онъ,-- говорите, я жажду узнать, наконецъ, всю правду.
   -- Вы помните всѣ обстоятельства вашего процеса! спросилъ Штейнбокъ послѣ минутнаго молчанія.
   -- Да, какъ-будто все это произошло вчера.
   -- Послѣ произнесенія приговора я пришелъ къ вамъ для подписанія касаціонной жалобы и, поцѣловавъ васъ, передалъ вамъ губами пилюлю, которую я скрылъ во рту.
   -- Я помню это очень хорошо.
   -- Я вамъ сказалъ: "Теперь ложитесь".
   -- Именно. Я не понималъ вашего намѣренія, но вѣрилъ вамъ слѣпо. Я легъ на кровать и раздавилъ зубами полученную отъ васъ пилюлю. Болѣе я ничего не помню. Я лишился чувствъ... и очутился въ Америкѣ черезъ восемнадцать мѣсяцевъ.
   -- Теперь я вамъ разскажу, что случилось съ вами и въ чемъ состоялъ мой планъ.
   

ГЛАВА XXV.
Черный ядъ.

   -- Видя, что вы преданы суду, продолжалъ адвокатъ,-- и что не оставалось никакой надежды доказать вашу невинность или добиться вашего оправданія, я рѣшился спасти васъ во что-бы то ни стало, даже помимо вашей воли. Во-первыхъ, я хотѣлъ избавить ваше честное имя и ваше семейство отъ позора публичной казни, во-вторыхъ, зная вашу невинность, я разсчитывалъ, что когда-нибудь откроется настоящій убійца и тогда не лишнимъ будетъ ваше личное присутствіе для судебнаго возстановленія вашей чести. Поэтому я отправился къ доктору X..
   -- Доктору рокетской тюрьмы!
   -- Да. Это мой старый другъ, и мнѣ однажды удалось оказать ему такую услугу, которая никогда не забывается. Весь мой планъ основанъ былъ на немъ; я зналъ, что могу слѣпо положиться на него. Человѣкъ очень добрый, умный и ученый, онъ только по недостатку средствъ къ жизни долженъ былъ принять такое мѣсто, которое его очень тяготило. Я разсказалъ ему, въ чемъ дѣло, и мы долго обсуждали, какъ устроить дѣло такъ, чтобъ вы избѣгли гильотины. Бѣжать изъ тюрьмы послѣ смертнаго приговора было невозможно. Оставался только одинъ способъ -- ложная смерть. Въ романахъ ужь слишкомъ выѣзжаютъ на этомъ конькѣ. Но и романы даже въ подобныхъ случаяхъ не всегда преувеличиваютъ, какъ вы сейчасъ увидите. Все дѣло заключалось въ томъ, чтобъ выдать васъ за мертвеца передъ полицейскими аргусами. Докторскаго-же освидѣтельствованія нечего было бояться, ибо свидѣтельствовать могъ только докторъ X. Поэтому я прямо спросилъ его, знаетъ-ли онъ какое-нибудь средство, которое могло-бы вызвать въ человѣкѣ мнимую, временную смерть? Онъ долго колебался, но, наконецъ, заявилъ, что у него есть такое средство, но оно очень опасно. Онъ просилъ дать ему недѣли двѣ на опыты. У насъ времени было довольно: до сесіи оставалось три недѣли. Дней черезъ пятнадцать докторъ X передалъ мнѣ маленькую пилюлю, твердую на ощупь, которую легко было спрятать во рту, гдѣ, благодаря своей твердой оболочкѣ, она могла оставаться нѣкоторое время нерастворевной.-- "Г. Штейнбокъ, сказалъ онъ,-- это средство мнѣ прислалъ изъ Америки мой пріятель, португальскій докторъ. Это очень рѣдкій и малоизвѣстный ядъ, о которомъ знаютъ толь ко мехиканскіе индѣйцы и невольники-мулаты въ Бразиліи. Онъ извѣстенъ тамъ подъ названіемъ чернаго яда, но я не знаю, почему именно. Я все собирался разложить этотъ ядъ и, быть можетъ, этимъ трудомъ достигъ-бы извѣстности и независимаго положенія. Но это первая услуга, которую вы у меня спрашиваете, и хотя я не только рискую своимъ мѣстомъ, но и честью медика, но вамъ я не могу ни въ чемъ отказать. Съ тому-же вы говорите, что спасаете невиннаго. Я вѣрю вамъ и это успокоиваетъ мою совѣсть, какъ человѣка. Моя будущность и наука подождутъ. Въ этой пилюлѣ весь ядъ, оставшійся послѣ моихъ опытовъ надъ различными животными. Смотря по принятому количеству, онъ производитъ или симптомы апоплексіи, съ смертнымъ холодомъ и безжизненностью членовъ, или съумасшествіе, или смерть. Въ первомъ случаѣ, если оставить существо, припавшее ядъ, безъ всякихъ попеченій, настоящая смерть послѣдуетъ черезъ нѣкоторое время за мнимою, безъ всякаго видимаго измѣненія во внѣшнемъ видѣ тѣла. Но если во-время употребить извѣстные реактивы, то летаргія проходитъ и жизнь возвращается. Попробуйте это средство, если вы увѣрены въ дальнѣйшемъ хорошемъ исходѣ такого опаснаго предпріятія".-- Я отвѣчалъ моему другу, что послѣдствія меня нисколько не пугали и что еслибъ можно было только вывезти Жоржа изъ тюрьмы, какъ мертваго, на кладбище, то за все остальное я отвѣчаю. Но меня безпокоилъ самый идъ. "Увѣрены-ли вы въ дѣйствіи этой дозы!" спросилъ я, и докторъ X отвѣтилъ, что онъ сдѣлалъ болѣе ста опытовъ, что всѣ они удались и потому онъ можетъ ручаться за дѣйствіе пилюли, т. е., конечно, насколько можно ручаться въ подобныхъ дѣлахъ. "Но судебныя власти не потребуютъ-ли вскрытія тѣла!" снова спросилъ я. "Мнѣ-же поручатъ", отвѣчалъ онъ. Я отъ души поблагодарилъ его и взялъ пилюлю, рѣшившись воспользоваться ею, если будетъ произнесенъ смертный приговоръ. Я такъ и сдѣлалъ...
   -- Отчего-же вы не предупредили меня! прервалъ разсказъ адвоката Жоржъ Дельмонъ.
   -- Потому, что было излишне прибавлять новую заботу къ вашему отчаянію и, въ случаѣ несчастья, я хотѣлъ быть одинъ отвѣтственнымъ лицомъ.
   -- Что-же произошло послѣ того, какъ я принялъ ядъ!
   -- То, что предвидѣлъ докторъ X... Дѣйствіе пилюли было удивительное. Мнимая смерть была такъ натуральна, что самый лучшій докторъ могъ-бы ошибиться. Тюремщикъ, замѣтивъ неподвижность вашего тѣла, доложилъ властямъ о вашей смерти, и докторъ X, призванный тотчасъ для освидѣтельствованія, объяснилъ, безъ малѣйшей боязни себя скомпрометировать, что у васъ произошелъ нервный ударъ. Тогда я обратился съ просьбою къ высокопоставленнымъ лицамъ, на протекцію которыхъ могъ разсчитывать, и легко добился позволенія перенести ночью ваше тѣло въ мой семейный склепъ на кладбищѣ Отца-Лашеза, откуда уже его могли перевести въ уединенную могилу на томъ-же кладбищѣ, надъ которой ваша жена поставитъ безъимянный надгробный камень. Я отправился къ г-жѣ Дельмонъ и объявилъ ей о вашей смерти и о принятыхъ мною мѣрахъ насчетъ погребенія.
   Штейнбокъ перевелъ дыханіе и продолжалъ свой разсказъ:
   -- Вечеромъ, въ темнотѣ, ваше тѣло долженъ былъ перевезти на кладбище казенный фургонъ, подъ присмотромъ полицейскаго агента. Я явился въ тюрьму въ положенное время. Тамъ я узналъ вѣсть, которая повергла меня въ такое отчаяніе, какого я никогда не ощущалъ въ жизни. На мой вопросъ, готово-ли тѣло, полицейскій чиновникъ отвѣчалъ, что вскрытіе тѣла, кажется, еще не кончилось. "Ахъ, да, произнесъ я машинально: -- докторъ X"! Чиновникъ спокойно отвѣчалъ: "Да, доктора X и XX".-- "Какъ, ихъ двое!" воскликнулъ а внѣ себя отъ испуга.-- "Прокуроръ прислалъ другого доктора, отвѣчалъ чиновникъ: -- смерть эта показалась очень таинственной, ибо вы знаете, что эта почти единственный случай смерти приговореннаго къ казни". Холодный потъ выступилъ у меня на лбу и я едва не упалъ; еслибъ чиновникъ не вышелъ, то по моему волненію онъ узналъ-бы вою правду. Во всю мою жизнь я такъ не страдалъ, какъ въ эту минуту. Желая васъ спасти, я сдѣлался вашимъ убійцей. Два доктора! Вскрытіе! Значитъ докторъ не могъ удержать своего товарища и... васъ убили.
   Адвокатъ остановился и отеръ платкомъ лобъ, на которомъ также выступили капли пота при одномъ воспоминаніи о страшныхъ минутахъ, пережитыхъ имъ тогда.
   -- Еслибъ у меня былъ пистолетъ, я, кажется, застрѣлился-бы, не думая ни минуты, продолжалъ онъ;-- я все предусмотрѣлъ, кромѣ посылки прокуроромъ другого доктора для присутствованія при вскрытіи и составленія протокола. Черезъ нѣсколько минутъ чиновникъ вернулся и повелъ меня въ небольшой дворъ, гдѣ я увидалъ фургонъ съ длиннымъ ящикомъ позади. Гробъ уже стоялъ въ ящикѣ. Я помѣстился съ полицейскимъ агентомъ снаружи и мы отправились рысью. Сколько времени мы ѣхали до кладбища и что я говорилъ полицейскому агенту, который велъ со мною разговоръ, я не знаю. Сердце мое было сковано смертельнымъ страхомъ и я весь похолодѣлъ, какъ ваше тѣло. Но мой собесѣдникъ, вѣроятно, приписалъ мое волненіе дружбѣ къ вамъ. Наконецъ, фургонъ остановился. Я соскочилъ, но ноги мои подгибались. Ящикъ открыли, вынули вашъ гробъ, отнесли его на мѣсто и я вскорѣ остался одинъ. Полицейскій агентъ уѣхалъ въ фургонѣ. Было десять часовъ.
   

ГЛАВА XXVI.
Докторъ X признаетъ себя побѣжденнымъ.

   -- Бѣдный другъ! сказалъ Жоржъ, взявъ Штейнбока за обѣ руки,-- чѣмъ могу я доказать всю свою благодарность за столько страданій и заботъ, перенесенныхъ ради меня?
   -- Не дѣлая глупостей, которыя могутъ васъ погубить, отвѣчалъ адвокатъ съ своимъ обычнымъ хладнокровіемъ; -- но я продолжаю. Вы знаете, что склепъ семьи Штейнбокъ на кладбищѣ Отца-Лашеза состоитъ изъ часовни съ бронзовой рѣзной дверью, ключъ отъ которой у меня. Внутри часовни поднимается камень, прикрывающій отверстіе, черезъ которое и опускаютъ гробы въ самый склепъ. Вашъ гробъ поставили въ часовнѣ; его не стоило и опускать въ склепъ, такъ-какъ черезъ нѣсколько времени его должны были перенести въ могилу, купленную мною наканунѣ отъ имени вашей жены. На этомъ-то именно и построенъ былъ весь мой планъ, исполненіе котораго я поручилъ тремъ итальянцамъ, старымъ карбонаріямъ, бывшимъ нѣкогда въ сношеніяхъ съ вами въ Миланѣ и потомъ перебравшимся въ Парижъ. Я никогда не рѣшился-бы обратиться съ просьбой о подобной услугѣ къ французамъ: они слишкомъ болтлива. Напротивъ, итальянцы -- лучшіе и искуснѣйшіе заговорщики на свѣтѣ, они отличаются безмолвіемъ рыбы, удивительной ловкостью и безпредѣльной смѣлостью. Принявъ всѣ необходимыя предосторожности, они должны были ночью перелѣзть черезъ ограду кладбища съ помощью веревочной лѣстницы, отпереть моимъ ключемъ дверь часовни, отвинтить крышку гроба, вынуть ваше тѣло, положить вмѣсто него плитки свинца, одинаковой тяжести, снова привинтить крышку гроба, перетащить ваше тѣло черезъ ограду, положить его въ карету и отвезти къ доктору X. Все это было трудно исполнить, но возможно. Хотя я думалъ, что вы дѣйствительно умерли вслѣдствіе анатомическаго вскрытія, но у меня все еще оставалась какая-то безумная, неопредѣленная, невольная надежда. Поэтому я оставилъ итальянцевъ дѣйствовать. Все пошло какъ по маслу. Въ три часа утра ваше тѣло, закутанное въ саванъ, неподвижное и холодное, лежало на кровати у доктора X. Самого доктора не было дома. Онъ замѣшкался у больного пріятеля и къ тому-же онъ разсчитывалъ, что васъ не привезутъ рано. Взволнованный, внѣ себя отъ отчаянія, я не смѣлъ даже посмотрѣть на ваше тѣло,-- такъ меня тяготила взятая на себя отвѣтственность. По счастью, докторъ возвратился спустя пять минутъ.-- "Вскрывали!" могъ я только промолвить дрожащимъ голосомъ. "Нѣтъ! воскликнулъ онъ со смѣхомъ; -- вскрытія не было, но я очень боялся его". Я бросился къ кровати. Ваше тѣло было не тронуто. Я едва не сошелъ съума отъ радости. Вотъ что произошло. Докторъ, присланный прокуроромъ, торопился къ очень капризной, требовательной знатной больной, которая могла быть важной поддержкой для него при дворѣ, а потому съ удовольствіемъ согласился предоставить доктору X. одному произвести вскрытіе и, убѣдившись по очевиднымъ признакамъ, что вы умерли естественной смертью, подписалъ бланкъ протокола. Тогда докторъ, оставшись наединѣ съ вашимъ тѣломъ, написалъ, что хотѣлъ, въ протоколѣ и подмахнулъ свою подпись подъ именемъ товарища. Чиновникъ, говорившій мнѣ о вскрытіи, конечно, не подозрѣвалъ обо всемъ случившемся. Итакъ, все обошлось благополучно, надо было теперь возвратить васъ къ жизни.
   Адвокатъ остановился, но черезъ минуту продолжалъ:
   -- Впродолженіи нѣсколькихъ часовъ всѣ самые сильные реактивы во производили никакого дѣйствія. Лицо доктора было мрачно, какъ ночь, и мы оба пришли въ отчаяніе; докторъ уже хотѣлъ отказаться отъ дальнѣйшихъ усилій, какъ вдругъ онъ ощутилъ теплоту въ вашемъ тѣлѣ. Но увы! это было все. Жизнь мускуловъ возвратилась, но умъ оставался мертвымъ. Вы ходили, когда вамъ приказывали, вы ѣли, когда васъ сажали за столъ, вы отвѣчали да или нѣтъ на самые простые, фактическіе вопросы, но вы совершенно потеряли память, разсудокъ, свободу воли, и никого не признавали. Былъ-ли слишкомъ великъ пріемъ или на вашу натуру, чрезвычайно нервную, ядъ подѣйствовалъ слишкомъ сильно, но вы сошли съума. Вы были тихи, безвредны, ни грустны, ни веселы и прозябали растительной жизнью. Вы не сознавали своей личности и не знали даже своего имени. Впродолженіи цѣлаго года докторъ X. держалъ васъ у себя, окружая самыми теплыми впечатлѣніями и употребляя всевозможныя научныя средства, но безъ малѣйшаго успѣха. Наконецъ, онъ мнѣ объявилъ, что васъ вылечить нельзя, по крайней мѣрѣ онъ не можетъ извѣстными ему средствами. "Что вы хотите этимъ сказать?" воскликнулъ я.-- "Я все испробовалъ, и тщетно, отвѣчалъ онъ,-- но такъ-какъ этотъ ядъ полученъ изъ Америки, то, быть можетъ, даже очень вѣроятно, по великому закону природы, что противоядіе ростетъ рядомъ съ ядомъ. Я часто думалъ отправить его къ моему другу, португальскому доктору въ Ріо-Жанейро, который прислалъ мнѣ черный ядъ. Но нашего больного нельзя отправить такъ далеко въ его теперешнемъ положеніи. Кто его повезетъ?" -- "Кто? воскликнулъ я.-- Кому-же везти, какъ не мнѣ. Я во всемъ виноватъ и долженъ исправить сдѣланное зло. Я повезу моего друга въ Бразилію".
   -- И вы это сдѣлали? спросилъ Жоржъ, вскочивъ со стула въ сильномъ волненіи.
   -- Да. Я распространилъ слухъ, что ѣду туда по дѣламъ одного господина, получившаго крупное наслѣдство, и отвезъ васъ въ Ріо-Жанейро, гдѣ и сдалъ на руки доктору Бенито съ рекомендательнымъ письмомъ доктора X. Я разсказалъ ему вашу исторію, скрывъ ваше имя и измѣнивъ обстоятельства вашего процеса. Потомъ я вернулся во Францію, оставивъ у доктора Бенито длинное письмо, которое онъ долженъ былъ передать вамъ въ томъ случаѣ, еслибъ умственныя способности ваши возвратились.
   -- И по истеченіи полугода, воскликнулъ съ жаромъ Дельмонъ,-- предположенія доктора оправдались. Его другъ съ помощью тѣхъ средствъ, къ которымъ прибѣгаютъ обыкновенно въ подобныхъ случаяхъ негры и индѣйцы, возвратилъ мнѣ ной разсудокъ. Тогда онъ мнѣ далъ ваше письмо, въ которомъ вы писали, чтобъ я остался въ Америкѣ, скрывая свое имя и прошедшее, и чтобъ я нажилъ себѣ новое состояніе личнымъ трудомъ. Я это и сдѣлалъ. Но вы прибавляли еще, что будете заботиться о Жоржетѣ и о возстановленіи мой чести, что когда наступитъ время, то напишете мнѣ: "Пора, пріѣзжайте".
   Жоржъ горячо обнялъ адвоката и прибавилъ съ чувствомъ:
   -- Жаловаться на судьбу, когда имѣешь такого друга,-- низкая неблагодарность. Вы не отчаивались въ самыя ужасныя минуты. Я послѣдую вашему примѣру. Я также не буду отчаиваться.
   

ГЛАВА XXVII.
Разсказъ мужа.

   -- Теперь, продолжалъ Жоржъ,-- дѣло не обо мнѣ, а о моей женѣ и дочери. Разскажите всю правду о нихъ. Будьте совершенно откровенны. Къ чему скрывать истину, когда я здѣсь и самъ ее узнаю.
   Штейнбокъ глубоко задумался.
   -- Да, сказалъ онъ, наконецъ,-- вы узнаете все. Рано или поздно, я открылъ-бы вамъ правду. Но я ждалъ и надѣялся совершенно уяснить темныя стороны этой исторіи. Вы пріѣхали слишкомъ рано, но, дѣлать нечего, я скажу все, что знаю.
   -- Что-же случилось? воскликнулъ съ нетерпѣніемъ Жоржъ; -- вы меня жжете на медленномъ огнѣ. Говорите, говорите скорѣй.
   -- Сейчасъ. Но прежде мнѣ надо задать вамъ нѣсколько вопросовъ. Я собралъ много непреложныхъ фактовъ, но между ними есть пропуски, такъ что я долженъ связывать ихъ гипотезами, болѣе или менѣе вѣроятными. Прежде, чѣмъ я передамъ вамъ все, что я знаю, вы должны мнѣ разсказать, какъ вы познакомились съ г-жею Дельмонъ, какъ женились на ней и жили съ нею до рокового дня убійства Иполита Риккарди. Я не былъ въ Парижѣ, когда вы женились, а потомъ вы взбѣгали отвѣчать на мои разспросы и я изъ деликатности не настаивалъ.
   -- Хорошо, сказалъ Дельмонъ, дѣлая нетерпѣливый жестъ,-- я вамъ все разскажу. Вы увидите, моя исторія проще и короче, чѣмъ вы ожидаете.
   -- Я слушаю.
   -- Я только-что вышелъ изъ тюрьмы, началъ отецъ Жоржета,-- послѣ годового заключенія за выдуманное участіе въ несуществовавшемъ заговорѣ въ домѣ "Комической Оперы". Какъ всякій вырвавшійся на свободу узникъ, я съ радостью дышалъ чистымъ воздухомъ и цѣлые дна шатался по улицамъ Парижа. Однажды я проходилъ по узкой и мрачной улицѣ близь Королевской площади и неожиданно обратилъ вниманіе на молодую дѣвушку, которая шла скорыми шагами впереди меня. Ея изящная фигура и одежда почти въ лохмотьяхъ, но нѣкогда роскошная, возбудили мое любопытство. Я послѣдовалъ за нею. На головѣ у нея не было шляпки, а большой черный вуаль, по итальянской модѣ, покрывалъ ея прекрасные черные волосы. Она шла быстро, во какъ-то нерѣшительно, словно находилась въ тревожномъ, лихорадочномъ волненіи. Вдругъ они исчезла подъ воротами громаднаго зданія. Я поднялъ глаза и узналъ роковыя стѣны Ссудной казны... Я вошелъ вслѣдъ за нею и поднялся по грязной лѣстницѣ, по которой поднимались нѣсколько бѣдныхъ женщинъ и оборванныхъ дѣтей. Очутившись въ пріемной залѣ, я могъ на свободѣ разсмотрѣть мою незнакомку. Я не буду описывать ее, такъ-какъ вы ее знаете. Это была Мари. Когда наступила ея очередь, она подошла къ рѣшеткѣ и подала дрожащей рукой чиновнику маленькій бумажный свертокъ. Чиновникъ развернулъ его и я, подойдя ближе, увидѣлъ пару серегъ и два кольца. Чиновникъ послѣ быстраго осмотра вещей предложилъ шесть франковъ и, получивъ утвердительный отвѣтъ отъ молодой дѣвушки, спросилъ ея имя и адресъ. "Мари Бонелли, въ улицѣ Тюренъ, домъ No 107", отвѣчала дѣвушка очень тихо. Она взяла деньги и квитанцію со слезами на глазахъ и поспѣшно отправилась къ дверямъ. Вся эта сцена очень растрогала меня. Красота, молодость, несчастное положеніе и очевидная принадлежность ея къ интелигентному классу возбудили во мнѣ самое теплое къ ней сочувствіе. Я рѣшился разузнать ея исторію и по ближайшей дорогѣ отправился въ улицу Тюренъ, тогда какъ молодая дѣвушка пошла въ другую сторону. Отыскавъ домъ, я узналъ отъ привратницы, что мать Мари Бонелли была очень больна и жила на третьемъ дворѣ, въ пятомъ этажѣ. Взобравшись подъ самую крышу, я постучалъ въ дверь и слабый женскій голосъ отвѣчалъ съ иностраннымъ акцентомъ: "войдите". Я очутился въ отвратительной темной мансардѣ, въ углу которой на грязной постели лежала пожилая женщина. Я объяснилъ, что, узнавъ объ ея грустномъ положеніи, я пришелъ узнать, не могули чѣмъ-нибудь быть ей полезнымъ. Она осыпала меня громкими заявленіями благодарности, какъ истая словоохотливая итальянка. Въ эту минуту возвратилась Мари. Я отошелъ въ сторону и, благодаря темнотѣ, она меня сразу не замѣтила, но, подойдя къ матери, сказала по-итальянски: "я получила всего шесть франковъ, купила хлѣба, молока и лекарства, и у меня осталось пятьдесятъ сантимовъ. Что мы будемъ дѣлать?" Она хотѣла продолжать, но больная указала ей молча на меня. Молодая дѣвушка обернулась и, узнавъ меня, покраснѣла. Она меня замѣтила на улицѣ и въ Судной казнѣ, хотя я этого не зналъ.
   

ГЛАВА XXVIII.
Какъ люди женятся.

   Жоржъ остановился и, оправившись отъ волненія, возбужденнаго въ немъ воспоминаніями, продолжалъ:
   -- Въ нѣсколькихъ словахъ старуха разсказала мнѣ свою исторію. Вдова австрійскаго чиновника въ Миланѣ, разоренная процесомъ съ родственниками мужа, она пріѣхала на послѣднія деньги въ Парижъ, гдѣ, какъ ей говорили, легче найти средства къ существованію. По несчастью, она занемогла и всѣ ихъ скудныя средства пошли на леченіе. Не имѣя ни одного знакомаго въ Парижѣ и заложивъ въ этотъ день послѣднія драгоцѣнности дочери, имъ оставалось только умереть: ей отъ болѣзни, а Мари съ голода.
   -- А какое впечатлѣніе произвела на васъ Катарина Бонелли,-- кажется, такъ звяли старуху? спросилъ адвокатъ.
   -- Да, ее звали Катариной. Что-же касается произведеннаго ею на меня впечатлѣнія, я видѣлъ въ ней только больную старуху и болѣе ничего.
   -- А разсказъ ея показался вамъ вѣроятнымъ?
   -- Какъ вѣроятнымъ? Да, не было основанія сомнѣваться въ его справедливости. Факты вполнѣ его подтверждали.
   -- Вы нашли естественнымъ, что итальянка, не зная никого въ Парижѣ, пріѣхала въ этотъ шумный городъ съ молодой дочерью для пріисканія средствъ къ жизни, что вообще гораздо труднѣе въ чужомъ мѣстѣ, чѣмъ на родинѣ?
   -- Я видѣлъ только одно, что онѣ обѣ были въ нищетѣ и что судьба угрожала оставить Мари сиротой безъ крова и куска хлѣба.
   -- Просто васъ ослѣпляли прекрасные глаза восемнадцатилѣтней итальянки.
   -- Что вы хотите этимъ сказать? спросилъ Дельмонъ съ тревожнымъ опасеніемъ.
   -- Вы увидите потомъ. Продолжайте.
   -- Пораженный ихъ ужаснымъ положеніемъ, я тотчасъ перевелъ ихъ въ удобную квартиру и пригласилъ извѣстнаго парижскаго доктора. Но это ни къ чему не повело. Увы! было уже поздно, Катарина страдала, скоротечной чахоткой. Ничто не могло ее спасти, и черезъ шесть недѣль она умерла, поручивъ свою дочь мнѣ, какъ единственному ея покровителю. У молодого человѣка, какимъ былъ я, было только одно средство покровительствовать молодой дѣвушкѣ -- жениться на ней. Я былъ по уши влюбленъ въ Мари и черезъ нѣсколько мѣсяцевъ дѣйствительно обвѣнчался съ нею.
   Наступило молчаніе.
   -- Если я вамъ прежде не разсказывалъ этихъ подробностей, прибавилъ Жоржъ,-- то лишь потому, что не хотѣлъ выставлять себя въ роли Дон-Кихота, спасителя вдовъ и сиротъ, а съ другой стороны, я не желалъ оскорблять гордость Мари, объясняя, изъ какого грустнаго положенія я ее вывелъ.
   Снова наступило молчаніе.
   -- Вы были счастливы въ семейной жизни? спросилъ вдругъ адвокатъ;-- будьте откровенны. Это необходимо. Вы на замѣчали до женитьбы въ вашей будущей женѣ ничего, возбуждавшаго въ васъ опасенія?
   Жоржъ не вдругъ отвѣтилъ,
   -- Я замѣчалъ, проговорилъ онъ, наконецъ, съ нѣкоторымъ смущеніемъ,-- что она была очень фанатична, тщеславна и непрактична, но въ итальянкѣ это не было удивительно.
   -- Да, да, сказалъ адвокатъ сквозь зубы,-- итальянки въ старину, подъ игомъ иноземнаго и клерикальнаго владычества, были самыя пустыя женщины во всей Европѣ. Онѣ знали только одно и были годны только на одно: far-l'amore, какъ онѣ сами выражались. Это всѣмъ было извѣстно и должно было удержать благоразумнаго человѣка.
   -- Какое мнѣ было дѣло, что она ничего не понимала въ хозяйствѣ? воскликнулъ Дельмонъ: -- я былъ достаточно богатъ, чтобы избавить ее отъ всякихъ хозяйственныхъ заботъ. А что касается ея ханжества, то я надѣялся образумить ее. Наконецъ, я ее любилъ.
   -- Вотъ это такъ! Вы ее любили! Впрочемъ, за что мнѣ упрекать васъ: вы жевались, какъ всѣ люди. Девяносто девять человѣкъ изъ ста женятся на приданомъ, а сотый, лучшій изъ нихъ, женится на хорошенькой рожицѣ. Ни одинъ не думаетъ, что онъ беретъ себѣ подругу на всю жизнь и что отъ нея зависитъ все его счастье, а часто и его честное имя, и что существо. которое его обогащаетъ или удовлетворяетъ его минутной страсти, будетъ матерью его дѣтей.
   -- Вы жестоки, Штейнбокъ.
   -- Это правда, но я справедливъ. А послѣ сватьбы ваши надежды на ея обращеніе осуществились?
   -- Вы знаете, что нѣтъ. Мари равнодушна и холодна ко всему, но въ отношеніи религіи она непоколебима. Къ тому-же я считалъ себя не вправѣ насиловать ея совѣсть.
   -- Иначе сказать, ради спокойствія въ домѣ и чтобы избѣжать непріятныхъ сценъ, вы отреклись отъ своихъ убѣжденій. Вы боролись съ клерикализмомъ въ вашей газетѣ и отворяли ему широко двери вашего дома. Это вѣчная исторія. Вотъ почему міръ идетъ впередъ такъ медленно. Мы топчемъ въ грязь ханжество на трибунѣ и въ печати, но отдаемъ въ его власть нашихъ женъ и дѣтей. И потомъ мы удивляемся, что въ одинъ прекрасный день находимъ свой семейный очагъ пустымъ или опозореннымъ, а клерикализмъ торжествующимъ, несмотря на всѣ наши краснорѣчивыя на него нападки.
   -- Положимъ, я былъ слабъ, воскликнулъ Дельмонъ,-- но...
   -- Вскорѣ послѣ сватьбы ваша жена захотѣла ѣхать въ Италію? неожиданно спросилъ адвокатъ, перебивая Жоржа.
   -- Да, она заявила мнѣ желаніе повидать Миланъ, свою родину. Жоржетѣ тогда былъ одинъ годъ. Что-жь тутъ удивительнаго!
   -- И въ Миланѣ, тотчасъ по вашемъ пріѣздѣ, она представила. вамъ братьевъ Риккарди?
   -- Да. Это были единственные друзья ея отца, которые остались вѣрными его памяти и не бросили его семейства. Хотя они были слишкомъ бѣдны, чтобы оказать матеріальную помощь несчастной вдовѣ, но, по крайней мѣрѣ, они всегда выражали ей самое теплое сочувствіе.
   -- Хорошо, сказалъ Штейнбокъ,-- я знаю конецъ вашей исторіи: ваше возвращеніе въ Парижъ и пріѣздъ, спустя нѣсколько мѣсяцевъ, братьевъ Риккарди, болѣе или менѣе изгнанниковъ. Естественно, что, принимая ихъ радушно въ Италіи, вы приняли ихъ съ распростертыми объятіями.
   

ГЛАВА XXIX.
Разсказъ друга.

   Штейнбокъ всталъ, прошелся нѣсколько разъ по комнатѣ и потомъ, усѣвшись противъ Жоржа, сказалъ съ глубокимъ чувствомъ:
   -- Итакъ, минута, которой я сильно боялся и всячески отлагалъ, наконецъ, наступила. Мнѣ необходимо разорвать всѣ покровы и сказать вамъ горькую правду. Въ состояніи-ли вы, какъ мужественный человѣкъ, встрѣтить горе лицомъ къ лицу?
   -- Да, отвѣчалъ Дельмонъ, поблѣднѣвъ и тщетно стараясь скрыть свое волненіе.
   -- Вы даете слово выслушать меня до конца, не выходя изъ себя отъ гнѣва и не впадая въ отчаяніе?
   -- Развѣ то, что я узнаю, такъ страшно?
   -- Обѣщайте это,-- мало того, поклянитесь, что вы не сдѣлаете ничего необдуманнаго, безумнаго, однимъ словомъ, ничего безъ моего согласія?
   -- Даю вамъ слово, Штейнбокъ. Но вы меня подвергаете страшной пыткѣ. Говорите, говорите.
   -- Вы только-что разсказали романъ вашей женитьбы, теперь я разскажу ея достовѣрную исторію. Вотъ она въ нѣсколькихъ словахъ: Катарина Бонелли была дѣйствительно вдова бѣднаго чиновника. Вы жили въ Италіи и знаете, въ какомъ положеніи находились тамъ чиновники. Невозможно было имъ жить на жалованье я приходилось искать другихъ источниковъ дохода, тѣмъ болѣе, что въ Италіи всѣ желаютъ жить роскошно; Бонелли, получая менѣе ста франковъ въ мѣсяцъ, одѣвался по-княжески, жена его носила атласныя и бархатныя платья. Катарина была хороша собою, а мужъ ея не ревнивъ, слѣдовательно, пока она была молода, дѣло шло очень хорошо. Но когда, съ годами, ея лицо покрылось морщинами, пришлось измыслить другое ремесло. Тогда Катарина, переставъ торговать своими прелестями, начала торговать чужими. Но самую большую надежду ея составляла дочь, Мари, красота которой вамъ извѣстна. Оба, и мать и отецъ, берегли ее, какъ зѣницу ока, разсчитывая, что она блестящимъ бракомъ обезпечитъ имъ счастливую старость. Но вдругъ Антоніо Бонелли скоропостижно умеръ, когда Мари было семнадцать лѣтъ, и черезъ нѣсколько дней послѣ этого несчастія Катарину посѣтило другое, не менѣе ужасное. Она узнала, что дочь, единственная надежда, влюбилась...
   Штейнбокъ остановился.
   -- Продолжайте, глухо прошепталъ Дельмонъ.
   -- Въ Цезаря Гиккарди... и отдалась ему.
   -- Это неправда! воскликнулъ Жоржъ, вскакивая;-- вы лже...
   -- Тише, тише, прервалъ его грустно Штейнбокъ; -- вы хотѣли сказать, что я лгу! Такъ-то вы, Жоржъ, держите свое слово! У меня въ рукахъ ясныя доказательства всего, что я говорю. Къ тому-же неужели вы меня такъ мало уважаете, что считаете способнымъ оклеветать женщину и разбить ваше сердце для забавы?
   Дельмонъ опустился въ крема и закрылъ лицо руками. Онъ молчалъ.
   -- Я продолжаю, сказалъ адвокатъ: -- Катарина вышла изъ себя отъ гнѣва, осыпала упреками дочь, даже дѣло дошло до побоевъ, и запретила ей видѣться съ Гиккарди. Но Мари, которая любила впервые и никогда потомъ не знала другой любви, убѣжала въ одно прекрасное утро изъ родительскаго дома къ своему возлюбленному. Цезарь Риккарди, какъ вамъ извѣстно очень бѣденъ; хотя онъ пламенно любилъ молодую дѣвушку, но. какъ человѣкъ благоразумный, практическій и себялюбивый, считалъ невозможнымъ жениться на такой-же бѣдной дѣвушкѣ, какъ онъ самъ, и потому отвелъ Мари обратно къ ея матери, обѣщая жениться на ней, когда она наживетъ состояніе. Похожденія молодой дѣвушки стали извѣстны всему Милану и выдать ее замужъ тамъ было невозможно, тѣмъ болѣе, что, имѣя на глазахъ Риккарди. она не хотѣла слышать о другомъ мужѣ. Вотъ почему г-жа Бонелли отправилась въ Парижъ искать богатаго жениха дочери, которая долго не хотѣла разставаться съ Риккарди, но, наконецъ, уступила въ виду грозившей имъ обѣимъ нищеты. Въ Парижѣ, дѣйствительно, мать занемогла и всѣ ихъ скудныя средства вскорѣ изсякли. Онѣ впали въ страшную нищету. Остальное вамъ извѣстно до поѣздки въ Миланъ, черезъ годъ послѣ рожденія Жоржеты,
   Дельмонъ сидѣлъ неподвижно, не отнимая рукъ отъ лица.
   -- Я жестокъ, сказалъ Штейнбокъ,-- но такъ надо. Нельзя деликатно говорить о такихъ вещахъ. Лучше разомъ убить васъ, чѣмъ жечь на медленномъ огнѣ, а вѣдь рано или поздно вы узнаете страшную правду. Соберите всѣ ваши силы, мой бѣдный другъ: чѣмъ дальше идетъ мой разсказъ, тѣмъ онъ для васъ ужаснѣе.
   Жоржъ не дрогнулъ, не произнесъ ни слова.
   

ГЛАВА XXX.
Клятва итальянки.

   -- Мари, продолжалъ Штейнбокъ,-- никогда не переставала любить Цезаря Риккарди. По прошествіи двухъ лѣтъ послѣ вашей сватьбы она не могла болѣе устоять противъ своей страсти и предложила вамъ поѣздку въ Миланъ подъ предлогомъ повидать свою родину, а въ сущности только для того, чтобы броситься на шею своему любовнику, который, конечно, принялъ ее съ распростертыми объятіями теперь, когда ему не нужно было заботиться объ ея содержаніи. Эта преднамѣренная измѣна и черная неблагодарность, разумѣется, очень низка, и я понимаю, что вы чувствуете въ эту минуту, но есть натуры эгоистичныя, неблагодарныя и низкія, и типъ Мари встрѣчается вездѣ, но въ Италіи женщины имѣютъ еще то извиненіе, что мужчины ихъ не уважаютъ и не требуютъ отъ нихъ ни сердца, ни ума, а только удовольствія. Ихъ воспитываютъ въ праздности, невѣжествѣ и суевѣріи. Онѣ ничего не знаютъ, ничего не дѣлаютъ и умерли-бы со скуки, еслибъ у нихъ не было духовниковъ и любовниковъ. Таковы были правы въ прежней Италіи, и Мари считала себя и дѣйствительно была менѣе виновата, чѣмъ намъ кажется. Въ Миланѣ, какъ вы знаете, ваша жена представила вамъ братьевъ Риккарди; они стали постоянны ли посѣтителями вашего дома и вовлекли васъ въ агитацію Мадзини противъ Австріи.
   -- Подлецы! прошепталъ Дельмонъ.
   -- Конечно. Цезарь Риккарди возобновилъ свою связь съ Мари, обнаруживая то абсолютное отсутствіе нравственнаго чувства, которое встрѣчалось такъ часто въ прежней клерикальной Италіи и теперь исчезаетъ, благодаря распространенію современныхъ идей. Онъ руководствовался въ жизни только своими интересами и страстями, не находя ничего дурного въ своемъ поведеніи. Въ сущности, онъ не злой человѣкъ и если его самолюбіе но затронуто, а матеріальныя потребности всѣ удовлетворены, то онъ не обидитъ и мухи, тѣмъ болѣе, что всякое излишнее движеніе ему ненавистно. Я долженъ упомянуть еще объ одной подробности, которая, какъ вы видите, имѣла впослѣдствіи важное значеніе, Мари созналась въ своей преступной страсти духовнику въ Миланѣ и объявила ему, что не могла и не хотѣла отказаться отъ этой связи. Патеръ, чрезвычайно строгій, но вмѣстѣ съ тѣмъ и невѣжественный, заставилъ ее дать клятву, что она никогда не будетъ видѣться наединѣ съ Риккарди иначе, какъ въ темнотѣ; этимъ предполагалось отчасти загладить грѣхъ прелюбодѣянія. Кромѣ того на нее наложена, была эпитимія, состоящая въ періодическомъ служеніи заказныхъ обѣденъ, а также въ постановкѣ извѣстнаго числа свѣчей. Подобная сдѣлка показалась-бы очень странной всякой француженкѣ, даже набожной католичкѣ, но итальянка сочла это за прекрасный выходъ изъ затруднительнаго положенія, и если когда-нибудь совѣсть ее безпокоила, то съ этой минуты ока уже болѣе не чувствовала ни малѣйшаго ея упрека.
   Жоржъ молча слушалъ, не поднимая головы, и пальцы его какъ-бы судорожно впивались въ его темя. Штейнбокъ посмотрѣлъ на него съ глубокимъ сожалѣніемъ и продолжалъ:
   -- Скомпрометированные въ Миланѣ и преслѣдуемые австрійской полиціей, вы должны были покинуть Италію и возвратиться въ Парижъ. Цезарь Риккарди обѣщалъ своей любовницѣ послѣдовать за нею, и дѣйствительно, черезъ нѣсколько мѣсяцевъ онъ явился въ Парижъ съ своимъ братомъ. Ихъ отношенія продолжались здѣсь точно такъ-же, какъ въ Италіи. Иполитъ Риккарди, какъ вамъ извѣстно, совершенно не походилъ на брата. Онъ былъ мрачный, скрытный, завистливый человѣкъ; главнымъ образомъ онъ питалъ зависть къ своему брату, который былъ гораздо блестящѣе его и пользовался расположеніемъ женщинъ. Съ своей обычной хвастливостью Цезарь Риккарди разсказывалъ брату о всѣхъ своихъ побѣдахъ и между прочимъ передалъ ему всѣ подробности связи съ Мари, какъ онъ ходилъ на свиданія съ нею, какъ лазилъ въ окно маленькой гостиной къ вашемъ домѣ въ Ссо и какъ ваша жена всегда ждала его въ темнотѣ, согласно клятвѣ, данной духовнику. Повидимому, Иполитъ Риккарди также былъ влюбленъ въ Мари, хотя никогда не смѣлъ въ этомъ ей признаться, такъ-что, по всей вѣроятности, ей объ этомъ ничего не было извѣстно. Зная черезъ легкомысленнаго брата всѣ подробности этихъ свиданій, въ какой часъ и какъ надо было на нихъ являться, и разсчитывая, что въ темнотѣ его не отличатъ отъ Цезаря, онъ возъимѣлъ дьявольскую мысль пойти въ одну ночь на свиданіе вмѣсто брата.
   При послѣднихъ словахъ Жоржъ поднялъ голову. Онъ былъ смертельно блѣденъ. Крупныя капли холоднаго пота выступили на его лбу.
   -- Слушайте теперь внимательно, продолжалъ Штейнбокъ: -- мы приближаемся къ катастрофѣ и здѣсь узелъ всей тайны. Впрочемъ, мои послѣдующія слова будутъ основаны на однихъ предположеніяхъ, хотя почти достовѣрныхъ. Вы помните, какъ Цезарь Риккарди показывалъ на судѣ, что братъ сказалъ ему о вашемъ намѣреніи возвратиться на ночь въ Ссо въ день убійства?
   -- Да.
   -- Это одно изъ обстоятельствъ, побудившихъ присяжныхъ произнести обвинительный приговоръ.
   -- Ну, такъ что-же?
   -- Вѣроятно, онъ сказалъ правду. Если я не ошибаюсь въ своихъ предположеніяхъ, Иполитъ, избравъ эту ночь для своего дерзкаго предпріятія, долженъ былъ естественно сказать брату, что вы возвращаетесь на ночь домой, а то Цезарь отправился-бы на свиданіе самъ, какъ всегда, когда вы ночевали въ Парижѣ. Часъ, въ который онъ явился въ вашъ домъ, былъ именно обыкновеннымъ временемъ свиданій вашей жены съ Цезаремъ. Онъ избралъ ту-же дорогу, какъ Цезарь, и...
   -- И? повторилъ Дельмонъ, притаивъ дыханіе.
   -- И былъ убитъ.
   -- Кѣмъ?
   -- Не знаю. Благодаря семилѣткамъ терпѣливымъ, неустаннымъ изысканіямъ, я прослѣдилъ всѣ событія этого рокового дня, возстановилъ всѣ или, по крайней мѣрѣ, главные факты и объяснилъ таинственное присутствіе Иполита въ вашемъ домѣ въ эту ночь. Но прежній мракъ покрываетъ событія, происшедшія собственно въ вашемъ домѣ. Что тамъ случилось? Кого онъ встрѣтилъ въ комнатѣ, гдѣ надѣялся найти любимую женщину? Кто его убилъ? Я ничего не знаю.
   -- Проклятіе! воскликнулъ Жоржъ.-- Потерять все, все! И еще не знать правды, не имѣть возможности уличить виновныхъ и доказать публично свою невинность!
   И онъ едва сдержалъ рыданія.
   -- Другъ мой, сказалъ Штейнбокъ,-- я заставляю васъ ужасно страдать, но вѣдь я, насколько могъ, отсрочивалъ эти объясненія. Вы теперь понимаете, зачѣмъ я писалъ вамъ: "Оставайтесь". Я зналъ достаточно для того, чтобы растерзать ваше сердце, но не довольно, чтобъ сказать: "Вотъ доказательства вашей невинности".
   -- Вы сдѣлали свой долгъ, Штейнбокъ, а я, дуракъ, думалъ, что уже исчерпалъ всѣ страданія, какъ человѣкъ, мужъ и отецъ! Но, несмотря на мои муки, благодарю васъ.
   -- Подождите меня благодарить, Я еще не кончилъ.
   

ГЛАВА XXXI.
Завѣса приподнимается, ничего не обнаруживъ.

   Жоржъ Дельмонъ поднялъ голову и дико посмотрѣлъ на Штейнбока.
   -- Какъ, я еще не выпилъ чаши до дна? спросилъ онъ.
   Адвокатъ молчалъ.
   -- Что-же мнѣ остается еще узнать?
   -- Быть можетъ, самое горькое! прошепталъ Штейнбокъ; -- будьте мужественны.
   Жоржъ махнулъ рукой. Онъ пожиралъ глазами энергическое и грустное лицо своего стараго друга, стараясь прочитать на немъ новый ударъ, грозившій поразить его въ самое сердце.
   -- Вдова Жоржа Дельмона не носитъ болѣе его имени, сказалъ адвокатъ.
   -- Какъ?
   -- Ее зовутъ г-жа Риккарди. Ока вышла замужъ.
   -- О, гнусная женщина! воскликнулъ Жоржъ внѣ себя; -- ей не было стыдно выйти замужъ за такого человѣка, дать моей Жоржетѣ такого отца, она не посовѣстилась отдать свою руку негодяю, показаніе котораго привело меня на плаху. Но отчего-же вы не написали мнѣ объ этомъ?
   -- Потому, что сватьба была съиграна черезъ пятнадцать мѣсяцевъ послѣ вашей мнимой смерти. Вы тогда еще были съумасшедшимъ. По возвращеніи-же къ вамъ умственныхъ способностей, я считалъ излишнимъ увеличивать ваши страданія. Дѣло было сдѣлано и его нельзя исправить. Узнавъ объ этомъ, вы захотѣлябы вернуться и сдѣлали-бы какую-нибудь неосторожность, которая помѣшала-бы намъ узнать всю правду.
   -- Но что-же мы теперь знаемъ?
   -- Мы знаемъ достаточно, чтобъ уничтожить въ васъ всякую любовь къ этой женщинѣ, всякое сожалѣніе о ней; а это уже много.
   Дельмонъ судорожно ломалъ себѣ руки.
   -- А этотъ бракъ не возбудилъ всеобщаго негодованія? спросилъ онъ наконецъ,
   -- Онъ отдалилъ отъ нея всѣхъ вашихъ друзей. Я одинъ остался съ нею въ прежнихъ отношеніяхъ, потому что я обѣщалъ вамъ заботиться о Жоржетѣ и не хотѣлъ выпустить ихъ изъ вида.
   -- Какъ могъ я любить такую женщину? прошепталъ Дельмонъ.
   -- Наконецъ, сказалъ Штейнбокъ,-- г-жа Риккарди знаетъ, что вы невинны и кто совершилъ убійство.
   Жоржъ вскочилъ. Губы его посинѣли, глаза дико сверкали. Онъ схватилъ адвоката за руку.
   -- Она знаетъ убійцу? сказалъ онъ глухимъ голосомъ; -- съ какихъ поръ?
   -- Со дня убійства.
   -- О! вскричалъ несчастный и зашатался, какъ пьяный.
   Штейнбокъ поддержалъ его.
   -- Будьте мужественны, уговаривалъ онъ его.
   Жоржъ провелъ рукою по лбу и выпрямился во весь ростъ. На него теперь страшно было смотрѣть.
   -- Такъ она знала преступника, когда давала свое показаніе на судѣ, сказалъ онъ.-- О она молчала, и она дозволила приговорить меня къ смертной казни. Это ужаснѣе, это во сто разъ гнуснѣе самаго жестокаго убійства! Какъ! эта женщина, носившая мое имя, моя жена, довела меня до позорной смерти убійцы на плахѣ, когда однимъ словомъ могла оправдать меня! Какъ! эта мать предала имя своей дочери вѣчному позору и сдѣлала ее не только сиротою, но... Это ужасно! Въ своемъ-ли я разсудкѣ? Не сошелъ-ли я съума? Возможно-ли это? возможно-ли?
   -- Да.
   -- Я теперь все понимаю. Эта женщина и ея любовникъ хотѣли моей смерти. Они жаждали ея, чтобъ освободиться отъ непріятныхъ стѣсненій. Это ихъ дѣло... я -- жертва ужаснаго заговора.
   -- Нѣтъ, я не думаю, чтобъ это преступленіе было преднамѣренно.
   -- А мнѣ какое дѣло, преднамѣренное оно или нѣтъ! воскликнулъ Жоржъ, совершенно выходя изъ себя отъ негодованія.-- Я имѣю право мстить, мой долгъ ихъ покарать и обнаружить передъ всѣмъ свѣтомъ ихъ гнусное злодѣйство. О! мы никогда не поквитаемся, что-бы я ни сдѣлалъ! Никогда мнѣ не воздать имъ вполнѣ за всѣ страданія, перенесенныя мною во время позорнаго суда и въ эти шесть лѣтъ изгнанія, когда я влачилъ жизнь вдали отъ той, которую я любилъ, мужъ безъ жены, отецъ безъ дочери, честный человѣкъ безъ честнаго имени.
   Онъ умолкъ. Волненіе его душило.
   -- Посмотрите на меня, продолжалъ онъ послѣ минутнаго молчанія,-- посмотрите на морщины, которыми отчаяніе испещрило мой лобъ, на сѣдины, превратишпія молодого человѣка въ старика, такъ что его не узналъ лучшій другъ! И я не отомщу за себя?
   Онъ схватилъ шляпу и бросился къ дверямъ.
   Штейнбокъ загородилъ ему дорогу.
   -- Стойте! сказалъ онъ рѣшительно.-- куда вы пойдете?
   -- Куда я пойду? Къ нимъ! Я хочу раздавить ихъ, уничтожить.
   И онъ дико сжималъ кулаки.
   -- Я хочу, продолжалъ онъ,-- высказать имъ, какъ я ихъ презираю, видѣть ихъ у своихъ ногъ, слышать ихъ мольбы о пощадѣ и безмилосердно растоптать ихъ въ прахъ!
   -- Жоржъ, пощадите...
   -- Нѣтъ имъ пощады!
   -- Пощадите Жоржету!
   Онъ остановился.
   -- Жоржету? повторилъ онъ, какъ-бы не понимая, о комъ говорилъ его другъ.
   -- Да, Жоржету, неповинную ни въ чемъ и которая будетъ первой жертвой вашей неистовой злобы.
   -- Какъ? Развѣ, наказывая преступную женщину и гнуснаго злодѣя, я не возвращу ей настоящаго отца?
   -- Вы забываете, донъ Рамонъ, что Жоржъ Дельмонъ приговоренъ къ смертной казни и что не убійствомъ своей жены и Риккарди онъ можетъ доказать свою невинность.
   -- Но я ихъ заставлю сказать правду.
   -- Почемъ знать! А если они ничего не скажутъ? Смѣю спросить у отца Жоржеты, любитъ ли онъ ее искренно?
   -- Люблю-ли я ее! вскричалъ Дельмонъ, и двѣ слезы, первыя впродолженіи этой мучительной агоніи, покатились по его щекамъ.
   -- Въ такомъ случаѣ я еще спрошу у него: думаетъ-ли онъ оказать ей услугу, обнаруживъ, что ея мать -- гнусная, преступная женщина, и внеся безчестье въ домъ, гдѣ она живетъ, точно несчастная дѣвушка мало страдала, мало перенесла жестокаго горя?
   Впродолженіи нѣсколькихъ минутъ Дельмонъ молчалъ.
   -- Что-же мнѣ дѣлать? сказалъ онъ, наконецъ; -- не могу я оставить этихъ злодѣевъ безъ достойной кары. Не могу я оставить своего ребенка въ рукахъ этихъ чудовищъ. Неужели я долженъ навсегда отказаться отъ возстановленія своей чести?
   -- Я этого не говорю, отвѣчалъ адвокатъ задумчиво и съ нѣкоторымъ колебаніемъ,-- я только утверждаю, что надо дѣйствовать осторожно, благоразумно и держать данное слово. А главное, я повторяю, что бѣдная невинная дѣвушка, достойная всякаго счастія, будетъ первой жертвой вашей слѣпой, неразумной мести.
   Дельмонъ опустился въ кресла. Наступала реакція. Послѣ первой вспышки гнѣва и отчаянія въ немъ заговорилъ голосъ благоразумія. Адвокатъ воспользовался этой удобной минутой.
   -- Вы мнѣ не дали всего высказать. Не одна г-жа Риккарди знаетъ всю правду.
   -- Ея мужъ, вѣроятно, знаетъ.
   -- Можетъ быть, но мнѣ это неизвѣстно.
   Жоржъ посмотрѣлъ на него съ удивленіемъ.
   -- Я не имѣю доказательствъ, что тайну знаетъ Риккарди, но другой знаетъ...
   -- Кто другой?
   -- Абатъ Клодіонъ.
   -- Абатъ Клодіонъ? повторилъ еще болѣе пораженный Жоржъ.
   -- Да, духовникъ вашей жены, который такъ злобно и ехидно показывалъ на судѣ противъ васъ.
   -- Голова моя идетъ кругомъ! воскликнулъ Дельмонъ;-- чѣмъ болѣе вы говорите, чѣмъ болѣе вы даете мнѣ подробностей, тѣмъ мрачнѣе и непонятнѣе кажется мнѣ это страшное дѣло.
   -- Это естественно. Я самъ долго находился подъ такимъ впечатлѣніемъ и даже до сихъ поръ не совсѣмъ отъ него отдѣлался.
   -- Но почему вы знаете, что г-жѣ Риккарди извѣстно имя убійцы! Почему вы знаете, что абатъ Клодіонъ принималъ участіе въ этомъ ужасномъ заговорѣ! Почему вы знаете все, кромѣ...
   -- Кромѣ роковой тайны! перебилъ его Штейнбокъ,-- я сейчасъ вамъ это объясню.
   

ГЛАВА XXXII.
Выводы и предположенія.

   -- Во время вашего процеса, началъ адвокатъ,-- я многое замѣтилъ. Во-первыхъ, ваша жена не только ни разу не посѣтила васъ впродолженіи вашего предварительнаго заключенія, но и не написала вамъ ни строчки.
   -- Это правда, но мнѣ говорили, что она больна, что ея жизнь даже была въ опасности,-- такъ поразило ее горе.
   -- Можетъ быть, но теперь мы видимъ, что причина была иная. Она боялась болѣе всего на свѣтѣ свиданія съ вами. Потомъ припомните ея поведеніе въ судѣ, ея смущеніе, лихорадочную дрожь, непонятное молчаніе, такъ что вы, наконецъ, выйдя изъ себя, заклинали ее свидѣтельствовать о вашей невинности.
   -- Да,
   -- Когда она обернулась къ вамъ, блѣдная, взволнованная, съ распростертыми руками, то всѣ объяснили этотъ жестъ и послѣдовавшій затѣмъ обморокъ ужасомъ, который внушало ей ваше преступленіе. Что-же касается меня, то ея жестъ, мнѣ казалось, скорѣе выражалъ мольбу о милосердіи, чѣмъ отвращеніе и ненависть. Съ подобными мыслями я отправился къ ней объявить о вашей мнимой смерти. Мнѣ пришлось подождать нѣсколько минутъ въ гостиной и я разговаривалъ съ Жоржетой, какъ вдругъ услыхалъ въ сосѣдней комнатѣ за дверью голосъ г-жи Дельмонъ. Она говорила гнѣвнымъ тономъ: "Г. абатъ, вы мнѣ поклялись, что онъ не умретъ. Его не могутъ предать казни: онъ невиненъ, и я до этого не дойду, несмотря на все, что я вамъ обѣщала".
   -- Она говорила это абату Клодіону!
   -- Да. Я слышалъ эти слова такъ-же ясно, какъ теперь слышу васъ.
   -- Странно!
   -- Не правда-ли, очень странно! Но если я еще сомнѣвался, то со вчерашняго дня всѣ сомнѣнія исчезли.
   -- Что-же случилось вчера?
   -- Вы сейчасъ узнаете и поймете, какое сокровище Жоржета и какъ она любитъ своего умершаго отца.
   И адвокатъ разсказалъ о поѣздкѣ въ Ссо и о произведенныхъ тамъ акустическихъ опытахъ подъ руководствомъ Жоржеты.
   -- Изъ всего этого ясно, прибавилъ онъ,-- 1) что вы не могли слышать разговора, предшествовавшаго убійству; 2) что г-жа Дельмонъ изъ своей комнаты должна была слышать все. Такимъ образомъ, когда она вошла со свѣчей, она знала, кто нанесъ роковой ударъ и что говорили между собою убійца и его жертва.
   -- Это очевидно, прошепталъ Жоржъ внѣ себя отъ изумленія.
   Онъ молча раза два прошелся по комнатѣ и, наконецъ, остановившись противъ адвоката, сказалъ:
   -- Знаете, что я думаю?
   -- Что?
   -- Риккарди зналъ о поѣздкѣ своего брата въ Ссо. Онъ отправился туда ранѣе его, предупредилъ мою жену, впустилъ его въ домъ и убилъ въ припадкѣ ревности. Вотъ почему она не вошла въ комнату во время разговора, а только выбѣжала, услыхавъ паденіе тѣла Иполита. Наконецъ, чтобъ удалить всѣ подозрѣнія и купить молчаніе своей сообщницы, Риккарди женился на ней. Дѣйствительно, кто могъ-бы подумать, что братоубійца, подвергнувшій смертной казни своего невиннаго друга, посмѣетъ жениться на его вдовѣ?
   -- Можетъ быть, отвѣчалъ задумчиво Штейнбокъ;-- это очень вѣроятно, эта мысль прежде всего входитъ въ голову, но...
   -- Но что?
   -- Но куда-же Риккарди скрылся послѣ преступленія? А главное, что-же въ такомъ случаѣ значили слова г-жи Дельмонъ абату Клодіону: "я до этого не дойду, несмотря на все, что я вамъ обѣщала".
   -- Вы правы... но... но зачѣмъ вы не спросили объясненія у моей... у г-жи Риккарди?
   -- Это было излишне и опасно. Къ чему было ей звать, что я слышалъ ея слова? Она отреклась-бы отъ нихъ и только была-бы всегда на сторожѣ въ отношеніи меня, а главное, она стала бы считать меня своимъ врагомъ и я не могъ-бы заботиться о Жоржетѣ, какъ я вамъ обѣщалъ. Нѣтъ, лучше было молчать и приберечь это оружіе для болѣе удобной минуты.
   -- Жоржета! промолвилъ Дельмонъ съ чувствомъ; -- поговоримъ о ней. Намъ надо думать только о ней и ради нея жертвовать всѣмъ. Я не все еще потерялъ въ жизни, когда мнѣ остаются дочь и другъ.
   -- Слава-богу, донъ Районъ, вы теперь говорите, какъ благоразумный человѣкъ и любящій отецъ. На этой почвѣ мы можемъ дѣйствовать рука въ руку и я готовъ помогать вамъ всѣми средствами. Простите маѣ тѣ ужасныя страданія, которыя я причинилъ вамъ. Но я не могъ лгать. Теперь вы понимаете, почему я не вызывалъ васъ изъ Америки. Втеченіи шести лѣтъ я собралъ много фактовъ, открыли, много неожиданныхъ подробностей, но все-же я не знаю роковой тайны. Преступленіе совершено. Но кто убійца! Риккарди? Можетъ быть. Доказательствъ его виновности, однакожь, нѣтъ, и вы сами видите, что это предположеніе, самое вѣроятное, единственное, заслуживающее вѣроятія, не объясняетъ всего.
   -- Теперь мое дѣло продолжать ваши розыски и довести ихъ до конца, сказалъ Жоржъ послѣ нѣкотораго молчанія.
   -- Что вы хотите предпринять!
   -- Вы меня представите въ домъ г. и г-жи Риккарди подъ какимъ-нибудь предлогомъ, сказалъ онъ послѣ минутнаго размышленія.
   -- Васъ представить? Полноте! Это съумасшествіе!
   -- Штейнбокъ, отвѣчалъ серьезно Дельмонъ,-- вы ошибаетесь. Я теперь совершенно владѣю собою. Все, что можно было во мнѣ убить, убито. Я не скажу, чтобъ презрѣніе убило во мнѣ ненависть, какъ ненависть убила любовь, не скажу, чтобъ я отказался отъ мести, но я буду карать, какъ судья, а не мстить, какъ безумецъ. Ради Жоржеты, ради ея спасенія отъ всякихъ могущихъ ей грозить опасностей я заставлю замолчать мои нервы, мои страсти. Клянусь, что во мнѣ умеръ мужъ и остается только отецъ. Теперь долженъ дѣйствовать одинъ отецъ; не бойтесь, онъ одинъ и будетъ дѣйствовать.
   -- Васъ узнаютъ.
   -- Посмотрите на меня.
   -- Я-же узналъ васъ.
   -- Вы знали, что я живъ.
   -- Вашъ голосъ...
   -- А, перебилъ его Жоржъ и тотчасъ заговорилъ гортаннымъ голосомъ испанцевъ и португальцевъ; -- узнаете вы теперь мой голосъ?
   -- Конечно, нѣтъ.
   -- Такъ мнѣ необходимо имѣть свободный доступъ въ домъ Риккарди.
   -- Не забывайте также абата Клодіона.
   -- Его я не забуду.
   Приблизивъ свои кресла другъ къ другу и говоря вполголоса, они составили планъ дѣйствія.
   

ГЛАВА XXXIII.
Г-жа Риккарди.

   Мари Бонелли, вдова Дельмона, теперь жена Цезаря Риккарди, также чувствовала на своихъ плечахъ шесть лѣтъ, которыя протекли съ того рокового дня, когда она явилась на судѣ свидѣтельницей противъ своего мужа. Южныя женщины вообще очень легко поддаются губительному вліянію времени. Ихъ красота часто знаетъ только скоро преходящую весну; лѣто для нихъ смѣшивается съ осенью, а осень -- уже зима.
   Хотя г-жѣ Риккарди было только тридцать пять лѣтъ, ея свѣжесть совершенно исчезла, длинныя черты ея лица еще болѣе удлинились и цвѣтъ его принялъ восковой оттѣнокъ, какъ часто бываетъ у ханжей и обыкновенно у людей, избѣгающихъ дневного свѣта. Она мало выѣзжала, и то лишь въ церковь, совсѣмъ не ходила пѣшкомъ и постоянно сидѣла дома въ полутемной комнатѣ съ опущенными тяжелыми занавѣсями и сторами. Она ничего не дѣлала, никогда не читала и не жила, а прозябала.
   Прибавьте къ этому, что она очень опустилась въ домашней жизни: причесывала свои чудные черные волосы только тогда, какъ отправлялась куда-нибудь изъ дому, небрежно одѣвалась дома, но любила блескъ и роскошь въ своихъ выѣздныхъ туалетахъ. Пока Риккарди былъ ея любовникомъ, она старалась ему нравиться и это поддерживало въ ней кокетство, но, сдѣлавшись его женою, она стала обходиться съ нимъ самымъ нецеремоннымъ образомъ, что, конечно, нисколько не удивляло Риккарди, привыкшаго къ подобному поведенію итальянокъ.
   Мы, однакожъ, вовсе не хотимъ сказать, чтобъ Мари сдѣлалась отвратительной или непріятной. Напротивъ. Но она потеряла свою прежнюю прелесть, и ханжество, вмѣстѣ съ небрежностью туалета и пустотою голоны, придало ея лицу выраженіе скуки и недовольства. Впрочемъ, ей стоило только воодушевиться чѣмъ-нибудь или надѣть приличный костюмъ -- и тотчасъ десять лѣтъ слетали у нея съ плечъ.
   Она любила нѣкогда Риккарди безъ ума и все еще продолжала его любить. Итальянки, не надо забывать, очень постоянны въ любви. Эта страсть, для которой она всѣмъ пожертвовала, оставалась одной свѣтлой точкой въ ея блѣдномъ существованіи.
   Что-же касается Жсржеты, Мари уважала и даже немного боялась ее, но нисколько не любила. Энергичная, умная, любящая свободу, молодая дѣвушка часто приводила ее въ изумленіе. Къ тому-же она не возбуждала пріятныхъ воспоминаній въ сердцѣ г-жи Риккарди, которая никогда не любила отца Жоржеты. Она была одной изъ тѣхъ пошлыхъ матерей, которыя инстинктивно любятъ своихъ дѣтей, пока тѣ малы, и потомъ, съ годами, постепенно отвертываются отъ нихъ. Впрочемъ, она обходилась съ Жоржетой не дурно, а небрежно, и если была склонна къ открытой враждѣ, то, быть можетъ, сама этого не сознавая.
   Были еще и другія причины, раздѣлявшія мать и дочь, какъ мы увидимъ впослѣдствіи.
   Кромѣ любви къ мужу, который олицетворялъ для нея любовь, такъ-какъ онъ сначала былъ ея любовникомъ, г-жа Бикварца питала искреннюю привязанность только къ своему духовнику, котораго она считала представителемъ Бога на землѣ, могущимъ обезпечить ей блаженство на томъ свѣтѣ. Удовольствіе на этомъ свѣтѣ и спасеніе души на томъ,-- вотъ двѣ единственныя цѣли, которыя имѣло въ жизни это пустое, слабое существо, способное, однако, на ненависть и открытое насиліе, когда опасность угрожала достиженію той или другой цѣли. Абатъ Клодіонъ, оставшись ея духовникомъ, имѣлъ на нее подавляющее вліяніе; онъ, въ сущности, былъ неограниченнымъ повелителемъ въ домѣ, искусно разыгрывая на слабой струнѣ итальянки.
   Однажды они оба сидѣли въ комнатѣ, сосѣдней съ спальней г-жи Риккарди, и, повидимому, очень горячо бесѣдовали.
   -- Конечно, что касается меня, говорила г-жа Риккарди,-- я была-бы очень рада, но...
   -- Но! повторилъ абатъ.
   -- Я изслѣдовала почву и боюсь упорнаго сопротивленія.
   -- Съ чьей стороны!
   -- Во-первыхъ, со стороны мужа.
   -- Отчего!
   -- Вы знаете наше положеніе. Все состояніе принадлежало отцу Жоржеты. Положимъ, онъ назначилъ мнѣ половину, но если Жоржета выйдетъ замужъ, придется отдать ей слѣдуемую часть: триста тысячъ. Риккарди съ неудовольствіемъ разстанется съ такой большой суммой, которая могла-бы у насъ остаться еще нѣсколько лѣтъ, тѣмъ болѣе, что у него со времени сватьбы развились, къ сожалѣнію, очень роскошныя привычки.
   -- Это но помѣха; я берусь получить согласіе г. Риккарди. Не надо забывать, что первый долгъ родителей заботиться о благоденствіи своихъ дѣтей. Къ тому-же г. Риккарди не имѣетъ никакихъ правъ на дѣвицу Дельмонъ и я полагаю, что свѣтъ, также, какъ религія, жестоко обвинитъ васъ, если вы упустите счастливый случай сдѣлать блестящую партію вашей дочери. Жюль Флорестанъ -- молодой человѣкъ съ прекраснымъ положеніемъ въ свѣтѣ и прочной репутаціей писателя, посвятившаго свой талантъ на защиту нравственныхъ принциповъ. Чего желать лучшаго дѣвицѣ Дельмонъ, особенно въ ея положеніи, какъ дочери преступника, приговореннаго къ смертной казни! Къ тому-же такой христіанкѣ, какъ вы, подобаетъ выдать дочь за стойкаго христіанина, который могъ-бы побороть ложныя мысля и развратное направленіе ума, по несчастью, наслѣдованныя ею отъ отца, несмотря на ваши наставленія и достойный примѣръ.
   -- Увы! произнесла г-жа Риккарди, поднимая къ небу свои большіе черные глаза:-- это одно изъ ниспосланныхъ на меня испытаній. Въ Жоржетѣ нѣтъ настоящей вѣры и я, право, не знаю, гдѣ она черпаетъ своя антирелигіозныя чувства.
   -- Тамъ, гдѣ слабость матери была побѣждена, восторжествуетъ авторитетъ мужа. Наконецъ, ваша прямая обязанность принять мѣры, чтобъ состояніе дѣвицы Дельмонъ не попало въ руки атеиста и не придало-бы новую, страшную силу врагамъ католической вѣры и нравственности.
   -- Ахъ! я мечтала для нея о мирной, святой жизни въ монашеской кельѣ. Она тогда молилась-бы за меня и искупила-бы мои грѣхи.
   -- Отъ этой мысли надо отказаться и потому тѣмъ болѣе слѣдуетъ озаботиться о спасеніи ея души.
   -- Но вы не знаете Жоржета, замѣтила г-жа Риккарди съ тяжелымъ вздохомъ,-- не знаете ея твердаго характера и желѣзной воли. Съ перваго слова, которое я сказала ей о бракѣ, не называя никакого жениха, я поняла, что она отвѣтитъ упорнымъ отказомъ. А борьба мнѣ претитъ, прибавила лѣнивая итальянка томнымъ голосомъ.
   -- Каждый несетъ свой крестъ. Благодарите Бога, что вашъ крестъ еще не тяжелъ. Къ тому-же Провидѣніе видимо печется о васъ.
   Г-жа Риккарди подняла голову и посмотрѣла на абата съ удивленіемъ.
   -- Что вы хотите сказать, г. абатъ!
   -- Вотъ что: выдавая вашу дочь за г. Флорестана, вы не только совершите святое христіанское дѣло, но и полезное, необходимое для вашего спокойствія! Очевидно, самъ Господь внушилъ мнѣ эту счастливую мысль. Я не зналъ ничего, когда впервые указалъ вамъ на этотъ бракъ. Пути Господни неисповѣдимы и его десница руководитъ тѣми, которые возлагаютъ свои надежды на него.
   -- Я васъ не понимаю.
   -- Сейчасъ поймете.
   

ГЛАВА XXXIV.
"Все во благо".

   Абатъ приблизилъ свой стулъ въ креслу г-жи Риккарди и сказалъ, понизивъ голосъ;
   -- Вы знаете, какъ дѣвица Дельмонъ обожаетъ память своего отца?
   Г-жа Риккарди не отвѣчала ни слова, а только молча кивнула годовой а глубоко вздохнула.
   Абатъ продолжалъ:
   -- Хотя это чувство имѣетъ своимъ предметомъ человѣка, бывшаго врагомъ католицизма, посвящавшаго свои замѣчательныя способности на оклеветаніе всего, что заслуживаетъ уваженія, но любовь дочери къ отцу -- такое святое чувство, что нельзя осуждать ее за него. По несчастью, самыя высокія добродѣтели, неосвѣщенныя лучами вѣры, даютъ только горькіе плоды. Всегда есть точка, въ которой дьяволъ выказываетъ свои когти. Я не разъ замѣчалъ, что дѣвица Дельмонъ не одинаково любила свою набожную мать, которую Провидѣніе ниспослало ей, безъ сомнѣнія, для противовѣса дурному вліянію на нее атеистической крови и еретическихъ убѣжденій отца.
   -- Ахъ, г. абатъ, у ни натура отца. Жоржета -- вылитый портретъ отца. Въ ней нѣтъ ничего своего! воскликнула г-жа Риккарди съ горечью и видимымъ неудовольствіемъ.
   -- Я долженъ прибавить, продолжалъ абатъ.-- что, поддерживаемая въ этомъ страстномъ поклоненіи памяти отца адвокатомъ Штейнбокомъ...
   -- Развѣ я въ этомъ виновата? Штейнбокъ пропитавъ самыми зловредными принципами, но его всѣ уважаютъ... есть еще другія причины...
   -- Знаю. И вы должны помнить, что я первый возставалъ противъ вашихъ антипатій къ этому человѣку, хотя и совершенно оправдываемыхъ его атеизмомъ и преступной привязанностію къ революціоннымъ идеямъ. Я доказывалъ вамъ, что вдова Жоржа Дельмона должна для поддержки своей репутаціи сохранить дружескія отношенія съ защитникомъ ея мужа. Свѣтъ слишкомъ дурно истолковалъ-бы иное поведеніе съ вашей стороны.
   -- Однако, онъ пріѣзжаетъ сюда не для меня, а для Жоржеты, которую онъ окружаетъ своими попеченіями и высшимъ наблюденіемъ, точно ей не довольно ея матеря. Все это очень оскорбляетъ меня. Я чувствую, что онъ мнѣ не другъ.
   -- Я это знаю.
   Г-за Риккарди подняла голову.
   -- Вы это знаете! спросила они.
   -- Я знаю, что со времени произнесенія приговора противъ Жоржа Дельмона Штейнбокъ не переставалъ розыскивать доказательства его невинности. Я знаю, что онъ производилъ самые старательные поиски, что онъ нашелъ и подвергнулъ тщательному допросу старыхъ друзей обоихъ братьевъ Риккарди и даже предпринималъ путешествіе въ Миланъ, гдѣ, вѣроятно, узналъ...
   Абатъ остановился.
   Г-жа Риккарди приподнялась на своемъ креслѣ.
   -- А! прошептала она глухимъ голосомъ.
   Они обмѣнялись пристальными взглядами, и абатъ опустилъ голову, какъ-бы отвѣчая утвердительно на безмолвный вопросъ г-жи Риккарди. Она снова опустилась въ кресло въ мрачномъ уныніи.
   -- Да, да онъ мой врагъ! сказала она:-- я всегда это предчувствовала.
   И черные глаза ея засверкали ненавистью.
   -- Какъ вы это узнали? спросила она послѣ минутнаго молчанія.
   -- О, мы никогда не выпускаемъ изъ вида своихъ противниковъ, враговъ католицизма.
   -- Отчего-же вы меня не предупредили?
   -- Это было излишне, пока не грозила вамъ прямая опасность.
   -- Значитъ, теперь мнѣ угрожаетъ опасность?
   -- Да, была-бы сильная опасность, еслибъ Провидѣніе, милосердно хранящее васъ, благодаря моимъ неустаннымъ молитвамъ о вашемъ спасеніи на семъ и на томъ свѣтѣ, не озарило моей головы вдохновенной мыслью о замужествѣ дѣвицы Дельмонъ.
   -- Съ какого времени усилилась опасность? спросила она съ замѣтнымъ безпокойствомъ.
   -- Съ недѣлю и благодаря вашей дочери.
   Затѣмъ абатъ Клодіонъ разсказалъ вполголоса, съ величайшими подробностями, посѣщеніе Ссо Жоржетой въ сопровожденіи Штейнбока и его сына.
   Г-жа Риккарди выслушала со вниманіемъ своего духовника; щеки ея поблѣднѣли, въ глазахъ отразился лихорадочный страхъ, котораго она не старалась даже скрывать.
   -- Какая я несчастная! воскликнула она, когда абатъ окончилъ свой разсказъ;-- моя собственная дочь противъ меня! Я не ожидала этого отъ нея. Она -- мой злѣйшій врагъ! Боже мой, какъ жестоко искупляю я свои грѣхи!
   -- Берегитесь, такія жалобы на Провидѣніе дышатъ атеизмомъ. Припомните, что сдѣлало для васъ небо въ этихъ грустныхъ обстоятельствахъ! Впрочемъ, высшее попеченіе о васъ никогда такъ ясно не проглядывало въ событіяхъ вашей жизни, какъ именно теперь, въ минуту вашего грѣховнаго сомнѣнія въ милосердіи и благости Божіей. Вамъ все во благо; мнѣ, смиреннѣйшему изъ слугъ католической церкви, предопредѣлено спасти васъ.
   -- О! святой отецъ, простите меня; я беру назадъ свои слова, сожалѣя, что они у меня вырвались въ минуту отчаянія.
   -- Слава богу! Посмотрите, какъ обстоятельства подготовили ваше спасеніе и помѣстили противоядіе подлѣ яда. Провидѣнію было угодно, чтобъ я оказалъ нѣсколько смиренныхъ услугъ привратнику рокового дома въ Ссо и его женѣ. Эти добрые люди предупредили меня. Извѣстная опасность уже вполовину менѣе страшна, особенно когда имѣешь орудіе защиты.
   -- Какое орудіе?
   -- Бракъ дѣвицы Дельмонъ съ Жюлемъ Флоресганомъ.
   -- Вы думаете...
   -- Я увѣренъ. Особенно опасны постоянныя, неусыпныя старанія вашей дочери доказать невинность отца, ея союзъ съ Штейнбокомъ, который помогаетъ ей своими совѣтами...
   -- Какое-же отношеніе къ этому имѣетъ бракъ Жоржета?
   -- Ея бракъ съ человѣкомъ набожнымъ, находящимся у меня въ рукахъ и который, съ одной стороны, глубоко уважаетъ васъ, а съ другой -- не захочетъ возбуждать горькихъ воспоминаній о позорномъ прошломъ,-- прежде всего удалитъ вашу дочь отъ Штейнбока, освободитъ ее отъ вреднаго вліянія адвоката и подчинитъ ее авторитету мужа, имѣющаго личный интересъ, чтобъ она посвятила себя всецѣло своимъ супружескимъ обязанностямъ.
   Г-жа Риккарди быстро встала.
   -- Вы правы, тысячу разъ правы! воскликнула она; -- этотъ бракъ долженъ совершиться. Я этого хочу. Она мнѣ угрожаетъ! Хорошо, я сдѣлаю ее безпомощной! Моя слабость и снисходительность не могли ее удержать... Мужъ, выбранный вами, это сдѣлаетъ. Я вѣдь ея мать. Я имѣю право приказать ей и прикажу.
   -- Я вижу съ удовольствіемъ, сказалъ съ сладкой улыбкой абатъ,-- что вы понимаете вашъ материнскій долгъ.
   -- Да, я его понимаю. О, святой отецъ, вы, дѣйствительно, мое провидѣніе. Вы меня снова спасли...
   -- Тише, тише! перебилъ ее абатъ,-- не меня надо благодарить, а Господа, я только Его недостойное орудіе. Ваша набожность и смиренное преклоненіе передъ Его волей засчитались на небѣ.
   Г-жа Риккарди почтительно поникла головой и пошла медленно въ свою спальню, гдѣ, преклонивъ колѣни и закрывъ лицо руками, вознесла свою смиренную благодарность всемилосердному Богу.
   

ГЛАВА XXXV.
Экономіи Риккарди.

   Вдругъ въ стой полутемной, безмолвной комнатѣ раздался громовой голосъ:
   -- А-а! г. абатъ! Я васъ поймалъ! Вы всегда проводите время наединѣ съ моей женой!
   И, стоя въ дверяхъ, сіяющій здоровьемъ, Цезарь Риккарди угрожалъ со смѣхомъ правой рукой абату Клодіону, который холодно смотрѣлъ на него.
   -- Г. Риккарди, сказалъ онъ, но сморгнувъ,-- примите привѣтствіе вашего покорнаго слуги. Я очень радъ, что вы находитесь въ такомъ цвѣтущемъ состояніи.
   -- Да, да, я очень хорошо себя чувствую! Оболочка твердая! отвѣчалъ гордо Риккарди, ударяя кулакомъ себя по груди, однакожъ, не очень крѣпко.
   Услыкавъ голосъ мужа, г-жа Риккарди обернулась, встала и вышла въ маленькую гостиную, гдѣ находились патеръ и Цезарь.
   -- Ну, воскликнулъ послѣдній весело,-- я помѣшалъ моей женѣ молиться. Экій я въ самомъ дѣлѣ нехристь! Стоитъ только мнѣ показаться -- и набожныхъ мыслей какъ не бывало.
   -- Другъ мой! сказала г жа Риккарди, указывая взглядомъ на абата.
   -- Ничего, г. абатъ знаетъ, съ кѣмъ онъ имѣетъ дѣло. Ему хорошо извѣстно, что я невѣрующій, я свободный мыслитель, я сторонникъ Вольтера и Жюля Симона.
   Г-жа Риккарди нетерпѣливо махнула рукой и перекрестилась.
   -- Г. Риккарди нравъ, сказалъ спокойно абатъ; -- онъ знаетъ, какъ долготерпѣлива католическая церковь и какъ на небѣ болѣе радуются одному обращенному грѣшнику, чѣмъ ста праведникамъ, Я убѣжденъ, что настанетъ день, когда небесная благодать осѣпитъ сердце и вашего мужа.
   -- Передъ смертью, не правда-ли?
   -- Можетъ быть, и передъ смертью. Довольно одной секунды искренняго раскаянія, чтобъ искупить грѣхи цѣлой жизни.
   -- Хорошо. Я всю жизнь буду вести себя, какъ язычникъ, не отказывая себѣ ни въ какихъ удовольствіяхъ, а умру раскаявшимся и заслужу прощеніе! Но я желалъ-бы отдалить этотъ моментъ какъ можно долѣе.
   -- Другъ мой, прекрати эти шутки, ты знаешь, какъ не люблю я ихъ, сказала строгимъ тономъ г-жа Риккарди.
   -- Я повинуюсь, повинуюсь; но если я когда-нибудь обращусь, то непремѣнно поѣду въ Римъ и выхлопочу кардинальскую шляпу абату. Онъ тогда вполнѣ ее заслужитъ.
   -- Теперь дѣло не въ томъ, воскликнула набожная жена послѣдователя Жюля Симона: -- г. абатъ только-что просилъ у меня позволенія представить намъ своего друга, журналиста, кажется, г. Жюля Флорестана, если я не ошибаюсь?
   -- Да.
   -- По-моему, всего проще г. абату пріѣхать къ вамъ обѣдать послѣзавтра съ г. Флорестаномъ.
   Риккарди не могъ удержаться отъ выразительной гримасы и сіяющее лицо его немного омрачилось.
   -- Я принимаю приглашеніе, отвѣчалъ абатъ Клодіонъ,-- но подъ условіемъ, чтобъ кромѣ насъ не было другихъ гостей. Я избѣгаю многолюдныхъ собраній.
   -- Я надѣюсь, что болѣе гостей не будетъ! сказалъ Цезарь, видимо смущенный;-- итого довольно, прибавилъ онъ сквозь зубы, такъ-что никто не слыхалъ этихъ словъ.
   -- Я знаю, отвѣчала между тѣмъ г-жа Риккарди,-- мы будемъ однѣ съ дочерью.
   Абатъ поклонился и, простясь, вышелъ изъ комнаты.
   Оставшись наединѣ съ женою, Риккарди посмотрѣлъ на нее съ удивленіемъ и упрекомъ.
   -- Милый другъ, сказалъ онъ,-- я тебя не узнаю. Ты даешь обѣдъ! Ты забыла наши итальянскіе добрые нравы. Обѣдать у другихъ хорошо, по приглашать обѣдать другихъ къ себѣ -- очень дурно.
   -- Я по могла иначе сдѣлать, объяснила жена,-- мы во Франціи и, кажется, должны уважать абата Клодіона.
   -- Конечно, конечно, но ты, право, теряешь иногда голову. Надняхъ ты взяла для своей дочери учителя испанскаго языка. Этотъ расходъ ужь совершенно излишній.
   -- Штейнбокъ меня объ этомъ просилъ. Учитель испанскаго языка -- его пріятель и нуждается въ кускѣ хлѣба; а я имѣю тысячу причинъ поддерживать хорошія отношенія съ Штейнбокомъ.
   -- Я противъ этого не спорю, но вѣдь странно, что онъ раздаетъ милостыню нашими руками. Пусть его содержитъ на свой счетъ этого бѣднаго учителя. Благодаря обѣдамъ и учителямъ, я кончу тѣмъ, что умру на соломѣ.
   -- Наше состояніе...
   -- Скажи, другъ мой, твое состояніе, ибо у меня нѣтъ ни гроша, Я живу твоимъ подаяніемъ, ты меня кормишь, и еслибъ я лишился тебя, твоя дочь, наслѣдовавъ все твое состояніе, выгнала-бы меня нищимъ на улицу.
   -- Поэтому я и приняла предосторожности. Я застраховала свою жизнь въ пятьдесятъ тысячъ франковъ, которые будутъ тебѣ выданы, если я умру ранѣе тебя.
   -- Правда, милая жена, сказалъ съ чувствомъ Риккарди; -- и я, къ несчастью, такъ здоровъ, что навѣрно переживу всѣхъ своихъ друзей и умру ста лѣтъ, вдовцомъ.
   И Риккарди поднесъ руку къ глазамъ, чтобъ утереть слезы.
   -- Зачѣмъ ты, другъ мой, печалиться безъ причины? Господь призываетъ ira съ къ себѣ, когда захочетъ, и никто не можетъ предугадать дня своей смерти.
   -- О! нѣтъ, я знаю, что я умру послѣдній, а потому я нахожу, что ты обо мнѣ не думаешь, дѣлая столько безумныхъ расходовъ, вмѣсто того, чтобъ откладывать деньги на мою старость.
   -- Боже мой! воскликнула г-жа Риккарди съ нетерпѣніемъ,-- я знаю, что дѣлаю, и на это имѣю свои причины. Не я, а ты самъ безумно тратишь деньги. До нашей свадьбы ты всегда былъ экономнымъ, скромнымъ и осторожнымъ человѣкомъ, но съ тѣхъ поръ ты началъ бросать деньги. Каждое утро ты ѣздишь верхомъ по парку...
   -- Это для здоровья.
   -- Хорошо, по за лошадь надо заплатить, и очень дорого. Ты куришь сигары не иначе, какъ въ 50 сантимовъ штука.
   -- Да, я погрязъ въ развратѣ! сказалъ Риккарди:-- это твоя вина, ты меня набаловала.
   Страстно обнявъ жену, Рликарди прижалъ ее къ своему сердцу.
   -- Наконецъ, ты сталъ игрокомъ, прибавила она, надувъ губы и освобождаясь изъ объятій мужа, хотя эта ласка очень ей льстила.
   -- Ты права! Я -- мошенникъ!
   И Риккарди сталъ ходить по комнатѣ въ сильномъ волненіи.
   -- Я ни въ чемъ тебя не упрекаю! воскликнула его жена поспѣшно, боясь, что оскорбила мужа.-- Я очень рада, что могу услаждать тебѣ жизнь.
   -- Ты разбиваешь мое сердце! Замолчи, ты лишаешь меня всякой храбрости. Я хотѣлъ тебѣ сознаться...
   -- Въ чемъ?
   -- Я хотѣлъ попросить у тебя услуги.
   -- Говори.
   -- Но я не смѣю. Тебѣ надо кормить пріятелей абата и платить испанскимъ учителямъ твоей дочери, и я не знаю, что мнѣ дѣлать!
   -- Что еще случилось!
   Риккарди трагически поникъ головой.
   -- Ты игралъ!
   -- Да.
   -- И проигралъ!
   -- На слово.
   -- Большую сумму!
   -- Да, очень. Если я не заплачу, то навѣки буду обезчещенъ.
   -- Сколько-же ты долженъ! спросила г-жа Риккарди съ безпокойствомъ.
   -- Двѣ тысячи франковъ.
   Г-жа Риккарди свободно вздохнула. Она боялась гораздо большаго проигрыша. Однакожъ, это случалось часто, а она очень берегла деньги, и потому разсердилась, осыпала бранью мужа, пролила цѣлое море слезъ, называла себя несчастнѣйшей женщиной на свѣтѣ и т. д. Цезарь, съ своей стороны, также не жалѣлъ слезъ, клялся, что болѣе никогда не будетъ играть, на колѣняхъ просилъ прощенія и, наконецъ, благополучно спряталъ въ карманъ двѣ тысячи франковъ.
   Какъ только деньги очутились въ его рукахъ, онъ поспѣшно удалился подъ предлогомъ отвезти долгъ, но въ сущности онъ отправился прямо къ знакомому итальянскому банкиру.
   -- Любезный другъ! воскликнулъ онъ, влетая въ контору, какъ бомба,-- черезъ недѣлю будетъ тиражъ облигацій города Парижа. Купите мнѣ еще три. Я думаю, что возьму первый выигрышъ.
   Цезарь Риккарди, человѣкъ очень благоразумный, испытавшій нищету и нежелавшій болѣе водить съ нею дружбы, преслѣдовалъ со времени своей сватьбы одну только мысль: мало-по малу составить себѣ независимое состояніе. Онъ не ѣздилъ верхомъ; это было опасно: легко можно упасть и сломать себѣ ногу. Онъ курилъ только сигары своихъ пріятелей, заходилъ въ кофейни не иначе, какъ по формальному приглашенію кого-нибудь, и боялся игры, какъ заразы. На деньги, которыя онъ выманивалъ у жены на сигары, лошадь и игру, онъ покупалъ акціи желѣзныхъ дорогъ и облигаціи города Парижа.
   Однакожь, онъ и этимъ не довольствовался и, пользуясь полнымъ содержаніемъ въ домѣ жены, капитализировалъ свои доходы, такъ что въ настоящее время у него было, кромѣ страховой преміи жены, еще ежедневно выроставшій капиталъ въ 100,000 франковъ.
   

ГЛАВА XXXVI.
Учитель испанскаго языка.

   Мы знаемъ, что г-жа Риккарди, по совѣту Штейнбока, наняла для Жоржеты учителя испанскаго языка. Конечно, читатель догадался, что этимъ учителемъ былъ день Рамонъ Лоренте.
   Устройство этого дѣла не стоило Штейнбоку большого труда. Г-жа Риккарди всячески ухаживала за адвокатомъ, хотя и подозрѣвала его настоящія чувства къ ней, но именно потому-то и не рѣшилась отказать ему въ такой маловажной услугѣ. Къ тому-же, плата за уроки дону Рамону, который, по словамъ Штейнбока, былъ бѣднымъ изгнанникомъ изъ южной Америки, по своей незначительности не возмущала ея скупости.
   Что касается Жоржеты, отъ нея невозможно было ожидать отказа, когда дѣло шло о помощи несчастному; прекрасно зная итальянскій языкъ, на которомъ часто говорили между собой ея мать и отчимъ, она была очень рада научиться испанскому языку, составляющему только отдѣльное нарѣчіе итальянскаго, какъ, въ свою очередь, итальянскій есть только нарѣчіе французскаго. а всѣ три они болѣе или менѣе схожіе сыны одной латинской матери, за которой ухаживали поперемѣнно готъ, визиготъ, франкъ и аравитянинъ.
   Такимъ образомъ, все затрудненіе заключалось въ умѣньи Жоржа совладать съ собою и сохранить хладнокровіе въ отношеніи прелюбодѣйной жены, чудовищнаго существа, предавшаго его смертной казни, зная его невинность, и въ отношеніи измѣнника-друга, совершившаго, по всей вѣроятности, преступленіе, въ которомъ Жоржъ былъ призвавъ виновнымъ; презрѣніе должно было придать ему силы для удовлетворительнаго исполненія своей роли.
   Но все-же встрѣча съ женщиной, которую онъ нѣкогда пламенно любилъ, возбудила въ немъ неожиданное волненіе, и онъ долженъ былъ напрочь всѣ свои усилія, чтобъ не поддаться этому чувству. Однако, появленіе въ комнатѣ Риккарди и его грубая фамильярность съ женою быстро отрезвили Жоржа. Злоба убила въ немъ смущеніе, какъ презрѣніе убило любовь. Онъ почувствовалъ болѣе негодованія и отвращенія, чѣмъ ненависти, къ этимъ преступнымъ существамъ, и снова сдѣлался ихъ судьею, а по мстителемъ за причиненное ему зло.
   Оставшись одинъ съ г-жею Риккарди и Штейнбоконъ, онъ совершенно естественно и съ сильнымъ испанскимъ акцентомъ условился давать уроки три раза въ недѣлю, въ часъ пополудни. При этомъ г-жа Риккарди едва обратила на него вниманіе и исключительно бесѣдовала съ адвокатомъ. Черезъ нѣсколько минутъ донъ Рамонъ и Шгейнбокъ встали и удалились, зная, что Жоржета отправилась гулять и не скоро вернется.
   Но на лѣстницѣ они неожиданно встрѣтили молодую дѣвушку, которая возвратилась домой ранѣе обыкновеннаго. Жоржъ узналъ свою дочь, несмотря на громадную перемѣну въ ней. Лихорадочная дрожь пробѣжала по всему его тѣлу и онъ долженъ былъ схватиться за балюстраду, чтобы не упасть.
   Все, что привязывало его къ жизни, сосредоточивалось въ дочери. Всѣ его покинули, всѣ ему измѣнили, кромѣ нея, его родного дѣтища. У него не оставалось ни имени, ни жены, ни будущности. Его жизнь была погублена и похоронила его подъ своими развалинами. Сердце его было разбито и онъ считалъ себя мертвымъ. Но онъ ошибался. Увидавъ Жоржету и узнавъ ее, онъ почувствовалъ неудержимый потокъ нѣжныхъ чувствъ и безумную жажду любить. Онъ хотѣлъ обнять ее, прижать къ своей груди, покрыть поцѣлуями и крикнуть во все горло: "Ты, моя дочь, ты, моя Жоржета! Я твой отецъ!"
   Въ глазахъ у него потемнѣло, голова закружилась и онъ не могъ болѣе отвѣчать за себя. Штейнбокъ понялъ грозившую опасность я горько упрекнулъ себя за то, что уступилъ просьбамъ Жоржа и повѣрилъ его обѣщаніямъ.
   Между тѣмъ Жоржета подошла къ адвокату и съ улыбкой протянула ему руку, съ любопытствомъ смотря въ то-же время на блѣднаго, смущеннаго незнакомца, взглядъ котораго она чувствовала на себѣ, хотя не могла видѣть его глазъ, скрытыхъ темными очками.
   -- Это вѣрно учитель испанскаго языка? сказала она вполголоса Штейнбоку; -- я очень сожалѣю, что меня не было дома, но я не знала, что вы сегодня пріѣдете.
   Услыхавъ голосъ Жоржеты, Дельмонъ еще болѣе смутился. Кровь у него прилила отъ глазъ къ ушамъ.
   -- Да, да, но не говорите съ нимъ, отвѣчалъ шопотомъ Штейнбовъ, поспѣшно отводя въ сторону молодую дѣвушку и разсказывая ей первую пришедшую ему въ голову исторію;-- онъ потерялъ недавно дочь вашихъ лѣтъ, и она немного на васъ походила. Вотъ почему онъ такъ смущенъ.
   -- Бѣдный, прошептала Жоржета:-- сначала ему будетъ тяжело на меня смотрѣть, а потомъ онъ привыкнетъ и, повѣрьте, ему даже будетъ утѣшеніемъ меня видѣть. Онъ, должно быть, много страдалъ; это видно по его лицу. Какая у него умная, добрая физіономія!
   -- Да, да, но уйдите. Онъ иначе не оправится.
   Жоржета еще разъ дожала руку адвокату, слегка поклонилась Жоржу, не подымая на него глазъ, и поспѣшно поднялась по лѣстницѣ.
   Въ ту-же минуту Штейнбокъ схватилъ за руку своего друга, насильно вывелъ его на улицу и посадилъ въ карету.
   -- Будьте мужественны, сказалъ онъ;-- я зналъ, что это испытаніе вамъ не по силамъ.
   Жоржъ ничего не отвѣчалъ. Онъ закрылъ лицо руками: глухія рыданія душили его.
   

ГЛАВА XXXVII.
Учитель и ученица.

   Когда карета остановилась у дома Штейнбока, Жоржъ уже совладалъ съ собою, по крайней мѣрѣ, не выказывалъ никакого внѣшняго волненія. Однакожь, онъ хранилъ молчаніе, которое не нарушалъ съ своей стороны и его другъ.
   Войдя въ кабинетъ адвоката, они также молча усѣлись у письменнаго стола.
   -- Ну, сказалъ, наконецъ, Штейнбокъ, убѣдившись, что никто не можетъ подслушать ихъ,-- то, чего я опасался, случилось. Я, по вашей милости, сдѣлалъ такую неосторожность, которой себѣ никогда не прощу.
   -- Этого болѣе никогда не повторится, отвѣчалъ Дельмонъ; -- я не ожидалъ увидѣть ее въ ту минуту и поддался мгновенному нервному разстройству. Ея лицо и голосъ напомнили мнѣ все прошлое. Я не могъ побороть себя. но какъ она хороша! Это моя дочь, мое милое дитя, одно близкое мнѣ существо, которое я моту любить, обожать, лелѣять! Я едва не сошелъ съума! Но теперь все прошло и я никогда болѣе не выкажу ни малѣйшаго волненія въ ея присутствіи.
   -- Какъ! воскликнулъ адвокатъ: -- вы хотите снова подвергнуться риску; быть можетъ, самымъ нелѣпымъ образомъ вы выскажете, кто вы, въ порывѣ родительской любви! Полноте! Вы совсѣмъ рехнулись. Я рѣшительно не дозволю вамъ переступить порогъ этого дома.
   -- И вы думаете, что, найдя Жоржету, я соглашусь снова потерять ее, и что, увидавъ ее однажды, я буду въ состояніи жить безъ нея? Нѣтъ, во сто разъ лучше смерть.
   -- И вы идете прямо на смерть, предупреждаю васъ. Не забывайте, что произойдетъ, если васъ узнаютъ. Вѣдь надъ вашей головой все еще виситъ смертный приговоръ. Вы теперь такъ-же мало можете доказать свою невинность, какъ семь лѣтъ тому назадъ, если даже обнаружите передъ всѣми позорное поведеніе вашей жены.
   -- Нѣтъ, никогда.
   -- Слава-богу! Безчестье матеря было-бы плохой услутой вашей дочери, бѣдной Жоржетѣ. Именно этого и надо всячески избѣжать.
   -- Я этого избѣгну. Но я хочу видѣть, любить, лелѣять дочь и найти настоящаго убійцу. Только узнавъ имя убійцы, я рѣшу, что долженъ дѣлать.
   -- Хорошо. Но если васъ узнаютъ, то вашимъ врагамъ, настоящимъ или мнимымъ, стоитъ только сказать слово -- и вы или погибнете на плахѣ, или сгніете на каторгѣ.
   Долго говорили друзья, по рѣшимость Жоржа была непреклонна, и адвокатъ, не имѣя фактической возможности удержать своего друга, былъ принужденъ, наконецъ, уступить.
   Въ назначенный день и часъ Жоржъ явился въ домъ г-жи Риккарди, былъ представленъ Жоржетѣ и провелъ съ нею цѣлый часъ, быть можетъ, самый счастливый и вмѣстѣ горькій, во всей его жизни.
   На этотъ разъ онъ вполнѣ владѣлъ собою, заглушилъ пламенное біеніе своего сердце и прилично сыгралъ роль смиреннаго учителя. Г-жа Риккарди не присутствовала при урокѣ, и въ комнатѣ учителя и ученицы сидѣла только старая гувернантка Жоржеты.
   Впродолженіи нѣсколькихъ недѣль уроки шли своимъ порядкомъ и не случилось ничего необыкновеннаго.
   Жоржета изъ сожалѣнія къ горю отца, оплакивающаго недавно потерянную дочь, или по какому-то тайному инстинкту, обходилась съ дономъ Рамономъ очень предупредительно и съ нѣжнымъ уваженіемъ, такъ-что между учителемъ и ученицею мало-по-малу установились очень дружескія отношенія.
   Часто все время, назначенное для урока, проходило въ пріятной бесѣдѣ, и это было тѣмъ легче, что старая гувернантка, успокоенная сѣдинами дона Рамона и его почтеннымъ видомъ, часто уходила изъ комнаты, оставляя Жоржету наединѣ съ учителемъ. Впрочемъ, она не затворяла за собою двери и читала въ сосѣдней комнатѣ какой-нибудь романъ,-- ея любимое занятіе,-- такъ что всегда могла мгновенно вступить въ исполненіе своихъ обязанностей дуэньи, еслибъ г-жа Риккарди или кто-нибудь другой вошелъ неожиданно въ гостиную.
   Во время этихъ разговоровъ Жоржъ разсказывалъ о своихъ похожденіяхъ въ Америкѣ или бесѣда шла объ историческихъ, политическихъ, философскихъ и литературныхъ вопросахъ по поводу той или другой фразы въ испанской книгѣ, которую читала и переводила вслухъ Жоржета.
   Однажды, совершенно забывшись, онъ высказалъ нѣсколько мыслей относительно религіи, которыя противорѣчили суевѣрнымъ предразсудкамъ, вбиваемымъ обыкновенно въ головы юнымъ католичкамъ, и вдругъ остановился, испугавшись своей неосторожности. Но внимательный взглядъ и улыбка молодой дѣвушки поощрили его на эту смѣлость и онъ на минуту вообразилъ, что онъ дѣйствительно отецъ, бесѣдующій съ дочерью, а не наемный учитель.
   -- Извините, сказалъ онъ поспѣшно,-- эти идеи, вѣроятно, вамъ кажутся очень странными.
   -- Нѣтъ, я раздѣляю эти идеи, отвѣчала Жоржета, пристально смотря на дона Рамона.
   -- Раздѣляете? воскликнулъ онъ;-- не думаю, чтобы съ ними могла примириться ваша мать, которая... кажется, она очень привержена къ католицизму.
   -- Это идеи моего отца.
   Жоржъ вздрогнулъ,
   -- Вашего отца? повторилъ онъ; -- я думалъ, что вы были очень молоды, когда потеряли его и онъ не имѣлъ времени...
   -- Воспитать меня въ своихъ идеяхъ, прервала задумчиво Жоржета;-- вы правы, но я сдѣлала сама то, что онъ сдѣлалъ-бы для меня, еслибъ остался живъ. Я сама воспитала себя въ его идеяхъ, которыя предаютъ проклятію всѣ окружающіе меня.
   -- Вы это сдѣлали! воскликнулъ съ чувствомъ Жоржъ.
   -- Да, изъ любви къ нему. Я знала, какимъ идеямъ онъ слѣдовалъ, но, конечно, не понимала ихъ смысла; я пожелала узнать его и достигла своей цѣли. Я много читала, много думала, и теперь я умомъ и душою та женщина, какой онъ мечталъ сдѣлать меня, и еслибъ онъ могъ вернуться, я имѣла-бы право сказать ему: "Отецъ, вотъ твоя Жоржета".
   Дельмонъ вскочилъ. Волненіе душило его. Онъ боялся, что не вытерпитъ и бросится на інею дочери. Онъ подошелъ къ окну и припалъ лбомъ къ стеклу, чтобъ скрыть свое смущеніе.
   Жоржета слѣдила за нимъ неподвижная, блѣдная.
   Наконецъ, немного оправившись, онъ вернулся къ ней.
   -- Извините меня, сказалъ онъ все еще нетвердымъ голосомъ:-- у меня голова кружится.
   -- Я вамъ напоминаю вашу дочь и это васъ волнуетъ, отвѣчала она нѣжно; -- вы оплакиваете дочь, а я отца. Одинаковое горе должно соединять насъ.
   И она искренно, граціозно протянула ему обѣ руки. Дельмонъ крѣпко сжалъ ихъ.
   "Какъ у него руки холодны и какъ онѣ дрожатъ!" подумала молодая дѣвушка.
   

ГЛАВА XXXVIII.
Что можно видѣть черезъ стекло.

   Впродолженіи нѣсколькихъ дней послѣ этой сцены учитель и ученица держали себя нѣсколько отдаль другъ отъ друга. Дельмонъ чувствовалъ свою слабость и боялся, чтобъ у него невольно не вырвался крикъ или слово, которые выдали-бы его окончательно. Что-же касается Жоржеты, она была очень задумчива и часто бросала на него странные взгляды, отъ которыхъ ему становилось неловко, онъ самъ не зналъ почему.
   Однакожъ, несмотря на это, ихъ отношенія становились все болѣе и болѣе дружественными и нѣжными, что выражалось въ тысячѣ мелочей. Сначала онъ называлъ ее сударыней, потомъ м-ль Жоржетой и, наконецъ, однажды назвалъ ее просто Жоржетой. Молодая дѣвушка какъ-будто этого не замѣтила, только когда онъ прощался съ нею въ этотъ день, онъ, въ свою очередь, нашелъ, что рука его ученицы была очень холодна и слегка дрожала. Ему также показалось, что она пожала ему руку крѣпче обыкновеннаго. Почему! Нѣтъ, онъ, вѣроятно, ошибся. Не было никакой побудительной къ тому причины. Наконецъ, онъ замѣчалъ и прежде, что молодая дѣвушка была очень нервна и часто приходила въ непонятное волненіе, несмотря на ея искуственное хладнокровіе.
   Въ другой разъ онъ замѣтилъ въ ея глазахъ слѣды слезъ или безсонницы, но вмѣстѣ съ тѣмъ ея взглядъ былъ блестящѣе обыкновеннаго и ея нѣжное, доброе лицо дышало необычайной энергіей, даже твердымъ протестомъ противъ чего-то, ее возмущавшаго.
   Онъ спросилъ, здорова-ли она,
   -- Да, отвѣчала Жоржета;-- но я видѣла дурной сонъ. Мнѣ спилось, что меня хотѣли выдать замужъ, прибавила она, стараясь весело улыбнуться.
   -- Васъ видать замужъ? повторилъ Дельмонъ, поблѣднѣвъ.
   -- Да... Какъ это васъ тревожитъ...
   Дельмонъ съ неимовѣрнымъ усиліемъ оправился, но все-же съ нѣкоторымъ смущеніемъ отвѣчалъ:
   -- Ботъ видите... нельзя васъ знать... и не интересоватся вами... а потомъ -- отъ брака зависитъ счастье или горе всей жизни женщины.
   -- И мужчины также, прибавила Жоржета, несмотря на него, но страннымъ тономъ.
   -- Конечно, обоихъ, отвѣчалъ Дельмонъ съ горькой улыбкой.
   -- А мнѣ именно снилось, что меня хотѣли выдать замужъ за человѣка, котораго я не любила, даже ненавидѣла.
   Дельмонъ пришелъ въ ужасное волненіе. Онъ именно боялся и предчувствовалъ, что его дочь выдадутъ замужъ за человѣка, который сдѣлаетъ ее несчастной. И это произойдетъ на его глазахъ и онъ не будетъ въ состояніи этому помѣшать! Что было ему дѣлать, какъ удержать г-жу Риккарди отъ такого ужаснаго злоупотребленія своей родительской властью, какъ спасти Жоржету?
   -- Но вѣдь это былъ только сонъ? прибавилъ онъ глухимъ голосомъ, дрожавшимъ отъ страха и злобы.
   -- О, да, прибавила она, пристально смотря на него.
   Нѣсколько дней спустя, по поводу случайно прочтеннаго Жоржетой испанскаго слова prensa, т. е. типографія и пресса, она вдругъ подняла глаза на учителя и спросила его, знаетъ-ли онъ кого-нибудь изъ парижскихъ журналистовъ.
   -- Конечно, многихъ, отвѣчалъ Дельмонъ.
   -- Вчера, продолжала она,-- я увидѣла на столѣ въ гости ной газету, которую никогда не читаю. Случайно я пробѣжала въ лей статью, очень рѣзкую, противъ вашихъ идей. Статья была подписана: "Жюль Флорестанъ". Знаете вы его?
   -- Жюль Флорестанъ! Да, да, я его знаю... я его зналъ... т. е. по имени. Онъ уже десять лѣтъ сотрудничаетъ въ газетахъ.
   -- Такъ его газету получаютъ въ Америкѣ?
   -- Да, отвѣчалъ поспѣшно Дельмонъ; -- я читалъ ее тамъ изъ любопытства, чтобъ узнать, какъ далеко можетъ идти дерзость мелкаго честолюбца, безъ сердца и убѣжденій, который оскорбляетъ честныхъ людей и клевещетъ на нихъ по столько-то за строчку.
   -- Какой это человѣкъ?
   -- Негодяй.
   -- Онъ сдѣлалъ что-нибудь нехорошее, безчестное!
   -- Да, хуже. Но это только слухи.
   -- А, и это всѣ знаютъ?
   -- Конечно, въ его свѣтѣ, т. е. въ бульварномъ. Но вамъ какое до него дѣло!
   -- О, я спросила такъ, изъ простого любопытства; его имя очень извѣстное и онъ другъ абата Клодіона.
   -- Это меня не удивляетъ! невольно воскликнулъ Жоржъ.
   -- Вы знаете и абата?
   -- Мой другъ, адвокатъ Штейнбокъ, его знаетъ, отвѣчалъ Дельмонъ съ видимымъ смущеніемъ.
   Дня черезъ два послѣ этого разговора Жоржъ пришелъ въ домъ г-жи Риккарди ранѣе времени, назначеннаго для урока. Это случалось съ нимъ часто и прежде, но теперь онъ пришелъ ранѣе цѣлымъ часомъ,-- такъ безпокоили его послѣдніе два разговора съ дочерью и мысль, что ее могли выдать замужъ за такого негодяя, какъ Флорестанъ, что, однако, подтверждалось фактамъ посѣщенія Флсрестаномъ г. и г-жи Риккарди. Но замѣтивъ свою ошибку, Жоржъ не посмѣлъ такъ рано войти въ домъ., а пошелъ погулять ко улицѣ.
   Вдругъ онъ замѣтилъ въ концѣ улицы фигуру патера. Погода была дурная, дулъ сильный вѣтеръ и все утро шелъ дождь. Поэтому патеръ надѣлъ сверхъ рясы плащъ, отъ котораго его худощавая, костлявая фигура казалась круглой, и неудивительно, что Жоржъ узналъ въ немъ патера Клодіона только встрѣтившись съ нимъ лицомъ къ лицу.
   Онъ поспѣшно отошелъ въ сторону, чтобъ дать ему дорогу, и прослѣдилъ его до дверей дома г-жи Риккарди, куда вошелъ патеръ.
   "Вотъ одинъ изъ людей, держащій въ своихъ рукахъ мою жизнь и честь, подумалъ онъ.-- Какъ добраться до него? Какъ заставить его сказать правду? Цѣлый мѣсяцъ я ищу, слѣжу, наблюдаю и по могу найти никакого средства!"
   Дѣйствительно, Дельмонъ вскорѣ убѣдился, что ничего не добьется отъ Цезаря Риккарди, По разсчету или по темпераменту, но этотъ итальянецъ велъ такую правильную, прозрачную жизнь, что никакой съищикъ не могъ-бы изловить его. Онъ не имѣлъ любовницъ и пилъ только воду; какъ-же было вывѣдать у него какую-нибудь тайну? Еслибъ еще онъ предавался тѣмъ мнимымъ страстямъ, въ которыхъ онъ сознавался женѣ съ извѣстною цѣлью, то можно было-бы надѣяться на успѣхъ въ розыскахъ. Но нѣтъ, онъ былъ благоразумный, трезвый, осторожный человѣкъ и нельзя было взяться за него ни съ какой стороны, какъ вскорѣ и убѣдился Дельмонъ, къ своему великому отчаянію.
   Онъ продолжалъ свою прогулку, погруженный въ тяжелую думу и тщетно отыскивая аріаднину пить, которая вывела-бы его изъ лабиринта, гдѣ онъ пропадалъ, не видя выхода. Неожиданно вторая фигура обратила на себя его вниманіе.
   Молодая женщина, замѣчательная своими золотистыми волосами и странной, дикой красотой, однимъ словомъ, Франсина, шла также по направленію къ дому Жоржеты. У нея въ рукахъ былъ свертокъ, вѣроятно, очень спѣвшая работа для дѣвицы Дельмонъ, такъ-какъ она шла очень скоро.
   Дельмонъ смотрѣлъ на нее. пораженный изумленіемъ.
   -- Ея лицо мнѣ знакомо, сказалъ онъ самъ себѣ,-- хотя годы, вѣроятно, очень измѣнили ее. Гдѣ видѣлъ я эти свѣтлые глаза и золотистыя кудри?
   И онъ терялся въ своихъ воспоминаніяхъ, стараясь найти въ нихъ полустушевавшійся образъ.
   Гдѣ-то забили часы. Онъ мгновенно вернулся къ настоящему и забылъ все, кромѣ счастливаго ожиданія тотчасъ увидѣть дочь, услыхалъ ея голосъ, почувствовать прикосновеніе ея руки.
   Передъ парадной дверью дома былъ небольшой цвѣтникъ, а самая дверь, стеклянная, выходила на большой коридоръ, въ концѣ котораго уже начиналась лѣстница. Одна половинка двери была полуотворена и Дельмонъ, подходя къ не , смотрѣлъ на ея стекло, въ которомъ, при блестящемъ свѣтѣ прямо падавшихъ нц него лучей солнца, отражалась часть стѣны коридора и между прочимъ плащъ ябата Клодіона, висѣвшій на крючкѣ.
   Не прошло и минуты, какъ въ стеклѣ отразилась фигура женщины. Она стояла, и Дельмону показалось, что она писала на лоскуткѣ бумаги. Потомъ онъ ясно видѣлъ, какъ ея рука опустилась на мгновеніе въ карманъ плаща патера. Потомъ дверь распахнулась широко и Франсина торопливо направилась къ нему навстрѣчу. Онъ пропустилъ ее, и когда она исчезла изъ вида, бросился въ коридоръ съ какимъ то непонятнымъ, тревожнымъ любопытствомъ.
   Онъ не ошибся. Плащъ пастора висѣлъ на стѣнѣ и боковой карманъ его нѣсколько топырился. Не размышляя и не колеблясь, а совершенно инстинктивно, Жоржъ сунулъ руку въ карманъ, досталъ записку, сложенную вчетверо, и прочиталъ въ ней два слова, написанныя дрожащей, неумѣлой рукой простой работницы: "Сегодня вечеромъ".
   

ГЛАВА XXXIX.
Альбомъ.

   "Сегодня вечеромъ! повторилъ Дельмонъ и, осторожно сложивъ записку, положилъ ее обратно въ карманъ плаща;-- что это значитъ! Несомнѣнно, что записку писала и положила сюда эта молодая дѣвушка. Но что можетъ быть общаго между нею и абатомъ, строгіе нравы котораго вездѣ такъ восхваляютъ? Неужели она ему назначаетъ свиданіе? Или оно предназначено для другого лица? А свиданіе произойдетъ у абата? Или гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ?"
   Сердце Дельмона сильно билось. Два слова, написанныя женщиною, значили немного, но все-же это была заручка. Въ жизни патера, можетъ быть, была тайна. Узнавъ ее, Жоржъ держалъ въ рукахъ абата. Такимъ образомъ, страшная тайна, погубившая всю его жизнь, могла, наконецъ, открыться.
   Разсуждая подобнымъ образомъ, онъ поднялся въ первый этажъ я слуга проводи.ти его въ ту комнату, гдѣ онъ обыкновенно давалъ уроки Жоржетѣ.
   Молодой дѣвушки еще не было. Дельмонъ сѣлъ у маленькаго стола, на которомъ лежалъ альбомъ съ фотографіями. Онъ былъ открытъ и на одной сторонѣ виднѣлся портретъ Жоржа молодымъ человѣкомъ, а на другой -- портретъ его дочери. Она смотрѣла на него своими большими, задумчивыми глазами.
   Онъ вздрогнулъ и, вынувъ портретъ изъ альбома, покрылъ его поцѣлуями. Въ эту минуту послышался скрипъ двери. Воясъ, чтобъ его не застали съ фотографіей въ рукахъ, и не имѣя времени положить ее обратно, онъ сунулъ драгоцѣнный портретъ въ боковой карманъ евеего сюртука. Онъ не подумалъ, что пустая рамка на открытой въ альбомѣ страницѣ обнаруживала его кражу.
   Онъ вдругъ обернулся. За нимъ стояла Жоржета.
   -- Извините, донъ Районъ, сказала она болѣе нѣжнымъ голосомъ,-- я васъ заставила ждать; это вина Франснни. Она принесла платье моей гувернантки и я хотѣла, чтобы добрая старушка примѣрила его мри мнѣ.
   Дельмонъ былъ очень радъ, что Жоржета не обратила вниканія на альбомъ и поспѣшно продолжала разговоръ, тѣмъ болѣе, что имя, произнесенное ею, возбудило въ немъ старое воспоминаніе.
   -- Франсина, повторилъ онъ;-- это молодая дѣвушка, только-что вышедшая изъ вашего дома?
   -- Да; лы ее знаете?
   -- Нѣтъ. Ея волосы меня поразили.
   -- Это очень бѣдная сирота и я ею очень интересуюсь. Мнѣ ее рекомендовали, какъ хорошую дѣвушку, и я стараюсь достать ей побольше работы.
   -- Вамъ рекомендовалъ ее абатъ Клодіонъ?
   -- Нѣтъ, они другъ друга не знаютъ. Мнѣ объ ней говорила одна знакомая дама.
   -- А, они другъ друга не знаютъ, сказалъ съ удивленіемъ Дельмонъ и подумалъ про себя: -- " Однако я видѣлъ и прочиталъ записку. Тутъ кроется тайна, которую я долженъ открыть".
   -- Вы смотрѣли портретъ моего отца? продолжала Жоржета.
   Дельмонъ съ ужасомъ ожидалъ, что она тотчасъ хватится своей пропавшей фотографіи, и хотѣлъ закрыть альбомъ. Но молодая дѣвушка положила на него свою руку и ихъ пальцы встрѣтились.
   -- И это портретъ вашего отца? сказалъ Дельмонъ въ сильномъ волненіи.
   -- Да. Говорятъ, что я на него немного похожа.
   Жоржъ не смѣлъ поднять на нее глазъ и спросилъ, чувствуя необходимость что-нибудь сказать:
   -- Онъ былъ очень молодъ!
   -- Онъ былъ-бы теперь вашихъ лѣтъ.
   -- Моихъ лѣтъ! Я старикъ. Посмотрите на моя сѣдины.
   -- Это ничего не значитъ. Говорятъ, Марія-Аитуаяета посѣдѣла въ одну ночь. То, что могла сдѣлать униженная гордость, могутъ произвести и другія чувства.
   Въ эту минуту вошла въ комнату гувернантка и Жоржета сама закрыла альбомъ, прежде, чѣмъ та успѣла обратить на него вниманіе.
   Дельмонъ вздохнулъ свободнѣе.
   "Она не видѣла пропажи своего портрета", подумалъ онъ.
   Окончивъ урокъ, онъ въ первый разъ торопился уйти. Онъ уносилъ съ собою драгоцѣнное сокровище: портретъ дочери. Если нотамъ замѣтятъ его пропажу и въ слѣдующее посѣщеніе у него спросятъ, видѣлъ ли онъ портретъ, то онъ смѣло отвѣтитъ "нѣтъ" и сохранитъ его на вѣки.
   Онъ поспѣшно спустился по лѣстницѣ и побѣжалъ по улицѣ, какъ воръ, спасающійся отъ погони.
   Очутившись въ своей комнатѣ, которую онъ нанималъ недалеко отъ Пасси, онъ заперъ дверь на ключъ и вынулъ изъ кармана фотографію.
   Случайно повернувъ ее, онъ замѣтилъ, что на лѣвой сторонѣ было написано рукою его дочери: "Жоржета". Внѣ себя отъ счастья онъ прильнулъ губами къ дорогимъ его сердцу буквамъ. Онъ не спрашивалъ себя, зачѣмъ она подписала свое имя на портретѣ, который оставляла у себя, а просто, не размышляя ни о чемъ, былъ счастливъ и все его мужество мгновенно возвратилось къ нему.
   -- Я долженъ, я хочу имѣть право назвать ее своей дочерью, сказалъ онъ громко, и естественно его мысли перенеслись къ недавно видѣнной имъ сценѣ въ стекло парадной двери дома Жоржеты.-- Зачѣмъ Франсина, спросилъ онъ себя,-- увѣряла Жоржету, что не знаетъ абата? Не грозитъ-ли съ этой стороны моей дочери опасность! Хорошо, у нихъ свиданіе сегодня вечеромъ! И я буду на этомъ свиданіи!
   Онъ вышелъ изъ дома и направился въ улицу Обсерваторіи.
   -- Или она придетъ къ нему и я легко узнаю ее, или онъ пойдетъ на свиданіе и я отправлюсь за нимъ, говорилъ самъ себѣ Жоржъ Дельмонъ.
   

ГЛАВА XL.
Четверги г-жи Риккарди.

   Въ назначенный день абатъ пріѣхалъ въ Пасси съ Жюлемъ Флорестаномъ и представилъ его г-ну и г-жѣ Риккарди.
   Жоржета, предупрежденная о томъ, что будутъ гости, вышла въ гостиную за пять минутъ до обѣда. Ей показалось очень страннымъ, что ея мать нарушала свое обыкновеніе -- не принимать никого къ обѣду, но, по просьбѣ ея, пріодѣлась къ столу.
   Увидавъ Флорестана, котораго она прежде никогда не встрѣчала, и услыхавъ его имя, извѣстное ей, какъ сотни другихъ именъ писателей, артистовъ и другихъ замѣчательныхъ личностей въ Парижѣ, она почувствовала мгновенно подозрѣніе и потому была весь вечеръ насторожѣ. Она вспомнила, что г-жа Риккарди нѣсколько дней передъ тѣмъ говорила ей о бракѣ, хотя и въ смутныхъ, неопредѣленныхъ выраженіяхъ. Она замѣтила, что мать ея была необычайно любезна и предупредительна съ гостемъ. Поэтому она поняла, что должна была существовать важная причина, побудившая ея мать нарушить всѣ свои правила.
   Обѣдъ былъ скучный, натянутый. Г-жа Риккарди такъ-же мало была свѣтской женщиной, какъ женою и матерью; она не умѣла поддерживать живого разговора и вообще не отличалась хотя поверхностнымъ, но блестящимъ лоскомъ парижанки.
   Абатъ Клодіонъ, съ своей стороны, былъ очень скучный собесѣдникъ; онъ ѣлъ очень мало, пилъ еще меньше и почти не открывалъ рта. Онъ не походилъ на тѣхъ улыбающихся, веселыхъ и остроумныхъ абатовъ, у которыхъ за столомъ развязывается языкъ, къ величайшему удовольствію молодыхъ дѣвушекъ. Суровыя черты его лица никогда не смягчались, и если онъ произносилъ нѣсколько словъ, то непремѣнно торжественнымъ тономъ проповѣдника на кафедрѣ. Онъ былъ кошачьей породы, но умѣлъ только выпускать когти, а не гладить бархатной лапой.
   Флорестанъ, разбитый и уничтоженный съ тѣхъ поръ, какъ онъ чувствовалъ себя совершенно въ рукахъ абата, не могъ побороть своего смущенія, еще болѣе увеличившагося при видѣ Жоржеты, которая своимъ искреннимъ, гордымъ взглядомъ и внушающими уваженіе манерами какъ-бы окружала себя атмосферой честности и благородства. Къ тому-же, привыкнувъ только къ обществу кутящихъ актрисъ и кокотокъ, онъ не зналъ, какъ держать себя съ нею и что говорить, точно они объяснялись на чуждыхъ, непонятныхъ другъ другу языкахъ. Конечно, онъ находилъ ее прелестной, но не могъ не сознавать, что онъ былъ ей не пара.
   Однако, къ концу обѣда, благодаря значительному количеству выпитаго вина, онъ сталъ гораздо смѣлѣе и въ нему возвратился его обычный цинизмъ. Онъ теперь смотрѣлъ на нее, говорилъ съ нею, отпускалъ ей комплименты и вообще старался доказать, что онъ не первый встрѣчный, а умный, любезный я свѣтскій человѣкъ.
   Что касается Жоржеты, она большею частью молчала, холодно слушала его, отвѣчала только въ крайнихъ случаяхъ, и то отрывочными фразами, не улыбалась его каламбурамъ и какъ-бы не понимала его пошлыхъ комплиментовъ.
   "Она дурочка, думалъ Флорестанъ, видя, что всѣ его усилія нравиться не ведутъ ни къ чему;-- но это не мѣшаетъ, я даже это предпочитаю въ женѣ".
   И онъ обратилъ все свое краснорѣчіе на самого Риккарди, который казался очень веселымъ, говорилъ громко и ѣлъ много. Ужь если расходы на обѣдъ были сдѣланы, то имъ слѣдовало вполнѣ воспользоваться. Поэтому онъ ѣлъ за обѣ щеки и весело болталъ. Жюль Флорестанъ давалъ ему реплику, какъ говорится на театральномъ языкѣ, и, благодаря ихъ удоліямъ, общій разговоръ поддерживался.
   Послѣ обѣда удивленіе Жоржеты еще болѣе упеличилось, когда она увидала, что въ ихъ гостиной начали мало-по-малу собираться набожныя дамы и почтенные старики околотка, которые иногда посѣщали по утрамъ г-жу Риккарди, но еще ни разу не бывали у нея въ домѣ вечеромъ, такъ-какъ она изъ экономіи не хотѣла перенять у парижанокъ убыточной привычки принимать по вечерамъ.
   Жоржета замѣтила, что кромѣ нея не было ни одной молодой дѣвушки, и всѣ мужчины были, по крайней мѣрѣ, на двадцать лѣтъ старше Жюля Флорестана. Это окончательно убѣдило ее, что г-жа Риккарди имѣла намѣреніе выдать ее замужъ.
   Около восьми часовъ Цезарь Риккарди, нелюбившій сидѣть поздно, пошелъ спать. Въ девять часовъ подали чай, а въ десять гости разошлись.
   -- Какъ тебѣ понравился г. Флорестанъ? спросила г-жа Риккарди, оставшись наединѣ съ дочерью, которая хотѣла уже уйти въ свою комнату.
   -- Я но обратила на него вниманія, отвѣчала спокойно Жоржета:-- развѣ въ немъ есть что-нибудь замѣчательное?
   -- Это одинъ изъ замѣчательнѣйшихъ людей Парижа. Онъ очень талантливъ: главный редакторъ вліятельной газеты и много заработываетъ денегъ. Вообще онъ на виду и чрезвычайно уменъ,
   -- Можетъ быть, но я этого не замѣтила.
   -- Я надѣюсь, что онъ будетъ часто посѣщать насъ по четвергамъ. Ты знаешь, Жоржета, я рѣшилась принимать по четвергамъ.
   Жоржета посмотрѣла на мать.
   -- По четвергамъ? повторила она.
   -- Да, Молодой дѣвушкѣ въ твои годы надо видѣть свѣтъ, а не оставаться вѣчно въ четырехъ стѣнахъ. Я разсчитываю, что г. Флорестанъ будетъ нашимъ постояннымъ гостемъ.
   -- Онъ другъ абата Клодіона?
   -- Абатъ его очень уважаетъ.
   -- Четверги! повторила про себя Жоржета, возвратясь въ свою комнату;-- отчего выбрали именно четверги? Не для того-ли, чтобъ помѣшать мнѣ бывать у Штейнбока, а Оливье у васъ на этихъ вечерахъ?
   Жоржета всегда по четвергамъ проводила день и вечеръ у адвоката, который разъ въ недѣлю принималъ своихъ близкихъ друзей.
   

ГЛАВА XLI.
Подозрѣніе Оливье.

   Узнавъ, что г-жа Риккарди начала принимать гостей по вечерамъ и выбрала именно четвергъ, Штейнбокъ, также какъ и Жоржета, подумалъ, что тутъ скрывалось желаніе порвать всѣ связи молодой дѣвушки съ семействомъ самаго преданнаго друга ея отца.
   Что означала странная рѣшимость г-жи Риккарди вдругъ измѣнить свою уединенную жизнь? Онъ никакъ не могъ этого понять. Она по-прежнему принимала его очень любезно, а онъ естественно не зналъ разговора ея съ абатомъ. Ему также было неизвѣстно, что Клодіонъ, слѣдившій за всѣми его попытками открыть тайну преступленія въ Ссо, разсказалъ вдовѣ Жоржа о посѣщеніи рокового дома ея дочерью съ адвокатомъ и Оливье.
   Что касается этого послѣдняго, онъ не дѣлалъ никакихъ замѣчаній о четвергахъ г-жи Риккарди, а только спросилъ у Жоржеты, кто бывалъ на вечерахъ у ея матери.
   Молодая дѣвушка назвала ему нѣсколько именъ, но не упомянула о Флорестанѣ, затѣмъ они болѣе не говорили объ этомъ предметѣ впродолженіи двухъ недѣль, хотя и видѣлись нѣсколько разъ.
   Но на третіи четвергъ г-жи Риккарди, около девяти часовъ, когда только-чти подали чай, слуга неожиданно доложилъ:
   -- Г. Оливье Штейнбокъ.
   Жоржета была внѣ себя отъ удивленія, а г-жа Риккарди очень недовольна этимъ посѣщеніемъ, такъ-какъ она любила Оливье не болѣе его отца. Но все-же, сдѣлавъ усиліе надъ собой, она встрѣтила его съ любезной улыбкой.
   -- Мы не надѣялись васъ видѣть сегодня, сказала она.
   -- Да, сегодня также вечеръ у моего отца, отвѣчалъ онъ весело;-- но у меня, смѣю думать, два семейства, и по справедливости я долженъ раздѣлиться между обоими. Сегодня мой отецъ будетъ безъ меня принимать нашихъ друзей.
   Потомъ Оливье поздоровался съ Риккарди, который, по своему обыкновенію, уже собирался идти спать, и нѣжно пожалъ руку Жоржетѣ, смотрѣвшей на него съ безпокойствомъ. Она замѣтила, что онъ быстро окинулъ взглядомъ всѣхъ присутствующихъ и остановился на Жюлѣ Флорестанѣ, который одинъ былъ сравнительно молодъ. Она тотчасъ поняла, что въ головѣ Оливье родятся также опасенія, которыя она сама питала насчетъ журналиста партіи нравственнаго порядка, и боялась, чтобъ возлюбленный не позволилъ себѣ какой-нибудь гнѣвной выходки противъ предполагаемаго соперника, что могло только повредить ему и ей.
   Подавъ молодому человѣку чашку чая и не спуская съ него глазъ, она отошла къ окну. Онъ поспѣшно выпилъ свой чай и подошелъ къ ней.
   -- Зачѣмъ вы бросили своего отца и пріѣхали къ намъ? спросила Жоржета.
   -- Чтобъ тебя видѣть, отвѣчалъ Оливье.
   -- Только для этого?
   -- Развѣ этой причины не довольно?
   -- Ты не говоришь правды, Оливье, ты ужь меня видѣлъ сегодня въ вашемъ домѣ
   -- Я также хотѣлъ знать, кто у васъ бываетъ, прибавилъ молодой человѣкъ.
   -- Наконецъ, ты сознался. Вотъ настоящая причина твоего прихода.
   -- Гостиная г-жи Риккарди, повидимому, сдѣлается политическимъ салономъ, сказалъ Оливье съ иронической улыбкой.
   -- Что ты хочешь этимъ сказать?
   -- Вонъ у камина стоитъ извѣстный журналистъ и его присутствіе здѣсь очень знаменательно.
   -- Г. Жюль Флорестанъ?
   -- Да, ты объ немъ мнѣ не говорила.
   -- Я забыла.
   -- Среди всѣхъ этихъ набожныхъ старушекъ и плѣшивыхъ старичковъ, продолжалъ Оливье, обводя глазами все общество,-- я вижу только одного молодого человѣка. Очевидно, что для него и сочинены эти четверги, а ты именно его и забыла.
   -- Его присутствіе тебя безпокоитъ?
   -- Да, потому что ты о немъ ничего не упомянула. Должна-же была твоя мать имѣть причину для назначенія четверговъ. Вотъ она живьемъ.
   -- Такъ ты думаешь...
   -- То-же, что и ты. Это женихъ.
   -- Можетъ быть, хотя мнѣ объ этомъ еще не сказали ни слова, и если я умолчала о немъ, то лишь потому, что не хотѣла тебя безъ причины огорчать. Я довольно взрослая, чтобъ защитить себя сама.
   -- А если онъ будетъ къ тебѣ приставать, то я довольно взрослый, чтобъ избавить тебя отъ него, отвѣчалъ Оливье съ сердцемъ.
   -- Послушай, сказала Жоржета съ нѣжной мольбой въ голосѣ,-- не обращайся со мной, какъ съ легкомысленной дурочкой, которую ревнуютъ потому, что сомнѣваются въ ея мужествѣ. Ты знаешь, что сердце мое принадлежитъ тебѣ, я дала тебѣ слово, что не выйду ни за кого замужъ, кромѣ тебя; но усложняй-же моего довольно грустнаго положенія гнѣвными выходками, въ сущности, неимѣющими никакого повода. Я скажу тебѣ, если этотъ господинъ офиціально попроситъ моей руки.
   -- О! Жоржета, еслибъ ты согласилась быть моей женою, то я не выстрадалъ-бы тѣхъ мукъ, которыя меня терзали эти двѣ недѣли, подозрѣвая то, что я теперь вижу, да и себя ты избавила-бы отъ тяжелой борьбы.
   -- Оливье, я не могла тогда отвѣчать иначе.
   -- А сегодня?
   -- Сегодня это еще болѣе невозможно, отвѣчала молодая дѣдушка съ лихорадочной дрожью.
   Разговоръ Оливье съ Жоржетои, которые выросли вмѣстѣ и были друзьями съ дѣтства, никого не поразилъ и только обратилъ на себя вниманіе Жюля Флорестана, неспускавшаго съ нихъ глазъ, г-жи Риккарди, очень недовольной, что съ Жоржетой бесѣдовалъ Оливье, а не избранный ею женихъ, и абата Клодіона, издали слѣдившаго за ними.
   Вдругъ абатъ подошелъ къ своей духовной дочери и сказалъ ей что то на ухо. Она тотчасъ встала и подошла къ Флорестану.
   -- Извините меня, сказала она,-- я, кажется, забыла представить вамъ одного изъ друзей нашего дома, сына знаменитаго адвоката Штейнбока.
   -- Одного изъ выдающихся дѣятелей республиканской партіи, отвѣчалъ Флорестанъ съ двусмысленной улыбкой;-- я очень радъ съ нимъ познакомиться, но боюсь нарушить его прелестный têteà-tête.
   Г-жа Риккарди прикусила губу, но ничего не отвѣчала и поспѣшила познакомить молодыхъ людей, надѣясь, что этимъ прервется разговоръ Оливье съ Жоржетои и что Флорестанъ займетъ его мѣсто. Но ея надежда не исполнилась. Обмѣнявшись холодными поклонами, Оливье продолжалъ разговаривать съ Жоржетой, не обращая никакого вниманія на журналиста, который медленно отошелъ, пожелтѣвъ еще болѣе обыкновеннаго.
   Вскорѣ онъ и совсѣмъ удалился, вмѣстѣ съ Клодіономъ.
   -- О, г. абатъ, сказалъ онъ, очутившись на улицѣ, смущеннымъ и обиженнымъ тономъ,-- вы меня не предупредили, что у нея есть любовникъ.
   -- У нея нѣтъ любовника, отвѣчалъ сухо абатъ; -- можетъ быть, этотъ юноша въ нее влюбленъ, но полагаю, что, женившись, вы съумѣете защитить свое добро.
   -- Еще-бы! сказалъ Флорестанъ съ злобной улыбкой.
   

ГЛАВА XLII.
Вышитый пеньюаръ.

   На другой день, послѣ завтрака, мать и дочь остались однѣ. На лицахъ обѣихъ виднѣлось смущеніе, а на лицѣ г-жи Риккарди выражалось явное безпокойство. Сначала онѣ обѣ вели пустой, отрывочной разговоръ. Очевидно было, что та и другая жаждали коснуться предмета, близкаго ихъ сердцу, и только ждали удобнаго случая.
   Г-жа Риккарди, наконецъ, заговорила о вчерашнемъ вечерѣ и послѣ долгихъ подходовъ сказала:
   -- Ты уже въ такихъ годахъ, что можешь выйти замужъ, и пора объ этомъ подумать серьезно. Если ты не хочешь позаботиться о себѣ, то обязанность твоей матери устроить твою судьбу.
   Жоржета посмотрѣла на нее.
   -- Я тебя слушаю, отвѣчала она;-- ты мнѣ нашла жениха?
   Г-жа Риккарди, въ свою очередь, посмотрѣла на дочь съ удивленіемъ, нелишоннынъ удовольствія, и поспѣшно продолжала:
   -- Можетъ быть. Что-бы ты сказала о Жюлѣ Флорестанѣ?
   -- Такъ дѣло идетъ о немъ?
   -- Отчего-же нѣтъ? Я полагаю, что это лучшая для тебя партія, и я была-бы очень счастлива...
   -- Онъ просилъ у тебя моей руки?
   -- Офиціально -- нѣтъ, но если*бы ты хоть немного поощрила его ухаживаніе, то, конечно, онъ тотчасъ сдѣлалъ-бы предложеніе. Онъ желалъ познакомиться съ нами только ради тебя. Онъ хочетъ жениться, ты ему очень нравишься и, мнѣ кажется, онъ самъ не можетъ не нравиться. Онъ далъ-бы тебѣ блестящее положеніе въ свѣтѣ и, я думаю, ты не прочь перемѣнить свою скучную жизнь въ нашемъ домѣ на веселое свѣтское существованіе.
   -- Мнѣ нечего торопиться, отвѣчала Жоржета тѣмъ-же спокойнымъ тономъ; -- странно бросаться на шею первому встрѣчному.
   -- Боже мой, моя бѣдная Жоржета, ты, повидимому, не понимаешь, что, несмотря на твою молодость, красоту и богатство, ты не можешь браковать жениховъ, какъ другія молодыя дѣвушки.
   Г-жа Риккарди произнесла эти слова краснѣя и съ замѣтнымъ волненіемъ.
   -- Я тебя не понимаю, сказала Жоржета прежнимъ невозмутимымъ голосомъ.
   -- Несчастіе... поразившее наше семейство... нѣсколько лѣтъ тому назадъ...
   Голосъ г-жи Риккарди дрожалъ. Она остановилась въ надеждѣ, что дочь пойметъ ее на полусловѣ. Очевидно, ей было очень тяжело говорить о мрачномъ прошедшемъ, и еслибъ она, побуждаемая опасеніями, внушенными ей абатомъ, не чувствовала необходимости побороть сопротивленіе дочери, г-жа Риккарди никогда не затронула-бы предмета, о которомъ онѣ обѣ такъ долго старались умолчать. Съ другой стороны, она хотѣла убѣдиться, каковы были въ дѣйствительности мысли и воззрѣнія молодой дѣвушки относительно этой грустной драмы. Она надѣялась, что Жоржета проговорится и дастъ ей возможность узнать, какая опасность грозила ей съ этой стороны. Но Жоржета молчала, опустивъ глаза, и на ея лицѣ нельзя было ничего прочитать.
   Г-жа Риккарди, блѣдная и видимо тревожная, продолжала:
   -- Я говорю о процесѣ... о катастрофѣ, окончившей его. Этотъ скандалъ... можетъ оттолкнуть жениховъ отъ тебя.
   -- Ты хочешь сказать, произнесла тихо Жоржета, пристально смотря на мать,-- что немногіе захотятъ жениться на дочери человѣка, приговореннаго къ смертной казни?
   Г жа Риккарди вздрогнула.
   Мать и дочь съ минуту смотрѣли молча другъ на друга. Какъ-будто молнія блеснула въ ихъ глазахъ и первая поникла головой.
   -- Да, прошептала съ усиліемъ г-жа Риккарди.
   -- И я того-же мнѣнія, прибавила Жоржета.
   Г-жа Риккарди подняла голову и снова взглянула на дочь въ надеждѣ отгадать ея сокровенныя мысли. Но большіе черные глаза Жоржеты, устремленные на нее, смутили ее и она вторично отвернулась отъ дочери.
   Опять наступило тяжелое молчаніе.
   -- Хорошо, я подумаю, сказала, наконецъ, Жоржета прежнимъ спокойнымъ тономъ;-- спѣха нѣтъ.
   Г-жа Риккарди легко вздохнула при этомъ неожиданномъ результатѣ ихъ разговора, на который она нисколько не разсчитывала, и улыбка торжества появилась на ея губахъ.
   -- Отлично, сказала она живо,-- подумай и мы поговоримъ объ этомъ черезъ нѣсколько дней. Я увѣрена, ты тогда будешь во всемъ согласна со мною.
   Послѣ этого Жоржета перемѣнила разговоръ и начала говорить о туалетахъ.
   -- Кстати, сказала она,-- я хочу заказать Франсинѣ вышить мнѣ кисейное платье, которое я купила надняхъ. Это очень красиво и входитъ въ моду.
   -- Какого рода шитье ты хочешь сдѣлать? спросила г-жа Риккарди.
   -- Я сама не знаю. Мнѣ надо найти образецъ. Ахъ, да, я припоминаю, у тебя въ старину былъ прекрасный длинный бѣлый пеньюаръ. Я ребенкомъ восхищалась имъ. Онъ цѣлъ у тебя?
   -- Не знаю, у меня ихъ много.
   -- Покажи мнѣ ихъ всѣ. Я выберу.
   Г жа Риккарди, очень довольная успѣшнымъ окончаніемъ разговора о Флорестанѣ и желая сдѣлать пріятное дочери, повела ее тотчасъ въ свою комнату и обѣ онѣ начали рыться въ довольно богатомъ гардеробѣ итальянки.
   Жоржета старательно осматривала всѣ предметы, но не останавливалась ни на одномъ. Уже болѣе двадцати вышитыхъ вещей прошло черезъ ея руки и она каждую бросала со словами:
   -- Это не то.
   Наконецъ, ея зоркій взглядъ замѣтилъ въ углу ящика, подъ грудой старомодныхъ воротничковъ и рукавовъ, пожелтѣвшій отъ времени бѣлый пеньюаръ.
   Жоржета быстро схватила его и, развернувъ, воскликнула:
   -- Вотъ чего я искала.
   -- Это старина и, по-моему, вышивка вовсе не красива, сказала г-жа Риккарди, снова вздрагивая.
   -- Напротивъ, вышивка на этомъ пеньюарѣ удивительно хороша. Я помню, ты его иногда носила, когда мы жили въ Ссо.
   -- Можетъ быть, отвѣчала мать измѣнившимся голосомъ; -- я не знала, что онъ еще не брошенъ.
   -- О, у меня отличная память. Я его возьму. Благодарю тебя.
   Г-жа Риккарди протянула руку, чтобы взять обратно пеньюаръ.
   -- Я тебѣ возвращу его черезъ нѣсколько дней. Мнѣ только хочется показать шитье Франсинѣ.
   И съ этими словами Жоржета выбѣжала изъ комнаты съ своей добычей въ рукахъ.
   

ГЛАВА XLIII.
На-сторожѣ.

   Жоржъ Дельмонъ пришелъ въ улицу Консерваторіи, когда уже стемнѣло. И продолженіи нѣсколькихъ минутъ онъ ходилъ взадъ и впередъ подъ деревьями, отыскивая удобное мѣсто, откуда можно было-бы, незамѣтно для другихъ, наблюдать за всѣми, которые входили въ домъ или выходили изъ него.
   Прежде всего надо было узнать, дома-ли абатъ. Отецъ Жоржеты тщетно ломалъ себѣ голову, чтобы лайти приличный предлогъ войти къ абату или навести днемъ справку у сосѣдей. Наконецъ, случай помогъ ему.
   Поваренокъ изъ ресторана, находившагося напротивъ, вышелъ изъ своего заведенія съ корзинкой въ рукахъ и, подойдя къ двери абата Клодіопа, позвонилъ. Дельмонъ поспѣшно приблизился и увидалъ въ полуотворенную дверь рясу абата. Поваренокъ вошелъ въ домъ и черезъ минуту возвратился съ корзинкой, полной посуды; абатъ, очевидно, пообѣдалъ. Клодіонъ проводилъ его до порога, посмотрѣлъ ему вслѣдъ и заперъ дверь.
   "Хорошо, подумалъ Дельмонъ;-- теперь я увѣренъ, что увижу, если кто-нибудь придетъ къ нему или онъ самъ выйдетъ".
   И онъ сталъ ждать въ тѣни каштановыхъ деревьевъ, не боясь быть замѣченнымъ, такъ-какъ эта улица, особенно въ такое позднее время, была почти пустынна.
   Часы шли. Наступила ночь. Сосѣднія лавочки заперлись одна за другою и вскорѣ прекратился даже глухой шумъ громадныхъ колесъ дилижансовъ. Весь кварталъ погрузился въ безмолвный сонъ.
   Дверь маленькаго дома ни разу не отзорялась. Абатъ не выходилъ и никто не являлся къ нему.
   Тщетно Жоржъ не спускалъ глазъ съ оконъ, надѣясь замѣтить гдѣ-нибудь хоть лучъ свѣта и по этому признаку отгадать, спалъ-ли абатъ или еще не ложился. Весь домъ былъ мраченъ и безмолвенъ. Читатель помнитъ, что наружныя окна, кромѣ ставней, имѣли толстыя темныя занавѣси, такъ-что снаружи не было видно, если внутри и былъ свѣтъ. Наконецъ, Жоржъ осторожно подошелъ къ двери и приложилъ къ ней ухо. Ничего не было слышно.
   Какъ всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, чѣмъ долѣе Жоржъ ждалъ, тѣмъ болѣе онъ убѣждался, что въ этомъ домѣ скрывается ключъ къ открытію роковой тайны. Онъ вспоминалъ свою прошедшую жизнь и, благодаря свѣту, брошенному на нее печальными открытіями адвоката, все становилось въ ней ясно, кромѣ одного главнаго пункта, отъ котораго зависѣла вся его будущность: кто убилъ Иполита Риккарди?
   Вдругъ среди этихъ размышленій онъ почувствовалъ какую-то дрожь. Ему было холодно. Онъ машинально оглянулся. На горизонтѣ небо свѣтлѣло. Наступало утро. Онъ безсознательно провелъ на-сторожѣ цѣлую ночь.
   -- Неужели я ничего не узнаю? сказалъ онъ самъ себѣ съ удивленіемъ и злобой.-- Но вѣдь записка Франсины ясно назначала свиданіе!
   Мрачное отчаяніе овладѣло имъ; бросивъ послѣдній взглядъ на безмолвный, темный домъ абата, столь-же непроницаемый, какъ лицо Клодіона, онъ медленно удалился.
   "Однако, думалъ онъ,-- это не илюзія. Я самъ видѣлъ, какъ Франсина писала записку. Я держалъ ее въ рукахъ и въ ней ясно было назначено свиданіе. Нѣтъ, судьба рѣшительно меня преслѣдуетъ".
   Онъ уже входилъ въ улицу Ада, какъ вдругъ увидалъ передъ собой фигуру, которая заставила его вздрогнуть. Онъ бросился за нею.
   -- Это ея осанка и походка, сказалъ себѣ Жоржъ и ускорилъ шаги, чтобъ перегнать шедшую передъ нимъ женщину.
   Темный вуаль скрывалъ ея лицо; Дельмонъ уже начиналъ думать, что ошибся, какъ неожиданно одна прядь ея волосъ высвободилась изъ-подъ капюшона. Волосы ея были рыжіе.
   -- Нѣтъ сомнѣнія, сказалъ онъ,-- это Франсина. но какъ она попала сюда въ этотъ часъ? Значитъ, она была у абата. но какъ-же я не видалъ, когда она вошла въ домъ и вышла изъ него?
   Въ концѣ улицы Ада Франсина повернула въ улицу Абатаде-Лепэ. Жоржъ болѣе не слѣдовалъ за нею; онъ видѣлъ, что она нѣсколько разъ оборачивалась, и подумалъ, что излишне было возбуждать ея подозрѣніе.
   Онъ ее узналъ. Этого было для него достаточно.
   Онъ остановился и, послѣ минутнаго размышленія, возвратился къ обсерваторіи, спрашивая себя, куда выходилъ задній фасадъ дома, въ которомъ жилъ абатъ Клодіонъ.
   

ГЛАВА XLIV.
Пустопорожнее мѣсто.

   Читатель, конечно, пойметъ, что домъ, занимаемый абатомъ, выходилъ своимъ заднимъ фасадомъ на обширное пустопорожнее мѣсто, обнесенное рѣдкими полусгнившими досками, между которыми было очень легко пролѣзть. Въ самой-же стѣнѣ, служившей оградою дома, находилась дверь, давно заколоченная и, повидимому, никогда неупотреблявшаяся.
   Это пустопорожнее мѣсто окружали со всѣхъ сторонъ огороды и нигдѣ не было видно жилого зданія; проникнуть-же туда можно было совершенно незамѣтно по узкому переулку, очень мало посѣщаемому днемъ и совсѣмъ пустынному ночью.
   Вотъ путь, избранный Франсиной для посѣщенія абата Клодіона. Заколоченная дверь, покрытая пылью и паутиною, отворялась очень легко и неслышно на хорошо смазанныхъ петляхъ, стоило только пожать невидную снаружи пружину въ верхнемъ углѣ стараго замка.
   Спустя пять дней Жоржъ Дельмонъ, спрятавшись за нѣсколькими бревнами, наконецъ, увидалъ Франсину, которую онъ поджидалъ каждый вечеръ, въ полной увѣренности, что если она не вышла изъ парадной двери, то должна была выйти изъ задней, несмотря на всю ея видимую ветхость.
   Было 10 часовъ. Ночь была темная, безлунная. Газовый фонарь, стоявшій въ концѣ переулка, не освѣщалъ той части пустопорожняго мѣста, гдѣ находился Жоржъ.
   Франсина оглянулась по сторонамъ и, успокоенная царившими повсюду мракомъ и тишиной, поспѣшно прошла мимо Жоржа и исчезла за дверью, которая неслышно отворилась и затворилась за нею.
   Дельмонъ тотчасъ бросился къ двери и хотѣлъ отворить ее, но она не подавалась.
   Не смѣя стучать изъ боязни, чтобы Франсина не услыхала шума, такъ-какъ, несмотря на дубовую массивную дверь, слышны были за всю легкіе шаги молодой женщины, онъ припалъ ухомъ къ замку и сталъ прислушиваться.
   Сначала раздался звукъ мелкихъ камешковъ, брошенныхъ въ окно, потомъ заскрипѣла дверь. Очевидно, Франсина вошла въ домъ.
   Жоржъ снова старался отворить дверь, но она была очень массивна и всѣ его усилія были тщетлы.
   Онъ не слыхалъ, чтобъ Франсина ключомъ отворила дверь, и потому догадался, что, вѣроятно, замокъ былъ съ секретной пружиной; "продолженія четверти часа онъ дрожащими руками ощупывалъ всѣ неровности желѣзнаго заика, всѣ шапки гвоздей и цр. Но все это не привело ни къ чему. Дверь не хотѣла вылить своей тайны.
   Онъ остановился, наконецъ, въ отчаяніи. Крупныя капля пота выступили на его лбу. Руки его были въ крови.
   "Однако, я долженъ взойти, думалъ онъ;-- мнѣ надо узнать, надо услышать, надо видѣть, что тамъ дѣлается".
   Онъ почти машинально оглянулся.
   -- Доски! вдругъ воскликнулъ онъ.
   И, поднявъ съ большимъ усиліемъ одно изъ бревенъ, за которыми онъ прятался, Жоржъ поставилъ его къ стѣнѣ подъ косымъ угломъ и, цѣпляясь руками и ногами, вскарабкался по нему на стѣну. Ловкость и быстрота его движеній, повидимому, странно противорѣчили сѣдинамъ этого человѣка, но ему было только тридцать-семь лѣтъ и въ послѣднее время онъ велъ дѣятельную жизнь на пампасахъ Ла-Платы, укрощая дикихъ лошадей и охотясь арканомъ на буйволовъ.
   Очутившись на стѣнѣ, онъ искалъ себѣ точки опоры и едва не упалъ, огласивъ воздухъ полузаглушеннымъ стономъ.
   Вершина стѣны была унизана осколками бутылокъ, которые рѣзали ему руки и ноги. Но онъ преодолѣлъ физическія страданія. Онъ жаждалъ возвратить себѣ дочь и свое честное имя!
   Быть можетъ, онъ тутъ могъ найти способъ возстановить все потерянное! Онъ утвердился на стѣнѣ и столкнулъ бревно, которое грохнулось на кусты репейника, росшіе внизу. Самъ-же онъ спустился со стѣны на рукахъ и потомъ прыгнулъ на землю съ легкостью кошки.
   Проникнувъ за стѣну, онъ легко вздохнулъ и съ торжествомъ посмотрѣлъ на домъ абата, возвышавшійся въ трехъ шагахъ отъ него. Ничто не отдѣляло его теперь отъ этого дома.
   Войти въ него было немыслимо, но Жоржъ видѣлъ свѣтъ въ одномъ изъ оконъ второго этажа. Надо было добраться до этого окна, но какъ? По лѣстницѣ? Ея не было.
   Онъ взлѣзъ на карнизъ перваго этажа и хотѣлъ подняться на рукахъ до подоконника второго; по разстояніе до послѣдняго было слишкомъ велико.
   Однако, было-бы слишкомъ жестоко послѣ столькихъ усилій и почти достигнувъ цѣли, понести пораженіе. Онъ ощупью прошелъ вдоль маленькаго двора, въ надеждѣ найти что-нибудь, что помогдо-бы ему преодолѣть преграду. Но не сдѣлалъ онъ и десяти шаговъ, какъ наткнулся съ громкимъ трескомъ на какую-то громадную массу.
   Страхъ приковалъ его къ землѣ. Шумъ, вѣроятно, былъ услышанъ въ домѣ, потому что занавѣси на окнѣ распахнулись и показался на стеклѣ силуэтъ абата.
   "Я погибъ, подумалъ Жоржъ; -- если онъ увидитъ меня, я ничего не узнаю".
   Однако, свѣтъ, падавшій изъ окна на землю, обнаружилъ, что предметъ, на который наткнулся Жоржъ, была бездонная бочка, стоявшая у стѣны, но не совсѣмъ прижатая, такъ что въ пустомъ пространствѣ между бочкой и стѣной можно было спрятаться человѣку, не очень толстому.
   Жоржъ поспѣшно воспользовался этимъ тайникомъ въ ту самую минуту, когда абатъ, отворивъ окно, высунулъ голову; держа въ рукахъ лампу, онъ сталъ зорко осматривать внутренній дворикъ.
   

ГЛАВА XLV.
За занавѣсями.

   Дворъ былъ маленькій, четырехугольный и, кромѣ бочки, за которой пріютился Дельмонъ, на немъ не было ничего.
   Абатъ старательно осмотрѣлъ всѣ углы.
   -- Это вѣрно какая-либудь кошка соскочила на бочку или спихнула камень съ крышки, сказалъ онъ.
   Но все-же онъ еще съ секунду остался въ окнѣ, внимательно прислушиваясь и всматриваясь въ темноту.
   Дельмонъ сдерживалъ свое дыханіе и боялся., чтобъ не услышали біеніе его сердца.
   Наконецъ, абатъ медленно удалился, затворилъ окно и опустилъ занавѣси.
   Впродолженіи четверти часа Дельмонъ оставался неподвижнымъ въ своемъ убѣжищѣ, не смѣя пошевельнуться отъ страха, чтобъ абатъ не замѣтилъ его изъ-за занавѣсей или не вздумалъ сойти внизъ. Но абатъ нигдѣ не показывался.
   Наконецъ, Жоржъ вышелъ изъ своей засады и, осторожно перетащивъ бочку подъ окно, взлѣзъ на нее. Теперь онъ могъ достать подоконникъ второго втажа и настолько подняться на рукахъ, чтобъ лицо его стало въ уровень съ пижпимъ звеномъ окна.
   Онъ съ минуту погрузился въ глубокую думу. Все его хладнокровіе вернулось къ нему. Онъ могъ оставить на камнѣ слѣды крови и потому надѣлъ перчатки. Потомъ схватился руками за подоконникъ и притянулся, какъ мы уже сказали, къ нижнему звену окна, но въ этомъ положеніи онъ могъ держаться не болѣе двухъ минутъ.
   Сначала занавѣси мѣшали ему видѣть, что дѣлалось въ комнатѣ, по вскорѣ онъ замѣтилъ случайную скважину между занавѣсью и стѣной, чрезъ которую видна была часть кабинета абата.
   Прямо противъ окна сидѣлъ въ креслѣ у своего стола абатъ Клодіонъ. Его костлявое, худое лицо лихорадочно горѣло. Глаза блестѣли, а толстыя, сладострастныя губы дрожали. Онъ жадно смотрѣлъ въ уголъ комнаты, который не былъ видѣнъ Дельмону.
   Абатъ былъ одинъ. Удивленіе Жоржа не знало границъ. Что сталось съ Франсиной? Куда она ушла? На что смотрѣлъ абатъ съ такой жаждой?
   Усталость заставила Жоржа спуститься на землю. Но въ ту-же минуту онъ услыхалъ скрипъ шаговъ, шумъ отодвинутаго стула и смутный говоръ двухъ голосовъ. Очевидно, кто то вошелъ или возвратился въ комнату.
   Жоржъ немедленно занялъ снова свой обсерваціонный пунктъ и не повѣрилъ своимъ глазамъ. Такое странное зрѣлище представилось ему.
   Абатъ стоялъ, прислонясь къ стѣнѣ. Противъ него виднѣлась женщина въ бальномъ туалетѣ, съ открытой до невозможности шеей, обнаженными руками и распущенными волосами, которые падали золотымъ ослѣпительнымъ дождемъ на бѣлыя атласныя плечи. На ея длинномъ, гибкомъ горлѣ красовалось ожерелье, а на рукахъ сверкали браслеты. Одной рукой она приподнимала спереди свое бѣлое шелковое платье, убранное пунцовыми лентами и гирляндами цвѣтовъ, такъ что ея маленькая нога въ ажурномъ розовомъ чулкѣ и атласной туфлѣ соблазнительно манила къ себѣ.
   Глаза абата Клодіона метали искры. Его трясла лихорадочная дрожь и дикая, животная страсть искажала грубыя черты его лица. Страшно было смотрѣть на пого.
   -- Да, да, бормоталъ онъ глухимъ голосомъ и скрежеща зубами, какъ сатиръ,-- ты великолѣпна! Ты просто герцогиня, принцеса!
   И, бросившись на Франсину, онъ схватилъ ее своими длинными, худыми, мощными руками.
   Жоржъ Дельмонъ опустился на землю и поставилъ на мѣсто бочку. Теперь ему надо было выйти.
   Онъ думалъ только, какъ-бы открыть тайну абата, полагая, что съ такимъ орудіемъ въ рукахъ онъ будетъ въ состояніи заставить его высказать всю правду и дать ему средства къ блестящему возстановленію своей чести. Но того, что онъ видѣлъ, было недостаточно. Онъ не зналъ, какъ и почему Франсина попала во власть абата. Сама Франсина должна была знать всю подноготную этого человѣка. Слѣдовательно, прежде всего надо было допросить ее, а потомъ уже съ помощью Штейнбока извлечь наибольшую пользу изъ этого открытія.
   -- Наконецъ-то я поймалъ его! Теперь онъ у меня не увернется! говорилъ себѣ Жоржъ съ торжествомъ.
   Однако еслибъ абатъ зналъ, что его накрыли, или только имѣлъ-бы подозрѣніе, то онъ могъ отпарировать подготовлявшійся ему ударъ. Поэтому Дельмону необходимо было уйти незамѣтнымъ образомъ и уничтожить свои слѣды. Но это было очень трудно.
   Онъ осмотрѣлъ извнутри замокъ въ двери стѣны, но по-прежнему не нашелъ секретной пружины.
   Ночь клонилась къ концу. Вскорѣ уже должно было настать утро.
   Вдругъ онъ услыхалъ шаги по лѣстницѣ. Дверь дома отворилась. Дельмонъ прижался къ стѣнѣ, неподвижный и похолодѣвъ, какъ мертвый. Было темно, онъ одѣтъ былъ весь въ черномъ. Быть можетъ, его не замѣтятъ!
   Франсина вышла, закутанная въ длинную шаль и съ вуалемъ на лицѣ. Она была одна. Дельмонъ вздохнулъ легко. Утомленный абатъ, вѣроятно, уже спалъ.
   Она быстро прошла черезъ дворикъ, не замѣтивъ Дельмона, котораго почти задѣла платьемъ. Она подошла къ двери въ стѣнѣ, пожала замокъ и дверь отворилась. Она переступила черезъ порогъ и хотѣла затворить за собою дверь, но Жоржъ схватилъ ее неожиданно за руку.
   Она обернулась. Увидавъ, что какой-то человѣкъ выходитъ съ нею изъ внутренняго дворика, она вскрикнула.
   Дельмонъ зажалъ ей ротъ.
   -- Молчите! сказалъ онъ шопотомъ,-- или вы погибли!
   Она высвободилась изъ его рукъ и даже сквозь вуаль было ясно видно, какъ она поблѣднѣла отъ страха.
   Дельмонъ тихонько затворилъ дверь.
   -- Я не врагъ вашъ, сказалъ онъ;-- дайте мнѣ нашу руку и пойдемте отсюда.
   -- Кто вы? Что вамъ отъ меня надо? прошептала Франсина.
   -- Можетъ быть, я вашъ другъ. Во всякомъ случаѣ, я васъ знаю, Франсина Дюранъ.
   Молодая женщина вздрогнула.
   -- Меня зовутъ иначе, сказала она нерѣшительнымъ голосомъ:-- зачѣмъ вы меня называете Дюранъ?
   -- Зачѣмъ? Потому, что жена всегда носитъ фамилію своего мужа, и Франсину Ледюкъ нельзя иначе звать, какъ Франсиной Дюранъ.
   -- Молчите, ради Бога!
   -- Такъ пойдемте со мною.
   И, предложивъ ей руку, Жоржъ Дельмонъ увлекъ ее за собою. Она не сопротивлялась,
   

ГЛАВА XLVI.
Стычки.

   Г-жа Риккарди была въ восторгѣ, что Жоржета такъ хорошо приняла ея предложеніе о бракѣ, и поспѣшила передать эту радостную вѣсть абату Клодіону. Но абатъ зналъ лучше матери, какія чувства наполняли сердце молодой дѣвушки, и потому онъ очень удивился ея покорности.
   Донесенія Франсины, его собственныя наблюденія и самая логика событій вполнѣ убѣждали его во взаимной любви Жоржеты и Оливье. Конечно" онъ былъ увѣренъ, что ему удастся разлучить молодыхъ людей, пустивъ въ ходъ всѣ средства, которыми располагаютъ католическіе патеры, но онъ ожидалъ сопротивленія, борьбы со стороны Жоржеты и слишкомъ легкій успѣхъ возбуждалъ въ немъ живѣйшее безпокойство. Однако, онъ не обнаружилъ ни этого безпокойства, ни удивленія, а только посовѣтовалъ г-жѣ Риккарди не терять времени и воспользоваться удобнымъ случаемъ для скорѣйшаго окончанія этого дѣла.
   Спустя недѣлю г-жа Риккарди, оставшись наединѣ съ Жоржетой, объявила ей, что Жюль Флорестанъ офиціально просилъ ея руки.
   -- Какъ! это серьезно? спросила Жоржета спокойно.
   -- Совершенно серьезно.
   -- Я никогда этого не подумала-бы..
   -- Ты нисколько его не поощряла и твоя холодность мѣшала ему высказать тебѣ свои чувства. Впрочемъ, онъ поступилъ очень
   прилично, обратившись сначала ко мнѣ съ своимъ предложеніемъ, такая деликатность съ его стороны можетъ только заставить насъ еще болѣе уважать его.
   -- Что-же ты ему отвѣчала?
   -- То, что я должна была отвѣтить: что егл предложеніе дѣлаетъ намъ честь, что я тебѣ передамъ его и что...
   -- И что, мама?
   -- Что я не сомнѣваюсь въ твоемъ удовлетворительномъ отвѣтѣ.
   -- Ты, можетъ быть, слишкомъ поторопилась.
   -- Нѣтъ, я имѣла на это полное право послѣ нашего разговора. Вѣдь ты согласилась со мною, что г. Флорестанъ -- лучшая для тебя партія.
   -- Но я вовсе не хочу выйти замужъ.
   -- Вотъ твой отвѣтъ вовсе ужь не серьезный, и если у тебя нѣтъ другихъ причинъ къ отказу, то... это дѣло рѣшенное.
   -- Развѣ такой спѣхъ?
   -- Конечно, отвѣчала г-жа Риккарди, подстрекаемая спокойствіемъ молодой дѣвушки; -- онъ ждетъ отвѣта. Зачѣмъ его мучить? Я также сочла бы себя счастливой, еслибъ судьба твоя была обезпечена.
   -- По несчастью, я не люблю г. Флорестана.
   -- Ты его полюбишь, а онъ уже любитъ тебя. Къ тому-же, повѣрь мнѣ, что браки по любви не самые счастливые. Бракъ гораздо болѣе серьезное дѣло, чѣмъ любовь,
   -- Но если мужъ любитъ, а жена нѣтъ, какъ въ настоящемъ случаѣ, то могутъ произойти большія непріятности.
   Жоржета произнесла эти слова такимъ страннымъ, хотя и спокойнымъ тономъ, что г-жа Риккарди невольно съ большимъ вниманіемъ, посмотрѣла на дочь. Жоржета-же, казалось, этого не замѣтила.
   -- Это не отвѣтъ, сказала г-жа Риккарди послѣ нѣкотораго молчанія;-- я дозволила г. Флорестану ухаживать за тобою и ты знаешь, какъ я желаю этого брака, блестящаго во всѣхъ отношеніяхъ.
   Жоржета молчала.
   -- Однакожъ, я не намѣрена слишкомъ торопить тебя, прибавила мать, вспоминая, что опасно было возбуждать духъ сопротивленія въ молодой дѣвушкѣ.
   Въ тотъ-же день Штейнбокъ заѣхалъ къ г-жѣ Риккарди съ своимъ сыномъ.
   По лицу Жоржеты Оливье понялъ, что она хотѣла поговорить съ нимъ наединѣ; онъ пригласилъ ее пойти съ нимъ въ садъ, чтобъ собрать букетъ для его матери. Молодые люди отправились туда.
   -- Что случилось? спросилъ съ жаромъ Оливье, какъ только они остались одни.
   -- Г. Флорестанъ сдѣлалъ предложеніе.
   -- Я былъ въ этомъ увѣренъ, воскликнулъ съ сердцемъ Оливье;-- но когда и какъ?
   -- Моя мать только-что сказала мнѣ объ этомъ, и я, исполняя свое обѣщаніе, передаю тебѣ ея слона.
   -- Что-же ты отвѣчала?
   -- Что не желаю выйти замужъ.
   -- А мать настаивала?
   -- Сначала да, а потомъ дала мнѣ время на размышленіе.
   -- Такъ что-жь?
   -- Какъ что-жь?
   -- Послушай, Жоржета, ты знаешь, что я готовъ освободить тебя отъ этого господина, какъ только онъ станетъ помѣхой...
   -- Избави Богъ! воскликнула Жоржета.-- Пожалуйста безъ скандаловъ. Я знаю, какъ мнѣ слѣдуетъ поступить, я такъ и поступлю.
   -- Однако, намъ надо на чемъ-нибудь остановиться, сказалъ Оливье;-- умоляю тебя, позволь мнѣ переговорить съ моимъ отцомъ. Согласись быть моею женою. О, еслибы ты только знала, какъ я тебя люблю, прибавилъ онъ съ пламенной страстью,-- и какъ я страдаю.
   Жоржета подняла на него свои большіе глаза и положила свои маленькія руки на его ладонь.
   -- Я тебя люблю такъ-же, какъ ты меня любишь, а страдаю болѣе тебя, отвѣчала она нѣжно.
   -- Ты страдаешь! Ты страдаешь! воскликнулъ Оливье дрожащимъ голосомъ.
   -- Да, и очень страдаю, отвѣчала молодая дѣвушка и на лицѣ ея, обыкновенно спокойномъ, выразилось столько тревожной тоски, что Оливье испугался.
   -- Что съ тобою? воскликнулъ онъ;-- скажи мнѣ.
   -- Не могу.
   -- Что случилось, Жоржета? Что мнѣ дѣлать?
   -- Ждать.
   -- Ждать, все ждать! развѣ я могу ждать, когда ты несчастна, когда моя кровь кипитъ при видѣ...
   -- А я жду.
   -- Чего же ты ждешь?
   Молодая дѣвушка молчала.
   -- Узнала ты что-нибудь новаго? Открыла ты...
   -- Не спрашивай, я не могу тебѣ отвѣтить.
   -- Но ты поклялась мнѣ все сказать.
   -- Я тогда могла это обѣщать. Я была свободна и отъ меня все зависѣло.
   -- А теперь?
   -- Я не имѣю права теперь говорить.
   Она остановилась, блѣдная, едва переводя дыханіе. Оливье видѣлъ, какъ тревожно подымалась ея грудь, и чувствовалъ, какъ похолодѣли ея руки.
   Онъ никогда не видалъ ее въ такомъ состояніи, и его глубоко потрясло это зрѣлище внутренней борьбы, которую она умѣла скрывать до сихъ поръ съ геройскимъ самоотверженіемъ.
   -- Но ты все-же меня любишь? воскликнулъ онъ съ наивнымъ эгоизмомъ влюбленнаго, для котораго любовь выше всего,-- и ты не выйдешь замужъ ни за кого, кромѣ меня?
   -- Шшъ! идутъ. предупредила она.
   Въ эту минуту Штейнбокъ и г-жа Риккарди показались въ алеѣ не вдалекѣ отъ нихъ.
   Съ необыкновеннымъ усиліемъ Жоржета приняла свой обычный спокойный видъ и, нагнувшись къ Оливье, лицо котораго сохранило еще слѣды волненія, она прошептала съ нѣжной мольбой:
   -- Прошу тебя, будь терпѣливъ и слушайся меня.
   Молодой человѣкъ покорно опустилъ голову, хотя ему это стоило очень дорого. Его сердце, раздираемое тревожными опасеніями, жаждало подробныхъ объясненій, и только любовь придавала ему силы побѣдить нетерпѣливую страсть и слѣпо повиноваться любимой дѣвушкѣ.
   -- Ну, спросилъ Штейнбокъ, подходя къ нимъ,-- готовъ букетъ?
   -- Вотъ онъ, отвѣчала Жоржета, указывая на цвѣты, которые держалъ Оливье.
   -- Вы погубили всѣ розы въ саду и даже похитили у нихъ ихъ цвѣтъ, сказалъ адвокатъ, смѣясь и пристально смотря на молодую дѣвушку.
   Дѣйствительно, Жоржета была краснѣе обыкновеннаго, а замѣчаніе адвоката заставило ее окончательно побагровѣть.
   -- Г-жи Штейнбокъ здѣсь нѣтъ, прибавилъ онъ,-- и потому я долженъ поблагодарить васъ за нее.
   И онъ нѣжно поцѣловалъ ее въ лобъ.
   Прощаясь съ Жоржетой, Оливье грустно посмотрѣлъ на нее. Она приложила палецъ къ своимъ губамъ и въ этомъ граціозномъ жестѣ было столько-же нѣжной ласки, сколько благоразумнаго предостереженія.
   

ГЛАВА XLVII.
Перемѣна фронта.

   На слѣдующій четвергъ, по обыкновенію, явился Жюль Флорестанъ въ сопровожденіи неизбѣжнаго абата Клодіона, который хотѣлъ самъ убѣдиться, хорошо-ли ухаживаетъ за Жоржетой покровительствуемый имъ молодой человѣкъ. Флорестанъ зналъ черезъ него, что Жоржета выслушала извѣстіе о его предложеніи безъ гнѣвнаго протеста и что поэтому онъ могъ считать свой успѣхъ обезпеченнымъ.
   Жоржета приняла его, какъ всегда, съ холодной учтивостью. Однако, онъ замѣтилъ, что она теперь не избѣгала остаться съ нимъ наединѣ, а, напротивъ, какъ-бы искала случая поговорить съ нимъ съ глазу на глазъ. Онъ видѣлъ въ этомъ хорошее предзнаменованіе и чувствовалъ, что наступила минута личнаго объясненія.
   Флорестанъ, какъ помнитъ читатель, нисколько не дорожилъ этимъ бракомъ, но онъ не могъ не согласиться на него. Онъ былъ совершенно въ рукахъ абата и хотя не понималъ тайной цѣли, къ которой стремился Клодіонъ, добиваясь этого брака, но все-же слѣпо повиновался его волѣ изъ боязни, чтобъ абатъ, знавшій его роковую тайну, не погубилъ его безвозвратно.
   Въ концѣ вечера, пользуясь удобной минутой, когда, повидимому, никто не обращалъ на нихъ вниманія, Флорестанъ подошелъ къ Жоржетѣ, которая, въ свою очередь, какъ-бы ждала его, и сѣлъ подлѣ нея съ любезной улыбкой на своемъ пожелтѣвшемъ, суровомъ, плоскомъ лицѣ.
   Хотя онъ не любилъ Жоржеты и подчинялся этому браку, какъ наказанію или, по крайней мѣрѣ, искупленію за его ужасное прошлое, Флорестанъ не могъ не любоваться красотою молодой дѣвушки и въ ея присутствіи онъ чувствовалъ какую-то робость, которая была не безъ прелести.
   Жоржета слушала его объясненіе совершенно спокойно. Она не опускала глазъ, не краснѣла и вообще не прибѣгала къ обычнымъ ужимкамъ молодой дѣвушки въ подобномъ положеніи, и онъ принялъ это за безмолвное согласіе.
   -- Мама меня предупредила, сказала Жоржета очень медленно, выслушавъ Флорестана.
   -- И г-жа Риккарди подала мнѣ надежду, что я не получу отъ васъ отказа.
   -- Значитъ, она не поняла моего отвѣта, сказала Жоржета тѣмъ-же тономъ; -- я прямо ей объявила, что не хочу еще выходить замужъ, и надѣялась, что она предупредитъ васъ.
   -- Но ни она, ни я не поняли вашъ отвѣтъ въ смыслѣ отказа.
   -- Однако, это безусловный отказъ, г. Флорестанъ.
   -- О! воскликнулъ онъ, пораженный этимъ неожиданнымъ и рѣзкимъ отвѣтомъ; -- позвольте мнѣ надѣяться, что это не послѣднее ваше слово.
   -- Нѣтъ, послѣднее, и я желала-бы, чтобъ вы не имѣли насчетъ этого ни малѣйшаго сомнѣнія.
   Флорестанъ пришелъ въ тупикъ. Онъ съ удивленіемъ смотрѣлъ на молодую дѣвушку, столь тихую на взглядъ и хорошо воспитанную, которая, однако, говорила такъ рѣшительно и рѣзко.
   -- Я прибавлю еще, г. Флорестанъ, продолжала она, видя его недоумѣніе,-- что вы заслужите мою благодарность, если не будете настаивать, пользуясь поддержкой моей матери.
   Флорестанъ чувствовалъ себя оскорбленнымъ и униженнымъ. Какъ, эта дѣвчонка, дочь преступника, приговореннаго къ смертной казни, позорно отказывала ему? Вся желчь въ немъ поднялась, онъ позеленѣлъ и прикусилъ себѣ губу.
   -- Вы просите невозможнаго, сказалъ онъ; -- вы все-же позволите мнѣ надѣяться... впослѣдствіи перемѣна въ вашихъ чувствахъ...
   -- Нѣтъ, перемѣны не будетъ.
   -- Вы слишкомъ жестоки!
   -- Я откровенна. Вы можете мнѣ причинить много горя и заставить меня прибѣгнуть къ крайнимъ мѣрамъ, чего я не желала-бы. Поэтому я еще разъ спрашиваю васъ: хотите-ли вы заслужить мою благодарность? Вы молчите? Хорошо. Я васъ понимаю и сожалѣю столько-же ради васъ, сколько и ради себя.
   Она встала, но безъ малѣйшаго гнѣва, поклонилась и медленно пошла къ группѣ пожилыхъ дамъ, окружавшихъ г-жу Риккарди.
   "Какая птица!' подумалъ Флорестанъ, смотря ей вслѣдъ;-- чортъ-бы побралъ мерзавцевъ, по милости которыхъ я съѣлъ такую оплеуху".
   И онъ бросилъ злобный взглядъ въ ту сторону, гдѣ стоялъ абатъ Клодіонъ, но замѣтивъ, что абатъ слѣдитъ за нимъ, онъ поспѣшно отвернулся.
   -- Если я на ней женюсь, то она за это дорого заплатитъ, сказалъ онъ сквозь зубы и направился къ патеру, который собирался уйти, чтобъ поскорѣе узнать о результатѣ его разговора съ Жоржетой.
   -- Ну, что-же, вы съ ней говорили? спросилъ абатъ, когда они вышли на улицу.
   -- Да.
   -- И она отвѣчала?
   -- Отказомъ.
   Абатъ не выразилъ никакого удивленія.
   -- Она мнѣ безусловно и рѣзко отказала, прибавилъ Флорестанъ.
   -- Повторите мнѣ слово въ слово вашъ разговоръ.
   Флорестанъ повиновался съ нѣкоторымъ удовольствіемъ, такъ-какъ его неудача уничтожала планы абата.
   -- Она сказала, что будетъ вынуждена прибѣгнуть къ крайнимъ мѣрамъ? повторилъ абатъ.
   -- Да, но я не понялъ хорошо...
   -- Я понялъ. Эта угроза касается не васъ, а ея матери.
   -- Какимъ образомъ?
   -- Не ваше дѣло, отвѣчалъ сухо Клодіонъ.
   Флорестанъ еще болѣе поблѣднѣлъ при этомъ оскорбительномъ отвѣтѣ.
   Абатъ молчалъ, погруженный въ тяжелую думу.
   -- У нея, очевидно, любовникъ, сказалъ Флорестанъ черезъ нѣсколько минутъ.-Я это отгадалъ тотчасъ, какъ увидѣлъ г. Штейнбока, и васъ предупредилъ.
   Абатъ ничего не отвѣчалъ и продолжалъ думать.
   -- Что-же мнѣ, наконецъ, дѣлать? спросилъ Флорестанъ внѣ себя отъ сдержаннаго гнѣва.
   Абатъ поднялъ голову.
   -- Продолжайте, сказалъ онъ рѣзко;-- вы женитесь на дѣвицѣ Дельмонъ, за это я ручаюсь.
   

ГЛАВА XLVIII.
Битва.

   Жоржета сидѣла въ своей комнатѣ.
   Одна, вдали отъ постороннихъ взглядовъ, она казалась очень грустной и убитой. Ея блѣдность и заплаканные глаза, окруженные черной полосой, ясно доказывали, какъ тяжело было переносить мучительную борьбу этому ребенку, преждевременно сдѣлавшемуся женщиной, благодаря жестокимъ испытаніямъ, выпавшимъ на ея долю. Опустивъ голову и откинувшись на спинку кресла, она погрузилась въ свои мрачныя мысли.
   Неожиданно дверь отворилась и вошла г-жа Риккарди.
   Жоржета быстро вскочила и посмотрѣла на мать, точно очнувшись отъ страшнаго сна.
   Съ перваго взгляда она поняла, въ чемъ дѣло. Г-жа Риккарди казалась угрюмѣе обыкновеннаго и выраженіе ея лица обнаруживало полусдержанное негодованіе.
   Она только-что говорила съ абатомъ Клодіономъ, который передалъ ой отвѣтъ Жоржеты Флорестану и старался всѣми силами возбудить въ ней ея эгоистическія чувства, личныя опасенія, ненависть къ Штейнбоку, и хотя скрытую, но очевидную антипатію къ дочери. Мы уже сказали, что она не любила Жоржету и не могла ее любить. Прямая, искренняя натура молодой дѣвушки рѣзала ей глаза, какъ непріятный контрастъ съ ея собственнымъ характеромъ. А поклоненіе Жоржеты памяти отца окончательно оттолкнуло отъ нея мать. Дѣйствительно, эти двѣ женщины въ сущности были врагами: одна, зная невинность мужа, допустила судъ приговорить его къ смертной казни, когда она могла спасти его однимъ словомъ, и, спустя пятнадцать мѣсяцевъ, считая себя вдовой, вышла замужъ за главнаго свидѣтеля со стороны обвиненія, а Другая стремилась всѣми силами доказать невиновность отца.
   Убѣдясь изъ словъ абата, что Штейнбокъ не поддался обману, открылъ ея преступное прошедшее и еще недавно, вмѣстѣ съ Жоржетой, производилъ дознаніе на мѣстѣ преступленія, г-жа Риккарди рѣшилась окончательно уяснить, въ какомъ положеніи она находилась относительно своей дочери, которую теперь считала своимъ злѣйшимъ врагомъ и опаснѣйшей помѣхой.
   -- Я рѣшительно не понимаю твоего поведенія, сказала она голосомъ, предвѣщавшимъ грозу,-- и очень желала-бы выслушать твое оправданіе.
   -- Въ чемъ дѣло, мама? спросила Жоржета спокойнымъ, но грустнымъ тономъ.
   -- Въ чемъ дѣло? повторила ея мать: -- ты очень хорошо знаешь. Дѣло идетъ о твоемъ бракѣ съ г. Флорестаномъ... Правда-ли, что ты ему отказала въ очень рѣзкихъ выраженіяхъ?
   -- Я ему сказала, что не желаю выйти замужъ и прошу его отказаться отъ всякихъ притязаній на мою руку.
   -- И ты это сдѣлала, не спросивъ и даже не предупредивъ меня? А я, твоя мать, единственное лицо, имѣющее право рѣшить этотъ вопросъ, сказала ему, что я и ты согласны на его предложеніе. Вотъ странное, невозможное, немыслимое поведеніе!
   Эти слова она произнесла громко и скоро, очевидно, желая напускнымъ гнѣвомъ побороть худо скрываемую робость.
   -- Я не понимаю твоего удивленія, отвѣчала Жоржета,-- я тебя предупредила...
   -- Никогда.
   -- А если ты обѣщала что-нибудь г. Флорестану, продолжала съ спокойной рѣшимостью Жоржета,-- то ты сама виновата, я тебя на это не уполномочивала.
   -- Не уполномочивала! Не уполномочивала! Теперь мнѣ надо уполномочіе дочери! Я безъ нея не знаю, какъ поступать! Вотъ къ чему ведетъ безвѣріе и духъ независимости, духъ противодѣйствія! Теперь дѣти повелѣваютъ, а родители должны повиноваться.
   -- Зачѣмъ-же ты спросила у меня мое мнѣніе, если оно не должно было имѣть никакой силы?
   -- Я не спрашивала твоего мнѣнія. Я предупредила тебя съ материнской любовью, что очень желала-бы этого брака,-- кажется, было довольно. Но если ты вынудишь меня, то я, пользуясь своими правами, начну требовать слѣпого повиновенія.
   -- Какъ, даже если я скажу тебѣ: "Мама, я не люблю г. Флорестана, онъ мнѣ не нравится и этотъ бракъ составитъ несчастье всей моей жизни. Умоляю тебя, не настаивай "?
   -- Это все вздоръ. Г. Флорестанъ представляетъ всѣ гарантіи хорошаго мужа. Онъ пригоденъ тебѣ во всѣхъ отношеніяхъ и я не намѣрена уступать капризу глупой дѣвчонки.
   Прося мать пожалѣть ее, Жоржета смотрѣла ей прямо въ глаза съ болѣзненнымъ трепетомъ и какъ-бы старалась прочесть въ нихъ хоть блѣдный лучъ материнской любви, который тотчасъ ее обезоружилъ-бы. Но отвѣтъ г-жи Риккарди окончательно уничтожилъ всѣ ея сомнѣнія. Она выпрямилась во весь ростъ, блѣдная, рѣшительная. Глаза ея сверкали."
   -- Это не слова любящей матери, сказала она.
   -- Это слова матери, которая требуетъ повиновенія.
   Г-жа Риккарди, казалось, забыла всѣ свои опасенія и начинала горячиться. Абатъ совѣтовалъ ей быть твердой и ея итальянская натура побуждала ее къ суровой грубости, разъ она вышла изъ своей обычной апатіи. Одна мысль теперь руководила ею: удалить дочь, сдѣлать ее неопасной черезъ бракъ, который, по словамъ абата, былъ ея единственнымъ спасеніемъ.
   -- Я тебѣ сказала, продолжала Жоржета,-- что мнѣ нечего торопиться, я еще очень молода. Я подожду и сама выберу себѣ мужа, потому что для брака необходимо мое согласіе.
   -- Ждать! Выбирать! Да никто другой тебя не захочетъ! воскликнула г жа Риккарди, выходя изъ себя и рѣшившись во что бы то ни стало сломить непослушную дочь.
   -- Не знаю.
   -- А я знаю. Хочешь доказательствъ? Оливье приходитъ сюда почти каждый день. Его отецъ твой другъ, а не мой, прибавила она съ горечью и злобой;--.кажется, естественно было подумать о тебѣ. Нѣтъ, ему и въ голову не пришло жениться на тебѣ.
   -- А еслибъ ему пришло это въ голову? спросила тихо Жоржета, послѣ минутнаго размышленія,
   -- Еслибъ пришло, то я ему отказала-бы, я прогнала-бы его! воскликнула г-жа Риккарди, впервые высказывая свою ненависть къ адвокату и его сыну.
   -- Отчего?
   -- Потому, что я знаю, какое дурное вліяніе они оба, отецъ и сынъ, имѣли на тебя. Потому, что они меня ненавидятъ. Потому, что мнѣ надоѣли ихъ покровительственныя заботы о тебѣ, очень обидныя для меня, твоей матери. Потому, что я презираю ихъ мнѣнія и вѣрованія. Потому, что они, враги католицизма, свободные мыслители, возстановили тебя противъ меня. Потому, что Штейнбокъ не перестаетъ злоумышлять противъ меня съ самой... смерти моего перваго мужа.
   Эти неосторожныя нападки на Штейнбока и Оливье задѣли за живое молодую дѣвушку и оскорбили ее въ сто разъ болѣе, чѣмъ все, что ея мать могла-бы сказать лично противъ нея. Вся ея любовь къ Оливье отхлынула у нея отъ сердца къ мозгу.
   -- Какъ! ты ненавидѣла моего отца, если ты такъ не любишь его и моихъ друзей! воскликнула Жоржета, совершенно забывшись.
   Г-жа Риккарди бросилась на дочь, блѣдная отъ гнѣва; черные глаза ея грозно сверкали.
   -- Берегись! прошипѣла она сквозь зубы,-- я не обязана давать тебѣ отчета. Скажи еще одно слово -- и я не велю пускать сюда этихъ людей, которыхъ я ненавижу. Слышишь, я ихъ ненавижу. И ты ихъ никогда болѣе не увидишь. Мы посмотримъ, кто здѣсь господинъ: они или я.
   -- Я такъ-же преступна, какъ они, отвѣчала Жоржета громкимъ голосомъ;-- мы вмѣстѣ стремимся доказать невиновность моего отца.
   -- Невиновность твоего отца! Вотъ мы и договорились! Такъ вы хотите найти доказательство его невиновности? Ищите, ищите! Но ты ничего по найдешь, на ты, ни кто иной! Прочти его процесъ, ты увидишь, какія улики были противъ него.
   И г-жа Риккарди, усмѣхнувшись, бросила вызывающій взглядъ на Жоржету.
   Молодая дѣвушка вынесла этотъ взглядъ и отвѣчала съ язвительной холодностью:
   -- Одна я ничего не найду. Но съ твоей помощью это будетъ легко. Ты вѣдь знаешь, что отецъ былъ невиновенъ, и ты можешь представить доказательства его правоты.
   

ГЛАВА XLIX.
Дознаніе Жоржеты.

   Г-жа Риккарди отскочила въ ужасѣ отъ своей дочери. Взволнованное лицо ея выражало столько изумленія и трепета, что Жоржета пожалѣла о неумолимости своего обвиненія.
   -- Я знаю... я... я знаю? бормотала г-жа Риккарди, пожирая глазами дочь.
   -- Послушай, мама, сказала Жоржета послѣ минутнаго молчанія, нѣжнымъ, глубоко-прочувствованнымъ тономъ,-- остановимся на этомъ. Не заставляй меня сказать то, что я хочу скрыть, столько-же для тебя, сколько и для себя. Вѣдь дѣло идетъ не объ отцѣ, а о моей сватьбѣ. Вмѣсто того, чтобъ поощрять ухаживаніе г. Флорестана, попроси его не преслѣдовать меня, Я не хочу, чтобы страшныя несчастія, которыя я предчувствую, были навлечены мною. Твоя дочь проситъ тебя въ послѣдній разъ: оставь этотъ разговоръ.
   И Жоржета простерла къ ней руки съ пламенной мольбой.
   Но г-жа Риккарди ничего не слышала, ничего не могла слышать. Обвиненіе Жоржеты было такъ опредѣленно и ясно, что она хотѣла во что-бы то ни стало узнать всю правду и измѣрить глубину той бездны, на краю которой она вдругъ очутилась. Говорила-ли Жоржета такъ положительно, зная дѣйствительно что-нибудь, или только желала заставить ее проговориться? Вали-ли основаны ея слова на какихъ-нибудь доказательствахъ или на однихъ предположеніяхъ?
   Жоржета поразила ее въ самое слабое ея мѣсто, и когда первое изумленіе прошло, она воскликнула внѣ себя отъ гнѣва:
   -- Ты обвиняешь меня, безчеловѣчная дочь! Ты хочешь погубить, опозорить меня! Нѣтъ, я заставлю тебя говорить!
   -- Умоляю тебя, мама... я сожалѣю, что у меня вырвались эти слова.
   -- Ты идешь на попятный, а я не желаю. Ты не хочешь говорить? Хорошо, я буду дѣйствовать. Ты мнѣ угрожаешь! Погоди, я тебя сломаю! Во-первыхъ, съ сегодняшняго дня я закрываю свой домъ Штейнбоку и его сыну. Они тебя возстановляютъ противъ меня и учатъ сопротивляться моей волѣ. Ты ихъ болѣе никогда не увидишь! Во-вторыхъ, ты выйдешь замужъ за г. Флорестана, потому что я этого хочу, потому что я не потерплю болѣе подъ своимъ кровомъ врага и шпіона. Ты меня понимаешь? Я такъ хочу. Ты меня еще не знаешь. Я всегда была добра съ тобою, и ты во зло употребляешь мою доброту. Но если ты думаешь угрожать моему счастію и быть мнѣ помѣхою въ жизни, то ты ошибаешься. Я тебя уничтожу.
   И г-жа Риккарди сдѣлала нѣсколько шаговъ по направленію къ своей дочери. Глаза ея метали пламя, губы дрожали, волосы развѣвались въ безпорядкѣ и вся ея фигура дышала бѣшеной злобой.
   Жоржета выпрямилась во весь ростъ. Угрозы и насиліе возбуждали въ ней только пламенное сопротивленіе. Она молча смотрѣла на свою мать и блѣдное лицо ея обнаруживало страшную борьбу, происходившую въ ея сердцѣ. Ясно было, что какое-то слово жгло ея губы и просилось наружу.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, сказала она, наконецъ, и закрыла себѣ ротъ обѣими руками, какъ-бы желая удержать роковое слово,
   Г-жа Риккарди ничего не поняла и воскликнула:
   -- Ты не хочешь говорить? Значитъ, ты ничего не знаешь. А! ты думаешь, что мнѣ ничего неизвѣстно? Ты ошибаешься. Хочешь, я тебѣ скажу, гдѣ ты была три недѣли тому назадъ? Ты была въ Ссо, съ Штейнбокомъ и Оливье. Вы осмотрѣли весь домъ, отыскивая доказательства невиновности твоего отца. Вы ничего не нашли и никогда не найдете. Твой отецъ убилъ Иполита Риккарди. Да, онъ, онъ, онъ!
   -- Ты лжешь! воскликнула Жоржета страшнымъ голосомъ,-- ты лжешь! Онъ невиненъ и ты это знаешь. Подло обвинять его въ убійствѣ передо мною, дочерью. Ты предала его смерти и опозорила въ глазахъ всего свѣта, когда ты могла однимъ словомъ спасти его. Тебѣ этого не довольно, ты хочешь еще обезчестить его память въ глазахъ его собственной дочери. Ты хочешь, чтобы Жоржета Дельмонъ презирала Жоржа Дельмона, чтобы она отвернулась отъ него и измѣнила ему такъ-же, какъ ты!
   Жоржета преобразилась. Борьба въ ней была окончена. Она вся теперь отдалась дикой ярости и пламенной любви къ отцу.
   Г-жа Риккарди была поражена энергіей и рѣшимостью дочери. Она смотрѣла на нее недвижимо и притаивъ дыханіе. Грозный голосъ молодой дѣвушки проникалъ до глубины ея совѣсти, усыпленной эгоизмомъ и ханжествомъ.
   -- Ты хочешь, чтобъ я говорила... хорошо, я буду говорить, продолжала Жоржета,-- Да, я была въ Ссо и произвела тамъ дознаніе, которое судъ не съумѣлъ сдѣлать. Я открыла тайну и знаю все.
   -- Ты открыла тайну, ты знаешь все! повторила г-жа Риккарди, позеленѣвъ.
   -- Да. Прежде всего я удостовѣрилась, что изъ кабинета отца нельзя было слышать ничего, что говорилось въ гостиной, а, напротивъ, изъ твоей комнаты можно разобрать каждое слово. Если ты была въ своей комнатѣ, какъ ты заявила на судѣ, то слышала все... и разговоръ, и борьбу, предшествовавшіе убійству.
   -- Я спала.
   -- Нѣтъ, ты не спала.
   -- Я выбѣжала, услыхавъ крикъ несчастнаго... и паденіе его тѣла.
   -- Неправда.
   -- Это удостовѣрено на судѣ.
   -- А я удостовѣрилась въ иномъ.
   -- Ты?
   -- Я.
   -- Какимъ образомъ? спросила г-жа Риккарди, которая призвала къ себѣ на помощь все свое хладнокровіе и, забывъ, что передъ нею дочь, вообразила, что она призвана въ кабинетъ слѣдственнаго судьи для отвѣта по ужасному обвиненію.
   -- Нѣтъ, ты не спала, и вотъ мои доказательства.
   Молодая дѣвушка на минуту умолкла. Г-жа Риккарди смотрѣла на нее уже не съ дикой яростью, а со страхомъ и удивленіемъ. Она не могла понять, какъ этотъ неопытный ребенокъ открылъ то, что избѣгло вниманія судей и полицейскихъ съищиковъ. Поэтому она все-же не теряла надежды, что Жоржета принимала нравственныя подозрѣнія за матеріальныя улики.
   -- Въ ту ночь, начала Жоржета тихимъ, глухимъ голосомъ,-- было очень душно. Уснувъ въ обычный часъ, я вскорѣ проснулась. Мнѣ стало страшно и я позвала Жюли, горничную, которая спала въ сосѣдней комнатѣ. Она не откликнулась. Я соскочила съ постели и выбѣжала въ сосѣднюю комнату, дверь въ которую была всегда отворена. Жюли тамъ не было. Я пошла далѣе по коридору до твоей комнаты. Ты уже лежала въ постели Жюли убирала что-то. Увидавъ меня въ рубашкѣ и босую, ты меня побранила. Я въ слезахъ бросилась тебя цѣловать, говоря, что мнѣ стало вдругъ страшно. Жюли пожелала тебѣ спокойной ночи, погасила лампу, какъ всегда, и, оставивъ въ спальнѣ у тебя только ночникъ, пошла со мною въ гостиную, гдѣ закрыла окно и потомъ, отведя меня въ мою комнату, положила въ постель. Правду я говорю?
   -- Можетъ быть, я не помню всѣхъ подробностей, отвѣчала г-жа Риккарди, которая чувствовала, что ей грозилъ страшный ударъ, хотя не могла отдать себѣ яснаго отчета, какой именно.
   Ее пугала удивительная память дочери, но еще болѣе ее поражали мраморная* холодность Жоржеты, неожиданная суровость ея взгляда и безжалостная твердость ея голоса.
   -- А я помню все, продолжала Жоржета съ угрожающей улыбкой;-- я въ эту ночь также, какъ ты, не спала. Я продолжаю: лампа въ твоей комнатѣ была погашена, а ты вышла въ гостиную съ зажженной лампой.
   Г-жа Риккарди вздрогнула.
   -- Тебѣ надо было встать и зажечь лампу; на это требовалось время и въ этотъ промежутокъ ты должна была слышать и узнать голоса говорившихъ въ гостиной.
   -- Лампа не была погашена, пробормотала мать.
   -- Я утверждню противное. Я вижу, какъ теперь, Жюли, опустившую фитиль въ лампѣ и задувшую ее. Она даже хотѣла унести лампу съ собою, но ты сказала, чтобы она оставила ее, хотя это совершенно противоречило твоимъ привычкамъ.
   Крупныя капли холоднаго пота выступили на лбу обвиняемой.
   -- Мало этого. Я видѣла тебя въ постели въ одинадцать съ половиною часовъ. Я очень хорошо помню время, потому что Жюли, упрекая меня за мою выходку, сказала, что въ одинадцать съ половиною часовъ я должна была уже давно спать. Въ ту минуту, какъ я вышла изъ твоей комнаты и ты осталась въ постели, на тебѣ былъ твой обыкновенный ночной пеньюаръ, бѣлый кисейный, совершенно простой, безъ вышивокъ.
   Г-жа Риккарди вторично вздрогнула и ея глаза широко раскрылись. Она начинала предчувствовать, къ чему клонились слова ея дочери. Но она не имѣли силы перебить Жоржету, которая казалась ей ангеломъ-мстителемъ. Ужасъ все болѣе и болѣе овладѣвалъ ею и она сознавала, что попала въ роковую сѣть.
   -- Послѣ совершенія убійства, продолжала Жоржета, произнося каждое слово съ звонкимъ, язвительнымъ удареніемъ,-- весь домъ наполнился криками. Перепуганная Жюли быстро накинула на себя платье и, забывъ обо мнѣ, побѣжала узнать, въ чемъ дѣло. Мнѣ казалось, что я видѣла кошмаръ, такъ ужасали меня бѣготня, шумъ дверей и страшныя слова, долетавшія иногда до меня. Садовникъ прошелъ мимо двери моей комнаты и громко сказалъ кому-то: "Какое несчастье! Убійство! нашъ господинъ... кто-бы могъ это подумать!" Я была увѣрена, что моего отца убили, и хотя хорошо не понимала, что это значило, но очень испугалась и хотѣла узнать правду. Я соскочила съ постели и, помня, что ты бранила меня за то, что я ходила босая, надѣла туфли. Потомъ я набросила себѣ на плечи первую попавшуюся вещь и тихонько пробралась въ гостиную. На полу я увидала какое-то тѣло, покрытое окровавленной простыней. Два жандарма стояли подлѣ и говорили между собою вполголоса. Ни отца, ни тебя не было въ комнатѣ. Я начала плакать и кричать: "Папа, гдѣ папа?" Жандармы обернулись и что-то сказали, чего я не могла разслышать. Потомъ одинъ изъ нихъ промолвилъ: "это его дочь". Онъ подошелъ ко мнѣ и, взявъ меня за руку, отвелъ въ твою комнату. Ты стояла на колѣняхъ и, закрывъ лицо руками, плакала. Я бросилась къ тебѣ. Ты была въ самомъ лучшемъ изъ твоихъ пеньюаровъ. Я всегда завидовала этому роскошно вышитому пеньюару и говорила себѣ: " когда я выросту, у меня будетъ такой-же".
   -- Что-же это доказываетъ? сказала г-жа Риккарди, совершенно теряя присутствіе духа.
   -- Это доказываетъ, что послѣ ухода Жюли со мною ты встала съ постели, зажгла лампу и переодѣлась. Значитъ, ты не спала.
   -- Неправда. Ты ошибаешься. На мнѣ не былъ тотъ пеньюаръ, о которомъ ты говоришь.
   -- Вотъ онъ, воскликнула Жоржета, взявъ пеньюаръ съ своей постели.-- Это тотъ самый, который ты мнѣ дала яадняхъ для образца вышивки.
   -- Такъ вотъ для чего ты его спрашивала! сказала г-жа Риккарди, съ трепетомъ смотря на свою дочь.
   -- Да, отвѣчала молодая дѣвушка,-- я хотѣла убѣдиться, что не ошибалась. Посмотри на него, на лѣвомъ плечѣ оторванъ кусокъ вышивки.
   Г-жа Риккарди еще болѣе поблѣднѣла, если это было только возможно.
   -- Хочешь видѣть недостающій кусокъ?
   И, не дожидаясь отвѣта, Жоржета подошла къ шифоньеркѣ, отперла ее и вынула лоскутокъ вышивки, пожелтѣвшей отъ времени и какъ-бы покрытой ржавчиной. Онъ совершенно подходилъ къ разорванному мѣсту въ пеньюарѣ.
   Г-жа Риккарди прислонилась къ спинкѣ кресла, чтобъ не упасть.
   -- А знаешь ты, гдѣ я подняла этотъ лоскутокъ, въ самый день преступленіи? продолжала неумолимая Жоржета.
   -- Молчи! вскрикнула ея мать внѣ себя отъ страха.
   Наступило молчаніе. Обѣ женщины стояли другъ противъ друга. Дочь первая заговорила.
   -- И ты хочешь увѣрить меня, также, какъ судей, что отецъ мой былъ убійцей! воскликнула она съ пламеннымъ негодованіемъ.
   -- Кого-же ты обвиняешь?
   -- Кого?
   Жоржета подошла къ матери и, нагнувшись, сказала ей на ухо одно, только одно слово.
   Г-жа Риккарди отчаянно вскрикнула и отскочила отъ дочери, простирая впередъ руки, какъ бы въ защиту отъ враговъ.
   -- Нѣтъ, нѣтъ, шептала она,-- это неправда! это ложь! я до конца буду говорить: нѣтъ. Попробуй это доказать.
   -- А кто вамъ говоритъ, что я хочу это доказывать? отвѣчала тихо молодая дѣвушка;-- это не мое дѣло. Не мнѣ судить или миловать.
   Она провела рукою по лбу и поникла головой.
   

ГЛАВА L.
Тигрица.

   Франсина и Жоржъ Дельмонъ быстро удалялись отъ дома абата.
   Ранній часъ способствовалъ сохраненію ихъ инкогнито: оба они по различнымъ причинамъ не желали возбудить вниманія постороннихъ.
   Разсвѣтало. Тяжелые возы огородниковъ медленно направлялись къ центральному рынку; отряды бѣдняковъ, подметавшихъ улицы, спѣшили къ своимъ постамъ; штофныя лавки открывались кое-гдѣ. Работники въ блузахъ, съ краюшкой хлѣба подъ мышкой, входили къ продавцамъ спиртныхъ напитковъ и, стоя передъ выручкой, выпивали стаканчикъ бѣлаго вина или рюмку водки. Работницы въ ситцевыхъ платьяхъ и полотняныхъ чепцахъ отправлялись на свою ежедневную работу.
   Дельмонъ шелъ подъ руку съ Франсиной, чувствуя по временамъ, какъ ее била лихорадочная дрожь. Она не смотрѣла на него. Два раза онъ пробовалъ завести разговоръ, но она не отвѣчала ни слова. Вдругъ при входѣ на мостъ св. Михаила она остановилась.
   -- Куда мы идемъ? спросила она рѣзко.
   -- Къ вамъ.
   -- Это невозможно. Ко мнѣ? Никогда. Онъ узнаетъ!
   Дельмонъ настаивалъ. Онъ хотѣлъ видѣть ея комнату и обстановку, въ которой она жила, надѣясь по домашнимъ мелочамъ, всегда обнаруживающимъ характеръ, привычки, нужды и желанія человѣка, отгадать лучшій способъ пріобрѣсти ея довѣріе и развѣдать ея тайны. Но Франсина упорствовала и ему пришлось отказаться отъ своего намѣренія. Онъ видѣлъ, что ее нельзя было побороть.
   -- Въ такомъ случаѣ войдемте сюда, сказалъ Жоржъ, указывая на маленькій ресторанъ, уже наполненный обычными посѣтителями.
   Франсина послѣдовала за нимъ.
   Онъ спросилъ отдѣльную комнату, заказалъ что-то, и когда слуга принесъ требуемое, онъ заперъ за нимъ дверь.
   Франсина продолжала молчать. Она бросилась на стулъ, изнемогая отъ усталости или волненія.
   -- Ну, теперь поговоримъ, сказалъ Жоржъ, садясь противъ нея.
   Она вскочила, подняла свой вуаль, точно онъ мѣшалъ ей дышать, и, пожирая Жоржа своими свѣтлыми, дикими глазами, въ которыхъ блестѣли любопытство, недовѣріе и гнѣвъ, спросила:
   -- Кто вы такой?
   -- Кто я? Послѣ я вамъ скажу. Я васъ знаю, а вы меня -- нѣтъ. Позвольте мнѣ пока пользоваться этимъ преимуществомъ.
   -- Что вамъ отъ меня надо?
   -- Я хочу, чтобъ вы сказали мнѣ всю правду объ абатѣ Клодіонѣ, все, что вы о немъ знаете.
   Франсина пожала плечами.
   -- Мнѣ это необходимо, прибавилъ Жоржъ.
   Франсина засмѣялась.
   -- Я ничего не знаю. Я не знакома съ абатомъ, о которомъ вы говорите.
   -- Вы забываете, что я васъ накрылъ, когда на выходили отъ него полчаса тому назадъ.
   -- А мнѣ какое до этого дѣло?
   -- Но вы тогда очень испугались.
   Франсина ничего не отвѣчала.
   -- Я не только знаю, что вы были у абата Клодіона, продолжалъ Жоржъ,-- но могу сказать вамъ, зачѣмъ вы тамъ были и въ какомъ костюмѣ. Онъ нисколько не походилъ на эту одежду, Франсина Дюранъ.
   Молодая женщина вздрогнула.
   -- Отчего вы упорно такъ называете меня? воскликнула она.
   -- Оттого, что это ваша фамилія. Въ 1866 году вы вышли замужъ за Луи Дюрана, славнаго и честнаго наборщика. Онъ васъ обожалъ и вы его, повидимому, любили. Вы работали оба, чтобъ поддержать свое хозяйство. Вы были очень слабаго здоровья и онъ выбралъ вамъ нетрудное занятіе, которое не разлучало васъ съ нимъ. Онъ былъ наборщикомъ, а вы фальцовщицей въ типографіи Жоржа Дельмона, издателя газеты "Новая вѣра".
   -- Да, это правда, отвѣчала она послѣ минутнаго колебанія, дрожащимъ голосомъ и со слезами на глазахъ; -- я была тогда счастлива, очень счастлива.
   Ея дикій взглядъ смягчился. Но это продолжалось недолго. Черезъ минуту она подняла голову и глаза ея снова заблистали лютымъ пламенемъ.
   -- Къ чему вы мнѣ напоминаете о томъ времени? Оно умерло и съ нимъ умерла тогдашняя Франсина. Я не имѣю съ нею ничего общаго.
   -- Я хотѣлъ только вамъ сказать: я знаю ваше прошлое и ваше настоящее. Я знаю двухъ женщинъ: одну, которая честно работала, скромно одѣваясь, и другую, которая, убѣгая взглядовъ людей, проникаетъ ночью въ уединенное жилище, какъ преступница, и тамъ наряжается въ шелкъ, цвѣты, брильянты!
   Франсина бѣшено сжала свои тонкія, нѣжныя рукя.
   -- Если вы хотите скрывать ваше старое имя и новое ремесло, продолжалъ Дельмонъ,-- если вы не хотите ничего сказать мнѣ, я обнаружу вашу тайну, такъ старательно вами скрываемую.
   -- Вы донесете на меня, вы все разскажете? воскликнула Франсина, подходя къ нему съ стиснутыми зубами и поблѣднѣвшими зрачками.
   -- Я сдѣлаю все необходимое, чтобы узнать отъ другихъ тѣ свѣденія, которыя вы не хотите сообщить мнѣ. Вы понимаете, что сдѣлать это мнѣ будетъ очень легко.
   -- А если я убью васъ?
   И, поспѣшно выхвативъ изъ-за своего корсажа маленькій кинжалъ, Франсина бросилась на Жоржа съ ловкостью и быстротой тигрицы.
   Дельмонъ, неожидавшій подобнаго нападенія, успѣлъ, однакожъ, отпарировать рукою этотъ ударъ, по лезвее кинжала прорвало рукавъ его сюртука и скользнуло по кожѣ.
   Онъ схватилъ ее за кисть руки и сжалъ съ такой силой, что кости хрустнули. Страшная боль исказила лицо молодой женщины. Кинжалъ упалъ на полъ.
   Но она не произнесла ни слова, не вскрикнула, не просила пощады. Она упала на колѣни, лихорадочно дрожа всѣмъ тѣломъ; пѣна показалась у нея на губахъ.
   Только тогда Дельмонъ, сперва увлеченный инстинктомъ самосохраненія и гнѣвной вспышкой, понялъ, что онъ ломаетъ ей руки, и выпустилъ ее. Его изумило и тронуло, что въ этой женщинѣ, повидимому, заклейменной пороками и преступленіями, было столько энергіи и мужества.
   Освободившись отъ жестокаго страданія, Франсина безпомощно опустила руку и осталась неподвижной въ той-же позѣ, не стараясь даже поднять кинжала, который лежалъ на полу почти подъ ея рукой.
   Она была теперь удивительно трагически хороша. Ея золотистые волосы, распустившіеся отъ минутной борьбы, падали въ роскошномъ безпорядкѣ на ея плечи; пуговки отлетѣли отъ ея корсажа и полуобнаженная грудь ея тяжело волновалась; на лицѣ ея выражалось ужасное страданіе, но скорѣе нравственное, чѣмъ физическое, а опущенныя длинныя вѣки, скрывая дикій блескъ глазъ, дозволяли доброму, нѣжному выраженію ея лица взять рѣшительный перевѣсъ надъ лютымъ, жестокимъ характеромъ ея глазъ, бровей и лба. Она теперь привела-бы въ восторгъ любого художника.
   Пораженный этой внезапной перемѣной, Дельмонъ былъ одаренъ слишкомъ впечатлительной натурой, чтобъ не понимать " красоты и суровой прелести цѣльной натуры, а потому онъ почувствовалъ къ молодой женщинѣ глубокое сожалѣніе.
   Онъ подошелъ къ ней и поднялъ ее. Она не сопротивлялась. Онъ посадилъ ее на диванъ у окна и взялъ ея бѣдную руку. Кисть ея была фіолетоваго цвѣта и до того окостенѣла, что не сгибалась. Онъ засучилъ Франсинѣ рукавъ, намочилъ салфетку водой изъ графина и обвернулъ ея руку этимъ импровизированнымъ компресомъ.
   Она не произнесла ни слова, не сдѣлала ни одного жеста. Но когда онъ кончилъ и посмотрѣлъ на нее, то съ изумленіемъ увидалъ, что крупныя слезы медленно катились по ея щекамъ.
   

ГЛАВА LI.
Несчастная.

   Дельмонъ молча смотрѣлъ на нее впродолженіи нѣсколькихъ минутъ.
   -- Зачѣмъ вы плачете? сказалъ онъ наконецъ;-- вамъ жаль, что не удалось меня убить? или просто у васъ разстроены нервы?
   До сихъ поръ она стояла на колѣняхъ; теперь она сѣла на полъ и, взявъ руку Жоржа, быстро поцѣловала ее прежде, чѣмъ онъ успѣлъ отдернуть ее.
   -- Какъ вы добры, сказала она;-- хорошо имѣть дѣло съ добрымъ человѣкомъ. Вотъ уже два года я вижу только злыхъ.
   Дельмонъ насильно поднялъ ее и посадилъ на диванъ.
   -- Вы странное существо, сказалъ онъ съ удивленіемъ;-- я зналъ васъ молодой дѣвушкой, честной и работящей, потомъ я васъ видѣлъ преданной женой человѣка, вполнѣ достойнаго вашей любви. Теперь я васъ нахожу таинственнымъ, погибшимъ со, зданіемъ, куртизанкой, готовой на убійство. Впродолженіи четверти часа, что мы вмѣстѣ, вы рѣзко переходите отъ страха къ вызывающей смѣлости, отъ ярости къ раскаянію и слезамъ. Должно быть, вы очень несчастны.
   -- О, да, отвѣчала она; -- еслибъ вы знали, какъ я несчастна!
   И, уткнувъ лицо въ подушку дивана, она громко зарыдала.
   -- Такъ скажите мнѣ ваше горе! воскликнулъ съ жаромъ Дельмонъ:-- вы видите, я вамъ не врагъ. Вы хотѣли меня убить. Мнѣ стоило только сказать слово -- и васъ-бы арестовали. Но я этого не сдѣлалъ. Я полагаю, что большая часть зла и преступленій происходитъ отъ несчастія или болѣзненнаго разстройства. Будьте со мною искренны и откровенны. Клянусь, что вы въ этомъ не раскаетесь. Преступница-ли вы или жертва -- мнѣ все равно. Я протягиваю вамъ руку и готовъ васъ спасти, если это еще возможно. Представьте себѣ, что я вашъ отецъ... или, лучше, старшій братъ, такъ какъ отцу нельзя иного сказать. Я могу все выслушать и все понять лучше патера на исповѣди, потому что я самъ много перенесъ и выстрадалъ въ жизни.
   Франсина подняла голову, отерла свои глаза и въ первый разъ посмотрѣла прямо на Дельмона.
   -- Да, сказала она взволнованнымъ голосомъ,-- я вамъ вѣрю. Вы говорите и дѣйствуете какъ хорошій человѣкъ. Вы знаете, что я преступное созданіе, и вы не отворачиваетесь отъ меня. Да, я вамъ скажу все. Это облегчитъ мое горе, которое давно тяготитъ мое сердце. Наконецъ, еслибъ я и хотѣла молчать, то вы ужь слишкомъ много знаете. Но я вамъ все скажу, только подъ однимъ условіемъ, прибавила она послѣ минутнаго колебанія.
   -- Подъ какимъ?
   -- Дайте мнѣ честное слово, поклянитесь всѣмъ для васъ святымъ, что абатъ Клодіонъ никогда не узнаетъ о нашемъ разговорѣ.
   -- Такъ вы его любите? спросилъ Дельмонъ, не скрывая своего удивленія.
   -- Я! воскликнула Франсина и въ ея голосѣ звучали ненависть и отвращеніе.
   "Какая драма разыгрывается въ сердцѣ этой женщины?" подумалъ Дельмонъ, смотря на подвижное лицо Франсины.
   -- Вы колеблетесь, продолжала она, но понимая настоящей причины его молчанія.-- Въ такомъ случаѣ я не скажу ни слова. Вы можете меня убить, но вы ничего отъ меня не узнаете, прибавила она съ грустной улыбкой.
   -- Франсина, клянусь вамъ, какъ честный человѣкъ, что никогда абатъ Клодіонъ не узнаетъ о нашемъ разговорѣ. Только я буду имѣть право воспользоваться тѣми свѣденіями, которыя вы мнѣ дадите?
   -- Мнѣ все равно. Но если вы надѣетесь получить орудіе противъ абата, то вы ошибаетесь. Вы ничего съ нимъ не сдѣлаете.
   -- Предоставьте это мнѣ. Если вы ненавидите абата, который держитъ васъ въ своихъ рукахъ, я не знаю, по какой причинѣ, то не бойтесь дать мнѣ средство заставить и его дрожать въ свою очередь.
   Франсина пожала плечами.
   -- Хорошо, отвѣчала она,-- я вамъ скажу все, какъ на исповѣди. Но если вы меня обманете и измѣните вашему слову, то берегитесь. Я только-что дала маху и не убила васъ потому, что предалась безумной. вспышкѣ, какъ иногда со мною случается. Но въ тотъ день, когда я окончательно потеряю надежду, которой я до сихъ поръ живу, я съумѣю отомстить за себя.
   Глаза ея снова метали молніи.
   -- Если я по сдержу своего слова, то вы можете сдѣлать со мною все, что хотите, отвѣчалъ Жоржъ.
   Франсина задумалась. Лицо ея еще разъ приняло новое выраженіе и она начала свою исповѣдь нѣжнымъ, грустнымъ голосомъ:
   -- Какъ вы только-что сказали, я вышла замужъ за Люи Дюрана въ 18G6 году. Я была почти круглой сиротой, потому что мать моя умерла, а отецъ проводилъ время болѣе въ кабакѣ, чѣмъ дома. Какой славный, честный человѣкъ былъ бѣдный Люи! Хорошій работникъ и добрый мужъ. Мы были очень счастливы. Онъ много работалъ, и я также помогала ему для поддержанія нашего маленькаго хозяйства. Все шло хорошо до войны 1870 года. Я тогда была беременна. Тяжело было жить рабочему люду во время осады Парижа. Получая вмѣстѣ съ мужемъ 271 франка въ день, мы не могли быть всегда сытыми. Но мы голодали для торжества республики, какъ говорилъ бѣдный Люи, и мы не жаловались. Иногда мнѣ бывало очень холодно на нашемъ чердакѣ; лежа на голомъ полу безъ соломы, я вспоминала еще, что мой мужъ стоялъ на аванпостахъ по колѣни въ снѣгу, и мнѣ было вдвое холоднѣе... За то когда онъ возвращался домой съ своего дежурства, нашему блаженству по было конца. Меня особенно безпокоила моя беременность. Я боялась, что не буду имѣть силы родить,-- такъ я исхудала отъ голода. Мой бѣдный Дюранъ также сильно тревожился, видя, какъ я была блѣдна и слаба. Однакожь, я благополучно родила въ день заключенія перемирія. Меня сводила съума мысль, что я не буду имѣть достаточно молока для ребенка. Но въ это время подвезли въ юродъ провизію, я набралась силъ и могла кормить малютку. Это былъ мальчикъ и его звали Люи.
   -- Какъ вы странно говорите, Франсина! замѣтилъ Жоржъ:-- развѣ онъ умеръ?
   -- Нѣтъ, къ сожалѣнію, нѣтъ.
   Дельмонъ посмотрѣлъ на нее съ удивленіемъ.
   -- Вы сожалѣете, что онъ живъ?
   -- Да, бываютъ минуты, что я сожалѣю, что онъ не умеръ. Я тогда не была-бы такимъ презрѣннымъ созданіемъ, какъ теперь, сказала Франсина дикимъ голосомъ и грозя кулакомъ своимъ невидимымъ врагамъ.-- Но я продолжаю. Я кормила ребенка и онъ былъ здоровъ. Но вотъ Парижъ возсталъ. Люи Дюранъ былъ назначенъ командиромъ своей роты. Снова началась борьба, еще страшнѣе, чѣмъ во время осады. Только въ припасахъ не было недостатка, и я не боялась потерять молоко отъ недостатка пищи. Но за то мнѣ было страшно за моего бѣднаго Люи. Еслибъ я еще могла слѣдовать за нимъ въ огонь, какъ другія жены, мнѣ было-бы легче. Но это было невозможно съ ребенкомъ и я должна была сидѣть дома. Вы знаете, что Дюранъ былъ храбрый, мужественный человѣкъ. Онъ вездѣ былъ первымъ, какъ въ работѣ, такъ и въ битвѣ. Онъ бросался всегда туда, гдѣ было всего опаснѣе. въ нашемъ кварталѣ уже было много вдовъ и сиротъ, оглашавшихъ воздухъ своими воплями и криками о мести. "Завтра наступитъ моя очередь", думала я всякій день, цѣлуя своего ребенка. Но иногда онъ мнѣ становился противнымъ при мысли, что еслибъ его не было, то я сражалась-бы рядомъ съ мужемъ и могла-бы защитить его въ случаѣ опасности, ухаживать за нимъ, еслибъ онъ былъ раненъ, и отомстить за него, еслибъ онъ былъ убитъ. Дѣла шли дурно. Но насъ успокаивали: говорили намъ о братствѣ, солидарности и прочее. Все это были пустыя слова. Однажды вечеромъ я пошла въ клубъ и одинъ ораторъ говорилъ: "Солдаты -- наши братья; войдя въ Парижъ, они побратаются съ нами". Да, такъ они съ нами и побратались!
   Франсина умолкла; она встала и дико заскрежетала зубами.
   -- Да, я знаю, сказалъ Дельмонъ.
   -- Наконецъ, версалъцы вошли въ Парижъ, и пошла расправа. Дюранъ пропалъ. Гдѣ онъ былъ? Что онъ дѣлалъ?-- я ничего не знала. Я бродила, какъ съумасшедшая, по улицамъ, стараясь узнать что-нибудь о немъ. Много было тогда насъ, женщинъ, искавшихъ среди мертвецовъ кто мужа, кто сына, кто брата, кто отца, кто возлюбленнаго!.. Притомъ ребенокъ мнѣ былъ помѣхой. Я ничего не могла узнать. Солдаты взяли нашъ кварталъ послѣ битвы. Они наполнили нашъ домъ, въ которомъ жили одни рабочіе. Многихъ мужчинъ разстрѣляли; женщинъ и дѣтей схватили. Кто сопротивлялся, того прикалывали штыкомъ. Увидавъ это, я замолчала. Я хотѣла спасти ребенка и узнать, живъ-ли мой мужъ. О, ради ребенка и мужа можно сдѣлать многое, на что не рѣшилась-бы для самой себя. Меня взяли вмѣстѣ съ другими. Насъ была цѣлая толпа несчастныхъ мужчинъ, женщинъ и дѣтей, покрытыхъ грязью, лохмотьями, ранами... Это было страшное зрѣлище. Я думала объ одномъ: "только-бы молоко у меня не пропало!" Я взяла съ собою ребенка и спрятала его на груди въ складкахъ шали. Насъ повели по улицамъ Парижа и по большимъ дорогамъ въ Версаль. Мы шли по солнцу съ обнаженной головой, съ пустымъ желудкомъ. Зѣваки оскорбляли насъ. Наконецъ, я не могла идти далѣе отъ изнеможенія. "Ну, шевелись, пеструха!" кричали на меня со всѣхъ сторонъ, потому что у меня волосы рыжіе. Одинъ молодой франтъ, увидавъ меня, воскликнулъ: "Смотрите, эта подлячка надѣла красный флагъ на голову". И толпа смѣялась. Какая-то женщина въ шелковомъ платьѣ бросилась на меня, вырвала изъ моей головы клочокъ волосъ и воскликнула: "Каналья, петролейщица! " Вдругъ, въ суматохѣ, шаль моя распахнулась и ребопокъ высунулъ свою плачущую рожицу. Я думала, что его пожалѣютъ... Какъ-бы не такъ! "Тоже тащитъ своего щенка, сказалъ кто-то;-- надо убить это мятежное сѣмя!" Я крѣпко прижимала его къ груди. Его мучили жажда и голодъ, но я не могла кормить его при всѣхъ, Надо мной смѣялись-бы. Я также умирала отъ жажды.
   Въ послѣднія минуты Франсина говорила глухимъ, хриплымъ, отрывочнымъ голосомъ. Глаза ея дико блуждали.
   -- Остановитесь на минуту, сказалъ нѣжно Дельмонъ.-- Воспоминанія слишкомъ волнуютъ васъ, Я знаю всѣ эти ужасныя подробности. Отдохните немного.
   Франсина упала на диванъ, бормоча какія-то невнятныя слова, но страшное выраженіе ея глазъ и лица придавало ясный, грозный смыслъ этимъ неопредѣленнымъ звукамъ.
   Черезъ нѣсколько минутъ она поднялась, взяла со стола стаканъ воды и выпила его залпомъ. Потомъ, обратясь къ Дельмону, она сказала:
   -- Теперь я могу продолжать.
   

ГЛАВА LII.
Конецъ исторіи Франсины.

   -- Мы прибыли въ Версаль, продолжала молодая женщина;-- все та-же толпа, тѣ-же оскорбленія. Въ насъ бросали грязью. Только мы были болѣе утомлены, чѣмъ въ Парижѣ, и казались безумными. Наконецъ, насъ заперли въ какія-то конюшни. Воздухъ тамъ былъ зараженъ міазмами. Мы размѣстились въ повалку среди грязи. Голова у меня кружилась, словно я была пьяна. Воды не было ни капля... а насъ всѣхъ мучила жажда. У нѣкоторыхъ губы почернѣли и растрескались. Мы едва но высовывали языка, какъ собаки. При первой возможности я сказала себѣ: "наконецъ-то малютку можно покормить", и хотѣла дать ему груди. О, ужасъ! молока у меня не было. Ояо пропало отъ усталости, волненія я отчаянія. Бѣдныя ребенокъ сосалъ изо всѣхъ силъ. Все было тщетно, я кричала отъ боли. Только нѣсколько капель крови можно было выжать изъ моихъ засохшихъ грудей. Ребенокъ плакалъ. Мнѣ приходила въ голову дикая мысль размозжить ему голову о стѣну и потомъ убить себя. Вокругъ шумъ и суматоха были неописанные. Тутъ скучены были сотни женщинъ. Однѣ плакали, другія пѣли пѣсни, сойдя съума отъ горя, третьи валялись на землѣ, оглашая воздухъ проклятіями. Дѣти всѣхъ возрастовъ ревѣли отъ голода. Это былъ адъ! Я уже ничего не понимала, ничего не сознавала. Я ужасно страдала. Ребенокъ просилъ молока, а у меня его не было. Умъ у меня притупѣлъ и я впала въ какое-то страшное забытье.
   Франсина тяжело перевела дыханіе и продолжала свой мрачный разсказъ:
   -- Вдругъ меня кто-то толкнулъ. Я обернулась. Рядомъ со мною была женщина лѣтъ тридцати. Она кормила грудью своего ребенка. "У меня есть молоко, хотя его немного, сказала она;-- всеже могу подѣлиться. Дайте сюда вашего малютку!" Вы можете себѣ представить, какъ я была счастлива. Ребенокъ этой женщины, уже сытый, заснулъ, а мой бѣдняжка такъ и впился въ ея грудь. Я плакала отъ благодарности. Это меня успокоило. Наступила ночь. Страшно вспомнить ее! Потомъ разсвѣло. Двѣ женщины у насъ умерли. Одна изъ нихъ задушила себя подвязкой. Это была молодая дѣвушка, невѣста, одна изъ моихъ сосѣдокъ въ Парижѣ. "Какія онѣ счастливицы!" говорили всѣ. Ихъ мертвыя тѣла унесли только черезъ три дня. Не было времени раньше. Постоянно приводили новыхъ арестантокъ. Наконецъ, насъ начали распредѣлять по классамъ. Офицеры спрашивали наши имена. Вдругъ молодая женщина, которая кормила моего ребенка, бросилась, какъ тигрица, на вошедшаго солдата. "Убійца! воскликнула она, впиваясь ногтями въ его лицо;-- отдай мнѣ мужа! " На ея глазахъ разстрѣляли ея мужа. Она узнала въ этомъ солдатѣ одного изъ стрѣлявшихъ и обезумѣла отъ отчаянія. Онъ грубо оттолкнулъ ее. Она упала и, схвативъ его за колѣни, стала грызть ему ноги. Онъ оттолкнулъ ее ногою. На другое утро ея груди вспухли и стали какъ полѣнья. Ее увели въ лазаретъ вмѣстѣ съ ребенкомъ. Снова у моего малютки не стало молока. Я сама была совершенно больна. Меня трясла лихорадка, я бредила и не могла стоять на ногахъ. Въ это время къ намъ приходило нѣсколько патеровъ, которые читали намъ мораль. Они обѣщали смягчить судьбу тѣхъ, которыя раскаятся и очистятъ свою душу чистосердечной исповѣдью. Только три или четыре изъ насъ прикинулись набожными и стали молиться. Ихъ тотчасъ увели и, вѣроятно, ихъ положеніе улучшилось. Одинъ изъ патеровъ остановился передо мною. Онъ заговорилъ со мной, но я его даже не слушала. Въ моихъ ушахъ раздавались только вопли моего бѣднаго ребенка, который такъ исхудалъ, что можно было видѣть пламя свѣчки сквозь его тѣло. "Вашъ ребенокъ умретъ, сказалъ мнѣ абатъ: -- вы дурная мать!" Я -- дурная мать! Я хотѣла привстать и отвѣтить ему, но не могла. Въ глазахъ у меня потемнѣло... Я не помню, что потомъ произошло. Онъ обѣщалъ, что ребенокъ останется живъ, если я его отдамъ ему... Онъ взялъ его или ему отдали ребенка... Я чувствовала, что иначе бѣдняжка умретъ... Болѣе я ничего не помню. Когда я очнулась, то лежала въ лазаретѣ. Я была уже тамъ шесть недѣль. Я стала требовать моего ребенка. Мнѣ отвѣчали, что когда меня принесли въ лазаретъ, у меня по было никакого ребенка. Тогда я вспомнила о патерѣ и спросила его имя. Мнѣ отвѣчали, что приходило много патеровъ и что никто не зналъ ихъ именъ. Всѣ сторожа, смотрители и офицеры перемѣнились уже нѣсколько разъ и никто не могъ мнѣ дать никакихъ свѣденій. Я спросила, наконецъ, о Дюранѣ. Отъ меня всѣ отвернулись. Я снова впала въ бредъ. Но я не умерла. Съ теченіемъ времени я выздоровѣла, меня перевели въ тюрьму, подвергли слѣдственному допросу и освободили. Такимъ образомъ черезъ шесть мѣсяцевъ я очутилась на улицѣ, безъ мужа, безъ ребенка, несчастная, убитая, безъ средствъ къ жизни.
   -- Бѣдная женщина, сказалъ Дельмонъ.
   -- Да, бѣдная. И, однакожъ, это было еще не все. Мнѣ суждено было испытать еще худшее.
   -- Что еще?
   -- Мое паденіе! воскликнула Франсина съ ожесточеніемъ,-- Вы знаете, что я теперь низкое, презрѣнное существо!
   -- Вы -- несчастная жертва, Франсина. Не презирайте себя. Это лишаетъ человѣка силъ къ борьбѣ. Никогда не поздно опомниться.
   -- Я не хочу и не могу, глухо произнесла она; -- у меня есть цѣль въ жизни и ничто не помѣшаетъ маѣ достигнуть ея.
   -- Какая у васъ цѣль, Франсина?
   Молодая женщина съ минуту молчала, потомъ провела рукою по лбу и спросила:
   -- На чемъ я остановилась?
   -- На вашемъ выходѣ изъ тюрьмы.
   -- Да. Я очутилась одна на улицѣ. Я прямо побѣжала къ намъ въ домъ. Хозяинъ продалъ всѣ наши вещи въ уплату долга за квартиру. Все исчезло. Хорошо! Я стала спрашивать о Дюранѣ. Его никто не видалъ. Послѣ долгихъ розысковъ въ нашемъ кварталѣ я, наконецъ, узнала, что его тѣло, пронзенное штыками, нашли за одной изъ барикадъ.
   Голосъ Франсины задрожалъ.
   -- Я этого ожидала, продолжала она; -- еслибъ онъ былъ живъ, то такъ или иначе, по далъ-бы мнѣ знать о себѣ. Это извѣстіе убило-бы меня полгода тому назадъ, но ко всему привыкаешь... У меня остался ребенокъ. Но былъ ли онъ живъ или умеръ? Я спрашивала объ этомъ у всѣхъ. Но всѣ меня гнали. Я была, какъ прокаженная. Однако, надо било жить, ѣсть и работать, если я желала найти ребенка. Прежде всего я обратилась въ типографію, гдѣ работалъ прежде Дюранъ, но меня не приняли. Въ первые два дня послѣ моего освобожденія я спала подъ мостами и питалась кускомъ сухого хлѣба. Что мнѣ было дѣлать? Машинально я вошла въ какую-то церковь. Меня все преслѣдовала мысль найти версальскаго патера. Вдругъ я услыхала за собою шаги. Я обернулась и узнала патера, взявшаго моего ребенка. Онъ слѣдилъ за мною. Это былъ абатъ Клодіонъ. Я бросилась къ нему и просила отдать мнѣ ребенка. Въ церкви никого не было. Онъ сначала притворился, что меня не понимаетъ, но потомъ объяснилъ, что мой ребенокъ живъ, что я его увижу и что теперь онъ въ провинціи у честныхъ поселянъ. Я хотѣла тотчасъ отправиться за моимъ дѣтищемъ. Но онъ меня остановилъ, говоря, что мнѣ понадобятся деньги для путешествія и прокормленія ребенка въ Парижѣ. Потомъ онъ оторвалъ листокъ изъ своей памятной книжки и написалъ нѣсколько словъ карандашомъ, рекомендуя меня набожной дамѣ, которая могла дать мнѣ работу. Я отправилась по адресу. Эта дама приняла меня очень любезно, дала мнѣ впередъ денегъ для найма комнаты и достала мнѣ работу. Я не люблю патеровъ, но абатъ Клодіонъ меня тронулъ. Я очень ослабѣла отъ долгихъ лишеній, болѣзни и отчаянія. Всякая сила воли во мнѣ исчезла. Такъ хорошо встрѣтить иногда человѣка, который не дѣлаетъ вамъ зла. Я думала, что въ каждой средѣ есть хорошіе люди и что, быть можетъ, это образцовый патеръ. Къ тому-же у меня не было никого, къ кому обратиться за помощью и совѣтомъ. Впродолженіи мѣсяца онъ кормилъ меня обѣщаніями. Мы видались въ маленькой церкви, гдѣ онъ исповѣдовалъ. Я также какъ будто приходила для исповѣди, но это было только для формы, такъ-какъ иначе наши длинные разговоры могли скомпрометировать его. Онъ никогда не приходилъ ко мнѣ и я не ходила къ нему. Онъ заставилъ меня поклясться, что я никому не скажу о его покровительствѣ. Онъ увѣрялъ, что это могло повредить ему въ глазахъ начальства. Я вѣрила ему. Онъ могъ отдать мнѣ ребенка и досталъ мнѣ работу. Я питала къ нему благодарность. Но мало-по-малу его цѣли выяснились... Я ему понравилась въ Версали и онъ тогда-же составилъ планъ, какъ мною овладѣть. Онъ любитъ рыжихъ!.. Я жаждала получить обратно моего ребенка... Онъ одинъ могъ его возвратить мнѣ... Онъ назначилъ цѣну, какую вы знаете... Я заплатила, а онъ меня обманулъ.
   -- Вашъ ребенокъ...
   -- Я даже не знаю, гдѣ онъ.
   -- Вамъ надо было обратиться къ защитѣ правосудія, воскликнулъ Дельмонъ.
   Франсина дико захохотала.
   -- Правосудіе не защититъ меня, арестантку, вышедшую изъ версальской тюрьмы, вдову убитаго на барикадѣ. Трудно судиться съ патеромъ! Вамъ хорошо, вы господинъ. Вы пойдете въ судъ и вашу жалобу выслушаютъ. У васъ есть деньги и время; у васъ друзья, родственники, покровители. Вы можете прибѣгнуть къ гласности. Наконецъ, вы мужчина. Какъ могла я жаловаться на абата? Что-жь мнѣ было сказать? Что онъ взялъ моего ребенка и мнѣ не отдаетъ? Онъ не признался бы. У меня не было свидѣтелей. Развѣ мнѣ повѣрили-бы скорѣе, чѣмъ ему? Меня выгнали-бы, вотъ и все. А еслибъ я стала настаивать, то меня еще засудили бы за клевету, оскорбленіе или тамъ за что-нибудь другое. Къ тому-же Клодіонъ угрожалъ запереть меня въ Сен-Лазаръ. Это дѣлается очень легко. Вы не знаете подобныхъ продѣлокъ, а я знаю. У меня была подруга въ такомъ же положеніи. Она была бѣдная сирота и не хотѣла согласиться на позорныя предложенія одного богача. Онъ донесъ на нее и ее заперли въ Сои-Лазаръ, гдѣ содержатся проститутки. Она тамъ оставалась три мѣсяца... Теперь она ходитъ по улицамъ.
   -- Да, сказалъ Дельмонъ,-- вы правы. Мы не думаемъ объ этомъ.
   -- Вотъ почему я поддалась абату, произнесла Франсина съ своимъ прежнимъ дикимъ хохотомъ, отъ котораго морозъ пробѣгалъ по кожѣ.
   

ГЛАВА LIII.
Жоржъ узнаетъ не то, чего ожидалъ.

   -- Почему онъ вамъ не отдалъ ребенка, когда добился своего? спросилъ Дельмонъ.
   Франсина пожала плечами.
   -- Онъ знаетъ, что я его ненавижу и, получивъ сына, убѣгу отъ него, отвѣчала она.-- Онъ держитъ меня въ рукахъ своими вѣчными обѣщаніями. Я все надѣюсь, жду и ползаю передъ нимъ.
   -- Вы не знаете даже, гдѣ ребенокъ?
   -- Нѣтъ, не знаю. Но рано или поздно, онъ долженъ-же сказать. Нѣсколько разъ, въ минуту пламенной страсти, онъ, казалось, смягчался, и я была увѣрена, что сейчасъ достигну своей цѣли. Но нѣтъ, онъ слишкомъ владѣетъ собою. Однако, я вѣчно на-сторожѣ, я слѣжу за нимъ, какъ кошка за мышью. О! я поставлю на своемъ. Вы понимаете, я хочу имѣть своего сына, онъ мнѣ необходимъ. Я не желаю, чтобъ онъ былъ воспитанъ имъ. Клодіонъ научитъ его ненавидѣть своего отца и презирать свою мать. Я хочу сама воспитать своего сына такъ, чтобъ онъ отомстилъ за насъ обоихъ. Конечно, онъ будетъ питать ко мнѣ пре зрѣніе, но это мнѣ все равно, если только мнѣ удастся влить въ его жилы всю мою ненависть.
   Франсина была страшна въ эту минуту, точно древняя Немезида. Ея свѣтлые глаза какъ-бы увеличились и расширившіеся зрачки отражали внутренній огонь, пожиравшій ее. Длинные шелковистые волосы ея, на которыхъ игралъ лучъ солнца, походили на расплавленное золото. Ея слабое, нервное тѣло лихорадочно дрожало. Ея бѣлые зубы скрежетали.
   -- Вотъ почему я скрываю мое имя и не хочу, чтобъ меня называли Франсиной Дюранъ. Я недостойна носить это имя съ тѣхъ поръ, какъ я стала преступнымъ существомъ.
   Франсина снова упала на диванъ и закрыла лицо руками. Дельмонъ подошелъ къ ней и отдернулъ ея руки.
   -- Успокойтесь, Франсина, сказалъ онъ,-- вы страдали болѣе меня, что я полагалъ невозможнымъ, но вы но низкое существо и напрасно презираете себя. Посмотрите, я васъ не презираю,
   -- Правда? воскликнула молодая женщина, устремивъ на него смягченный взглядъ, и щеки ея зардѣлись.-- Правда, вы меня не презираете?
   -- Нѣтъ, честное слово.
   -- Благодарю васъ, благодарю. Вы правы. Мнѣ иногда кажется, что еслибъ Дюранъ воскресъ, онъ простилъ-бы меня, пожалѣлъ и сталъ-бы любить по-прежнему, потому что я сказала-бы ему: "Если я и продала себя, то сдѣлала это для тебя. Я хочу, чтобъ твой сынъ чтилъ твою память., Я хочу, чтобъ позоръ его матери наполнилъ его сердце ненавистью къ тѣмъ, которые превратили твою жену, твою обожаемую Франсину въ... падшее созданіе".
   -- Однако, Франсина. развѣ нѣтъ другого способа получить обратно вашего ребенка? Развѣ нельзя заставить абата открыть тайное убѣжище вашего сына?
   -- Нѣтъ, отвѣчала она мрачно,-- я искала, но не могла найти способа вырвать отъ него тайну. Если я брошу его, онъ запретъ меня въ Сен-Лазаръ, какъ онъ часто мнѣ угрожалъ, или уничтожитъ моего бѣднаго Люи.
   -- Развѣ онъ на это способенъ?
   -- Онъ на все способенъ.
   Дельмонъ задумался.
   -- И вы не знаете, спросилъ онъ послѣ минутнаго молчанія,-- ничего въ его жизни, никакой тайны, которою можно было-бы воспользоваться въ видѣ угрозы противъ него? Никогда у него не вырвалось какого-нибудь неосторожнаго слова?
   -- Никогда. Я знаю только, что онъ побочный сынъ и что сдѣлался патеромъ не по призванію, а по необходимости, чтобы избѣгнуть нищеты и добиться такого положенія въ свѣтѣ, которое дало-бы ему возможность отомстить тѣмъ, кого онъ ненавидитъ.
   -- Кому именно?
   -- Не знаю.
   -- Онъ никогда не говорилъ вамъ о семьѣ Дельмонъ... о процесѣ...
   -- Да, говорилъ.
   -- Что?
   -- Онъ поручилъ пнѣ слѣдить за дѣвицей Дельмонъ.
   -- Зачѣмъ?
   -- Чтобы вывѣдать, любитъ-ли она Оливье Штейнбока, сына адвоката, защищавшаго ея отца.
   Дельмонъ поблѣднѣлъ и, несмотря на всѣ его усилія, голосъ его задрожалъ.
   -- Неужели, пробормоталъ онъ,-- абатъ это хотѣлъ знать? И... и что-же, она его любитъ?
   -- Да, я ихъ накрыла, они говорили другъ другу "ты". Она поклялась, что не выйдетъ ни за кого замужъ, кромѣ Оливье Штейнбока. Но вамъ какое дѣло? Вы ее знаете?
   "Они другъ друга любятъ", подумалъ онъ и сказалъ вслухъ:
   -- Вы объ этомъ передали абату?
   -- Конечно,
   -- Какъ вы согласились быть шпіономъ и выдали тайну молодой дѣвушки человѣку, который, вы сами говорите, способенъ на все?
   -- Я исполняю всѣ его желанія.
   -- Это низко! воскликнулъ Дельмонъ съ жаромъ: -- вы предали молодую дѣвушку, неимѣюшую отца и... покровителя. Она была добра съ вами и помогла вамъ выйти изъ вашего бѣдственнаго положенія, а вы ее не пожалѣли.
   -- Развѣ кто-нибудь жалѣлъ меня! воскликнула Франсина.
   Дельмонъ гнѣвно махнулъ рукою и хотѣлъ продолжать свои упреки, но вдругъ умолкъ и только сказалъ:
   -- Правда.
   Наступило молчаніе.
   -- Что-же сказалъ абатъ? спросилъ онъ снова.
   -- Онъ былъ доволенъ.
   -- Вы продолжаете исполнять роль шпіона безъ всякаго отвращенія?
   -- Да, когда это необходимо. Я дѣлаю гораздо худшее, болѣе мнѣ ненавистное.
   -- Но еслибъ я сказалъ вамъ: "Я интересуюсь этимъ ребенкомъ, я зналъ ея отца, я былъ его другомъ и обѣщалъ быть ея покровителемъ"?
   Франсина не отвѣчала впродолженіи нѣсколькимъ минутъ; потомъ встала и, подойдя къ Дельмону, сказала:
   -- Послушайте, вотъ уже сколько лѣтъ я не слышала хорошаго слова. Вы первый обошлись со мною по-человѣчески. Какъ я ни пала низко, но я все-же не потеряла чувства благодарности. Вы интересуетесь дѣвицею Дельмонъ и я не буду болѣе доносить на нее. Если абатъ станетъ спрашивать меня, я ему солгу.
   -- Благодарю васъ, Франсина, я вполнѣ разсчитываю на васъ.
   Онъ взялъ ее за руку и крѣпко пожалъ.
   -- Вы мнѣ все сказали?
   -- Все.
   Дельмонъ покачалъ головой, явно разочарованный. Франсина посмотрѣла на него и горько улыбнулась.
   -- Вы видите, что я была права, говоря, что вы не узнаете отъ меня ничего такого, что можно было-бы употребить орудіемъ противъ абата. Вы теперь знаете мою исторію и обѣщали мнѣ свято хранить мою тайну.
   -- Я сдержу свое слово, но...
   -- Безъ но! воскликнула съ жаромъ Франсина,-- Я недаромъ погубила и опозорила себя. Горе вамъ, если, по вашей винѣ, я разстанусь съ абатомъ прежде, чѣмъ вырву отъ него тайну и узнаю, куда онъ спряталъ моего сына! Горе намъ и горе дѣвицѣ Дельмонъ, которою вы такъ интересуетесь.
   -- Успокойтесь, Франсина, повторяю, успокойтесь. Если я воспользуюсь чѣмъ-нибудь изъ всего, что вы мнѣ сказали, то, клянусь, я не выдамъ васъ.
   Франсина посмотрѣла на него подозрительно.
   -- Теперь скажите мнѣ, кто вы? спросила она.
   -- Я другъ Жоржа Дельмона и интересуюсь его семействомъ, особенно его дочерью. Не менѣе васъ я ненавижу абата Клодіона за то, что ему извѣстна тайна, которая для меня такъ-же важна, какъ для васъ адресъ вашего сына. Я американецъ; зовутъ меня донъ Рамонъ Лоренте. Вы теперь знаете, кто я. Соединимся и постараемся восторжествовать надъ абатомъ.
   Но Франсина по-прежнему смотрѣла на него подозрительно и почти сожалѣла, что открыла ему свою тайну. Очевидно, она разсчитывала только на себя и боялась вступить въ союзъ съ этимъ незнакомцемъ, который могъ отдалить ее отъ достиженія ея цѣли, столь желанной, что она жертвовала ради нея всѣмъ дорогимъ для женщинъ.
   -- Вы знаете, чего я добиваюсь отъ абата, а я не знаю, чего вы хотите отъ него, сказала она, наконецъ.
   -- Если я вамъ скажу, чего я хочу, сказалъ Дельмонъ, смотря ей прямо въ глаза,-- то могу-ли я быть увѣренъ, что вы не выдадите моей тайны абату за обѣщаніе отдать вамъ ребенка?
   Франсина покраснѣла, опустила голову и, послѣ минутнаго молчанія, воскликнула:
   -- Да, вы правы! Не говорите мнѣ вашей тайны. Я не могу отвѣчать за себя. Я способна васъ выдать. Сегодня, своимъ сожалѣніемъ и добрыми словами, вы оказали мнѣ благодѣяніе. Я не желала-бы заплатить вамъ черной неблагодарностью. Дѣйствуйте сами, я тоже не буду дремать. Вѣроятно, я дурно сдѣлала, что сказала вамъ все. Но вы меня увлекли своей добротой и я не хочу, чтобъ вы въ этомъ раскаялись.
   Однако, она рѣшительно отказалась снова видѣться съ Дельмономъ.
   -- Абатъ узналъ-бы о нашихъ свиданіяхъ, прибавила она; -- за мною слѣдятъ невидимые его агенты. Еслибъ онъ узналъ мои отношенія къ вамъ, я погибла-бы безвозвратно. Я тогда потеряла-бы всякую надежду узнать, гдѣ мой сынъ. Вотъ почему я такъ испугалась, когда вы накрыли меня во дворѣ дома абата; я тихо пошла съ вами, боясь его разбудить, и хотѣла васъ убить, когда вы грозили открыть мою тайну. Моя жизнь имѣетъ одну цѣль. Для достиженія ея я пожертвовала всѣмъ и не хочу остаться въ дуракахъ. Я слишкомъ дорого за это заплатила.
   Она согласилась только написать Дельмону, если узнаетъ, что дѣвицѣ Дельмонъ грозитъ какая-нибудь опасность.
   Они разстались,
   Дельмонъ былъ разочарованъ. Открытіе, отъ котораго онъ ждалъ большихъ результатовъ, оказалось ничтожнымъ и не дало ему никакого орудія въ борьбѣ съ абатомъ.
   Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ былъ очень взволнованъ неожиданной вѣстью, что Жоржета любила сына Штейнбока. При другихъ обстоятельствахъ эта взаимная любовь была-бы радостью для него, но теперь она терзала его сердце, напоминая ему, въ какомъ щекотливомъ и тяжеломъ положеніи находилась Жоржета.
   

ГЛАВА LIV.
Совѣщаніе.

   Разставшись съ Франсиной, Дельмонъ отправился прямо въ улицу Гельдеръ. Онъ хотѣлъ поскорѣе передать адвокату сдѣланное имъ открытіе и посовѣтоваться съ нимъ, нельзя-ли чѣмъ-нибудь напугать абата Клодіона и заставить его открыть тайну убійства Иполита Риккарди. По дорогѣ къ Штейнбоку онъ думалъ о Жоржетѣ, быть можетъ, болѣе, чѣмъ о себѣ. Мысль о любви дочери къ Оливье глубоко волновала его. Конечно, эта любовь была совершенно достойна Жоржеты и онъ никогда не желалъ-бы ей лучшаго мужа, чѣмъ Оливье. Но эта любовь была обставлена такими сложными и трагическими обстоятельствами, что возбуждала теперь въ немъ столько-же безпокойства и страха, сколько причинила-бы ему радости въ нормальномъ положеніи дѣлъ. Зналъ-ли Штейнбокъ о взаимной любви молодыхъ людей? Если зналъ, то почему онъ не сказалъ ему объ этомъ? Неужели онъ осуждалъ эту любовь? Увы, это было очень вѣроятно. Дружба, какъ все другое на свѣтѣ, имѣетъ границы. Какъ-бы адвокатъ друженъ ни былъ съ нимъ, живымъ мертвецомъ, опозореннымъ смертнымъ приговоромъ, онъ долженъ былъ любить болѣе своего единственнаго сына. Какой отецъ согласился-бы добровольно женить своего сына на молодой дѣвушкѣ, имя которой было соединено съ уголовнымъ процесомъ? Конечно, она сама была повинна и вполнѣ заслуживала уваженія и любви всѣхъ честныхъ людей. Даже онъ, ея отецъ, былъ невиновенъ, и Штейнбокъ зналъ это лучше всѣхъ. Но все это были философскія разсужденія и возвышенныя идеи; общество-же такъ крѣпко держится за свои предразсудки. Легко осуждать эти предразсудки и бороться съ ними въ теоріи, но когда дѣло дойдетъ до практики, иногда самые ярые ихъ противники низко преклоняются передъ ними. Штейнбокъ, вѣроятно, мечталъ о блестящемъ бракѣ для своего сына. Жоржета могла быть хорошей партіей только для человѣка, который поставилъ-бы состраданіе къ невинной молодой дѣвушкѣ, несправедливо страдающей, выше всѣхъ свѣтскихъ предразсудковъ, который искалъ-бы въ своей невѣсткѣ не удовлетворенія личнаго самолюбія и матеріальныхъ интересовъ, но счастья своего сына, мыслимаго лишь въ томъ случаѣ, когда жена -- женщина съ сердцемъ, любящая и преданная, Былъ-ли Штейнбокъ такимъ человѣкомъ, выходящимъ изъ общаго уровня?
   -- Бѣдная Жоржета, повторялъ Дельмонъ про себя: -- она любитъ!
   И онъ, столько любившій, столько выстрадавшій отъ обманутой любви, съ ужасомъ думалъ, что эта невинная, героическая молодая дѣвушка, его собственная дочь, такъ много перенесшая горя изъ любви къ отцу, теперь, вѣроятно, встрѣтитъ новыя мученія отъ другой любви, которая должна была-бы служить наградой и утѣшеніемъ за ея благородную энергію и терпѣливую покорность въ перенесеніи незаслуженныхъ страданій..
   "О! думалъ онъ, пылая злобой,-- мнѣ необходимо возстановить мое доброе имя, не для меня, но для Жоржеты. Я долженъ доказать публично свою невиновность и, взявъ Жоржету за руку, подвести къ Штейнбоку съ словами: "Вотъ дочь Жоржа Дельмона, честнаго человѣка, уважаемаго всѣми; она любитъ Оливье и онъ ее любитъ". Необходимо, чтобъ Штейнбокъ могъ сказать мнѣ при всѣхъ и безъ задней мысли: "Сдѣлайте мнѣ честь породниться со мною".
   Волнуемый такими чувствами и мыслями, Дельмонъ вошелъ въ дома, адвоката, который принялъ его, какъ всегда, самымъ дружескимъ образомъ.
   Жоржъ разсказалъ ему со всѣми подробностями, какъ онъ провелъ ночь, какъ проникъ за Фра псиной во внутренній дворикъ дома, гдѣ жилъ абатъ. какъ онъ открылъ его тайну и добился чистосердечной исповѣди молодой женщины.
   Адвокатъ выслушалъ разсказъ своего друга съ большимъ удивленіемъ и глубокимъ вниманіемъ. Конечно, Жоржъ промолчалъ о любви Жоржеты къ Оливье и только упомянулъ, что абатъ поручилъ Франсинѣ слѣдить за молодой дѣвушкой и доносить ему обо всемъ, замѣченномъ ею.
   Когда онъ умолкъ, Штейнбокъ не произнесъ ни слова, а сталъ задумчиво ходить взадъ и впередъ по комнатѣ. Дельмонъ не спускалъ съ него глазъ, стараясь прочесть на подвижномъ, умномъ лицѣ знаменитаго адвоката, видитъ-ли онъ возможность успѣшно воспользоваться сдѣланнымъ открытіемъ.
   -- Все это очень важно, сказалъ онъ, вдругъ останавливаясь передъ Жоржемъ, но...
   И онъ сомнительно покачалъ головой.
   -- Но? повторилъ Дельмонъ.
   -- Я не вижу, какую пользу мы можемъ изъ отого извлечь. Конечно, легко поставить свидѣтелей, накрыть абата, угрожать ему скандаломъ... Положимъ, это грязно, но въ вашемъ исключительномъ положеніи вы не можете выбирать средствъ для борьбы.
   -- Нѣтъ, Франсина на это не согласятся, а я поклялся не компрометировать ее.
   -- Эта клятва связываетъ васъ совершенно и дѣлаетъ вполнѣ безпомощнымъ.
   -- Я не могъ поступить иначе, Во-первыхъ, безъ этой клятвы я ничего не добился-бы отъ Франсины, а во-вторыхъ, стремясь возвратить себѣ дочь, я не имѣю права отнять отъ Фраисины надежду найти ея сына, когда она пожертвовала этой надеждѣ всѣмъ, чѣмъ можетъ пожертвовать женщина.
   -- Конечно, эти чувства дѣлаютъ вамъ честь, какъ благородному человѣку. Можетъ быть, и я на вашемъ мѣстѣ поступилъ-бы такъ-же. Но вы теперь совершенно обезоружены.
   -- Еслибъ мы могли отыскать ея ребенка и возвратить ей, мы развязали-бы себѣ руки и нашли-бы въ ней дѣятельнаго союзника. Чувство благодарности...
   -- Но слишкомъ надѣйтесь на это. У нея ожесточенное сердце и нельзя полагаться на такую натуру, однажды сбившуюся съ пути. Очевидно, весь центръ тяжести заключается въ ребенкѣ. Еслибъ можно было доказать похищеніе абатомъ ребенка, легко было бы начать уголовное дѣло и этимъ путемъ мы добились-бы многаго, но если ограничиться его связью съ Франсиной, то онъ подлежалъ-бы лишь духовной дисциплинарной отвѣтственности.
   -- Такъ надо искать доказательствъ уголовнаго преступленія.
   -- Я буду искать. Но не думаю, чтобы мы ихъ нашли.
   -- Отчего?
   -- По очень простой причинѣ. Изъ самаго разсказа Франсины вытекаетъ, что она не можетъ сослаться на свидѣтеля, при которомъ отдала своего ребенка абату Клодіону. Поэтому судебнымъ порядкомъ нельзя заставить его сознаться, куда онъ дѣвалъ ребенка. Но, съ другой стороны, онъ, конечно, не оставилъ малютку у себя. Куда онъ спряталъ его? Кому онъ его довѣрилъ? Отдалъ-ли онъ его въ деревню къ кормилицѣ или просто помѣстилъ въ воспитательный домъ? Во всякомъ случаѣ, онъ, конечно, не дѣйствовалъ лично самъ и никому не открылъ настоящаго имени ребенка. Я за нимъ долго слѣдилъ и знаю, что онъ никогда не выѣзжаетъ изъ Парижа и очень рѣдко ходитъ въ гости въ немногіе дома, въ томъ числѣ къ г-жѣ Риккарди. Поэтому я увѣренъ, что мы ничего не найдемъ, но и Франсина наврядъ-ли будетъ счастливѣе насъ, хотя она обладаетъ единственнымъ орудіемъ, чтобы узнать истину. Пока она ему нравится или онъ въ ней нуждается, онъ будетъ кормить ее обѣщаніями, а когда она ему надоѣстъ или покажется опасной, онъ не только не отдастъ ей ребенка, но надѣлаетъ еще ей много бѣды.
   -- Значитъ, нѣтъ никакой надежды?
   -- Подумайте серьезно -- и вы согласитесь со мною. Единственнымъ практическимъ способомъ было-бы напугать его угрозою, обличить его распутство; быть можетъ, цѣною молчанія мы купили-бы у него раскрытіе роковой тайны. Но вы дали клятву...
   -- Я не могъ иначе поступить.
   -- Вамъ не надо было показываться Франсинѣ, не вырывать насильно у нея то, что вы называете ея исповѣдью, и придти ко мнѣ до разговора съ нею, а не послѣ.
   -- Я думалъ, что ей извѣстно...
   -- То, чего она не знаетъ. Вы недостаточно знакомы съ патерами. Они васъ держатъ въ рукахъ, а не даются вамъ въ руки. Абатъ слишкомъ ловкій человѣкъ, чтобы люди, эксплоатируемые имъ, могли отгадывать его замыслы или его сокровенныя мысли. Еслибъ вы не погорячились, дѣло было-бы въ нашихъ рукахъ, а теперь всѣ шансы противъ насъ.
   -- Я въ отчаяніи, воскликнулъ Дельмонъ; -- вы совершенно правы.
   -- А со стороны Риккарди вы ничего не узнали?
   -- Ничего. Но я не теряю его изъ виду.
   -- Это меня не удивляетъ. Онъ не пасторъ, но итальянецъ, очень стойкій, хитрый и осторожный, несмотря на его болтливость и кажущееся добродушіе.
   -- Однако, онъ совершилъ преступленіе. Онъ одинъ имѣлъ интересъ убить Иполита Риккарди.
   -- Намъ такъ кажется. И это очень вѣроятно. Впрочемъ, можетъ быть, убійца и самъ абатъ.
   -- Онъ? для какой цѣли?
   -- Еслибъ я это зналъ, любезный другъ, то ваша честь былабы давно возстановлена.
   -- Такъ все погибло?
   -- Нѣтъ. Успѣхъ иногда является въ ту минуту, когда всего болѣе отчаиваешься въ немъ. Всегда надо надѣяться на непредвидѣнныя обстоятельства. Иногда ничтожный фактъ освѣщаетъ самое запутанное дѣло. Я основательно обдумаю все, что вы мнѣ разсказали; быть можетъ, мы съ вами просмотрѣли какое-нибудь обстоятельство, которое можетъ послужить намъ орудіемъ для открытія роковой тайны. Франсина по рекомендаціи Жоржеты работаетъ на мою жену. Я буду слѣдить за нею. Въ сущности невѣроятно, чтобъ сдѣланное вами открытіе не послужило бы ни къ чему.
   

ГЛАВА LV.
Другое совѣщаніе.

   Легко себѣ представить, въ какомъ страшномъ волненіи находилась г-жа Риккарди послѣ сцены съ дочерью. Въ одну секунду отъ дуновенія Жоржеты рушилось величественное зданіе, которое она съ такимъ трудомъ возводила втеченіи семи лѣтъ изо лжи и лицемѣрія. Она уже думала, что ея тайна навѣки скрыта въ прошедшемъ, а теперь она предстала передъ нею, грозя уничтожить и погубить все ея существованіе.
   Ей удалось обмануть правосудіе, что, какъ извѣстно, довольно легко,-- свѣтъ, что гораздо труднѣе, и Штейнбока, умнаго, опытнаго адвоката, а теперь ребенокъ, ея собственная дочь, существо, котораго она менѣе всего могла бояться, все открыла, все поняла и могла назвать имя настоящаго убійцы. При этой мысли она дрожала всѣмъ тѣломъ, по столько-же отъ гнѣва, сколько отъ страха, и ея мстительное итальянское сердце наполнялось пламенной ненавистью. Она почти-что мечтала объ ужасномъ преступленіи, которое могло-бы спасти ее отъ опасности и отомстить за ея униженіе.
   Лѣнивая, томная, эгоистичная въ нормальной жизни, г-жа Рикяарди была способна на страстную, энергичную вспышку, когда дѣло шло объ ея спокойствіи и счастіи. Самое отвращеніе ея къ дѣятельности и къ борьбѣ побуждало ее предпринять что-нибудь быстрое и рѣшительное, послѣ чего она снова могла возвратиться къ своей нравственной и матеріяльной лѣни. Еслибъ кто-нибудь увидалъ ее въ эту минуту, блѣдную, съ искаженнымъ лицомъ отъ дикаго гнѣва, съ сверкающими глазами и съ растрепанными волосами, то съ трудомъ узналъ-бы въ ней г-жу Риккарди, обыкновенно столь спокойную, томную и ничтожную.
   При всемъ этомъ на лицѣ ея не выражалось и слѣда раскаянія или сожалѣнія. Она пожертвовала своимъ мужемъ не безъ колебанія и даже нѣкотораго страданія, но она это сдѣлала для обезпеченія своего спокойствія. Впродолженіи многихъ лѣтъ она была спокойна, я если теперь о чемъ-нибудь сожалѣла, то лишь объ опасности, которой снова подвергалось это спокойствіе. Вотъ и все.
   Въ своемъ тревожномъ волненіи она вспомнила абата Клодіона, знавшаго всѣ ея тайны безъ исключенія и руководившаго столько лѣтъ тѣмъ, что она называла своею совѣстью. Онъ одинъ могъ посовѣтовать ей, какъ выйти изъ такого критическаго положенія. Она рѣшилась поступить такъ, какъ онъ ей укажетъ. Ее къ этому побуждала я набожная привычка ничего не дѣлать и даже не думать безъ разрѣшенія своего духовника.
   Спустя часъ послѣ разговора съ дочерью она надѣла шляпу и пальто, вышла изъ дому пѣшкомъ, наняла на улицѣ фіакръ и отправилась въ монастырь, гдѣ абатъ исполнялъ обязанности духовника.
   Былъ именно тотъ день, въ который онъ исповѣдывалъ своихъ духовныхъ дочерей, и она была увѣрена его застать. Но, прибывъ въ часовню, она увидѣла, что онъ занятъ съ молодой исповѣдницей, совѣсть которой, вѣроятно, была очень обременена грѣхами, потому что она оставалась у абата цѣлый часъ. Г-жа Риккарди посвятила это время молитвѣ и пламенно просила небо обезпечить ей то мирное, счастливое сущее создала себѣ, предавъ мужа смертной казни.
   Услыхавъ, наконецъ, шаги абата, она поспѣшила къ нему навстрѣчу. Часовня была совершенно пустая, такъ-какъ уже было поздно.
   -- О! воскликнула она,-- какое страшное событіе! И какъ вы его предсказали!
   -- Что случилось?
   -- Жоржета все знаетъ! сказала она, инстинктивно понижая голосъ.
   -- Все? повторилъ абатъ съ удивленіемъ и безпокойствомъ; -- это невозможно.
   -- Все, я вамъ говорю, все.
   -- Можетъ быть, она имѣетъ подозрѣнія?
   -- Нѣтъ, она вполнѣ убѣждена и даже имѣетъ доказательства.
   -- Какія? объясните все подробно.
   Г-жа Риккарди передала тогда абату разговоръ съ дочерью. Онъ выслушалъ ее внимательно, ни разу не перебивая; на его лицѣ, полускрытомъ въ наступившихъ сумеркахъ, нельзя было прочесть, какое впечатлѣніе производили на него ея слова,
   -- Сказала она объ этомъ Штейнбоку? спросилъ онъ, когда г-жа Риккарди окончила свой разсказъ.
   -- Нѣтъ, по крайней мѣрѣ, она меня такъ увѣрила. Пораженная страхомъ, я прежде всего спросила ее объ этомъ.
   -- А Оливье?
   -- Какъ Оливье?
   -- Ему она сказала?
   -- Конечно, нѣтъ. Впрочемъ, мнѣ не пришло въ голову спросить объ этомъ, но если она не сказала отцу, то тѣмъ болѣе...
   -- Можетъ быть, отвѣчалъ абатъ задумчиво.
   -- Не въ этомъ главная опасность, продолжала она;-- я могу помѣшать имъ видѣться. Нѣтъ, нѣтъ, я боюсь гораздо худшаго. Еслибъ Жоржета вздумала отомстить мнѣ и открыть всю правду моему мужу, Риккарди, который ничего не подозрѣваетъ! О! одна мысль объ этомъ сводитъ меня съума. Я лучше умерла бы, чѣмъ дожить до такого позора,
   И въ отчаяніи она схватила себя за голову обѣими руками,
   -- Берегитесь, отвѣчалъ абатъ,-- это нечестивыя слова и набожная христіанка не должна ихъ произносить. Надо покорно принимать испытанія, ниспосылаемыя Господомъ и благословлять Его святое имя.
   -- Можетъ быть, но меня надо спасти, отвѣчала г-жа Риккарди съ необычайной рѣшимостью.-- Вы должны меня спасти. Я на васъ разсчитываю. Къ тому-же, прибавила она, боясь, чтобы абатъ по бросилъ ее въ эту критическую минуту,-- если я виновна, то не одна. Вы это знаете. И если я погибну, то не одна.
   Абатъ понялъ ея угрозу, но не нашелъ нужнымъ это обнаружить.
   -- Послушайте, сказалъ онъ,-- будьте спокойны и хладнокровны. Мои совѣты были всегда вамъ благодѣтельны. Кому вы обязаны семью годами спокойствія и счастья?
   -- Конечно, вамъ. Я этого не отрицаю.
   -- Я исполнилъ свой долгъ и исполню его до конца. Вы можете всегда положиться на мою поддержку. Въ вашемъ дѣлѣ замѣшаны и наши интересы.
   -- Что-же мнѣ дѣлать? спросила г-жа Риккарди смягченнымъ тонокъ.
   -- Какъ вамъ показалось, Жоржета готова употребить во зло тайну, открытую ею съ такою удивительною прозорливостью?
   -- Не думаю... по крайней мѣрѣ, теперь. Но кто можетъ поручиться за завтра?
   Г-жа Риккарди задумалась и черезъ минуту прибавила:
   -- Я вспоминаю ея послѣднія слова: "событія не зависятъ отъ меня... Не мнѣ судить или миловать".
   Абатъ быстро поднялъ голову.
   -- Она это сказала?
   -- Да. Я теперь это отлично вспоминаю. Въ первое время я была такъ взволнована, что забыла.
   -- Это всего важнѣе.
   -- Что-же означаютъ, по-вашему, ея слова?
   -- Вѣроятно, кто-нибудь другой знаетъ тайну.
   -- Кто-же, Штейнбокъ?
   -- Она вамъ сказала, что онъ не знаетъ. Къ тому-же, еслибъ онъ зналъ, вы замѣтили-бы это.
   -- Вы правы.
   -- Видала-ли она кого-нибудь въ это послѣднее время?
   -- Нѣтъ. Она видитъ только адвоката и моихъ друзей, васъ, г. Флорестана...
   Абатъ, повидимому, былъ очень встревоженъ.
   -- Вы ей дали, кажется, какого то учителя? спросилъ онъ вдругъ.
   -- Да.
   -- Его рекомендовалъ Штейнбокъ?
   -- Да.
   -- Что это за человѣкъ?
   -- Старикъ, американецъ, никогда небывавшій во Франціи. Какое отношеніе вы видите...
   -- Никакого.
   -- Что-же вы, наконецъ, мнѣ совѣтуете?
   -- Спокойствіе и терпѣніе. Но выказывайте къ дочери ни злобы, ни ненависти. Будьте съ нею мягки и даже немного смиренны,-- вы понимаете? Пусть она думаетъ, что вы ее боитесь. Однимъ словомъ, старайтесь тронуть ея сердце, а не возстановляйте ее противъ себя. Надо быть внимательными въ отношеніи тѣхъ, которые насъ держатъ въ рукахъ, а въ настоящую минуту мы вполнѣ зависимъ отъ нея. Главное, не говорите ей болѣе ни слова о Флорестанѣ. Она могла-бы выйти изъ себя, а вамъ надо этого избѣгать и не обращаться съ нею жестоко, а то она, защищая себя и изъ мести къ вамъ, можетъ все сказать Риккарди. Во всякомъ случаѣ, она не скоро рѣшится на обнаруженіе тайны, Вѣдь возстановляя честь своего отца, она опозоритъ мать. Вы теперь понимаете свое положеніе и какую роль вы должны играть. Въ случаѣ надобности надѣньте даже маску раскаянія и угрызенія совѣсти. А я пока обдумаю все серьезно и посмотрю, нельзя-ли какъ-нибудь обезоружить молодую дѣвушку. Положитесь на меня, я никогда не обманывалъ вашего довѣрія.
   Г-жа Риккарди поняла, чего отъ нея хотѣлъ абатъ. Хитрость и лицемѣріе согласовались вполнѣ съ натурой ханжи, которая принимаетъ всевозможныя маски для торжества надъ своими врагами.
   

ГЛАВА LVI.
Библіотека.

   Впродолженіи нѣсколькихъ дней послѣ встрѣчи и разговора съ Франсиной, Жоржъ Дельмонъ былъ боленъ и долженъ былъ сидѣть дома. Хотя онъ отличался замѣчательнымъ здоровьемъ и сильной натурой, но онъ, наконецъ, поддался вліянію столькихъ тревожныхъ ощущеній и мрачныхъ разочарованій.
   Видѣть дочь было для него большой радостью, но вмѣстѣ съ тѣмъ и тяжелымъ испытаніемъ. Знать, что она любитъ Оливье и чувствовать себя безпомощнымъ въ ту самую минуту, когда надо было завоевать ей счастье, это было выше силъ его. Къ тому-же онъ замѣтилъ нѣчто новое, неожиданное въ обращеніи Штейнбока во время послѣдняго ихъ разговора. Всѣ возраженія адвоката были вполнѣ справедливы, но Жоржу казалось, что онъ теперь не такъ хотѣлъ, какъ прежде, раскрытія истины. Что означала эта перемѣна?
   Около недѣли Дельмонъ пролежалъ въ постели. Его трясла лихорадка. Наконецъ, преодолѣвъ недугъ силой воли и поддаваясь непреодолимому желанію видѣть Жоржету, онъ отправился въ домъ г-жи Риккарди.
   Это не былъ день урока и его не ждали. Но его посѣщеніе не было неприлично или необыкновенно. Онъ пришелъ лично объявить о своемъ выздоровленіи. Вотъ и все.
   Слуга провелъ его въ гостиную и пошелъ доложить Жоржетѣ, которая, онъ думалъ, была въ своей комнатѣ.
   Читатель помнитъ, что кабинетъ въ старинной библіотекой Жоржа находился рядомъ съ гостиной, и что ключъ отъ его двери находился въ рукахъ Жоржеты, пользовавшейся имъ втайнѣ отъ матери.
   Не прошло и двухъ минутъ послѣ того, какъ Дельмонъ остался одинъ въ гостиной, маленькая дверь въ кабинетъ неслышно отворилась. На порогѣ показалась Жоржета. Увидавъ дона Рамона, она вскрикнула отъ удивленія и бросилась къ нему, а онъ, поспѣшно вставъ, раскрылъ свои объятія, какъ-бы желая прижать ее къ своему сердцу.
   Но на серединѣ комнаты Жоржета остановилась; Жоржъ опустилъ руки и оба взглянули другъ на друга молча.
   -- Вы больны, донъ Рамонъ? спросила она; -- вы блѣдны. Я объ васъ очень безпокоилась.
   -- У меня была лихорадка, отвѣчалъ онъ съ усиліемъ,-- но теперь все прошло и я пріѣхалъ заявить вамъ объ этомъ. Но вы также въ это время измѣнились, прибавилъ онъ, пристально смотря на нее:-- вы поблѣднѣли и похудѣли. Вы нездоровы?
   -- Нѣтъ, молодыя дѣвушки блѣднѣютъ и худѣютъ безъ всякой причины, замѣтила она со смѣхомъ, какъ-бы желая успокоить его напускной веселостью.-- Вы не дадите мнѣ теперь урока, не правда-ли? Это васъ слиткомъ утомитъ. Вамъ надо отдохнуть. Я не хочу, чтобы вы снова занемогли. Я слишкомъ... безпокоюсь о васъ... должно быть, очень грустно лежать больному... одному, какъ вы.
   "Я не былъ одинъ, у меня былъ твой портретъ, моя возлюбленная дочь", подумалъ Дельмонъ, но произнесъ вслухъ:-- Я совершенно выздоровѣлъ.
   -- Вы открыли мою тайну, сказала съ улыбкой Жоржета.
   -- Какую тайну? спросилъ съ удивленіемъ Дельмонъ.
   -- Это библіотека моего отца, отвѣчала Жоржета, указывая на полуотворенную дверь въ кабинетъ.-- Никто не знаетъ, что у меня ключъ, и я иногда сижу часами въ библіотекѣ. Я чувствую себя тамъ ближе къ нему.
   -- А! прошепталъ Дельмонъ.
   Жоржета подошла къ двери, которая вела въ переднюю, и съ неожиданной рѣшимостью сказала:
   -- Мы одни. Пойдемте, я хочу вамъ показать библіотеку.
   Она протянула руку. Дельмонъ сдѣлалъ то-же. Они оба дрожали.
   Жоржета быстро повела его въ кабинетъ и затворила за собою дверь, но не совсѣмъ плотно. Дельмонъ прислонился къ стѣнѣ. Онъ едва стоялъ на ногахъ. Жоржета также была очень взволнована.
   Дельмонъ вдругъ очутился среди своихъ старыхъ книгъ, переплеты и названія которыхъ ему были такъ хорошо знакомы. Эти вѣрные друзья живо напоминали ему прошедшее. Ему казалось, что онъ нашелъ свою семью.
   Въ этомъ домѣ, который долженъ былъ принадлежать ему, все было ему ново, незнакомо. Г-жа Риккарди не удовольствовалась перемѣной квартиры послѣ смерти своего перваго мужа, а купила новую мебель и уничтожила всѣ слѣды своей прежней жизни. Поэтому Жоржу всѣ предметы въ домѣ были чужды, но эти книги, прочитанныя имъ и снабженныя замѣтками на поляхъ, воскрешали передъ нимъ его молодость.
   Преодолѣвъ первое волненіе, онъ подошелъ ближе къ полкамъ и сталъ съ любовью смотрѣть на тѣ изъ книгъ, которымъ онъ былъ обязанъ наибольшимъ развитіемъ. Жоржета молча слѣдила за нимъ. Наконецъ, онъ обернулся.
   -- И вы ихъ спасли! сказалъ онъ дрожащимъ голосомъ.
   -- Нѣтъ, онѣ меня спасли, отвѣчала она тихо.
   Дельмонъ посмотрѣлъ на нее съ удивленіемъ.
   -- Да, продолжала она,-- я только ихъ берегла, ихъ и любила. Онѣ-же меня спасли отъ величайшаго изъ бѣдствіи. Безъ нихъ я сдѣлалась-бы недостойной моего отца, не понимала-бы и не раздѣляла его убѣжденіи, быть можетъ, проклинала-бы ихъ и потому не могла-бы цѣнить и уважать его, какъ онъ заслуживаетъ.
   Дельмонъ подошелъ ближе къ дочери, но не могъ произнести ни слова.
   -- Вы иногда удивлялись, что я выражала извѣстныя чувства и мысли. Дѣйствительно, я воспитана въ католической средѣ, гдѣ всѣ эти чувства и масли осуждаются. Но не тамъ я развивалась, а здѣсь. Всѣ эти книги я прочла, перечла и изучила. Быть можетъ, тутъ были и такія, которыхъ не слѣдовало читать молодой дѣвупікѣ, но истина никогда не можетъ повредить тому, кто ее любитъ и честно ищетъ. Когда-же я была смущена или взволнована чтеніемъ, я чувствовала, что любимая тѣнь наклонялась надъ моимъ плечомъ и отцовскимъ взглядомъ очищала слишкомъ обнаженную правду или уясняла слишкомъ возвышенную, непонятную моему юному уму идею. Я говорила себѣ, что книги, сдѣлавшія моего отца добрымъ, благороднымъ, гордымъ и смѣлымъ, должны были и меня, его дочь, сдѣлать доброй, благородной, гордой и смѣлой. Вотъ какъ я образовала себя, вопреки всѣмъ окружавшимъ меня, не желая поразить сердце человѣка, котораго я не должна была никогда увидать, послѣдней и горчайшей измѣной -- именно дозволить врагамъ украсть у него сердце и умъ его дочери... Въ этой борьбѣ, часто очень тяжелой, меня поддерживали только воспоминаніе о немъ, любовь къ нему и эти книги, его друзья, а мои учители. Но еслибъ онъ теперь вернулся и увидалъ меня, то онъ не покраснѣлъ-бы за свою дочь. Я та, какой онъ желалъ меня сдѣлать; я его дочь, настоящая дочь Жоржа Дельмона.
   Жоржъ схватилъ ея обѣ руки и крѣпко сжималъ ихъ, впиваясь въ нее глазами.
   -- Благодарю! сказалъ онъ едва слышно; -- благодарю... за него.
   Голосъ его оборвался. Двѣ крупныя слезы медленно скатились по его исхудалымъ щекамъ.
   -- Вы плачете! сказала она съ блестящими, также влажными глазами.
   И быстрымъ, неожиданнымъ движеніемъ она подставила ему своей лобъ. Дельмонъ забылъ все на свѣтѣ, схватилъ ее обѣими руками, крѣпко прижалъ къ груди и прильнулъ пламенными губами къ ея чистому, цѣломудренному лбу.
   Но въ ту-же минуту Жоржета вскрикнула, быстро оттолкнула отъ себя дона Рамона и отскочила отъ него, смотря съ ужасомъ на что-то невидное ему.
   Внѣ себя отъ удивленія и безпокойства, онъ поспѣшно обернулся.
   

ГЛАВА LVII.
Абатъ Клодіонъ держитъ свое слово.

   Въ дверяхъ стоялъ абатъ Клодіонъ.
   Увидавъ его, Дельмонъ закипѣлъ гнѣвомъ и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, но, вспомнивъ свое положеніе, онъ остановился, блѣдный, нерѣшительный; только взглядъ его выражалъ ненависть и, очевидно, его сдержанная ярость могла вспыхнуть всякую минуту. Этотъ человѣкъ, укравшій ребенка у Франсины, предававшійся тайному разврату, слѣдившій съ помощію шпіона за каждымъ шагомъ его дочери и вывѣдавшій тайну ея дѣвственнаго сердца,-- этотъ человѣкъ, низко содѣйствовавшій его ноги-
   бели, несмотря на то, что зналъ его невинность, и вмѣстѣ съ его женой и Риккарди отнявшій у него все: честь, уваженіе свѣта, семейное счастіе и ласки дочери,-- этотъ человѣкъ возбуждалъ въ Жоржѣ такое отвращеніе, что онъ сдерживалъ себя съ неимовѣрными усиліями.
   Абатъ холодно и спокойно вынесъ его взглядъ; ни одинъ мускулъ его лица не выразилъ смущенія, а его суровые, проницательные глаза пристально осматривали Дельмона съ головы до ногъ. Этотъ обзоръ, однако, продолжался недолго. Черезъ минуту онъ отвернулся и, обращаясь къ Жоржетѣ, сказалъ, какъ-будто ни въ чемъ не бывало:
   -- Я думалъ, что найду здѣсь г-жу Риккарди.
   -- Она, вѣроятно, въ своей комнатѣ, отвѣчала молодая дѣвушка съ поблѣднѣвшими губами и дрожащимъ голосомъ.
   -- Благодарю васъ; извините, что я васъ обезпокоилъ.
   Произнеся яти слова, абатъ смиренно поклонился Жоржетѣ и Дельмону и удалился изъ комнаты.
   Какъ только онъ вышелъ, Жоржета воскликнула;
   -- Уйдемте отсюда. Я въ отчаяніи, что этотъ человѣкъ засталъ меня съ вами.
   Они перешли въ гостиную. Жоржета заперла за собою дверь изъ библіотеки и спрятала ключъ въ карманъ.
   Она была взволнована и озабочена, нервы ея были натянуты. Ее безпокоила мысль, видѣлъ-ли абатъ поцѣлуй Жоржа Дельмона и слышалъ-ли ихъ разговоръ. Она не хотѣла громко высказать этого, но Жоржъ Дельмонъ вполнѣ понималъ, что ее тревожило.
   -- Вы боитесь, что абатъ Клодіонъ насъ подслушалъ? спросилъ онъ, но не посмѣлъ прибавить: "Вы боитесь, что онъ видѣлъ, какъ я васъ поцѣловалъ".
   Какъ сожалѣлъ онъ теперь свою неосторожную выходку, вызванную неожиданнымъ движеніемъ Жоржеты!
   -- Надѣюсь, что нѣтъ, отвѣчала она; -- впрочемъ, я не стыжусь своихъ словъ и готова повторить ихъ при всѣхъ.
   Она смѣло подняла голову и легкая морщина надъ ея тонкими бровями обнаруживала волю.
   -- Остерегайтесь этого человѣка, воскликнулъ съ жаромъ Жоржъ, желая предупредить ее объ опасности, но не считая себя вправѣ сказать, что за нею слѣдятъ шпіоны.
   -- Я всегда его остерегалась.
   -- И хорошо дѣлали. Я его не знаю, но онъ на взглядъ холодный лицемѣръ. Я увѣренъ, что онъ не любитъ васъ... что онъ вашъ врагъ.
   -- Я это знаю, отвѣчала Жоржета,-- но не стоитъ безпокоиться о немъ. Я не боюсь ни его, ни кого другого. Онъ знаетъ мои чувства къ нему, также какъ и мнѣ извѣстно, какъ онъ относится ко мнѣ.
   Въ эту минуту дверь въ гостиную изъ внутреннихъ комнатъ отворилась и вошла г-жа Риккарди въ сопровожденіи абата Клодіона. Она сдѣлала нѣсколько шаговъ и остановилась посрединѣ комнаты; глаза ея гнѣвно сверкали и она смотрѣла на дочь съ торжествующей злобой. Абатъ прислонился къ притолкѣ двери, спокойный, неподвижный.
   И продолженіи нѣсколькихъ минутъ длилось молчаніе. Очевидно, готовилось что-то необыкновенное.
   Жоржъ Дельмонъ смотрѣлъ поперемѣнно то на свою жену, то на абата, а взглядъ Жоржеты тревожно перебѣгалъ съ матери на дона Рамона. Очевидно, абатъ замѣтилъ все и передалъ г-жѣ Риккарди.
   -- Милостивый государь, сказала г жа Риккарди рѣзкимъ голосомъ, обращаясь къ Жоржу Дельмону,-- хотя вы давали уроки только впродолженіи двухъ недѣль, но вотъ вамъ плата за весь мѣсяцъ.
   И она бросила на столъ нѣсколько монетъ, завернутыхъ въ бумагу. Жоржъ вздрогнулъ.
   -- Вы меня гоните изъ дома, сказалъ онъ внѣ себя отъ волненія и злобы.
   -- Я вамъ плачу и прошу болѣе не посѣщать насъ.
   "Прогнанъ! прогнанъ этой женщиной и разлученъ съ дочерью! "
   Въ глазахъ Дельмона потемнѣло, но черезъ секунду любовь отца пересилила въ немъ оскорбленную гордость. Мысль, что его удалятъ отъ Жоржеты, совершенно подавила его.
   -- Зачѣмъ вы меня гоните? спросилъ онъ послѣ минутнаго колебанія.
   -- Я скажу своей дочери... Впрочемъ, вы можете сами отгадать.
   Произнеся эти слова, г-жа Риккарди бросила на Жоржету, стоявшую неподвижно, какъ статуя, убійственный взглядъ женщины, старающейся унизить и погубить другую женщину.
   Дельмонъ былъ пораженъ, какъ громомъ. Онъ чувствовалъ страстное желаніе броситься на эту женщину и абата и уничтожить ихъ. Но присутствіе Жоржеты сдерживало его. Открыть свою тайну преждевременно, когда онъ еще ничего позналъ и не имѣлъ никакого орудія для уничтоженія своихъ враговъ -- значило все погубить и на-вѣки проститься съ надеждой на месть и возстановленіе своего честнаго имени. Къ тому-же, очевидно, его обвиняли въ какомъ-нибудь низкомъ поступкѣ, одна мысль о которомъ заставляла Ґго съ ужасомъ содрогнуться. Абатъ, конечно, видѣлъ его поцѣлуй и разсказалъ объ этомъ матери. Они принимали этотъ невинный, цѣломудренный поцѣлуй отца за развратную ласку низкаго обольстителя.
   -- Я не знаю, на что вы намекаете, воскликнулъ онъ, наконецъ,-- но знаю только, что Жори... дѣвица Дельмонъ дѣвушка достойная всякаго уваженія и что никакая тѣнь подозрѣнія не можетъ пасть на нее. Если-же кто-нибудь осмѣлится усомниться въ ней при мнѣ, то, кто-бы онъ ни былъ, я его сотру съ лица земли.
   И Дельмонъ бросалъ страшные взгляды то на г-жу Риккарди, то на абата.
   Жоржета, не говоря ни слова, приблизилась къ отцу. Г-жа Риккарди, внѣ себя отъ изумленія и смущенія, не понимала его смѣлости и угрозъ. Она отшатнулась и дрожащимъ отъ гнѣва голосомъ сказала:
   -- Это слишкомъ! Это слишкомъ! Я позову слугъ!
   И она искала глазами звонка.
   Абатъ остановилъ ее жестомъ и медленно сказалъ, произнося каждое слово съ особымъ удареніемъ:
   -- Милостивый государь, дѣвицѣ Дельмонъ не время брать уроки. Черезъ мѣсяцъ она выходитъ замужъ за г. Жюля Флорестана.
   Дельмонъ не могъ этого вынести. Онъ бросился на абата.
   -- За этого подлеца! воскликнулъ онъ; -- никогда, пока я живъ.
   Абатъ Клодіонъ спокойно скрестилъ руки на груди и пожалъ плечами.
   -- Обратитесь, милостивый государь, къ ея матери, отвѣчалъ онъ холодно.
   -- Хорошо, я обращусь къ ея матери, къ этой женщинѣ, заревѣлъ Жоржъ, совершенно забывшись;-- этотъ бракъ -- преступленіе, гнусность! И ему не бывать. Нѣтъ! я этого не хочу!
   -- Онъ съума сошелъ, сказала г-жа Риккарди; -- онъ взбѣсился. По какому праву вы вмѣшиваетесь въ чужія дѣла? Кто вы?
   -- Кто я? повторилъ Дельмонъ, подходя къ женѣ съ поднятыми руками, какъ-бы желая ее смять:-- я...
   Но онъ не могъ окончить своей фразы.
   Жоржета бросилась между нимъ и матерью. Закрывъ ротъ дона Рамона своей ручкой, она прошептала ему на ухо:
   -- Молчи, отецъ!
   Дельмонъ задрожалъ всѣмъ тѣломъ и едва не упалъ. Жоржета поддержала его и прибавила топотомъ:
   -- Уходи, умоляю тебя, уходи. Черезъ часъ у Штейнбока.
   Онъ поднялъ голову и взглянулъ на дочь. Радость и удивленіе выражались на его лицѣ. Онъ забылъ все, гдѣ находился и среди кого. Онъ нашелъ дочь. Она называла его отцомъ. Онъ опьянѣлъ, обезумѣлъ отъ радости. Онъ пожиралъ ее глазами, но не могъ вымолвить ни слова.
   Лицо Жоржеты свѣтилось такой мужественной энергіей, святымъ энтузіазмомъ и пламенной мольбою, что онъ поддался ея волѣ и вышелъ изъ комнаты, провожаемый молодой дѣвушкой, которая, затворяя за нимъ дверь, снова прошептала:
   -- Черезъ часъ.
   Когда Дельмонъ исчезъ, Жоржета возвратилась къ матери и бросила на нее самый вызывающій взглядъ.
   -- Такъ вотъ отчего она не хочетъ выходить замужъ! воскликнула г-жа Риккарди, выходя изъ себя отъ дерзкой смѣлости дочери.
   Молодая дѣвушка вмѣсто отвѣта посмотрѣла на нее съ такимъ презрѣніемъ, что г-жа Риккарди совершенно смутилась. Жоржета молча вышла изъ комнаты.
   -- Каково нахальство! сказала, наконецъ, г-жа Риккарди, обращаясь къ абату, который оставался, какъ всегда, холоднымъ и спокойнымъ; -- вы мнѣ совѣтовали прогнать стараго негодяя и увѣряли, что она будетъ униженно просить прощенія. А она гордо вызываетъ меня на бой.
   -- Я повторяю, что все обстоитъ благополучно. Жоржета не откроетъ никому вашей тайны и чрезъ два дня сама скажетъ вамъ, что согласна выйти замужъ за Жюля Флорестана.
   

ГЛАВА LVIII.
Отецъ и дочь.

   Очутившись на свѣжемъ воздухѣ, Дельмонъ пришелъ въ себя. Первой его мыслію было возвратиться въ этотъ роковой домъ, вырвать изъ него Жоржету и увести ее съ собою. Куда? Онъ самъ не зналъ. Она была его дочь. Онъ хотѣлъ взять ее и чувствовалъ въ себѣ достаточно силы, чтобы защитить ее отъ всего свѣта.
   Онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ къ дому, чтобы исполнить свое безумное намѣреніе, но вдругъ остановился. Ему казалось, что передъ нимъ стоитъ Жоржета, умоляя его спокойно уйти и подождать ее у Штейнбока.
   -- Она права, сказалъ онъ самъ себѣ.-- Я только накличу несчастіе. Я уже и то поступилъ неблагоразумно. Надо думать о ней. а не обо мнѣ, Я не имѣю права дѣлать то, чего она не хочетъ. Надо ей повиноваться.
   И онъ поспѣшилъ къ Штейнбоку, какъ-будто Жоржета была уже тамъ и ждала его.
   Прибывъ къ адвокату и не заставъ ее тамъ, хотя она не могла еще пріѣхать, онъ былъ очень разочарованъ. Онъ опустился на стулъ, усталый, взволнованный, такъ-какъ онъ бѣжалъ всю дорогу изъ Пасси въ улицу Гельдеръ. Онъ хотѣлъ сказать что-то своему другу, но слова его были безсвязны и ничего нельзя было въ нихъ понять.
   Штейнбокъ смотрѣлъ на него съ изумленіемъ и безпокойствомъ. Большіе, проницательные глаза адвоката ясно говорили: "Онъ опять сдѣлалъ какую-нибудь глупость; одъ взялъ на себя слишкомъ тяжелое дѣло. Оно ему не по силамъ; онъ слишкомъ пламенный и вспыльчивый человѣкъ".
   Наконецъ, Дельмонъ немного успокоился и, собравшись съ силами, разсказалъ въ отрывочныхъ фразахъ и дрожащимъ голосомъ все, что случилось съ нимъ въ домѣ г-жи Риккарди. Адвокатъ сначала слушалъ, насупивъ брови, но мало-по-малу онъ поддался трогательному разсказу и едва не заплакалъ.
   -- Какое сердце у Жоржеты! воскликнулъ онъ наконецъ; -- какъ добра и мужественна эта хорошенькая дѣвочка! Послушайте, Рамонъ, этотъ ребенокъ стоитъ въ сто разъ болѣе насъ обоихъ.
   -- Конечно, отвѣчалъ Жоржъ, крѣпко прижимая къ груди своего стараго друга.-- Такъ вы ее очень любите, очень цѣните?
   -- Какой чортъ не сталъ-бы ее любить, воскликнулъ адвокатъ, освобождаясь изъ объятій Дельмона и стараясь возвратиться къ своему обычному хладнокровію.-- Однако, все это очень серьезно. Увѣрены ли вы, что никто другой васъ не узналъ?
   -- Жена -- нѣтъ! Она убѣждена, что я умеръ, и вполнѣ счастлива, отвѣчалъ Дельмонъ съ горькой улыбкой.
   -- А Клодіонъ?
   -- Абатъ? Если вдова Дельмона его не узнала, то какъ-же узнаетъ чужой...
   -- Гмъ! Это еще не доводъ. Я всегда боюсь патеровъ. Они чертовски хитры.." Ну, если Жоржета знаетъ одна вашу тайну, это еще но бѣда, можетъ быть, оно и къ лучшему. Ваше положеніе, во всякомъ случаѣ, будетъ теперь не столь ложное и тяжелое, какъ прежде. Но что намъ дѣлать? Прежде всего надо съ нею посовѣтоваться. Мы не имѣемъ права дѣйствовать безъ ея согласія.
   -- Я то-же думалъ, замѣтилъ Дельмонъ.
   -- Во всякомъ случаѣ намъ обоимъ нѣтъ болѣе дороги въ ея домъ. Какъ помѣшать намъ ея браку съ Флоресганомъ? Вотъ въ чемъ весь вопросъ.
   -- Я не знаю, какъ намъ поступить. Но она не выйдетъ замужъ за этого низкаго человѣка и я не разстанусь съ нею. Насъ никто и ничто не разлучитъ.
   Въ этуминуту кто-то тихонько постучалъ. въ дверь. Дельмонъ бросился и, поспѣшно отворивъ дверь, принялъ въ объятія Жоржету.
   Она пріѣхала въ каретѣ и обѣщала двадцать франковъ на чай кучеру, чтобы онъ только скакалъ сломя голову.
   -- Папа! воскликнула она.
   -- Жоржета! моя дочь! мой милый ребенокъ, прошепталъ Дельмонъ задыхающимся голосомъ.
   Черезъ нѣсколько минутъ они, какъ-бы сговорившись, отшатнулись и пристально посмотрѣли другъ на друга, словно они видѣлись въ первый разъ.
   -- Сними твои гадкіе очки, сказала, наконецъ, Жоржета съ улыбкой,-- дай мнѣ посмотрѣть на твои глаза.
   И, сорвавъ очки, она бросила ихъ на полъ.
   Жоржъ взялъ ее на руки, перенесъ черезъ комнату и, посадивъ на кресло, сталъ передъ нею на колѣни.
   -- Бѣдное дитя мое, сказалъ онъ,-- какъ ты много страдала ради меня! но и я перенесъ страшныя муки вдали отъ тебя. Посмотри, какъ я посѣдѣлъ отъ разлуки съ тобою, прибавилъ Жоржъ, забывая, что до возвращенія во Францію и открытія низкой измѣны жены онъ любилъ ее не менѣе дочери.-- Но мы теперь соединились и ничто ласъ не разлучитъ. О, я не сожалѣю, что страдалъ. Я готовъ былъ-бы вынести въ сто разъ болѣе мукъ, только чтобы дожить до этой блаженной минуты! Я нашелъ свою дочь, и еще какую -- прекрасную, добрую, умную!
   -- Такая-ли я, папа, какой ты желалъ меня видѣть? спросила молодая дѣвушка съ нѣжной улыбкой.-- Я образовала себя вдали отъ тебя, какъ-бы ты самъ меня образовалъ, если-бъ жилъ со мною. Ты мечталъ именно о такой дочери? Правда?
   -- Нѣтъ, ты лучше, прекраснѣе, благороднѣе, чѣмъ я когда-нибудь мечталъ.
   Между тѣмъ Штейнбокъ отошелъ въ сторону и не могъ удержаться отъ слезъ, хотя внутренно и сердился на свою слабость. Онъ былъ такъ взволнованъ, что даже не видѣлъ, какъ въ комнату вошелъ Оливье.
   Молодой человѣкъ, блѣдный, какъ смерть, молча смотрѣлъ на эту сцену. Тысячи различныхъ чувствъ терзали его сердце при неожиданномъ открытіи тайны Жоржеты.
   "Такъ вотъ что она отъ меня скрывала, подумалъ онъ и, видя, какимъ счастіемъ дышало ея лицо, онъ внутренно прибавлялъ:-- Она уже не думаетъ обо мнѣ. Она любитъ его больше, чѣмъ меня".
   Онъ также спрашивалъ себя, какую перемѣну произведетъ въ отношеніяхъ его къ Жоржетѣ неожиданное появленіе ея отца, ускоритъ-ли оно ихъ бракъ или уничтожитъ всякую мысль о немъ. Онъ чего-то боялся, хотя не понималъ, чего именно. Онъ чувствовалъ себя очень несчастнымъ и ревновалъ Жоржету къ ея отцу. Ему было стыдно, но онъ по могъ преодолѣть этой ревности.
   Вдругъ Штейнбокъ замѣтилъ сына и, подойдя къ нему, сказалъ рѣзко, но шопотомъ:
   -- Зачѣмъ ты здѣсь? Этого только недоставало. Теперь всѣ узнаютъ тайну.
   -- Я видѣлъ, что Жоржета вошла сюда, и естественно послѣдовалъ за ней. Но никто не обратилъ на меня вниманія.
   -- Ты все слышалъ и ничего не понялъ?
   -- Да.
   -- Пойдемъ. Оставимъ ихъ на минуту вдвоемъ. Они хотятъ поговорить наединѣ и мы здѣсь лишніе.
   Они вышли изъ комнаты на цыпочкахъ.
   Дельмонъ все еще стоялъ на колѣняхъ передъ дочерью и потому не видѣлъ, что дѣлалось за его спиной. Но Жоржета подняла голову и глаза ея встрѣтились съ глазами Оливье. Одного взгляда было см достаточно, чтобъ понять, какія страданія терзали его сердце, и другимъ безмолвнымъ взглядомъ она ясно сказала ему: "Прости меня, что я счастлива безъ тебя и съ другимъ; но я тебя люблю по прежнему и совершенно иначе".
   Оливье просіялъ и вышелъ изъ комнаты съ отцомъ, совершенно счастливый.
   

ГЛАВА LIX.
Романъ Жоржеты.

   -- Но какъ-же ты меня узнала? воскликнулъ, наконецъ, Жоржъ, не спуская глазъ съ дочери.-- Когда и почему?
   -- Почему? повторила Жоржета; -- а по всему. Когда? Почти съ перваго раза, когда я тебя увидѣла. Какъ? Благодаря тысячѣ маленькихъ хитростей. Притомъ, вспоминая о прошедшемъ или взволнованный моими словами, ты забывалъ твой иностранный акцентъ и говорилъ своимъ естественнымъ голосомъ.
   -- А ты его помнила?
   -- Отлично, какъ-будто я его слышала вчера. Онъ засѣлъ у меня вотъ здѣсь, сказала Жоржета, указывая рукою на свое розовое ухо.
   -- Но ты думала, что я умеръ. Ты не знала, что Штейнбокъ меня спасъ.
   -- Нѣтъ, какой онъ злой, что мнѣ ничего не сказалъ*
   -- Не обвиняй этого прекраснаго человѣка и преданнаго друга. Онъ долженъ былъ такъ поступить.
   -- Я ему прощаю. Я очень рада, что нашла тебя сама, ты теперь вдвойнѣ мой.
   Дельмонъ хотѣлъ знать всѣ подробности, какимъ образомъ молодая дѣвушка узнала, что онъ ея отецъ. Онъ былъ счастливъ, что могъ, наконецъ, открыто говорить съ нею, какъ съ дочерью, сбросить такъ долго душившую его маску. Къ тому-же инстинктивно онъ отлагалъ тяжелую минуту, когда придется практически рѣшить, какъ имъ выйти изъ своего затруднительнаго положенія.
   -- Выслушай мой маленькій романъ, начала Жоржета.-- Увидавъ тебя впервые на лѣстницѣ съ Штейнбокомъ, я была удивлена твоимъ волненіемъ. Штейнбокъ мнѣ объяснилъ, что донъ-Рамонъ Лоренте потерялъ дочь моихъ лѣтъ и что я ему напоминаю ея лицо. Мнѣ это показалось очень страннымъ и я заинтересовалась бѣднымъ учителемъ, красивое лицо котораго носило на себѣ явные слѣды перенесенныхъ имъ страданій. Потомъ меня удивляло, что тебя называли старикомъ, тогда какъ ты въ сущности не былъ старъ, несмотря на твои сѣдины и длинную бороду. Я отгадала, что тутъ кроется какая-то тайна, и мое любопытство было задѣто. Мало-по-малу я почувствовала глубокую симпатію къ испанскому изгнаннику, котораго часто приводила въ смущеніе такая глупая дѣвчонка, какъ я. Помнишь, я заставляла тебя много говорить. Я задавала тебѣ безчисленные вопросы, которые казались столь невинными, что ты ни разу не усомнился. Я разспрашивала тебя о твоихъ путешествіяхъ и убѣдилась по нѣкоторымъ фактамъ, что ты себя старилъ по крайней мѣрѣ на десять лѣтъ. Потомъ ты увѣрялъ, что никогда прежде не былъ въ Парижѣ, а я незамѣтно заставляла тебя разсказывать тысячи молочныхъ подробностей о Парижѣ, которыя могъ знать только человѣкъ, жившій здѣсь много лѣтъ. Наконецъ, я наводила разговоръ на политическіе и философскіе вопросы. Твои мысли и понятія были гѣ самыя, которыя раздѣлялъ мой отецъ. Въ библіотекѣ я нашла полный экземпляръ твоей газеты: "Новая Вѣра". Донъ-Рамонъ не только повторялъ мысли, но даже цѣлыя фразы Жоржа Дельмона. Я, въ свою очередь, говорила тебѣ о моемъ отцѣ. Въ первый разъ, когда я упомянула о немъ, ты поблѣднѣлъ, смутился и отошелъ въ сторону, чтобъ скрыть свое волненіе. Прощаясь со мною, ты былъ все еще разстроенъ и рука твоя дрожала. Въ другой разъ я тебѣ сказала, что видѣла во снѣ, какъ-будто меня отдавали насильно замужъ, и у тебя вырвался крикъ отчаянія, крикъ отца, дочь котораго губятъ на всю жизнь. Я пришла тогда въ ужасное волненіе. Спустя нѣсколько дней я нарочно положила на столъ альбомъ съ своимъ портретомъ, на задней сторонѣ котораго я написала свое имя... нарочно для тебя. Ты его взялъ, поднесъ къ губамъ и прошепталъ мое имя.
   -- Но тебя не было въ комнатѣ! воскликнулъ Дельмонъ.
   -- Я смотрѣла въ скважину двери. Услыхавъ мои шаги, ты потерялъ голову и спряталъ портретъ въ карманъ, точно воръ, пойманный на мѣстѣ преступленія. Ты былъ страшно смущенъ и тебѣ даже не показалось страннымъ, что я не сказала ни слова, замѣтивъ отсутствіе моего портрета въ альбомѣ. Наконецъ, послѣ долгихъ наблюденій, я стала узнавать подъ твоими сѣдинами, преждевременными морщинами и гадкими очками дорогія черты и взглядъ того, кого я помнила молодымъ и красивымъ. Къ тому-же никто другой не могъ украсть коего портрета, пламенно цѣловать его...
   -- А влюбленный? замѣтилъ съ улыбкой Жоржъ; -- любовь доступна всѣмъ возрастамъ и я былъ-бы не первымъ учителемъ...
   -- О, нѣтъ! воскликнула Жоржета съ веселымъ смѣхомъ,-- ты велъ себя не какъ влюбленный. Я не могла ошибиться.
   -- А ты знаешь, какъ ведутъ себя влюбленные?
   Жоржета покраснѣла, но ничего не отвѣтила.
   -- Когда я повела тебя въ библіотеку, я уже знала все, продолжала она черезъ нѣсколько минутъ,-- и, подставляя тебѣ свой лобъ, я просила поцѣлуя отца.
   Нельзя выразить словами, что чувствовалъ Дельмонъ, слушая разсказъ молодой дѣвушки, которая, благодаря чуткому инстинкту своего сердца и рѣдкой проницательности ума, открыла тайну, неотгаданную никѣмъ другимъ. Онъ былъ внѣ себя отъ восторга и гордился дочерью, которая, еще ребенкомъ, сама образовала себя и съумѣла подняться высоко надъ уровнемъ окружавшей ее среды.
   Потомъ, въ свою очередь., ему пришлось разсказать, какъ Штейнбокъ его спасъ, какъ онъ жилъ въ Америкѣ, какъ нажилъ себѣ состояніе и вернулся въ Европу, желая увидать жену и дочь, несмотря на запрещеніе адвоката. Конечно, онъ пропустилъ все, что узналъ отъ своего друга о низкой измѣнѣ жены, недостойной матери Жоржеты.
   Какъ ни былъ сжатъ этотъ разсказъ, но онъ продолжался довольно долго, потому что дочь перебивала часто отца, забрасывая его вопросами. Такимъ образомъ прошло два часа прежде, чѣмъ адвокатъ отворилъ двери я возвратился съ Оливье. Ихъ неожиданное появленіе возвратило къ дѣйствительности этихъ счастливцевъ, унесенныхъ своимъ блаженствомъ на седьмое небо
   

ГЛАВА LX.
Возвратъ къ дѣйствительности.

   Жоржъ Дельмонъ впродолженіи этихъ двухъ восхитительныхъ часовъ такъ вполнѣ отрѣшился отъ дѣйствительности и внѣшней жизни, что съ удивленіемъ посмотрѣлъ на адвоката и Оливье. Онъ совершенно забылъ, гдѣ онъ и у кого. Штейнбокъ приписалъ этотъ удивленный взглядъ своего друга присутствію Оливье.
   -- Сынъ мой все знаетъ, сказалъ онъ,-- но я въ этомъ не виноватъ. Онъ вошелъ вслѣдъ за Жоржетой и все слышалъ. Но я отвѣчаю за него такъ-же, какъ за себя.
   Вмѣсто отвѣта Жоржъ, который теперь уже пришелъ въ себя, дружески протянулъ руку молодому человѣку. Оливье любилъ Жоржету и она его любила. Дельмонъ обожалъ-бы его по этой одной причинѣ, а онъ еще былъ сынъ его лучшаго друга и честнѣйшаго человѣка.
   -- Вы имѣли довольно времени, чтобы отвести душу, сказалъ адвокатъ съ добродушной рѣзкостью,-- пора поговорить серьезной рѣшить, что дѣлать. Четырехъ головъ не будетъ слишкомъ много для этого военнаго совѣта.
   Лица всѣхъ приняли серьезное выраженіе.
   -- Прежде всего, обратился Штейнбокъ къ Жоржетѣ,-- знаетъ-ли ваша мать, что вы здѣсь?
   -- Нѣтъ. Я. уѣхала второпяхъ, не предупредивъ никого. Я хотѣла быть здѣсь одна, безъ гувернантки.
   -- Это благоразумно. Но надо будетъ объяснить дома это бѣгство.
   Дельмонъ быстро обернулся.
   -- Какъ! воскликнулъ онъ,-- Жоржета возвратится въ этотъ домъ! Ода здѣсь со мною, и если я ее отпущу, я снова потеряю ее! Никогда! Это невозможно! Это сверхъ моихъ силъ! это противорѣчитъ даже моему долгу, какъ отца!
   -- Извините, другъ мой, но я долженъ замѣтить, что несовершеннолѣтняя молодая дѣвушка имѣетъ, доколѣ судъ иначе не постановилъ, только одно законное мѣстопребываніе -- въ домѣ своихъ родителей. У дѣвицы Дельмонъ нѣтъ отца (адвокатъ произнесъ эти два слова съ особымъ удареніемъ), а потому она ни въ какомъ случаѣ не можетъ покинуть дома своей матери.
   -- Проклятіе! воскликнулъ Дельмонъ;-- это правда, юридически я не существую! Я умеръ! я умеръ! Но это не можетъ такъ продолжаться! Что дѣлать? Развѣ вы не знаете, что моя жена совершенно...
   Онъ остановился, не смѣя сказать при Жоржетѣ, что г-жа Риккарди была недостойна оставаться матерью этого прелестнаго ребенка. Ему неизвѣстно было, что ока знала и что думала о своей матера, и онъ не хотѣлъ порочить въ ея глазахъ ту, которую она должна была уважать.
   -- Къ тому-же, продолжалъ онъ,-- ее хотятъ выдать замужъ за низкаго...
   -- Ее насильно не обвѣнчаютъ, перебилъ его Штейнбокъ,--
   мы оба знаемъ ее, и когда она однажды сказала нѣтъ, то ее не заставятъ сказать да,-- не правда-ли, Жоржета?
   -- Конечно, отвѣчала она съ усиліемъ,-- для сватьбы необходимо мое согласіе, а я его не дамъ.
   Произнося эти слова, она чувствовала на себѣ проницательный взглядъ Оливье и избѣгала его, но желая отвѣчать на отгадываемый ею безмолвный вопросъ молодого человѣка,
   -- Положимъ, замѣтилъ Жоржъ,-- но ее станутъ тогда преслѣдовать, сдѣлаютъ ея жизнь невозможной, а я этого не хочу.
   -- Кто далъ г-жѣ Риккарди мысль объ этомъ бракѣ? спросилъ адвокатъ, снова обращаясь къ Жоржетѣ.
   -- Абатъ Клодіонъ.
   -- А! Старый негодяй! Онъ вездѣ вмѣшается. Это становится опасно.
   -- Вотъ почему я не хочу и не могу этого терпѣть, воскликнулъ Дельмонъ; -- все-же я ея отецъ, я какъ и она со мною. Самый святой и первый мой долгъ -- защитить свою дочь. Я объявлю, кто я, и вступлю въ мои права...
   -- И васъ арестуютъ, посадятъ въ тюрьму, и такъ-какъ у васъ нѣтъ болѣе вѣскихъ доказательствъ вашей невинности, чѣмъ семь лѣтъ тому назадъ, васъ снова приговорятъ къ смертной казни. А Жоржета, которая и теперь почти не имѣетъ отца, тогда совсѣмъ его лишится. Славную штуку вы придумали.
   -- Я знаю теперь многое, чего прежде не подозрѣвалъ и что вы-же мнѣ разсказали, отвѣчалъ Дельмонъ; -- я потребую слѣдствія, строгаго слѣдствія, и правда обнаружится.
   -- Скажете вы судьямъ и при публикѣ то, что вы узнали отъ меня?
   Штейнбокъ подошелъ къ Дельмону и прибавилъ, понижая голосъ:
   -- Скажете вы все Жоржетѣ? Потащите вы въ судъ г-жу Риккарди, какова-бы она ни была, и, обличивъ мать Жоржеты, скомпрометируете бѣдную молодую дѣвушку.
   Дельмонъ вздрогнулъ и не произнесъ ни слова. Нѣтъ, онъ не могъ разъиграть роль отца, публично бросающаго грязью въ мать своей дочери.
   -- Вы правы, Штейнбокъ, сказалъ онъ, наконецъ,-- я этого не сдѣлаю, но сдѣлаю что-нибудь другое. Ждать и молчать болѣе невозможно и подло. Меня прогнали и я не могу возвратиться въ домъ, гдѣ живетъ Жоржета, не могу ее видѣть, а я не хочу ее бросить.
   -- Вы ее будете видѣть у меня, замѣтилъ адвокатъ.
   -- Да, пока на это будетъ согласна г-жа Риккарди или абатъ Клодіонъ. Когда-же они вздумаютъ, то васъ прогонятъ такъ-же, какъ меня, и прервутъ всѣ ваши сношенія съ Жоржетой.
   Всѣ молчали, понимая, что Дельмонъ говорилъ правду, а Жоржета могла-бы еще сказать, что совершилось ужь то, чего боялся ея отецъ.
   -- А тогда, продолжалъ Дельмонъ,-- живя въ Парижѣ и имѣя дочь вблизи, я не могъ-бы ее видѣть и защитить. Она, была-бы сиротой, а я не имѣлъ-бы дочери! Неужели, Штейнбокъ, вы согласились-бы на такое положеніе?
   -- Я ничего не говорю... Я ищу практическаго способа выйти изъ нашего затруднительнаго положенія. Вотъ и все.
   -- Есть два способа. Я могу уѣхать въ Америку съ Жоржетой и скрываться съ нею...
   При этихъ словахъ Оливье поблѣднѣлъ и хотѣлъ закричать, что онъ любитъ Жоржету и не хочетъ лишиться ея, но отвѣтъ адвоката остановилъ его:
   -- Это нелѣпо, сказалъ Штейнбокъ;-- васъ станутъ разъискивать и арестуютъ. У васъ отнимутъ Жоржету и вы предадите себя въ руки правосудія безъ всякой пользы для дочери. Но если вамъ и удастся скрыть Жоржету въ какомъ-нибудь уединенномъ уголкѣ Америки, то хороша будетъ ея жизнь! Ей нельзя будетъ выйти замужъ, такъ-какъ надо представить или согласіе матери, отъ которой одной она теперь зависитъ, или свидѣтельство о смерти г-жи Риккарди.
   Жоржета хотѣла сказать: "не думайте обо мнѣ, а только о моемъ отцѣ", но Дельмонъ закрылъ ей рукою ротъ.
   -- Нѣтъ, молчи, сказалъ онъ нѣжно,-- эгоизмъ отца меня ослѣплялъ. Дѣйствительно, я не имѣю права подвергать тебя печальной участи изгнанницы.
   Онъ посмотрѣлъ на Оливье, искаженное лицо котораго ясно обнаруживало его страданія, и поцѣловалъ Жоржету въ лобъ.
   -- Бѣдное дитя мое, прошепталъ онъ.
   Штейнбокъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ.
   -- Значитъ, сказалъ Дельмонъ,-- остается одинъ путь;
   -- Какой? спросилъ адвокатъ, останавливаясь.
   -- Г-жа Риккарди одна можетъ перерубить роковой узелъ. Она знаетъ, кто убилъ Иполита Риккарди. Я пойду прямо къ ней, скажу, кто я, и вырву у нея правду.
   Вся фигура Жоржа дышала такой холодной и твердой рѣшимостью, что, очевидно, онъ не остяновился-бы ни передъ какими средствами для достиженія своей цѣли.
   -- Это было-бы всего проще и лучше, сказалъ адвокатъ,-- но очень опасно. Что съ вами? прибавилъ онъ вдругъ, замѣтивъ, что Жоржета зашаталась.
   Оливье бросился къ ней и поддержалъ ее.
   -- Что съ тобою? Жоржета, что съ тобой? воскликнулъ, въ свою очередь, Дельмонъ, взявъ ее за руку.
   -- Ничего, отвѣчала она,-- мнѣ теперь лучше.
   -- О! всѣ эти треволненія убьютъ ее! вскричалъ Оливье.
   Съ неимовѣрнымъ усиліемъ Жоржета поборола свои разстроенные нервы и сказала слабымъ, тихимъ голосомъ:
   -- Папа, я вижу, что мнѣ надо сказать то, что я хотѣла отъ всѣхъ скрыть. Я не могу и не должна болѣе молчать... Тайна, ключъ къ которой ты ищешь и такъ долго искалъ г" Штейнбокъ...
   -- Ну? воскликнули въ одинъ голосъ Жоржъ и адвокатъ.
   -- Я ее знаю.
   -- Ты?
   -- Вы?
   -- Да, я знаю убійцу.
   Говоря это, она дрожала всѣмъ тѣломъ и Оливье, все еще поддерживавшій ее, чувствовалъ, какъ сердце ея тревожно билось.
   -- Мы спасены, воскликнулъ Дельмонъ; -- говори, Жоржета, говори, моя радость! Ты мнѣ возвратила счастье и тебѣ я буду обязанъ возстановленіемъ моей чести.
   Жоржъ сіялъ и съ свѣтлой надеждой смотрѣлъ на взволнованную молодую дѣвушку. Штейнбокъ также не спускалъ съ нея глазъ, но съ замѣтнымъ безпокойствомъ.
   -- Его имя! его имя! воскликнулъ Дельмонъ внѣ себя.
   -- Если ты требуешь, и скажу его имя... тебѣ одному, отвѣчала Жоржета;-- дѣло идетъ о тебѣ и о твоей чести, значитъ, ты одинъ судья. Но, повѣрь мнѣ, лучше не спрашивай ничего у моей матери и у меня.
   -- Отчего? спросилъ Дельмонъ, пораженный удивленіемъ.
   -- Потому что бываютъ истины, которыхъ лучше не знать.
   -- Такъ истина очень страшна?
   -- Очень.
   Дельмонъ провелъ рукой по лбу и молча посмотрѣлъ прежде на дочь, а потомъ на Штейнбока.
   -- У васъ есть доказательства? спросилъ адвокатъ.
   -- Есть, но я не знаю, достаточно-ли ихъ для суда.
   -- Я могу вынести все, сказалъ Дельмонъ, подходя къ молодой дѣвушкѣ;-- говори.
   -- Я готова исполнить твое приказаніе. Но еще разъ предупреждаю тебя... ты пожалѣешь, что заставилъ меня говорить, и врядъ-ли воспользуешься тѣмъ орудіемъ, которое я тебѣ дамъ для возстановленія твоей чести.
   Въ виду неожиданной скрытности дочери и необыкновеннаго ея волненія, Дельмонъ сталъ колебаться. Онъ не боялся истины, какова-бы она ни была, но онъ предчувствовалъ, что открытіе тайны растерзаетъ сердце Жоржеты, которую онъ любилъ болѣе всего на свѣтѣ и готовъ былъ цѣною жизни предохранить отъ всякаго страданія.
   Въ эту минуту Оливье прервалъ молчаніе, которое онъ свято сохранялъ все время.
   

ГЛАВА LXI.
Планъ Оливье.

   -- Отецъ, сказалъ онъ, обращаясь къ адвокату, прочувствованнымъ, но твердымъ голосомъ,-- намъ или, лучше, тебѣ надо перерубить роковой узелъ. Ты одинъ можешь это сдѣлать.
   Штейнбокъ посмотрѣлъ на сына безъ особаго удивленія,
   -- Я слушаю, сказалъ онъ.
   -- Вотъ въ какомъ мы положеніи: г. Дельмонъ, спасенный
   тобою, возвратился во Францію, нашелъ дочь и не хочетъ ее потерять или разлучиться съ нею. Всякій на его мѣстѣ чувствовалъ-бы такъ-же. Онъ желаетъ обнаружить, кто онъ, и возстановить свою честь для того, чтобъ вступить въ свои права отца, вырвать дочь изъ-подъ опеки, по его мнѣнію, опасной для нея, и уничтожить, если я не ошибаюсь, пятно, омрачающее ея имя.
   Дельмонъ внимательно слушалъ Оливье, недоумѣвая, къ чему онъ все это говоритъ. Штейнбокъ, насупивъ брови, снова началъ ходить взадъ и впередъ, но шаги его были быстрѣе обыкновеннаго.
   -- Жоржета, продолжалъ Оливье,-- имѣетъ въ рукахъ доказательства его невинности, но эти доказательства, повидимому, такъ ужасна,-- въ какомъ отношеніи, я не знаю,-- что сердце ея разрывается при мысли открыть роковую тайну. Она, столь любящая отца и съ такой удивительной энергіей стремившаяся къ возстановленію его чести, колеблется и умоляетъ, чтобъ ее не заставили высказать всю правду. То, что она знаетъ, мнѣ неизвѣстно. Но я знаю одно, что она чудесное созданіе и что если она колеблется открыть тайну, то никто не долженъ принуждать ее къ этому.
   Голосъ Оливье громко звучалъ и въ каждомъ его словѣ, въ каждомъ его взглядѣ виднѣлась восторженная, первая любовь.
   -- Теперь, продолжалъ онъ,-- я обращусь къ г. Дельмону, который перенесъ столько страданій и такъ пламенно любитъ дочь. Еслибъ кто-нибудь далъ ей возможность жить съ нимъ кодъ однимъ кровомъ, свободной, счастливой, гордой своимъ именемъ,-- то отказался-ли-бы онъ отъ возстановленія своей чести, чего, очевидно, нельзя достигнуть легко, безъ скандала и жестокихъ страданій для Жоржеты?
   Наступило молчаніе.
   Штейнбокъ ходилъ по комнатѣ все болѣе и болѣе быстрыми шагами. Онъ по смотрѣлъ на сына.
   Дельмонъ подошелъ къ дочери, взялъ ее за руку и, смотря ей прямо въ глаза, сказалъ:
   -- Жоржета, одинъ вопросъ, но отвѣчай твоему отцу откровенно. Это первая моя просьба къ тебѣ.
   -- Я честно отвѣчу, что-бы ты ни спросилъ.
   -- Лучше-ли было-бы для тебя, еслибъ я послѣдовалъ совѣту Оливье?
   Дельмонъ произнесъ эти слова очень медленно.
   Жоржета колебалась отвѣтить.
   -- Я разсчитываю на твое обѣщаніе.
   -- Да лучше, сказала она, наконецъ, покраснѣвъ; -- для меня... и для тебя.
   -- Обо мнѣ не думай. Тебѣ будетъ лучше, и мнѣ этого довольно. Оливье, вы правы. Никто не посмѣетъ сказать, что я не люблю своей дочери болѣе всѣхъ на свѣтѣ. Я отказываюсь отъ всего ради нея. Только-бы она была счастлива. Ея счастье -- мое счастье.
   -- Ты слышишь? воскликнулъ съ жаромъ Оливье, обращаясь къ отцу.
   -- Что? спросилъ рѣзко адвокатъ.
   -- Отвѣтъ г. Дельмона.
   -- Да.
   -- Такъ исполни свой долгъ.
   -- Въ чемъ заключается мой долгъ, объясни?
   Оливье взялъ за руку Жоржету, подвелъ къ адвокату, положилъ дрожащую руку молодой дѣвушки въ грубую, толстую руку Штейнбока и сказалъ:
   -- Попроси у г. Дельмона сдѣлать тебѣ честь отдать руку его дочери, Жоржеты, сыну твоему Оливье, потому что они любятъ другъ друга.
   Штейнбокъ покраснѣлъ.
   Дельмонъ, блѣдный и взволнованный, не смѣлъ взглянуть на своего стараго друга, боясь отказа, который разбилъ-бы сердце молодой дѣвушки.
   -- Чортъ возьми! воскликнулъ адвокатъ,-- я это давно знаю.
   -- Штейнбокъ! вскричалъ Дельмонъ умоляющимъ голосомъ.
   Адвокатъ колебался еще нѣсколько секундъ. Онъ посмотрѣлъ прежде всего на Жоржету, блѣдную, какъ полотно, потомъ на сына, который съ пламеннымъ безпокойствомъ ждалъ его отвѣта, наконецъ, на Дельмона, задыхавшагося отъ тревожныхъ опасеній.
   -- Дельмонъ, сказалъ онъ наконецъ,-- ваше отреченіе окончательное и совершенное?
   -- Да.
   -- Такъ что-жь, вы согласны имѣть сыномъ Оливье? Я съ радостью приму въ свое семейство милую Жоржету.
   И онъ поцѣловалъ въ лобъ молодую дѣвушку, дрожавшую всѣмъ тѣломъ.
   Жоржъ радостно вскрикнулъ и крѣпко обнялъ своего стараго Друга.
   -- Благодарю, благодарю! сказалъ онъ отрывисто.-- Я вамъ обязанъ болѣе, чѣмъ жизнью, болѣе, чѣмъ возстановленіемъ моей чести. Вы спасаете Жоржету и дѣлаете меня вполнѣ счастливымъ.
   -- Ты видишь, говорилъ Оливье Жоржетѣ, прижимая ее къ своему сердцу и прикасаясь губами къ ея чуднымъ каштановымъ волосамъ,-- ты видишь, онъ согласенъ, и ты моя, злая Жоржета!
   -- Оливье! шептала она,-- Оливье!
   И молодая дѣвушка, мужественно перенесшая столько тяжелыхъ испытаній, залилась слезами.
   -- А твоя мать? спросила она наконецъ.
   -- Она тебя обожаетъ и будетъ благодарна, что ты согласилась быть моей женою.
   -- А моя?
   -- Какъ, вы безпокоитесь о вашей матери! воскликнулъ Штейнбокъ.-- Развѣ вы думаете, что она посмѣетъ отказать мнѣ? Полноте! Она будетъ рада имѣть такого зятя, какъ Оливье!
   -- Она очень расположена къ г. Флорестану, а абатъ, руководящій ею, еще болѣз дорожитъ имъ.
   -- Это правда. Ну, такъ что-жь? Мы преодолѣемъ всѣ эти преграды.
   Однако, Жоржетѣ было пора вернуться домой. Адвокатъ рѣшилъ отвезти ее самъ, чтобъ поговорить наединѣ съ молодой дѣвушкой.
   Пришлось почти насильно вырвать ее изъ объятій Жоржа.
   "Мнѣ кажется, я болѣе никогда ее не увижу!" думалъ онъ.
   Сердце Оливье было также полно грустныхъ предчувствій, хотя онъ самъ не зналъ, почему, и старался успокоить свои опасенія, повторяя про себя: "Она будетъ моей, она уже моя".
   По дорогѣ въ Пасси Жоржета сочла своимъ долгомъ предупредить Штейнбока, что ея мать питала къ нему очень мало сочувствія.
   -- Я уже давно подозрѣвалъ, отвѣчалъ онъ,-- и это меня нисколько не удивляетъ. Но я имѣю противъ нея орудіе, которое подѣйствуетъ не хуже совѣтовъ абата Клодіона, и такъ-какъ васъ не обвѣнчаютъ насильно, то, повторяю, мы преодолѣемъ всѣ преграды, благодаря вашей твердости и моей хитрости.
   Онъ довезъ Жоржету до дома и простился съ нею на крыльцѣ, находя, что еще не настала удобная минута для объясненія съ г-жею Риккарди.
   

ГЛАВА LXII.
Стоячая вода.

   Штейнбокъ, какъ онъ самъ признался, давно уже отгадалъ взаимную любовь молодыхъ людей. Человѣкъ возвышеннаго ума и добраго сердца, онъ не колебался-бы ни минуты, и самъ предложилъ-бы Оливье жениться на дочери Дельмона, еслибъ послѣдній, дѣйствительно, умеръ, какъ всѣ предполагали. Явившись нѣкогда его защитникомъ и говоря съ гордостью на судѣ о своей дружбѣ къ Дельмону, Штейнбокъ доказалъ-бы теперь согласіемъ на бракъ сына съ дочерью Дельмона, что время нисколько не измѣнило его убѣжденія, и этотъ бракъ послужилъ-бы въ нѣкоторой степени возстановленіемъ добраго имени несчастнаго, приговореннаго къ смерти. Къ тому-же Жоржета возбуждала въ адвокатѣ глубокое уваженіе и восторженную привязанность. Наконецъ, она имѣла состояніе,-- а это никогда не вредитъ въ женитьбѣ.
   Но Жоржъ Дельмонъ былъ живъ и хотѣлъ возвратить себѣ свое потерянное положеніе въ обществѣ. Штейнбокъ не чувствовалъ себя вправѣ помѣшать ему въ этомъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ, зная прежнюю жизнь г-жи Дельмонъ, онъ понималъ, что мужъ не могъ возстановить своей чести, не погубивъ жены. Хотя онъ не зналъ, кто, именно, убилъ Иполита Риккарди, но женѣ Дельмона это было извѣстно. Новый процесъ, возбудивъ болѣе серьезное изслѣдованіе всѣхъ обстоятельствъ, касающихся дѣла, долженъ былъ естественно обнаружить измѣну жены Дельмона и тотъ позорный фактъ, что она сознательно допустила осужденіе мужа, зная имя настоящаго убійцы.
   Такимъ образомъ, появленіе Дельмона угрожало новымъ громаднымъ скандаломъ. Оно колебало все. Необходимо было начать съ уничтоженія второго брака г-жи Дельмонъ,-- а это привело-бы къ такимъ сложнымъ затрудненіямъ, что Штейнбокъ невольно становился въ тупикъ, и его пугала мысль о бракѣ сына съ Жоржетой, хотя онъ въ глубинѣ сердца давно этого желалъ.
   Впродолженіи многихъ лѣтъ онъ считалъ, что Дельмону било всего лучше примириться съ роковой судьбой, созданной ему обстоятельствами. Поэтому, онъ всячески старался отклонить его отъ возвращенія во Францію, а когда онъ неожиданно явился въ Парижъ, то адвокатъ уговаривалъ его быть, какъ можно терпѣливѣе и осторожнѣе, ибо онъ не могъ спасти себя, не погубивъ жены и не ухудшивъ положенія дочери.
   Но теперь, когда Дельмонъ объявилъ, что онъ отказывается, навсегда отъ всякой попытки возстановить свою честь, всѣ сомнѣнія исчезли въ сердцѣ Штейнбока. При видѣ великой жертвы, принесенной отцомъ ради своей дочери, онъ не могъ колебаться ни на секунду. Что-же касается до сопротивленія г-жи Риккарди, то, зная ея темное прошедшее, онъ былъ увѣренъ въ возможности вырвать у нея согласіе на сватьбу Жоржеты.
   Тѣ-же соображенія, которыя удерживали до сихъ поръ адвоката, побуждали и Жоржету отказываться отъ столь желаннаго ею брака. Пока она искала истины и, съ своей стороны, стремилась возстановить честь отца, она не считала себя бѣдной. Съ той минуты, какъ она узнала Дельмона, и ей стала извѣстна роковая правда, ей такъ-же, какъ Штейнбоку, средство уничтожить зло казалось страшнѣе самаго зла. Быть можетъ, еслибъ была она одна, то любовь къ отцу и природная энергія побудили-бы ее довести дѣло до конца. Но, когда отецъ самъ добровольно отказался отъ мести и своего личнаго оправданія, она отдалась всецѣло любви къ Оливье.
   Однако, послѣ первой вспышки радости, сомнѣніе и безпокойство снова овладѣли ею. Она не знала, какими средствами располагалъ Штейнбокъ, чтобы побудить г-жу Риккарди согласиться на ея бракъ съ Оливье, но ей было извѣстно, какое вліяніе имѣлъ на мать абатъ Клодіонъ. Ей было извѣстно, что г-жа Риккарди никогда не любила, а теперь нанавидѣла ее всѣми силами своей мстительной, фанатической натуры, какъ существо, имѣвшее возможность уличить ее и лишить спокойствія, что, послѣ любви Риккарди, было для нея дороже всего на свѣтѣ.
   Убѣдивъ отца не пользоваться тѣмъ орудіемъ, которое она могла доставить ему, Жоржета съ тѣмъ вмѣстѣ обезоружила и себя. Тайна теперь принадлежала не ей, а Жоржу Дельмону. До тѣхъ поръ, пока онъ соглашался не открывать этой тайны, и она была обязана не прикасаться къ ней. Онъ одинъ могъ заставить ее нарушить это обязательное безмолвіе. Но еслибъ онъ разрѣшилъ ей открыть тайну, то послѣдовавшее затѣмъ всеобщее крушеніе не уничтожило-ли-бы и всѣ надежды на бракъ съ Оливье?
   Жоржета съ радостью умерла-бы ради Оливье, она умерла-бы, еслибъ судьба икъ разлучила, но она никогда не согласилась-бы выйти за него замужъ при такихъ обстоятельствахъ, которыя считала для него унизительными. Она поступила-бя такъ изъ любви къ нему и изъ чувства гордости, не думая о своихъ личныхъ страданіяхъ, когда дѣло шло объ исполненіи долга.
   Возвратясь домой, Жоржета боялась, что г-жа Риккарди сдѣлаетъ ей выговоръ за отлучку безъ спроса. Но ничего подобнаго не случилось. Она не только прошла въ свою комнату, не встрѣтя матери, но и ея гувернантка не спросила у нея, куда она уѣзжала, хотя, повидимому, это была ея прямая обязанность. Конечно, она получила строгое приказаніе поступить такимъ образомъ, и это странное поведеніе гувернантки тѣмъ болѣе удивило Жоржету, что она знала ея обычную болтливость. Жоржета также удержалась отъ излишнихъ вопросовъ.
   Къ обѣду Жоржета сошла внизъ и сѣла за столъ какъ-бы ни въ чемъ не бывало. Г-жа Риккарди, повидимому, совершенно забыла обо всемъ, что произошло утромъ. Она обращалась съ дочерью, какъ всегда. Что же касается самого Риккарди, онъ постоянно выказывалъ своей падчерицѣ самую холодную учтивость, нисколько не заботясь о томъ, что она дѣлала. Онъ, по обыкновенію, ѣлъ много, пилъ только воду и громко говорилъ, не обращая вниканія слушаетъ-ли его кто-нибудь. Послѣ обѣда онъ закурилъ сигару и ушелъ спать.
   Оставшись наединѣ, мать и дочь молча сидѣли нѣсколько времени, такъ-какъ Жоржета рѣшилась сама не начинать непріятнаго объясненія. Наконецъ, г-жа Риккарди спокойно удалилась въ свою комнату, и Жоржета послѣдовала ея примѣру.
   "Чтобы это значило, думала она: -- это не натурально. Она должна знать, что я уѣзжала изъ дома и, конечно, догадалась, что я была у Штейнбока. Что означаетъ это хладнокровное равнодушіе? Не скрывается-ли подъ нимъ какой-нибудь западни?"
   Среди этихъ размышленій Жоржеты, въ ея комнату взошла гувернантка и сказала, что ее просятъ въ гостиную.
   -- Кто? спросила Жоржета съ удивленіемъ.
   -- Не знаю, горничная вашей маменьки просила меня передать, что васъ ждутъ въ гостиной.
   Жоржета немедленно сошла внизъ, думая, что мать, наконецъ, рѣшилась имѣть съ нею объясненіе. Она ждала очень непріятной сцены.
   Но, переступивъ порогъ гостиной, она встрѣтилась лицомъ къ лицу съ абатомъ Клодіономъ.
   Г-жи Риккарди не было въ комнатѣ.
   

ГЛАВА LXIII.
Громовой ударъ.

   На слѣдующее утро около полудня, когда Дельмонъ собирался выйти изъ квартиры, которую онъ занималъ недалеко отъ Пасси, привратникъ подалъ ему письмо, только-что принесенное почтальономъ.
   Оно было адресовано, какъ и слѣдовало, дону Роману Хорватѣ. Сердце у Дельмона сжалось: ему показалось, что онъ узналъ на конвертѣ почеркъ Жоржеты. Онъ быстро распечаталъ письмо и прочелъ слѣдующее:

"Донъ Рамонъ!

   "Не ищите меня. Дѣло идетъ о вашей безопасности. Послѣ моей свадьбы съ г. Флорестаномъ, которая назначена черезъ мѣсяцъ, мы увидимся. До тѣхъ поръ, умодяю васъ, будьте терпѣливы, спокойны и покорны судьбы".

"Жоржета Дельмонъ".

   Жоржъ перечиталъ три раза письмо. Слова плясали передъ его глазами. Онъ ничего не понималъ.
   -- Не ищите меня... Моя свадьба съ Флорестаномъ... повторялъ онъ, придя въ тупикъ: что это значитъ?
   Вдругъ имъ овладѣла дикая, слѣпая злоба, и онъ воскликнулъ, выходя изъ себя.
   -- Подлецы! они силою заставили ее! Какая здѣсь кроется новая низость?
   Онъ еще разъ перечиталъ письмо.
   -- Ни слова нѣжнаго, теплаго!.. Почеркъ дрожащій!.. Два пятна!.. Это слезы!.. Она плакала... Она писала подъ диктовку... Иначе она объяснила-бы, въ чемъ дѣло.
   Жоржъ скомкалъ письмо и хотѣлъ разорвать его, но остановился и покрылъ его поцѣлуями.
   -- Бѣдный ребенокъ! прошепталъ онъ.-- Она страдаетъ, голубушка! Я увѣренъ, что она пожертвовала собою ради меня. Но что могли ей сказать, чѣмъ заставили ее написать это письмо, отказаться отъ свиданій со мною, согласиться выйти замужъ за Флорестана, когда она любитъ Оливье?
   Дельмонъ схватился за голову обѣими руками.
   Вся злоба и ненависть, накипѣвшія впродолженіи семи лѣтъ, вся жажда мести и пламенная надежда возстановить свое честное имя воскресли въ его сердцѣ. Наканунѣ онъ съ радостью и безъ сожалѣнія принесъ-бы себя въ жертву ради счастья Жоржеты. Онъ хотѣлъ, чтобъ она была счастлива, онъ хотѣлъ любить ее, жить съ нею, быть ея отцомъ. Чтобъ купить это блаженство и обезпечить дочь отъ непріятностей, онъ согласился бросить всякую мысль о возстановленіи своей чести. Онъ тогда воскликнулъ: "Пусть преступники останутся ненаказанньи"! Пусть жена пользуется всѣми плодами своей измѣны! Пусть Риккарди и абатъ Клодіонъ, если одинъ изъ нихъ настоящій убійца, избѣгнутъ возмездія, только Жоржета была-бы счастлива!"
   Но сегодня безмолвное условіе было нарушено. Его слово было ему возвращено -- Жоржета страдала, Жоржета плакала, Жоржета силой была разлучена съ нимъ и вынуждена согласиться на ненавистный ей бракъ!
   Онъ готовъ былъ пожертвовать собою, чтобъ спасти ее. Онъ готовъ былъ остаться на-вѣки дономъ Рямономъ Лореате, оставить память о Жоржѣ. Дельмонѣ, опозоренномъ смертнымъ приговоромъ, но подъ однимъ условіемъ, чтобъ Жоржета вышла замужъ за любимаго человѣка и жила счастливая, всѣми уважаемая. Но теперь, видя, что всѣ эти надежды исчезли, онъ почувствовалъ снова въ себѣ жажду, неутолимую жажду открыть истину и отомстить врагамъ.
   -- Она знаетъ настоящаго убійцу, и я его узнаю, воскликнулъ онъ, блѣдный, какъ полотно и сжимая кулаки.-- Ее губятъ, я спасу ее! Что можетъ быть хуже, какъ выйти замужъ за ненавистнаго и презираемаго человѣка? Нѣтъ, я этого не допущу! Вы увидите, на что способенъ Жоржъ Дельмонъ, чтобъ спасти свою дочь и возстановить свою честь.
   Онъ былъ страшенъ въ эту минуту. Всѣ сдерживаемыя столько лѣтъ страсти и ненависть клокотали въ его сердцѣ. Онъ былъ страшенъ, но спокоенъ тѣмъ ужаснымъ спокойствіемъ, которое служитъ вѣрнымъ признакомъ твердой рѣшимости.
   Онъ поцѣловалъ въ послѣдній разъ письмо Жоржеты, положилъ его въ свой портфель и вышелъ изъ комнаты.
   Черезъ нѣсколько минутъ онъ уже стоялъ передъ домомъ, гдѣ жили его жена и дочь. Рѣшетка была по обыкновенію отворена. Жоржъ прошелъ мимо сторожки привратника къ подъѣзду.
   -- Дома дѣвица Дельмонъ? спросилъ онъ твердымъ голосомъ у слуги, стоявшаго въ дверяхъ.
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ слуга, дерзко оглядывая Жоржа съ головы до ногъ.
   -- А г-жа Риккарди?
   -- Нѣтъ, отвѣчалъ слуга тѣмъ-же рѣзкимъ тономъ.
   -- Когда она вернется?
   -- Не знаю. Онѣ обѣ уѣхали по желѣзной дорогѣ.
   -- Вы лжете, сказалъ Дельмонъ холодно.
   -- Какъ, я лгу? воскликнулъ слуга, выпрямляясь во весь ростъ,-- еслибъ онѣ и били дома, то вы все-таки не вошли-бы. Мнѣ приказано васъ выгнать, о чемъ и имѣю удовольствіе вамъ доложить.
   Съ этими словами слуга, дюжій и здоровенный мужчина, загородилъ дорогу Жоржу. Послѣдній не могъ этого вынести, молча схватилъ его за шиворотъ и, отбросивъ въ садъ на нѣсколько шаговъ, вбѣжалъ въ домъ.
   Черезъ секунду онъ уже былъ на верхней площадкѣ лѣстницы и быстро прошелъ по всѣмъ комнатамъ перваго этажа, отыскивая дочь, жену или Риккарди. Онъ не помнилъ себя и былъ способенъ на всякое преступленіе. Имъ всецѣло овладѣла одна мысль: видѣть Жоржету, узнать истину.
   Вездѣ было пусто. Онъ поднялся по лѣстницѣ во второй этажъ, оттолкнувъ отъ себя второго лакея, который хотѣлъ остановить его,-- тамъ никого не было.
   Слуга сказалъ правду. Дѣйствительно, утромъ г-жа Риккарди и Жоржета уѣхали изъ Парижа по желѣзной дорогѣ, а Риккарди былъ на биржѣ, гдѣ онъ проводилъ часть дня, спекулируя всегда осторожно и счастливо на деньги, выручаемыя имъ изъ своихъ предполагаемыхъ кутежей.
   Дельмонъ вышелъ изъ дома. Въ парадныхъ дверяхъ его встрѣтили привратникъ, два лакея, кухарка и горничная, которые хотѣли преградить ему дорогу и кричали, что надо вослать за полиціей. Привратникъ даже протянулъ руку, чтобы схватить его за горло.
   -- Прочь, дико заревѣлъ Дельмонъ,-- убью всякаго, кто дотронется до меня.
   И онъ вытащилъ изъ кармана револьверъ.
   Всѣ мгновенно разбѣжались съ крикомъ:
   -- Убійца, убійца!
   Жоржъ бросился на улицу и, увидавъ наемную карету, крикнулъ кучеру:
   -- Въ улицу Обсерваторіи, къ абату Клодіону. Скорѣе, десять франковъ на водку!
   -- Этотъ, по крайней мѣрѣ, не ускользнетъ изъ моихъ рукъ! прошепталъ Жоржъ, пока лошади быстро бѣжали по улицамъ.-- Борьба, такъ борьба. Мою Жоржету губятъ, насилуютъ! Я заставлю его высказавъ мнѣ все!
   И Жоржъ Дельмонъ освидѣтельствовалъ, хорошо-ли заряженъ пистолетъ.
   

ГЛАВА LXIV.
Ударъ рикошетомъ.

   Въ тотъ-же день, въ тотъ-же часъ почтальонъ подалъ письмо на имя Штейнбока.
   Адвокатъ былъ въ судѣ, и слуга положилъ письмо въ кабинетѣ на письменный столъ.
   Оливье, случайно находившійся въ комнатѣ, посмотрѣлъ на конвертъ и вздрогнулъ. Онъ взялъ письмо и повернулъ его нѣсколько разъ во всѣ стороны.
   -- Это точно почеркъ Жоржеты, сказалъ онъ въ большомъ смущеніи; -- да, это рѣшительно ея почеркъ! Я его узнаю. Что она можетъ писать отцу? Что случилось?
   Онъ страстно желалъ сломать печать и прочитать письмо, но не рѣшился. Притомъ почерки двухъ разныхъ лицъ могли очень близко походить другъ на друга.
   Но если письмо было не отъ Жоржеты, то отъ кого? Почеркъ балъ, очевидно, женскій. Неужели инстинктъ влюбленнаго могъ обманывать его? Два раза онъ взялъ письмо съ намѣреніемъ распечатать и оба раза положилъ его на столъ.
   "Да если это письмо и отъ нея, подумалъ онъ,-- то она, конечно, не хотѣла, чтобъ я первый прочиталъ его. Иначе она адресовала-ба его на мое имя.
   Наконецъ, онъ не вытерпѣлъ, положилъ письмо въ карманъ и поѣхалъ въ судъ.
   Штейнбокъ защищалъ какого-то подсудимаго. Оливье пришлось ждать его до четырехъ часовъ, и рѣчь отца въ первый разъ показалась ему ужасно растянутой.
   Увидавъ сына при выходѣ изъ залы суда, Штейнбокъ спросилъ съ удивленіемъ:
   -- Что случилось?
   -- Письмо отъ Жоржеты на твое имя. Я не могъ распечатать его, но, желая поскорѣе узнать, въ чемъ дѣло, я привезъ его тебѣ.
   -- Ты хорошо сдѣлалъ, а то а еще не скоро вернулся-бы домой. Поѣдемъ со мною. Распечатаемъ письмо въ каретѣ.
   Какъ только тронулись лошади, адвокатъ прочелъ письмо.
   -- О, о! воскликнулъ онъ*
   -- Въ чемъ дѣло, скажи, ради Бога! спросилъ молодой человѣкъ, внѣ себя отъ безпокойства.
   -- Прочти самъ.
   Оливье поспѣшно схватилъ письмо и прочелъ слѣдующее:

"Г. Штейнбокъ!

   "Убѣдительнѣйше прошу васъ отказаться самому и уговорить Оливье оставить предложеніе, о которомъ мы говорили вчера.
   "Черезъ мѣсяцъ я выхожу замужъ за г. Жюля Флорестана.
   "Исполнивъ мою просьбу, вы отстраните большія несчастія.

"Жоржета Дельмонъ".

   Оливье поблѣднѣлъ, какъ мертвецъ.
   -- Ты понимаешь, что все это значитъ? спросилъ онъ у отца.
   -- Да, совершенно. Жоржета поддалась угрозамъ. Ее напугали...
   -- Конечно, но чѣмъ?
   -- Не знаю.
   -- Надо узнать.
   -- Непремѣнно.
   Адвокатъ перечиталъ письмо, взвѣшивая каждое слово.
   -- Во-первыхъ, сказалъ онъ,-- это письмо ей продиктовано.
   -- Ты думаешь?
   -- Безъ всякаго сомнѣнія. Жоржета любитъ тебя, и если-бъ она писала на свободѣ, то не стала-бы выражаться такъ холодно, смутно и офиціально.
   -- Ты правъ, это очевидно.
   -- Потомъ почеркъ дрожащій... Она была сильно взволнована.
   -- Кто ей диктовалъ?
   -- Вѣроятно, мать.
   Адвокатъ задумался.
   Оливье молчалъ, насупивъ брови. Какая-то тайная мысль всецѣло овладѣла имъ.
   -- Во всякомъ случаѣ, сказалъ, наконецъ, адвокатъ,-- они, вѣроятно, прибѣгли къ крайнимъ средствамъ. У Жоржеты много ума и рѣшимости. Она любитъ, и испугать ее не легко.
   -- Что дѣлать? Надо тотчасъ повидать ее.
   -- Конечно. Это мое дѣло. Она теперь моя дочь вдвойнѣ. Я сказалъ, что она будетъ твоей женою, и я буду не я, если не поставлю на своемъ.
   Карета остановилась передъ домомъ адвоката.
   -- Выходи, сказалъ Штейнбокъ сыну,-- а я поѣду дальше.
   -- Куда?
   -- Прежде всего къ Дельмону, чтобъ его предупредить. Узнавъ неожиданно эту вѣсть, онъ способенъ сдѣлать какую-нибудь глупость.
   -- А потомъ?
   -- Къ г-жѣ Риккарди. Необходимо намъ объясниться. Я заставлю ее высказать мнѣ причины, побуждающія ее такъ дѣйствовать, и тогда мы увидимъ, какъ надо будетъ поступить.
   -- Благодарю тебя, сказалъ Оливье разсѣяннымъ тономъ,-- да, да, поѣзжай, я надѣюсь на тебя.
   И онъ машинально поцѣловалъ отца. Адвокатъ крѣпко пожалъ ему руку.
   Убѣдившись, что Жоржъ Дельмонъ не заходилъ въ этотъ день въ улицу Гельдеръ и попросивъ Оливье дожидаться его дома, Штейнбокъ отправился къ своему другу.
   Было пять часовъ. Привратникъ объявилъ ему, что донъ Рамонъ Лореите вышелъ изъ дома въ двѣнадцать часовъ и еще не возвращался.
   Это очень разстроило адвоката. Онъ написалъ два слова Жоржу, прося немедленно придти къ нему, и поѣхалъ къ г-жѣ Риккарди.
   Тамъ его ожидалъ еще большій сюрпризъ: ему объявили, что г-жа Риккарди съ дочерью уѣхала утромъ изъ Парижа, но куда -- никто не зналъ. Слуги только слышали отъ кучера, что онъ ихъ отвезъ на западную желѣзную дорогу.
   Что касается Риккарди, который, быть можетъ, былъ-бы въ состояніи что-нибудь объяснить, то онъ не обѣдалъ дома. Хитрый итальянецъ понялъ, какую пользу онъ могъ извлечь изъ отсутствія жена. Отправившись обѣдать въ ресторанъ за общій столъ, по 80 сантимовъ съ человѣка съ виномъ и хлѣбомъ, онъ уже обдумывалъ представить женѣ аптекарскій счетъ своихъ кутежей съ товарищами, уговаривавшими его забыть въ разгулѣ горе отъ разлуки съ любимой женой.
   Но если адвокатъ ничего не узналъ, насчетъ страннаго исчезновенія г-жи Риккарди и Жоржеты, то ему разсказали со всевозможными прикрасами о бѣшеныхъ выходкахъ Дельмона и прибавили. что полиція была уже предувѣдомлена и непремѣнно арестуетъ его, если онъ еще разъ явится.
   Внѣ себя отъ безпокойства. Штейнбокъ снова поѣхалъ къ Дельмону, но послѣдній все еще не приходилъ. Тогда адвокатъ возвратился домой совершенно взбѣшенный.
   -- Я такъ и зналъ, говорилъ онъ самъ себѣ по дорогѣ,-- Жоржъ надѣлалъ глупостей, и его схватили! Что теперь дѣлать?
   Г-жа Штейнбокъ ждала мужа къ обѣду.
   -- Гдѣ Оливье? спросилъ онъ, входя въ столовую.
   -- Развѣ онъ не съ тобою? Я его не видѣла.
   -- Ты его не видѣла? Да развѣ онъ меня не ждетъ вотъ уже два часа?
   -- Нѣтъ.
   -- Я его выпустилъ у подъѣзда въ четыре часа съ половиною.
   -- Онъ не входилъ.
   Оливье долго ждали къ обѣду. Онъ не являлся.
   Штейнбокъ кусалъ себѣ ногти до крови. Его начинала трясти лихорадка отъ тревожныхъ опасеній.
   -- Куда его чортъ понесъ? шепталъ онъ.
   Между тѣмъ, мать послала искать его. Но нигдѣ, ни у друзей, ни въ кофейной, куда онъ обыкновенно ходилъ, его не видали.
   Наконецъ, въ девять часовъ вечера адвокату подали слѣдующую телеграму:
   "Не ждите. Возвращуюсь завтра, самое позднее.

"Оливье Штейнбокъ".

   -- Чортъ возьми! воскликнулъ отецъ, теряя всякое терпѣніе,-- этого только недоставало. Какую безумную штуку сочинилъ еще этотъ дуракъ? Нечего сказать, славную кашу заварили!
   

ГЛАВА LXV.
Прекрасная и богатая натура.

   Мы уже давно выпустили изъ вида Жюля Флорестана. Но пора возвратиться къ нему, ибо всѣ разсказанныя событія отражались, въ свою очередь, на немъ.
   Жюль Флорестанъ занималъ въ Монмартскомъ кварталѣ, столь любимомъ артистами, литераторами и особенно журналистами, довольно большую и роскошную квартиру для холостяка,.
   Онъ, какъ мы уже говорили, заработывалъ много денегъ не только, какъ главный редакторъ и соиздатель значительной газеты, въ которой онъ былъ политическимъ и религіознымъ камертономъ, но и другими многочисленными, болѣе или менѣе чистыми, дѣлами.
   Въ каждомъ ремеслѣ люди ловкіе и безсовѣстные умѣютъ находить выгодныя, побочныя статьи, которыя часто превышаютъ прямой доходъ. Газета, особенно эксплуатирующая скандалы общественной и частной жизни, можетъ очень легко учредить нѣчто въ родѣ шантажной конторы для продажи на чистыя деньги и безъ квитанцій, на выборъ, или свѣтъ спасительной гласности, или мракъ молчанія. Кромѣ того существуютъ тысячи оттѣнковъ для обнародованія самыхъ простыхъ фактовъ, даже отчета судебнаго засѣданія.
   Жюль Флорестанъ зналъ газетное ремесло, какъ свои пять пальцевъ, и пользовался всѣмъ, что можно было только изъ него извлечь. Поэтому онъ и могъ жить на широкую ногу, что было также своего рода разсчетъ, дававшій ему возможность, столь цѣнимую содержанками, продавать по высокой таксѣ свои малѣйшія милости и на вѣсъ золота самыя мелкія подлости.
   Несмотря на то, что онъ былъ холостякъ, въ качествѣ вдовца, онъ имѣлъ мужскую и женскую прислугу.
   Первая состояла изъ здоровенныхъ, сильныхъ молодцевъ, служившихъ ему тѣлохранителями: они его защищали въ тѣхъ случаяхъ, когда какой-нибудь безпокойный человѣкъ, взбѣшенный оскорбительной инсинуаціей или низкой клеветой вздумалъ-бы наказать собственными руками и безъ свидѣтелей гнуснаго писаку; кромѣ того, они выпроваживали и посѣтителей, которые слишкомъ громко кричали.
   На улицѣ Флорестанъ ничего не боялся, хотя ему уже случилось получить нѣсколько палочныхъ ударовъ. Тамъ онъ разсчитывалъ на помощь полиціи и зналъ, что впослѣдствіи судъ съ примѣрной строгостью отомститъ за У оскорбленіе его личности и отниметъ охоту у другихъ неосторожныхъ смѣльчаковъ рисковать мѣсяцами тюремнаго заключенія и громадными пенями. Въ редакціи, наконецъ, цѣлый батальонъ мелкихъ писателей и служащихъ могъ всегда заступиться за него, такъ что онъ былъ вездѣ отлично защищенъ.
   Что-же касается его женской прислуги, то это была совершенно иная статья.
   Она состояла изъ старой, несоблазнительной кухарки и ея такъ называемой племянницы, бѣдной поселяночки, очень молоденькой и довольно хорошенькой, которая исполняла различныя обязанности.
   Сирота и безъ всякихъ средствъ къ жизни, такъ-какъ ея родство съ кухаркой было только фиктивное, эта несчастная дѣвушка была печальной жертвой развратнаго, дикаго человѣка. Флорестанъ принадлежалъ къ тому роду людей, которые любятъ повелѣвать, тиранить, заставлять плакать и вымѣщать общее къ нимъ презрѣніе на слабомъ, подчиненномъ ихъ капризу существѣ. Конечно, у него не было недостатка въ любовницахъ среди кокотокъ, актрисъ и даже свѣтскихъ женщинъ, но съ ними онъ не чувствовалъ себя на свободѣ: съ ними надобно было любезничать, быть мягкимъ, пріятнымъ, предупредительнымъ, а все это противорѣчило его характеру, по природѣ злобному и едва прикрываемому внѣшней оболочкой лицемѣрія. Съ сиротой-же ему не надо было церемониться: онъ могъ тиранить ее въ волю.
   Онъ былъ съ нею грубъ, жестокъ и даже билъ ее, возвратясь домой пьяный или разсерженный капризами модныхъ кокотокъ. Бѣдная дѣвочка кричала отъ боли, что ему не было противно, и плакала, что, положительно, ему нравилось. Вообще она очень боялась его и не смѣла уйти отъ него, зная, что очутится на улицѣ безъ пристанища и средствъ къ жизни.
   Въ тотъ день, когда Жоржъ Дельмонъ, получивъ письмо отъ дочери, произвелъ скандалъ въ домѣ г-жи Риккарди и потомъ отправился къ абату Клодіону, а Штейнбокъ, также получивъ письмо отъ Жоржеты, тщательно искалъ Дельмона и убѣдился въ отъѣздѣ г-жи Риккарди съ дочерью, Жюль Флорестанъ возвратился домой въ четыре часа.
   Онъ казался желтѣе обыкновеннаго; губы у него были сжатѣе и взглядъ жестче, чѣмъ всегда. Взойдя во лѣстницѣ, онъ позвонилъ такъ бѣшено, что весь домъ затрясся. Лакей отворилъ ему дверь. Онъ вошелъ, не посмотрѣвъ на него. Глаза его быстро бѣгали, какъ будто отыскивая кого.
   Маленькая собака бросилась къ нему, весело лая и маша хвостомъ. Онъ лягнулъ ее съ такой силой, что она отскочила на другой конецъ комнаты, гдѣ начала жалобно выть, смотря на своего господина съ удивленіемъ и упрекомъ.
   -- Визжи! визжи! прошепталъ онъ сквозь зубы.
   Услыхавъ вой собаки, служанка на всѣ руки вышла посмотрѣть, въ чемъ дѣло.
   При видѣ ея, Флорестанъ улыбнулся съ ехиднымъ удовольствіемъ. Онъ быстро подошелъ къ ней и, схвативъ за ухо, старался какъ можно больнѣе рвать его во всѣ стороны.
   -- Чего тебѣ надо? закричалъ онъ, скрежеща зубами: -- зачѣмъ суешься? Я запретилъ тебѣ показываться, когда звонятъ! Я отучу тебя шпіонить за мною!
   Бѣдная дѣвушка, которой не было еще шестнадцати лѣтъ и не отличавшаяся большимъ ростомъ, тщетно старалась освободиться изъ рукъ своего мучителя.
   -- Мнѣ больно! говорила она,-- оставьте меня, или я закричу.
   Флорестанъ такъ рванулъ ее за ухо, что она, дѣйствительно, крикнула отъ боли, и выпустилъ изъ рукъ ея красное, почти окровавленное ухо.
   -- Ступай! сказалъ онъ, хихикая.
   Дѣвушка поспѣшила скрыться вся въ слезахъ.
   -- Что тамъ еще случилось? спросила старая кухарка, видя заплаканное лицо Лунзы.
   -- Не знаю. Онъ чуть не оторвалъ мнѣ ухо... Я не могу долѣе терпѣть... Я уйду! всхлипывала дѣвушка.-- Еслибъ я только знала, куда пойти.
   -- Ты дура -- и болѣе ничего, отвѣчала старуха,-- возьми примѣръ съ твоей предшественницы:-- она пригрѣла себѣ мѣстечко и въ одно прекрасное утро улизнула, не говоря ни слова.
   

ГЛАВА LXVI.
Мученія Флорестана.

   Между тѣмъ Флорестанъ, не видя болѣе передъ собою никакого слабаго существа, которое можно было-бы помучить, вошелъ въ кабинетъ, захлопнулъ дверь и сталъ скорыми шагами ходить взадъ и впередъ, размахивая руками и бросая по сторонамъ дикіе, злобные взгляды.
   -- О, старый негодяй! Лицемѣръ! Воръ! Да! Воръ! восклицалъ онъ внѣ себя отъ гнѣва.
   И цѣлыхъ четверть часа онъ, не останавливаясь, перебиралъ весь словарь бранныхъ словъ и обидныхъ эпитетовъ, существующихъ въ бѣдномъ французскомъ языкѣ. Эта пресловутая бѣдность, хотя и фиктивная, казалась очевидной клерикальному журналисту, который не находилъ достаточно словъ, чтобъ выразить свою все болѣе и болѣе усиливавшуюся злобу.
   -- Низкій Тартюфъ, онъ меня держитъ въ рукахъ, произносилъ онъ съ дикой яростью:-- онъ во зло употребляетъ свою силу. Прекрасно! Меня обокрали, какъ на большой дорогѣ! Славная сватьба! Дѣвченка развратная, и ни гроша денегъ! Нѣтъ, я этого не хочу, я отомщу! но какъ? При первомъ моемъ словѣ, онъ можетъ сослать меня на каторгу или возвести на плаху!
   Флорестанъ поблѣднѣлъ и вздрогнулъ.
   -- Но рѣшится-ли абатъ? Предавъ меня, онъ компрометируетъ католическую партію... Вѣдь я стою во главѣ ея и очень... на виду. А скандалы такъ и сыпятся на эту партію: что ни день, то абаты, монахи и патеры появляются на скамьѣ подсудимыхъ.
   Онъ задумался на минуту.
   -- Я хорошо сдѣлалъ, однано, что перешелъ на ихъ сторону, а то клерикалы погубили-бы меня, уличивъ и острамивъ.
   Онъ еще задумался.
   -- Нѣтъ, абатъ не посмѣлъ-бы меня предать, повторилъ онъ съ силою, напирая на эти слова: -- это значило-бы плевать въ воздухъ! Они сами себя замарали-бы. Да, мнѣ надо было энергически воспротивиться!
   Онъ остановился.
   -- Я не посмѣлъ. Я подписалъ -- теперь ничѣмъ не воротишь. Я его боюсь!.. О, отчего я такой низкій трусъ?!
   Онъ схватился обѣими руками за голову съ комичнымъ отчаяніемъ.
   -- О, трусъ, низкій трусъ! Но я не могу себя измѣнить! Это меня унижаетъ, позоритъ, губитъ, разоряетъ! Но что-же дѣлать? Я таковъ. Развѣ я не предпочелъ-бы быть смѣльчакомъ, какъ многіе другіе? Но я не могу, рѣшительно не могу! А еще говорятъ о свободѣ человѣка! Негодяй! Онъ меня знаетъ и пользуется моей слабостью... Я подписалъ.
   Флорестанъ конвульсивно поднесъ руки къ своимъ волосамъ я вырвалъ-бы изъ нихъ цѣлыя пряди, еслибъ не боялся причинить себѣ боли.
   Вся эта злоба, все это отчаяніе происходило отъ того, что абатъ Клодіонъ, у котораго онъ только-что былъ, объявилъ ему добрую вѣсть, что дѣвица Дельмонъ послѣ столькихъ отсрочекъ согласилась выйти за него замужъ. Такимъ образомъ, въ ту самую минуту, когда онъ добился давно желанной возможности вторымъ блестящимъ бракомъ уничтожить роковую память о первомъ, этотъ неожиданный успѣхъ казался ему страшнѣйшей катастрофой. Иногда жизнь представляетъ подобныя загадки; часто то, чего мы жаждемъ, какъ вѣнецъ всѣхъ нашихъ самолюбивыхъ стремленій, служитъ только къ нашему паденію; часто источникъ, до котораго мы съ такимъ трудомъ добирались, не утоляетъ нашей жажды, а отравляетъ нашу жизнь.
   Такъ случилось и съ бѣднымъ Флорестааомъ.
   Не только бракъ съ дѣвицей Дельмонъ отвѣчалъ лишь наполовину блестящей програмѣ, которую онъ составилъ себѣ заранѣе, но и приданое, служившее ему единственнымъ утѣшеніемъ при женитьбѣ на дочери преступника, приговореннаго къ смертной казни, оказывалось мыльнымъ пузыремъ.
   Дѣйствительно, абатъ Клодіонъ, сообщая Флорестану вѣсть о согласія Жоржеты выйти за него замужъ и объявляя, что свадьба можетъ произойти ровно черезъ мѣсяцъ, потребовалъ подписанія Флорестаномъ двѣнадцати векселей, по 50,000 франковъ каждый, на имя трехъ невѣдомыхъ ему и, очевидно, подставныхъ лицъ. Вся сумма по векселямъ равнялась 600,000 фр.; приданное Жоржеты было только 300,000 фр., но и остальная половина состоянія Дельмона, также 300,000 фр., могла перейти въ его руки по смерти г-жи Риккарди, которая пользовалась ею пожизненно, согласно своему брачному контракту. Такимъ образомъ, все состояніе Дельмона должно было перейти въ руки абата Клодіона.
   Услыхавъ это требованіе, Флорестанъ вскочилъ и долго кричалъ, протестовалъ и клялся, что скорѣе предпочтетъ каторгу, плаху, четвертованіе. Абатъ дозволилъ ему вволю накричаться. Потомъ Флорестанъ сталъ просить, умолять, плакать. Все было тщетно. Наконецъ, Флорестанъ ограничился просьбой, чтобъ векселя были уничтожены, въ случаѣ, если бракъ не состоится.
   -- Но онъ состоится, я этого хочу, отвѣчалъ абатъ.
   -- А если векселя представятъ прежде, чѣмъ я самъ получу деньги? Если моя свекровь меня переживетъ? Можетъ быть, она меня схоронитъ.
   -- Не бойтесь, отвѣчалъ абатъ; -- никто не хочетъ вашего разоренія. Съ васъ потребуютъ деньги, только когда вы получите приданое, и когда умретъ ваша свекровь. Дѣло въ томъ, что состояніе Жоржа Дельмона не можетъ остаться въ вашихъ рукахъ, оно должно возвратиться къ законному наслѣднику, котораго ограбилъ Жоржъ Дельмонъ, Вудьте-же счастливы, что послужите орудіемъ справедливаго возврата неправильно отнятаго состоянія. Вы этимъ отчасти загладите свое преступное прошлое.
   -- Но вы обѣщали мнѣ, что я получу триста тысячъ франковъ въ день сватьбы и столько-же по смерти свекрови, сказалъ злобно Флорестанъ,
   -- Вы ихъ и получите, но я вамъ никогда не говорилъ, что они останутся у васъ въ рукахъ.
   Флорестанъ не чувствовалъ себя счастливымъ, что судьба выбрала его орудіемъ исправить несправедливость, оказанную таинственному наслѣднику, въ существованіи котораго онъ даже сомнѣвался. Онъ видѣлъ и понималъ только то, что у него изъ кармана вынули шестьсотъ тысячъ, и что абатъ, вѣроятно, присвоитъ себѣ эти деньги.
   Но, увы! борьба между нимъ и абатомъ была борьбою глинянаго горшка съ чугуннымъ. Испуганный угрозами абата, знавшаго его роковую тайну, и дрожа отъ страха, какъ всякій трусъ съ дурною совѣстью передъ рѣшительнымъ энергичнымъ человѣкомъ, Флорестанъ подписалъ векселя, которые, конечно, его не разоряли, но лишали его бракъ главной приманки приданаго, оставляя ему только то, чѣмъ онъ нисколько не дорожилъ, то-есть жену.
   Такимъ образомъ, женясь на дѣвицѣ Дельмонъ, онъ не только не пріобрѣталъ столь желанныхъ связей и протекціи, но даже и деньги, которыя могли-бы служить ему утѣшеніемъ, доставались не ему, а человѣку, котораго онъ ненавидѣлъ всего болѣе на свѣтѣ -- абату Клодіону. Несмотря на всѣ увѣренія абата, Флорестанъ былъ убѣжденъ, что онъ задумалъ и привелъ къ счастливому окончанію этотъ бракъ только съ цѣлью поживиться приданнымъ Жоржеты, что было-бы невозможно, еслибъ она принадлежала къ другому семейству, которое было-бы въ состояніи защитить ея интересы.
   -- Я, какъ дуракъ, суну лея въ пасть волка! разсуждалъ самъ съ собою Флорестанъ.-- Ахъ! еслибъ можно было еще отказаться отъ брака! Но это невозможно. Абатъ не выпуститъ изъ когтей своей добычи! Ему надо повиноваться -- надо жениться.
   Теперь вдали отъ абата онъ чувствовалъ себя храбрымъ, хладнокровнымъ и рѣшительнымъ. Онъ понималъ, что еслибъ выказалъ сопротивленіе, то, по всей вѣроятности, абатъ Клодіонъ не рѣшился бы выдать его роковую тайну. Но было поздно. Обычная трусость предала его связаннымъ по рукамъ и по ногамъ смѣлому и ловкому противнику.
   Среди такихъ размышленій Флорестана, слуга постучался въ дверь и, войдя къ комнату, подалъ ему карточку съ загнутымъ угломъ.
   Жюль Флорестанъ взглянулъ на карточку съ изумленіемъ.
   -- Этотъ господинъ ждетъ? спросилъ онъ дрожащимъ голосомъ.
   -- Да.
   Флорестанъ колебался съ минуту и потокъ снова спросилъ:
   -- Вы сказали, что я дома?
   -- Я ничего не сказалъ.
   -- Просите, воскликнулъ, наконецъ, Флорестанъ очень блѣдный и видимо взволнованный.-- Но не уходите далеко, чтобъ я могъ васъ позвать, въ случаѣ надобности.
   Слуга поклонился съ видомъ человѣка, понимающаго, чего отъ него требовали, и вышелъ изъ комнаты,
   -- Гм! пробормоталъ Флорестанъ,-- я долженъ былъ этого ждать. Все-же лучше мнѣ его принять здѣсь, чѣмъ встрѣтить на улицѣ. Притомъ онъ меня рано или поздно, но гдѣ-нибудь нашелъ-бы.
   Дверь снова отворилась и вслѣдъ за слугою вошелъ Оливье Штейнбокъ.
   

ГЛАВА LXVII.
Чѣмъ хуже, тѣмъ лучше.

   Соперники поклонились другъ другу: Оливье холодно, а Флорестанъ съ нѣкоторымъ раболѣпствомъ. Онъ пододвинулъ кресло своему гостю, а самъ сѣлъ на диванъ, спиною къ свѣту, такъ, чтобъ не видно было его смущенія, и облокотился на столъ, чтобъ искуственно побороть нервную дрожь, лихорадочно бившую его.
   Прочитавъ письмо Жоржеты, Оливье тотчасъ рѣшилъ отправиться прямо къ ея жениху и вызвать его на дуэль, если онъ не откажется отъ руки дѣвицы Дельмонъ. Онъ уже давно сдѣлалъ-бы это, еслибъ Жоржета не запретила ему, и еслибъ онъ не боялся испортить дѣла неосторожнымъ, необдуманнымъ поступкомъ. Но теперь его положеніе совершенно измѣнилось: Жоржета согласилась выйти за него замужъ, и ихъ отцы также изъявили согласіе на этотъ бракъ,-- слѣдовательно, онъ былъ законный, офиціальный ея женихъ и имѣлъ полное право защищать ее отъ преслѣдованій негодяя. Онъ считалъ ее уже своею и потому могъ вполнѣ правильно заставить всякаго другого отказаться отъ ея руки, а въ случаѣ упорства убить соперника.
   Такимъ образомъ, онъ воспользовался поѣздкой отца къ г-жѣ Риккарди и, не входя въ домъ, отправился поспѣшно къ Флорестаау.
   -- Милостивый государь, сказалъ онъ, рѣшительнымъ тономъ, смотря прямо въ глаза Жюлю Флорестану, который старался отъ него отвернуться,-- вы, конечно, догадываетесь, зачѣмъ я пришелъ къ вамъ?
   -- Нисколько, отвѣчалъ Флорестанъ, стараясь улыбнуться.
   -- Вы просили руку дѣвицы Дельмонъ?
   -- Да, я имѣлъ честь просить ея руку, отвѣчалъ Флорестанъ далеко не твердымъ голосомъ.
   -- И вамъ извѣстно, что Жоржета Дельмонъ не желаетъ выйти за васъ замужъ?
   -- Вы ошибаетесь, вы совершенно ошибаетесь! воскликнулъ Флорестанъ самымъ любезнымъ тономъ.-- Я, напротивъ, только-что узналъ о томъ, что она съ удовольствіемъ пряняла мое предложеніе.
   -- Мнѣ нѣтъ никакого дѣла до ея согласія, вырваннаго у нея какимъ-нибудь нравственнымъ насиліемъ. Этотъ бракъ мнѣ не нравится, и я прошу васъ отказаться отъ него.
   "Вотъ этого только не доставало, подумалъ про себя Флорестанъ,-- если я женюсь, этотъ безумецъ вызоветъ меня на дуэль а если я не женюсь, абатъ меня погубитъ. Проклятіе! Какъ выйти изъ этого положенія?"
   -- Вы молчите? спросилъ Оливье.
   -- Вы требуете отъ меня невозможнаго, отвѣчалъ Флорестанъ въ сильномъ волненіи.
   -- Такъ вы отказываетесь?
   -- Да... То-есть это зависитъ не отъ меня. Пусть дѣвица Дельмонъ возьметъ назадъ свое слово, и я не женюсь на ней насильно. Но теперь мать и дочь согласны, и вы понимаете...
   Оливье всталъ.
   Флорестанъ умолкъ, не зная, что, говорить и боясь окончательно вывести изъ терпѣнія своего соперника. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ понималъ всю комичность и низость своего поведенія, а потому это сознаніе еще болѣе смущало его, хотя и не могло придать ему храбрости.
   -- Довольно, сказалъ Оливье,-- вы упорствуете, такъ я надѣюсь, вы не откажетесь дать мнѣ удовлетвореніе.
   -- Дуэль! Теперь дуэль, воскликнулъ Флорестанъ, внѣ себя отъ злобы на свое нелѣпое положеніе.-- Нѣтъ, и не думайте, я не буду драться съ вами. Я васъ не знаю... Вы не имѣете никакихъ правъ на дѣвицу Дельмонъ. Паши дѣла васъ не касаются, и я имѣю право жениться, на комъ хочу, не принимая вызова на дуэль отъ перваго встрѣчнаго.
   Флорестанъ также всталъ и сильно махалъ руками, чтобъ придать себѣ храбрости.
   -- Если вы отказываетесь отъ дуэли, то я заставлю васъ драться.
   -- Какъ? Зачѣмъ? По какому праву? воскликнулъ Флорестанъ.
   -- По какому праву? Да просто потому, что я люблю Жоржету Дельмонъ. Она тоже меня любитъ, и мы -- женихъ и невѣста. Я не хочу, чтобъ она была вашей женой, и она будетъ моей. Вы понимаете поэтому, что вы должны или отказаться отъ вашего намѣренія жениться на ней, или драться со мною.
   -- Драться? Драться? Никогда! Это слишкомъ глупо. Не вступайтесь въ чужія дѣла и оставьте меня въ покоѣ.
   -- Мое дѣло, чтобъ Жоржета Дельмонъ не вышла замужъ за такого негодяя, какъ вы! воскликнулъ Оливье, выходя изъ себя.
   -- Вы меня оскорбляете и еще у меня въ домѣ.
   -- Такъ деритесь!
   -- Я позову слугъ и велю васъ выгнать.
   -- Берегитесь! закричалъ Оливье, схватывая его за руку такъ крѣпко, что ногти впились въ его тѣло,-- я зналъ, что вы подлецъ, но не ожидалъ, что въ такой степени.
   -- Помогите! Помогите! Рѣжутъ! заревѣлъ во все горло Флорестанъ, блѣдный, какъ полотно, и ноги его дрожали, какъ въ лихорадкѣ.
   Дверь отворилась, и два лакея вбѣжали въ комнату.
   Оливье схватилъ за обѣ руки Флорестана и, повернувъ его спиною къ лакеямъ, шепнулъ ему на ухо такимъ тономъ, который не допускалъ возраженія;
   -- Отошлите слугъ -- или я васъ убью на мѣстѣ.
   -- Ступайте! произнесъ Флорестанъ задыхающимся голосомъ.
   Слуги колебались. Оливье сжалъ еще сильнѣе несчастнаго.
   -- Уходите, дико промычалъ Флорестанъ,-- развѣ вы не видите, что мы разговариваемъ.
   Слуги ушли, едва удерживаясь отъ смѣха,-- такъ траги-комична была фигура Флорестана, объятаго двумя противоположными страхами.
   Когда тѣлохранители исчезли, Оливье выпустилъ изъ своихъ рукъ Флорестана, у котораго волоса на лбу слиплись отъ холоднаго пота.
   -- Ваше поведеніе недостойное, прошепталъ онъ.
   -- Послушайте, сказалъ Оливье,-- въ послѣдній разъ я васъ спрашиваю, откажетесь вы отъ руки дѣвицы Дельмонъ или будете со мною драться?
   -- Я не могу, воскликнулъ съ отчаяніемъ несчастный.
   -- Я васъ оскорблю публично на улицѣ.
   -- Васъ арестуютъ, отдадутъ подъ судъ, приговорятъ...
   -- А послѣ суда я убью васъ, какъ собаку; вы не стоите того, чтобъ честный человѣкъ дрался съ вами на дуэли, сказалъ Оливье съ омерзѣніемъ.
   -- Боже мой, Боже мой! бормоталъ Флорестанъ,-- онъ не боится даже плахи. Но еслибъ я не боялся ея, то первый отказался-бы отъ этого брака.
   Онъ вдругъ остановился, какъ-будто его осѣнила новая идея. Оливье посмотрѣлъ на него съ изумленіемъ, не понимая, какъ смѣшивались въ немъ низкая трусость и дикое упорство. Онъ подумалъ даже, не сошелъ-ли съума Флорестанъ.
   -- Послушайте, сказалъ неожиданно послѣдній, принимая сразу безъ всякаго перехода самый любезный, заискивающій тонъ,-- поговоримъ спокойно, какъ люди благоразумные. Вы очень желаете, чтобъ я не женился на дѣвицѣ Дельмонъ?
   -- Вы видите это довольно ясно.
   -- И я желаю этого не менѣе васъ, прибавилъ Флорестанъ, понижая голосъ.
   И онъ подошелъ къ Оливье съ видомъ друга, желающаго сообщить важную тайну. Оливье съ отвращеніемъ попятился.
   -- Вы честный человѣкъ, вы меня поймете. Чортъ возьми! Всегда можно сойтись, когда этого желаютъ обѣ стороны. Вы никогда не добьетесь, чтобъ я открыто, прямо отказался отъ руки дѣвицы Дельмонъ. Я этого не могу. Нѣтъ, не могу, прибавилъ онъ съ такимъ искреннимъ отчаяніемъ, что Оливье былъ невольно пораженъ,-- но я дамъ вамъ средство сдѣлать невозможнымъ этотъ бракъ, уничтожить его безъ моего видимаго участія.
   -- Я не понимаю васъ, отвѣчалъ Оливье, дѣйствительно, непонимавшій удивительной перемѣны, происшедшей въ Флорестанѣ.
   -- Я могу вамъ указать, гдѣ находится дѣвица Дельмонъ.
   -- Какъ гдѣ?
   -- Она не въ Парижѣ.
   -- Съ какого времени? Гдѣ она? воскликнулъ Оливье, внѣ себя отъ изумленія.
   -- Съ сегодняшняго утра. А гдѣ она, я одинъ могу сказать вамъ, но подъ условіемъ...
   Оливье молча посмотрѣлъ на него съ видимымъ недовѣріемъ.
   -- Вы мнѣ дадите честное слово, что никому не скажете, отъ кого вы узнали ея адресъ.
   -- А если вы солжете? Если вы хотите только удалить меня?
   -- О, не бойтесь, я не улечу, сказалъ Флорестанъ съ отвратительной низкой улыбкой,-- если я васъ обману, вы меня всегда найдете.
   -- И тогда, клянусь, вы такъ дешево отъ меня не отдѣлаетесь.
   -- Такъ вы даете слово?
   -- Это излишне; но я обѣщаю.
   Флорестанъ колебался съ минуту, но, бросивъ изъ-подлобья взглядъ на Оливье, онъ понялъ, что долѣе мѣшкать не безопасно и поспѣшно сказалъ:
   -- Дѣвица Дельмонъ въ Орлеанѣ у г-жи Люсакъ, набожной старухи и пріятельницы абата Клодіона, и тамъ останется до нашей сватьбы. Г-жа Риккарди отвезла ее туда сегодня утромъ, а сама вернется въ Парижъ завтра. Ея дочь останется у этой набожной дамы одна. Я долженъ поѣхать въ Орлеанъ за нѣсколько дней до сватьбы, которая произойдетъ тамъ-же. Поѣзжайте туда завтра, сегодня вечеромъ. Дѣвица Дельмонъ васъ любитъ... Она васъ приметъ отлично... Увезите ее... Она ни въ чемъ вамъ не откажетъ... Сдѣлайте скандалъ... Поведите дѣло какъ можно далѣе... такъ, чтобъ мой бракъ сдѣлался невозможнымъ... Понимаете?
   Флорестанъ улыбнулся такъ цинично и подобострастно, что Оливье едва не стошнило. Онъ дорого-бы далъ, чтобъ разорвать въ клочки негодяя, осмѣливавшагося такъ говорить о молодой дѣвушкѣ, которую онъ, Оливье, обожалъ съ такимъ глубокимъ уваженіемъ; но его удержало отвращеніе. Такіе люди, какъ Оливье, не наступаютъ охотно на грязную гадину.
   -- Дѣйствительно-ли Жоржета Дельмонъ тамъ, гдѣ вы говорите? спросилъ онъ.
   -- Она въ Орлеанѣ у вдовы Люсакъ, Садовая улица, домъ No 19. Клянусь, что этотъ адресъ мнѣ сообщилъ самъ абатъ Клодіонъ.
   -- Хорошо, отвѣчалъ Оливье,-- если вы лжете, мы увидимся.
   И онъ удалился. Ему надоѣло бороться съ этимъ трусомъ и угрожать этому подлецу, въ которомъ не было и тѣни человѣческаго достоинства. Онъ рѣшился тотчасъ отправиться къ Жоржетѣ, узнать отъ нея всю правду, насчетъ ея непонятнаго поведенія и придумать вмѣстѣ съ нею, какъ имъ слѣдовало поступать далѣе. Дѣйствительно, ему нечего было болѣе дѣлать съ Флорестаномъ. Этотъ негодяй не хотѣлъ ни отказаться отъ брака, ни драться,-- слѣдовательно, оставалось только убить его. Но, съ одной стороны, противно было марать руки о такую дрянь, а съ другой -- убійство Флорестана нисколько не приблизило-бы Оливье къ желанной цѣли. Убійство Флорестана, конечно, помѣшало-бы его браку съ Жоржетой, но не привело-бы къ женитьбѣ на ней Оливье, а только предало-бы его въ руки правосудія.
   Онъ послалъ тотчасъ телеграму къ отцу и отправился въ Орлеанъ съ послѣднимъ вечернимъ поѣздомъ.
   Что-же касается Флорестана, то, какъ только Оливье исчезъ, онъ легко вздохнулъ и даже потеръ руки отъ удовольствія. Низкій страхъ, доведя его до отчаянія, пробудилъ въ его голосѣ геніяльную мысль: бросивъ Жоржету въ объятія Оливье и соединивъ тѣхъ, которыхъ хотѣлъ разлучить абатъ, онъ избѣгалъ насилія со стороны Оливье и уничтожалъ всѣ замыслы Клодіона, ибо онъ былъ убѣжденъ, что его соперникъ, тѣмъ или другимъ путемъ, а сдѣлаетъ невозможнымъ бракъ, который былъ ненавистенъ Флорестану, хотя онъ открыто не смѣлъ отъ него отказаться.
   Конечно, злые языки станутъ острить насчетъ его издавшагося брака, но, во всякомъ случаѣ, лучше было перенести нѣсколько насмѣшекъ, чѣмъ публично получить пощечину отъ Оливье или быть имъ убитымъ въ минуту бѣшенаго припадка, на что тотъ былъ очень способенъ. Наконецъ, это было лучше, чѣмъ жениться на женщинѣ безъ гроша, и которая его презирала; лучше, чѣмъ обогатить абата.
   "Я желалъ-бы видѣть лицо стараго негодяя, думалъ Флорестанъ съ злорадствомъ,-- когда онъ узнаетъ о похищеніи этой дѣвчонки ея любовникомъ! Онъ навѣрное увезетъ ее! А! а! г. абатъ, я мщу вамъ по-моему, уничтожая всѣ ваши планы и лишая васъ удовольствія вытащить изъ моего кармана шестьсотъ тысячъ франковъ, какъ вы намѣревались.
   

ГЛАВА LXVIII.
Осада.

   Оливье пріѣхалъ въ Орлеанъ очень поздно. Нечего было и думать отправиться прямо въ домъ г-жи Люсакъ, гдѣ, конечно, и во всякое время его должны были встрѣтить не очень любезно. Впрочемъ, ему до этого не было никакого дѣла, и весь вопросъ заключался только въ томъ, какъ-бы добраться до Жоржеты.
   Выйдя изъ вагона, онъ прежде всего спросилъ у одного изъ сторожей, гдѣ Садовая улица. Дѣйствительно, она существовала и находилась на другомъ концѣ города. Это уничтожило въ Оливье послѣднія сомнѣнія въ искренности Флорестана.
   Молодой человѣкъ и не думалъ ложиться спать: сонъ ни за что не сомкнулъ-бы его глазъ. При его нервномъ волненіи всего лучше было находиться постоянно въ движеніи. Ночь была прекрасная, лѣтняя, лунная. Онъ пошелъ быстрыми шагами въ Садовую улицу. Конечно, онъ не могъ тотчасъ увядать Жоржеты, но все-же его утѣшала мысль, что онъ будетъ близъ нея, хотя передъ стѣнами дома, гдѣ она спала. Къ тому-же никто-не могъ поручиться, что Флорестанъ, послѣ его ухода, тотчасъ не предупредитъ о случившемся абата Клодіона, который, въ свою очередь, могъ увѣдомить съ нарочнымъ или телеграмой г-жу Люсакъ о томъ, чтобъ она не пускала въ домъ Оливье или спрятала Жоржету въ другое мѣсто. Поэтому онъ рѣшился не выпускать изъ вида указанный ему Флоре станомъ домъ впродолженіи всей ночи и зорко слѣдить за всякимъ, кто вошелъ въ него или вышелъ изъ него.
   Въ неизвѣстномъ городѣ ночью не легко найти что-нибудь, и Оливье стоило большого труда отыскать Садовую улицу. Это была обыкновенная узенькая улица провинціальнаго города: дома въ ней были невысокіе и отдѣлялись другъ отъ друга длинными заборами и большими садами, отчего произошло и самое названіе улицы.
   Съ большимъ удовольствіемъ Оливье замѣтилъ, что противъ дома No 19, гдѣ жила г-жа Люсакъ, находился маленькій кафе-ресторанъ. Изъ этого убѣжища онъ могъ, никѣмъ не замѣченный, слѣдить днемъ за всѣмъ, что происходило во временной тюрьмѣ его дорогой Жоржеты.
   Домъ этотъ былъ большой, двухъэтажный, мрачный -- настоящее жилище провинціальной ханжи. По своей внѣшности и закрытымъ наглухо ставнямъ, онъ походилъ на монастырь.
   Однако, сквозь маленькое отверстіе въ видѣ треугольника въ ставнѣ крайняго праваго окна этого со этажа виднѣлся свѣтъ. По всей вѣроятности, это была комната Жоржеты, которая отъ безпокойства и горя не могла спать. Оливье такъ былъ увѣренъ въ этомъ предположеніи, что хотѣлъ бросить камнемъ въ ставню, въ надеждѣ, что Жоржета отворитъ окно, и они хоть издали увидятъ другъ друга. Но его удержала мысль, что, во-первыхъ, онъ не зналъ, дѣйствительно-ли это комната Жоржеты, а, вовторыхъ, г-жа Риккарди могла спать вмѣстѣ съ дочерью.
   Часы шли медленно для бѣднаго юноши, погруженнаго въ тревожную думу.
   Наконецъ, насталъ день, свѣтлый, веселый. Улица какъ-бы проснулась отъ сна. Старая служанка отворила дверь въ домѣ No 19, осторожно снявъ тяжелый засовъ. Она посмотрѣла на улицу и съ удивленіемъ замѣтила Оливье, стоявшаго посреди мостовой. Потомъ она затворила дверь, и ея тяжелые шаги раздались по лѣстницѣ.
   Черезъ нѣсколько минутъ она открыла ставни у одного изъ оконъ перваго этажа и снова выглянула на улицу съ очевиднымъ желаніемъ убѣдиться, стоитъ-ли противъ дома чужой человѣкъ, присутствіе котораго въ такой ранній часъ, повидимому, очень изумило ее.
   Но Оливье благоразумно спрятался подъ ворота сосѣдняго дома, проклиная въ душѣ содержателя кафе-ресторана, который такъ долго не открывалъ своего заведенія.
   Наконецъ, къ его величайшей радости это убѣжище отворило свои гостепріемныя двери, и Оливье бросился туда. Въ эту минуту онъ почувствовалъ страшный голодъ, чрезвычайно естественный въ человѣкѣ, который провелъ цѣлую ночь на ногахъ, безъ сна. Онъ помѣстился у стола передъ окномъ, чтобы не терять изъ вида дома г-жи Люсакъ и заказалъ себѣ первое предложенное ему блюдо.
   Хозяинъ ресторана былъ, какъ обыкновенно, очень болтливый человѣкъ, и Оливье, утоляя свой голодъ яичницей и холоднымъ мясомъ, собралъ различныя свѣдѣнія о г-жѣ Люсакъ.
   Эта набожная дама, повидимому, принимала очень мало гостей, почти исключительно лицъ духовнаго званія, а сама ходила только по церквамъ. Однако, наканунѣ случилось необыкновенное происшествіе: двѣ дамы пріѣхали по желѣзной дорогѣ къ г-жѣ Люсакъ. Одна изъ нихъ была молоденькая и хорошенькая, а другая пожилая -- вѣроятно, мать и дочь.
   -- Эти дамы остались у г-жи Люсакъ? спросилъ съ безпокойствомъ Оливье.
   -- Нѣтъ... то есть мать уѣхала вчера-же вечеромъ, а дочь осталась, отвѣчалъ содержатель ресторана съ знаменательной улыбкой и пристально смотря на молодого человѣка.
   Оливье глубоко вздохнулъ, не обращая вниманія на безмолвные коментаріи собесѣдника. Флорестанъ не обманулъ его. Г-жа Риккарди уѣхала въ Парижъ, а Жоржета была въ сосѣднемъ домѣ, и онъ, такъ или иначе, могъ ее увидѣть.
   Онъ потребовалъ кофе и съ нетерпѣніемъ сталъ ждать часа, когда можно было прилично явиться къ г-жѣ Люсакъ. Когда-же наступила эта желанная минута, онъ заплатилъ счетъ въ ресторанѣ, поспѣшно перешелъ улицу и скромно позвонилъ у дома No 19.
   Старая служанка отворила дверь и посмотрѣла на незнакомаго ей человѣка съ тѣмъ безпокойнымъ недовѣріемъ, которое всѣ провинціалы, особливо ханжи, питаютъ ко всему новому. Ея лицо еще болѣе вытянулось, когда она узнала въ юношѣ того самаго чужестранца, который поразилъ ее еще на разсвѣтѣ своимъ страннымъ появленіемъ среди улицы.
   -- Г-жа Люсакъ здѣсь живетъ? спросилъ Оливье очень любезно.
   -- Да.
   -- Я желаю ее видѣть.
   -- Не знаю, можетъ-ли она васъ принять.
   -- Узнайте, пожалуйста.
   Служанка смѣрила страннаго посѣтителя съ головы до ногъ удивленнымъ взглядомъ и попросила подождать. Но она не ввела его въ сѣни, а оставила на улицѣ, захлопнувъ за собою двери.
   Прошло пять минутъ томительнаго ожиданія. Оливье поднялъ машинально голову, и ему показалось, что въ одномъ изъ оконъ перваго этажа невидимая рука приподняла пожелтѣвшую стору, и два глаза, полускрытые очками, устремились на него.
   Оливье хотѣлъ уже снова позвонить, какъ дверь пріотворилась, и служанка произнесла еще болѣе рѣзкимъ, враждебнымъ тономъ, чѣмъ прежде:
   -- Г-жа Люсакъ занята. Неугодно-ли вамъ сказать ваше имя и что вамъ надо?
   -- Г-жа Люсакъ не знаетъ моего имени, отвѣчалъ Оливье, застигнутый врасплохъ и теряя терпѣніе.
   -- Г-жа Люсакъ не принимаетъ незнакомыхъ людей.
   И дверь едва не захлопнулась; но Оливье схватился за нее рукой и поспѣшно сказалъ:
   -- Я имѣю порученіе отъ абата Клодіона.
   Служанка остановилась.
   -- Отъ кого?
   -- Отъ абата Кло-ді о-на, повторилъ молодой человѣкъ съ разстановкой.
   -- Неугодно-ли вамъ подождать.
   Дверь снова затворилась въ ту самую минуту, когда Оливье думалъ уже проникнуть въ крѣпость, столь бережно охраняемую. Онъ едва сдерживалъ свою злобу, но малѣйшая неосторожность могла все погубить.
   На этотъ разъ ему пришлось ждать недолго: черезъ три минуты форточка надъ дверью, которую онъ прежде не замѣтилъ, тихо отворилась, и проклятая старуха, высунувъ свое сухое, сердитое лицо, спросила:
   -- Отъ какого абата Клодіона?
   Терпѣніе Оливье едва не лоинуло, но онъ все-же отвѣчалъ:
   -- Я знаю только одного абата Клодіона, живущаго въ Парижѣ, въ улицѣ Обсерваторіи.
   -- Онъ васъ прислалъ?
   -- Да.
   -- У васъ есть письмо?
   Еслибъ у него спросили, есть-ли у него въ карманѣ обелискъ, онъ отвѣчалъ-бы утвердительно, чтобъ только попасть въ эту, столь долго осаждаемую имъ твердыню.
   -- Да, произнесъ онъ рѣшительно.
   -- Дайте.
   -- Я отдамъ письмо только лично г-жѣ Люсакъ.
   Форточка закрылась.
   Оливье едва не сошелъ съума. Но ему не дали для этого времени. Дверь еще разъ отворилась, и онъ такъ быстро вскочилъ въ коридоръ, что едва не сбилъ съ ногъ вѣрной тѣлохранительницы г-жи Люсакъ.
   Старуха пробормотала сквозь зубы что-то, вѣроятно, непріятное, но Оливье не обратилъ на это ни малѣйшаго вниманія.
   Онъ былъ, наконецъ, въ домѣ, гдѣ находилась Жоржета.
   

ГЛАВА LХІХ.
Побѣда.

   Оливье ввели въ большую, мрачную комнату съ обнаженными стѣнами и плетеными стульями, вмѣсто всякой мебели. Все тутъ дышало суровымъ жилищемъ фанатичной ханжи.
   -- Подождите, сказала служанка и исчезла за дверью.
   Черезъ десять минутъ Оливье вдругъ очутился лицомъ къ лицу съ г-жей Люсакъ, хотя и не слышалъ, какъ она взошла въ комнату.
   Это была женщина лѣтъ пятидесяти или шестидесяти, небольшого роста, довольно полаая, съ маленькой головой, пожелтѣвшимъ морщинистымъ лицомъ, длиннымъ горбатымъ носомъ, вдающимся подбородкомъ и съ зелеными очками, скрывавшими большіе глаза, имѣющіе форму глазъ хищной птицы.
   Она церемонно поклонилась гостю, указала ему на стулъ, и сама сѣла, только послѣ него.
   Оливье, нѣсколько смущенный, молча ждалъ, чтобъ г-жа Люсакъ начала разговоръ. Но она этого не желала, и ему пришлось первому прервать неловкое молчаніе.
   -- * Сударыня, сказалъ онъ,-- меня прислалъ къ вамъ абатъ Клодіонъ.
   -- У васъ есть письмо? спросила г-жа Люсакъ, протягивая руку.
   -- Нѣтъ. Я не считалъ нужнымъ брать у него письмо, и онъ также не нашелъ это необходимымъ.
   -- Но почему-же я узнаю, что онъ, дѣйствительно, прислалъ васъ?
   -- Вамъ это докажутъ тѣ свѣдѣнія, которыя я вамъ сообщу. Вчера къ вамъ пріѣхали двѣ дамы изъ Парижа. Одна изъ нихъ уѣхала, другая осталась у васъ.
   Оливье остановился, г-жа Люсакъ молчала.
   -- Я говорю правду? спросилъ онъ.
   -- У меня бываютъ знакомые каждый день.
   "А славно лжетъ эта набожная особа", подумалъ Оливье и потомъ сказалъ вслухъ:
   -- Эти двѣ дамы -- мать и дочь: г-жа Риккарди и дѣвица Дельмонъ.
   Г-жа Люсакъ не дрогнула.
   -- Г-жа Риккарди уѣхала, а дѣвица Дельмонъ осталась у васъ. Я желаю передать ей нѣчто важное.
   Г-жа Люсакъ поднялась со стула.
   -- Это невозможно, сказала она.
   -- А почему?_
   Старая ханжа, вѣроятно, была предупреждена абатомъ или г-жею Риккарди и сразу заподозрила въ незнакомцѣ влюбленнаго юношу.
   -- Потому что, сказала она,-- неприлично молодому человѣку говорить съ молодой дѣвушкой, несостоящей съ нимъ въ родствѣ, и я не позволю этого въ моемъ домѣ, особенно, въ отсутствіи ея матери.
   -- Но повторяю, я долженъ сообщить ей нѣчто очень важное.
   -- Скажите мнѣ, и, если я найду это приличнымъ, я ей передамъ.
   -- Я могу сказать только ей одной...
   -- Въ такомъ случаѣ, абатъ Клодіонъ далъ-бы подобное порученіе почтенному духовному лицу, а не молодому человѣку, который въ совершенно неприличный часъ шлялся по улицѣ противъ нашего дома, отрѣзала г-жа Люсакъ тономъ оскорбленной невинности.
   Очевидно, служанка передала ей свои утреннія наблюденія,
   Г-жа Люсакъ церемонно поклонилась и медленно пошла къ дверямъ.
   -- Извините, сударыня, воскликнулъ Оливье, выйдя изъ терпѣнія и возвышая голосъ,-- я пріѣхалъ сюда, чтобы видѣть Жоржету Дельмонъ и увижу ее. Она не находится у васъ въ заточеніи, и вы не имѣете на нее никакихъ правъ.
   Г-жа Люсакъ подняла голову и мгновенно перешла отъ сухого, холоднаго, но нѣсколько слащаваго тона ханжи къ рѣзкому, гнѣвному обращенію мегеры.
   -- А я вамъ говорю, сударь, вскрикнула она,-- что я у себя дома, и что вы немедленно уйдете отсюда.
   -- Сударыня...
   -- Вы думали, что я буду потакать вашимъ скандальнымъ свиданіямъ. Вы ошибаетесь. Меня предупредили, что надо строго смотрѣть за этой молодой дѣвушкой, воспитанной въ безвѣріи и развратѣ.
   -- Я вамъ не позволю оскорблять Жоржету! Я вамъ не позволю клеветать на нее! воскликнулъ Оливье, внѣ себя отъ негодованія.
   Онъ теперь нарочно кричалъ во все горло, надѣясь, что его услышитъ Жоржета. Дѣйствительно, надежда его не обманула. Дверь неожиданно отворилась, и въ комнату вошла Жоржета.
   -- А, вотъ она! воскликнулъ Оливье съ торжествомъ.
   -- Ступайте вонъ, сказала г-жа Люсакъ, грубо обращаясь къ молодой дѣвушкѣ,
   -- Извините, сударыня, отвѣчала мягко Жоржета, г. Штейнбокъ другъ моего дѣтства, мой искренній и преданный другъ. Если онъ пріѣхалъ сюда, то, значитъ, ему надо сказать мнѣ что-нибудь важное. Я сама имѣю ему сообщить многое.
   -- Я этого не позволю. А, это г. Штейнбокъ, о которомъ мнѣ говорили? Онъ подстрекаетъ васъ противъ матери. Хорошо, что она передала мнѣ всѣ свои права въ отношеніи васъ. Я приказываю вамъ удалиться тотчасъ въ вашу комнату и прекратить этотъ скандалъ. Я отвѣчаю за вашу честь.
   -- Я сама за нее отвѣчу, сказала Жоржета.,-- и вы мнѣ позволите дѣйствовать, какъ я хочу.
   Съ этими словами она подошла къ Оливье и протянула ему руку.
   Но г-жа Люсакъ съ пламенной ненавистью старой ханжи къ влюбленной молодежи бросилась между Оливье и Жоржетой, схватила ее за плечи я хотѣла силой вытолкать въ другую комнату.
   Жоржета остановилась, дрожа отъ негодованія и, презрительно посмотрѣвъ на г-жу Люсакъ, оттолкнула ее отъ себя,
   -- Вы, сударыня, осмѣлились тронуть меня, сказала она съ отвращеніемъ и, обращаясь къ молодому человѣку, прибавила:-- пойдемъ, Оливье, я очень рада тебя видѣть.
   Она удалилась въ сопровожденіи Оливье.
   Г-жа Люсакъ осталась одна въ комнатѣ, пораженная дьявольской смѣлостью молодой дѣвушки.
   -- Несчастная! промолвила она, набожно крестясь.-- Какое несчастіе! Она подняла руку на меня! Она говоритъ ему "ты"! Она увела его! И это въ моемъ домѣ? Нѣтъ, я этого не допущу!
   Въ эту минуту въ дверяхъ показалась старая служанка, прибѣжавшая на шумъ.
   -- О, сударыня! воскликнула она, поднимая руки къ небу. Какой срамъ! Какой ужасъ!
   -- Гдѣ они?
   -- Въ ея комнатѣ.
   -- Пойдемте со мною, Катерина, и положимъ конецъ этому несчастію.
   Г-жа Люсакъ съ служанкой быстро взбѣжали по лѣстницѣ во второй этажъ и бросились къ комнатѣ Жоржеты.
   Дверь въ эту комнату была заперта на замокъ.
   Обѣ женщины со страхомъ взглянули другъ на друга, скромно покраснѣли и перекрестились.
   По возвращеніи г-жи Люсакъ въ нижній этажъ у нея сдѣлался истерическій припадокъ.
   Оставимъ ее на попеченіи вѣрной служанки и посмотримъ, что дѣлали Жоржета и Оливье.
   

ГЛАВА LXX.
Объясненіе Жоржеты.

   Придя въ свою комнату съ Оливье, Жоржета поспѣшно затворила дверь на замокъ, не думая о томъ, какъ могла скомпрометировать ее эта простая мѣра безопасности.
   -- У насъ мало времени, сказала она, обращаясь къ Оливье,-- воспользуемся-же имъ.
   И они горячо обнялись. Оливье такъ слѣпо вѣрилъ Жоржетѣ, что, несмотря на вполнѣ опредѣленныя выраженія ея письма, онъ не усомнился въ ней ни на минуту, онъ жалѣлъ ее я явился къ ней на помощь, нисколько не чувствуя ни злобы, ни ревности. Онъ ощущалъ только самое тревожное безпокойство.
   -- Я очень счастлива, что вижу тебя, сказала Жоржета,-- но боюсь, чтобъ изъ этого ни произошли самыя печальныя послѣдствія, Я тебя не спрашиваю, какъ ты узналъ, что я здѣсь. Разсказъ объ этомъ занялъ-бы слишкомъ много времени, а намъ надо скоро разстаться.
   -- Жоржета, объясни мнѣ, что все это значатъ? Растолкуй твое странное поведеніе. Твое письмо къ отцу вѣдь не можетъ имѣть серьезнаго значенія?
   -- Выслушай меня, и потомъ ты самъ рѣшишь. Я хотѣла писать тебѣ и отцу обо всемъ. Но это не легко. Меня держатъ подъ строгимъ присмотромъ. Я не могу выйти и опустить въ почтовый ящикъ письма, не возбудивъ тотчасъ подозрѣнія. А если-бъ узнали, что я предупредила отца, то все погибло-бы.
   -- Все погибло-бы? повторилъ съ удивленіемъ Оливье.
   -- Да, отвѣчала Жоржета, понижая голосъ,-- абатъ Клодіонъ знаетъ все, онъ узналъ моего отца.
   Оливье вздрогнулъ.
   -- Такъ что-же? спросилъ онъ.
   -- Когда я возвратилась отъ васъ домой, абатъ Клодіонъ объявилъ мнѣ, что если я не соглашусь выйти замужъ за Флорестана, то онъ немедленно предастъ Жоржа Дельмона въ руки правосудія.
   -- И ты согласилась?
   -- Да. Я долго боролась, но этотъ человѣкъ страшный, ужасный. Онъ принялъ всѣ мѣры, и одного слова было достатно, чтобы арестовать отца.
   -- Это не такъ легко сдѣлать, какъ ему кажется. Медицинскій актъ о смерти Жоржа Дельмона вполнѣ правиленъ, и необходимо доказать, что онъ не умеръ, необходимо подтвердить его тожественность, а все это сдѣлать не легко.
   -- Положимъ, но его могли арестовать, и тогда все открылось-бы. Я его знаю, онъ не станетъ лгать. Онъ прямо сказалъ-бы: да, это я. Нѣтъ, нѣтъ, если онъ, рискуя своею жизнью, вернулся, чтобы увидать свою дочь, то дочь его не предастъ.
   -- Но онъ можетъ скрыться.
   -- Для этого мнѣ надо было предупредить его, а я должна была согласиться покинуть Парижъ, чтобы не видаться съ тобою и съ твоимъ отцомъ.
   -- У тебя въ рукахъ доказательства его невинности?
   -- Да, и абату это извѣстно.
   -- Какъ, онъ знаетъ все?
   -- Да все, отвѣчала Жоржета, дрожа какъ въ лихорадкѣ,-- Это страшный, опасный человѣкъ. Ему извѣстно все, что я знаю, и многое другое, мнѣ невѣдомое.
   -- Все это ничего, замѣтилъ Оливье,-- и если бъ ты пригрозила ему открытіемъ имени настоящаго убійцы, то онъ немедленно отказался-бы отъ своего плана.
   -- Я не могла этого сдѣлать. Тайна принадлежитъ не мнѣ, а отцу. Я не имѣю права открывать ея безъ его согласія. Онъ живъ, и одинъ въ правѣ рѣшить, воспользоваться ему или нѣтъ этимъ средствомъ для возстановленія его чести. Ахъ, если-бъ ты зналъ всю правду, то понялъ-бы!
   -- Ты поклялась, что мнѣ скажешь всю правду.
   -- Я тогда думала, что мой отецъ умеръ. Теперь, повторяю, она принадлежитъ ему одному, и я не знаю, захочетъ-ли онъ спасти себя такой цѣной. Наконецъ, внѣ себя отъ отчаянія, не имѣя никакой возможности избѣгнуть страшной дилемы -- выйти замужъ или предать отца... я уступила... Я написала продиктованнныя мнѣ два письма.
   -- Ты согласилась выйти замужъ за такого подлеца? Это невозможно.
   -- Ты знаешь, Оливье, продолжала Жоржета съ жаромъ,-- я предпочла-бы смерть этому браку, я предпочла-бы смерть жизни безъ тебя и нарушенію моей клятвы не быть ни чьей, кромѣ тебя! Но я должна жить, чтобы спасти моего отца. Я не могу убить его. Я также его люблю и поклялась возстановить его честь. Я не могу оставить его на жертву ненависти и мести недостойныхъ людей, желающихъ его погибели.
   -- Неужели твоя мать предастъ мужа? воскликнулъ Оленье.
   -- Она уже разъ это сдѣлала, отвѣчала Жоржета съ иронической и презрительной улыбкой.
   -- Правда, отвѣчалъ Оливье.
   -- Она сдѣлаетъ это и вторично, продолжала Жоржета,-- но, по счастью, она ничего не знаетъ. Она его не узнала. Дочь его узнала, чужой человѣкъ, его смертельный врагъ, абатъ Клодіонъ узналъ его. Она одна такъ мало его помнитъ, такъ мало объ немъ думаетъ, что даже не признала его. Нѣтъ, она увѣрена, что онъ умеръ, давно умеръ. Я была одна въ комнатѣ съ абатомъ. Она знала, что онъ долженъ былъ во-что-бы то ни стало вырвать отъ меня согласіе на этотъ отвратительный бракъ, но она не обезпокоилась даже узнать, къ какому способу онъ прибѣгнетъ, чтобы сломать мою твердую волю. Она никогда меня не любила, а съ тѣхъ поръ, какъ я знаю всю правду, она ненавидитъ меня, хочетъ меня удалить и зажать мнѣ ротъ съ помощью этого брака. Она ненавидитъ и тебя, и твоего отца, старанія котораго открыть тайну страшно пугаютъ ее. Вотъ почему, поддаваясь вполнѣ волѣ абата, она предоставила меня всецѣло его власти и думала только объ успѣхѣ его плана, а не о средствахъ къ его достиженію.
   Жоржета говорила съ пламеннымъ одушевленіемъ, судорожно сжимая свои руки. Кровь хлынула къ ея блѣдному лицу. Глаза ея сверкали необыкновеннымъ блескомъ. Никогда Оливье не видалъ ее такой великолѣпной, такой сіяющей красотой и силой. Никогда онъ такъ хорошо не понималъ удивительной мощи ея натуры, въ которой сердце расширяло умъ, а умъ умѣрялъ сердце. Онъ смотрѣлъ, взволнованный и восхищенный, на эту женщину, сильную, непорочную и гибкую, какъ сталь.
   -- Я оставила ее въ этомъ нѣведѣніи, прибавила она,-- я ничего ей не сказала. Я не хочу, чтобъ она была предупреждена, если отцу придется дѣйствовать противъ нея.
   На ея лицѣ мелькнуло какое-то жесткое выраженіе.
   -- Но, воскликнулъ Оливье, переходя къ практической дѣйствительности,-- ты согласилась выйти замужъ только, чтобы выиграть время, и ты никогда не исполнишь своего обѣщанія, которое у тебя вырвано силой.
   -- Если отецъ будетъ внѣ опасности, то, конечно, я возьму назадъ свое слово, данное недобровольно. но какъ спасти отца? Помни, Оливье, что я его спасу какой-бы то ни было цѣной.
   -- Даже цѣной твоего брака?
   -- Даже этой цѣной, даже цѣной твоего счастья, Оливье, которое мнѣ дороже всего на свѣтѣ. Если я потомъ умру, то это уже дѣло мое. Неужели ты на моемъ мѣстѣ дозволилъ-бы добровольно убить отца на эшафотѣ или сослать его на каторгу?
   Оливье ничего не отвѣчалъ. Онъ съ восторгомъ смотрѣлъ на Жоржету и чувствовалъ, что безполезно стараться побороть ея твердую рѣшимость.
   -- Что-же, воскликнулъ онъ, наконецъ,-- мы спасемъ твоего отца. Это не трудно. Я предупрежу его и моего отца. Мы его скроемъ и, въ случаѣ надобности, вышлемъ изъ Франціи. Онъ вернется въ Америку, мы съ тобою поѣдемъ къ нему и тамъ женимся съ согласія нашихъ обоихъ отцовъ.
   Жоржета грустно улыбнулась. Она видѣла всѣ забытыя Оливье трудности этого плана, но не хотѣла лишить его бодрости.
   -- Подумай, продолжала она, понижая голосъ,-- абатъ Клодіонъ и моя мать уже вѣроятно увѣдомлены о томъ, что ты здѣсь. Абатъ, догадавшись, что я тебѣ все сказала и что ты предупредишь моего отца о грозящей ему опасности, приметъ, а, можетъ быть, уже принялъ нужныя мѣры. Вотъ почему твой неожиданный пріѣздъ меня столько-же радуетъ, сколько пугаетъ. Онъ можетъ все спасти или все погубить.
   Оливье поблѣднѣлъ, потому что слова Жоржеты были вполнѣ справедливы. Абатъ, конечно, не упустилъ бы своей жертвы, онъ долженъ былъ предугадать такой исходъ и, конечно, принялъ мѣры, чтобы держать въ своихъ рукахъ Жоржа Дельмона.
   -- Я сейчасъ поѣду, воскликнулъ Оливье,-- можетъ быть, я возвращусь еще во-время.
   -- Я желаю этого всемъ сердцемъ, но не смѣю слишкомъ надѣяться... Во всякомъ случаѣ, я я приняла свои предосторожности.
   Она поспѣшно растегнула корсажъ своего платья и, вынувъ толстое письмо, подала его Оливье.
   -- Тутъ я написала подробно все, что я знаю объ убійствѣ Иполита Риккарди, сказала она,-- здѣсь стоитъ и имя убійцы. Отдяй это письмо моему отцу. Ему угрожаетъ слишкомъ большая опасность, онъ долженъ знать всю правду, какова-бы она ни была. Пусть онъ самъ рѣшитъ, бороться-ли ему этимъ орудіемъ или нѣтъ. Если ты не найдешь его, если абатъ, узнавъ о твоемъ, пріѣздѣ сюда, уже арестовалъ его...
   Голосъ Жоржеты оборвался.
   -- Тогда что? спросилъ Оливье.
   -- Тогда, сказала съ усиліемъ молодая дѣвушка,-- отдай письмо твоему отцу. Прочтите его вмѣстѣ и рѣшите, что дѣлать. Ну, теперь поѣзжай, скорѣе, скорѣе!
   -- Да, воскликнулъ Оливье,-- и я вскорѣ возвращусь. До свиданія, Жоржета, моя любовь, моя жена!
   -- Прощай, Оливье! Не сомнѣвайся во мнѣ никогда.
   Губы ихъ слились въ пламенномъ поцѣлуѣ. Жоржета поблѣднѣла и отдалась всецѣло неописанному блаженству этого поцѣлуя. Но черезъ минуту она вскочила и, отворивъ дверь, поспѣшно сказала:
   -- Поѣзжай, поѣзжай!
   Едва успѣлъ исчезнуть Оливье, какъ въ комнату Жоржеты вошла г-жа Люсакъ съ краснымъ лицомъ отъ сдержаннаго гнѣва.
   -- Дѣвица Дельмонъ, я телеграфировала вашей бѣдной матери и абату Клодіону, сказала она оскорбленнымъ тономъ,-- что вы осквернили своимъ скандальнымъ поведеніемъ мой нравственный домъ. Я надѣюсь, что она вскорѣ освободятъ меня отъ вашего унизительнаго для меня присутствія и отъ отвѣтственности, которой я не могу принять на себя. Стѣны монастыря, вѣроятно, положатъ на-время продѣлъ вашему разврату.
   "Я такъ и думала, сказала сама себѣ Жоржета, неудостаивая отвѣтомъ злую ханжу: -- Оливье опоздаетъ. Однако, я не могла отказаться отъ этого способа предупредить отца".
   Она задумалась. Потомъ сѣла къ столу и написала слѣдующее письмо:

"Абатъ!

   "Вы поклялись мнѣ, что, пока я буду держать свое слово, донъ Районъ будетъ въ безопасности. Не забудьте, что мое обѣщаніе тѣсно связано съ вашимъ обязательствомъ и что если вы по какимъ-бы то ни было причинамъ станете преслѣдовать дона Рамона, вы меня освободите въ ту-же минуту.

"Жоржета Дельмонъ".

   Этимъ письмомъ Жоржета надѣялась успокоить абата и дать время Дельмону скрыться отъ ареста, которому могъ-бы подвергнуть его Клодіонъ, получивъ донесеніе г-жи Люсакъ.
   Когда-же отецъ ея будетъ въ безопасности, она, конечно, получить право взять назадъ свое обѣщаніе, необязательное, какъ взятое силой. Нельзя сказать, чтобъ она вѣрила въ успѣхъ, но она хотѣла бороться до конца.
   Теперь оставалось еще знать, захочетъ-ли Жоржъ Дельмонъ воспользоваться тѣмъ орудіемъ, которое она ему дала. Но разрѣшеніе этого вопроса не зависѣло отъ нея. Она закрыла глаза и ждала.
   

ГЛАВА LXXI.
Тайна абата Клодіона.

   Мы оставили Дельмона въ ту минуту, когда онъ отправился къ абату Клодіону.
   Несчастный отецъ Жоржеты дошелъ до такой критической минуты, когда, подъ вліяніемъ безумной вспышки и нервнаго напряженія. человѣкъ въ одно мгновеніе губятъ всю свою жизнь и ставитъ на карту все состояніе, нажитое долгимъ трудомъ, экономіей и благоразуміемъ.
   Впродолженіи семи лѣтъ онъ путемъ героическихъ усилій сдерживалъ свои страсти и, несмотря на всѣ страданія, терпѣливо ждалъ минуты конечнаго возмездія, скрывая свои нестерпимыя муки подъ непроницаемой маской. Потомъ онъ прибылъ въ Парижъ и въ виду своей любимой дочери продолжалъ играть эту тяжелую роль, рѣшившись до-конца сохранить власть надъ собою. Но для всякой натуры есть предѣлъ, далѣе котораго она до можетъ терпѣть и страдать, есть граница, за которой умъ признаетъ себя побѣжденнымъ, и воля, уступаетъ мѣсто страсти.
   Жоржъ Дельмонъ дошелъ до такого предѣла. Основная черта его натуры, такъ долго сдерживаемая -- любовь къ борьбѣ -- взяла, наконецъ, перевѣсъ надъ всемъ. Потерять Жоржету послѣ того, какъ онъ нашелъ ее, было сверхъ его силъ. Утомленный долгимъ благоразуміемъ, которое ни къ чему не привело, и побуждаемый любовью къ дочери и жаждой мести, онъ теперь пылалъ злобой и яростью. Онъ хотѣлъ дѣйствовать однимъ ударомъ -- или побѣдить, или погибнуть.
   Вотъ въ какомъ настроеніи онъ явился въ улицу Обсерваторіи и позвонилъ у дверей абата Клодіона. Но сколько онъ не звонилъ, никто не отворилъ ему двери. Абата не было дома, несмотря на его привычку никогда не отлучаться въ это время дня.
   "Онъ когда-нибудь да вернется", подумалъ Дельмонъ и сѣдъ на скамейку на маленькой площадкѣ Обсерваторіи.
   Тутъ онъ сидѣлъ до шести часовъ, неподвижно устремивъ глаза на одну точку -- въ дверь абата. Наконецъ, на улицѣ показалась сухощавая фигура Клодіона.
   Онъ уже вложилъ ключъ въ замокъ и хотѣлъ отпереть дверь, какъ чья-то рука тяжело опустилась на его плечо, и глухой голосъ произнесъ:
   -- Г. абатъ, я желаю съ вами переговорить.
   Абатъ обернулся безъ малѣйшаго удивленія.
   -- Съ удовольствіемъ, отвѣчалъ онъ,-- я васъ ждалъ.
   Онъ отворилъ дверь и, давая дорогу посѣтителю, прибавилъ спокойно:
   -- Не угодно-ли вамъ войти, г. Дельмонъ.
   Жоржъ, уже сдѣлавшій нѣсколько шаговъ по коридору, вздрогнулъ, остановился и, обернувшись, Встрѣтился лицомъ къ лицу съ абатомъ, который уже заперъ дверь.
   -- Дельмонъ! повторилъ онъ съ изумленіемъ.
   -- Да, Жоржъ Дельмонъ, произнесъ иронически абатъ:-- главный редакторъ "Новой Вѣры", приговоренный къ смерти асизнымъ судомъ департамента Сены; но, повидимому, дурно похороненный, потому что онъ возсталъ изъ могилы.
   Абатъ улыбнулся. Дельмонъ колебался съ минуту, потомъ пожалъ плечами.
   -- Все равно, сказалъ онъ,-- я даже это люблю лучше. Будемъ играть въ открытую. Долой маски!
   -- Долой маски! повторилъ абатъ -- Позвольте мнѣ указать вамъ дорогу.
   Онъ прошелъ впередъ, поднялся по лѣстницѣ и ввелъ своего гостя въ кабинетъ, гдѣ мы уже видѣли у него Франсину и Жюля Флорестана,
   Онъ подвинулъ Дельмону стулъ, а самъ сѣлъ противъ него, не заботясь, какъ обыкновенно, чтобы не было видно его лица, а, напротивъ, выставлялъ на свѣтъ свои непріятныя, грубыя чертя и, смотря открыто на противника своими сѣрыми глазами, которые не щурились, какъ всегда, а ярко сверкали торжествомъ.
   Съ минуту они оба молчали, измѣряя другъ друга, какъ два атлета передъ смертельной борьбой.
   Наконецъ Дельмонъ заговорилъ первый:
   -- Если вы знаете кто я, такъ вы должны знать и зачѣмъ пришелъ?
   -- Знаю.
   -- Что-же вы мнѣ скажете?
   -- Спрашивайте.
   -- Я получилъ сегодня письмо отъ дочери, которая мнѣ объявляетъ, что она согласилась выйти замужъ за низкаго негодяя, вашего пріятеля, по имени Жюля Флорестана, и что я не могу съ нею видѣться до свадьбы. Кто продиктовалъ ей это письмо?
   -- Я.
   Дельмовъ вздрогнулъ отъ гнѣва.
   -- Хорошо, сказалъ онъ,-- по крайней мѣрѣ, я вижу, что вы будете откровенны.
   Абатъ злобно улыбнулся.
   -- Я тотчасъ отправился къ г-жѣ Риккарди, продолжалъ Дельмонъ,-- я хотѣлъ заставить эту несчастную высказать всю правду, которую я тщетно ищу семь лѣтъ.
   Абатъ снова улыбнулся.
   -- Я заставилъ-бы ее все сказать! прибавилъ Дельмонъ, невѣрно понимая улыбку Клодіона.
   -- Я не спорю.
   -- Она уѣхала съ моей дочерью. Гдѣ она?
   -- Я вамъ не скажу.
   Дельмонъ всталъ. Рука его играла въ карманѣ съ револьверомъ.
   -- Берегитесь. Вы должны догадаться, что, прійдя къ вамъ, я рѣшился на все.
   -- А вы должны понять, что, зная васъ и принимая у себя, я ничего не боюсь.
   -- Даже смерти?
   -- Даже смерти, Я все предвидѣлъ: вы можете меня убить; вамъ отрубятъ голову, но вы не вернете себѣ ни дочери, ни чести, ни счастья, и мнѣ нечего будетъ сожалѣть. На этотъ разъ уже вамъ не дозволятъ умереть въ тюрьмѣ,
   -- Во всякомъ случаѣ, еслибъ я вздумалъ отдать свою жизнь за вашу, мы были-бы съ вами квиты.
   -- Нѣтъ, я былъ-бы въ выигрышѣ. Вы ничего не узнали-бы и ничего не пріобрѣли-бы. Повѣрьте, это средство ни къ чему васъ не приведетъ. Впрочемъ, дѣлайте какъ знаете. Я вамъ не совѣтчикъ.
   Дельмонъ донялъ, что его противникъ былъ правъ. Онъ замолчалъ и посмотрѣлъ на этого страннаго человѣка съ изумленіемъ, почти со страхомъ. Онъ искалъ слабаго мѣста въ его могучей кирасѣ и не находилъ.
   -- Такъ вы отказываетесь отвѣчать на мои вопросы? спросилъ онъ.
   -- Это будетъ зависить отъ вопросовъ.
   -- Вы не хотите сказать, гдѣ Жоржета?
   -- Не хочу.
   Дельмонъ подошелъ къ абату.
   -- Вы знаете, что я не виноватъ въ убійствѣ, совершенномъ въ Ссо въ 1866 году?
   -- Знаю.
   -- Вы знаете убійцу?
   -- Знаю.
   -- Его имя?
   -- Я не скажу.
   Дельмонъ заскрежеталъ зубами.
   -- Почему? спросилъ онъ, задыхаясь весь отъ гнѣва.
   -- Но многимъ причинамъ.
   -- По какимъ?
   -- Эта тайна мнѣ повѣрена на исповѣди. Я не могу ее открыть.
   -- А другія причина? настаивалъ Дельмонъ.
   -- Развѣ этой вамъ недовольно?
   -- Кто вамъ открылъ тайну на исповѣди?
   Ваша жена.
   -- Я такъ и ожидалъ, гнусная тварь, прошепталъ Дельмонъ, проводя рукою по лбу, на которомъ выступилъ холодный потъ:-- зачѣмъ она скрыла правду?
   -- Это было въ ея интересѣ, и я уговорилъ ее молчать.
   Дельмонъ бросился на абата и, схвативъ его за руку, заставилъ его встать. Они теперь находились лицомъ къ лицу, почти грудь съ грудью.
   -- Такъ это вы, мерзавецъ, хотѣли возвести меня на плаху? промолвилъ онъ глухо.
   -- На плаху? Нѣтъ. Я хотѣлъ послать васъ на каторгу. Я добился-бы отмѣны смертной казни. Ваша жена этого требовала.
   -- Но каторга хуже смерти.
   -- Я полагаю.
   -- Зачѣмъ-же вы это сдѣлали? Зачѣмъ?
   -- Потому что я васъ ненавижу! Потому что я хотѣлъ васъ погубить, обезчестить! Я поставилъ на своемъ. Я хотѣлъ еще получить ваше состояніе, которое принадлежитъ мнѣ, и оно будетъ моимъ.
   Дельмонъ выпустилъ руку абата, которую онъ сжималъ такъ, что кости хрустѣли, хотя абатъ не обращалъ на это никакого вниманія и съ дикимъ торжествомъ смотрѣлъ на своего противника.
   -- Что я вамъ сдѣлалъ? спросилъ Жоржъ, приведенный въ тупикъ неожиданной ненавистью абата.
   Клодіонъ, въ свою очередь, подошелъ къ нему со сверкающими глазами, позеленѣвшими щеками и полуоткрытымъ ртомъ.
   -- А! воскликнулъ вдругъ Дельмонъ.-- Понимаю, вы были любовникомъ Мари.
   -- Неправда, отвѣчалъ абатъ, пожимая плечами.
   -- Она была же любовницей Риккарди, а вы...
   Онъ хотѣлъ назвать Франсану, но остановился, вспомнивъ обѣщаніе, данное несчастной женщинѣ. Къ тому-же она никогда не подтвердила-бы его словъ, а всегда стояла-бы за абата, пока не получила-бы ребенка.
   -- Да, да, я понимаю, продолжалъ Дельмонъ,-- не зная другого любовника, вы хотѣли отдѣлаться отъ мужа.
   Абатъ снова пожалъ плечами.
   -- Я былъ духовникомъ г-жи Дельмонъ и все зналъ, отвѣчалъ онъ,-- не старайтесь, вы никогда не отгадаете.
   Онъ еще ближе подошелъ къ Дельмону и, понизивъ голосъ, прибавилъ:
   -- Я твой братъ, Жоржъ
   

ГЛАВА LXXII.
Проказы отца.

   -- Мой братъ! повторилъ Дельмонъ съ изумленіемъ и подумалъ, что кто-нибудь изъ нихъ рехнулся.
   -- Да, братъ, и старшій. Ваше семейство многочисленнѣе, чѣмъ вы полагали.
   Дельмонъ молча слушалъ.
   -- Семь лѣтъ тому назадъ, продолжалъ Клодіонъ, все болѣе и болѣе горячась,-- вы были въ зенитѣ счастья, извѣстности, богатства, а я прозябалъ несчастный, бѣдный, никому неизвѣстный. Вы были молоды, блестящи, красивы собой, а я всегда былъ старикъ и уродъ. Вы пользовались всѣми радостями и удовольствіями блестящей, веселой жизни артистовъ, писателей и журналистовъ въ Парижѣ. Я, похороненный въ своей рясѣ, какъ въ саванѣ, долженъ былъ стушевываться и жить въ мрачномъ уединеніи, только утѣшаясь тайной, но могучей властью, которую намъ даетъ исповѣдь. Вы имѣли любовницъ и жену, молодую и красивую, которая, правда, васъ не любила, по лгала, что любитъ,-- а это, въ сущности, все равно. У васъ былъ прелестный ребенокъ, и вы его обожали. Я-же далъ обѣтъ цѣломудрія и моя бычачья натура, прибавилъ онъ, ударяя изо всей силы кулакомъ по всей груди,-- возставала противъ умерщвленія плоти, мучила меня, жгла, заставляла измѣнить всѣмъ клятвамъ и предавала дикой ярости неудовлетворенной страсти. Я боролся,-- страшно боролся.
   Смотря на грубое лицо Клодіона, испещренное слѣдами сладострастія, Дельмонъ вспомнилъ сцену, видѣнную имъ въ этой самой комнатѣ нѣсколько недѣль тому назадъ, и къ отвращенію, которое онъ питалъ къ абату, впервые присоединилось чувство сожалѣнія.
   Клодіонъ замолчалъ, подошелъ къ столу и, взявъ графинъ воды, почти разомъ выпилъ его.
   -- Все это не объясняетъ, почему вы мой братъ, сказалъ Жоржъ.
   Абатъ успокоился; лицо его приняло прежнее холодно-ироническое, неумолимо-жесткое выраженіе.
   -- Вы это сейчасъ узнаете, отвѣчалъ онъ,-- присядьте.
   Они оба заняли прежнія мѣста, и абатъ началъ свой разсказъ:
   -- Эта исторія очень обыкновенная и пошлая, такъ что всякій, кромѣ васъ, слушая ее, сталъ-бы зѣвать отъ скуки. Поэтому, я вамъ первому и послѣднему разсказываю ее. Въ 1831 году близь Анжера въ Понъ-де-Сэ жила честная работящая семья бѣднаго фермера на землѣ графа Ростана.
   -- Графа Ростана? повторилъ Дельмонъ.
   -- Да, вы знаете это имя. Это былъ другъ юности вашего отца. Семья фермера, состояла изъ отца, матери, двухъ сыновей, работавшихъ въ полѣ, и дочери, смотрѣвшей за скотнымъ дворомъ. Жюли Клодіонъ было шестнадцать лѣтъ, и она была очень хорошенькая. Вашъ отецъ, Поль-Эмиль Дельмонъ, компаніонъ банкирскаго дома въ Парижѣ, пріѣзжалъ иногда на нѣсколько недѣль въ сезонъ охоты къ своему другу-графу. Въ то время онъ былъ молодой человѣкъ и холостой. Повидимому, онъ велъ жизнь очень веселую, посѣщалъ кулисы театровъ и постоянно имѣлъ любовныя интриги. Все это дорого стоитъ, и поэтому семь лѣтъ тому назадъ вы не были такъ богаты, какъ могли-бы быть, и я, получивъ то, что мнѣ слѣдуетъ, получу менѣе, чѣмъ желалъ-бы.
   Абатъ вторично упоминалъ о денежномъ вопросѣ, и это поразило Дельмона, но онъ не хотѣлъ прерывать его.
   -- Эмиль Дельмонъ, богатый и безсовѣстный донъ-Жуанъ, увидалъ Жюли Клодіонъ. Ему понравилась молодая поселянка, представлявшая пикантный контрастъ съ тѣми женщинами, которыя до сихъ поръ наполняли всю его жизнь. Онъ полюбилъ ее... то-есть нѣтъ... онъ захотѣлъ обладать ею. Жюли Клодіонъ, какъ честная дѣвушка, сначала сопротивлялась, но потомъ, увлеченная красивымъ свѣтскимъ щеголемъ, стала его любовницей.
   Дельмонъ хотѣлъ что-то сказать, но абатъ воскликнулъ съ циничнымъ смѣхомъ:
   -- Я знаю, вы мнѣ скажете: это очень обыкновенный фактъ, и не стоить о немъ говорить. Вы правы, и я также смѣялся`бы надъ подобной исторіей, еслибъ меня звали Дельмономъ, а не Клодіономъ. Вашъ отецъ, чтобы побороть послѣднее сопротивленіе поселянки, обѣщалъ даже на ней жениться... впослѣдствіи. Это также очень обыкновенная и пошлая подробность такихъ исторій. Моя мать была молода, довѣрчива, невѣжественна, влюблена и, вѣроятно, глупа; она ему повѣрила.
   Абатъ перевелъ дыханіе и продолжалъ:
   -- Вы видите, я также мало наслѣдовалъ отъ матери ея красоту и довѣрчивость, какъ имя и состояніе вашего отца.
   -- Вы побочный сынъ моего отца и, слѣдовательно, мой братъ, сказалъ Дельмонъ; -- я понимаю, что вы можете имѣть злобу и даже ненависть къ человѣку, который, забывъ всѣ обязанности отца, бросилъ васъ и преступно обольстилъ вашу мать. Но я-то тутъ при чемъ? Я не могу отвѣчать за дѣйствія моего отца. Зачѣмъ вы меня ненавидите?
   -- Вы сами сказали, что я побочный сынъ вашего отца, продолжалъ абатъ, не отвѣчая на вопросы Дельмона.-- Жюли стала беременна. Скандалъ въ семьѣ былъ страшный, родители прогнали ее, и она очутилась одна на свѣтѣ, проклятая отцомъ и избитая матерью. Единственнымъ ея состояніемъ были обѣщанія вашего отца.
   -- Это очень гнусно съ его стороны! воскликнулъ Дельмонъ,-- но я-то въ чемъ виноватъ?
   -- Какая гнусность?-- это только простое, обыкновенное препровожденіе времени, сказалъ абатъ,-- и я вовсе не хочу васъ растрогать моимъ разсказомъ. Вы хотѣли знать, почему я васъ ненавижу? Я васъ погубилъ, но вы не знали, чья рука васъ ввергнула въ бездну. Но этого и:е-таки мало для моей мести. Такъ-какъ вы живы, я пользуюсь случаемъ дополнить мое торжество и разсказать вамъ, какое участіе я принялъ въ вашихъ несчастіяхъ, и почему я врагъ вашъ. Продолжаю разсказъ. Моя мать семнадцати лѣтъ и беременная осталась на улицѣ. Вашему отцу сначала стало стыдно, или онъ пожалѣлъ бѣдную дѣвушку -- во всякомъ случаѣ онъ назначилъ ей маленькую пенсію на мое воспитаніе подъ условіемъ, чтобъ она осталась въ деревнѣ и не ѣздила въ Парижъ. Она легко на это согласилась: ее пугалъ Парижъ, и вашъ отецъ все еще увѣрялъ, что современемъ женится на ней. Вы понимаете, онъ хотѣлъ отъ нея отдѣлаться, какъ можно дешевле. Дѣйствительно, пенсія, которую онъ платилъ моей матери, была очень ничтожная, и бѣдная женщина съ трудомъ прокармливала себя и сына, который родился отвратительнымъ уродомъ. Такъ прошло пять лѣтъ. Въ первые два гида вашъ отецъ иногда навѣщалъ Жюли; на третій годъ уже довольствовался письмами, которыя изъ осторожности не подписывалъ; на четвертый онъ уже только посылалъ деньги, а въ концѣ пятаго забылъ совершенно о существованіи Жюли. Она плакала, отчаивалась и терпѣла. Это была телячья натура. Но когда ей нечего было ѣсть, то пришлось принять какія нибудь мѣры. Впрочемъ, одинъ изъ сосѣдей-поселянъ уже давно ухаживалъ за нею. Кажется, кончилось тѣмъ, что онъ нѣсколько утѣшилъ ее. Но это былъ практическій человѣкъ и, главнымъ образомъ, любилъ мою мать за пенсію, которую она получала отъ г. Дельмона. Увидавъ, что этотъ источникъ изсякъ, онъ посовѣтовалъ моей матери поѣхать въ Парижъ вмѣстѣ со мною, чтобы болѣе тронуть вашего отца и поклялся, что, по ея возвращеніи, онъ женится на ней. Вы понимаете, что уже нѣсколько лѣтъ Жюли не надѣялась носить имя Дельмона.
   Абатъ остановился и перевелъ дыханіе.
   -- Мы отправились, продолжалъ онъ.-- Была зима. У моей матери хватило денегъ только на дорогу въ дилижансѣ и, пріѣхавъ въ Парижъ, она не имѣла ни гроша. Усталые, холодные, мы побрели по грязнымъ улицамъ, отыскивая великолѣпный домъ Эмиля Дельмона въ улицѣ Бакъ No 6. Вы его знаете: вы въ немъ родились, прибавилъ абатъ, заскрежетавъ зубами.-- Мы оба были до того въ грязи, что насъ не хотѣли впустить въ блестящій домъ. Но мать такъ настоятельно увѣряла, что г. Дельмозъ ждетъ ее и обрадуется ея пріѣзду, что насъ, наконецъ, провели въ кабинетъ моего отца. Мнѣ было тогда пять лѣтъ. По какой лѣстницѣ насъ повели! Мои дырявые башмаки, наполненные водою, шлепали по богатому, мягкому ковру; въ большихъ вазахъ стояли цвѣты, такіе цвѣты въ декабрѣ мѣсяцѣ, какихъ я никогда не видывалъ у насъ на поляхъ лѣтомъ; на дверяхъ были бархатные занавѣсы съ бронзовыми розетками, которыя я принялъ за золотыя. Моя мать дрожала онъ холода въ ситцевомъ платьѣ, а у меня панталоны были всѣ въ дырьяхъ. Мы прошли чрезъ столовую или буфетъ, гдѣ удивительно пахло кушаньемъ. Подумайте, что моя мать и старшій сынъ вашего отца впродолженіи цѣлыхъ сутокъ питались только маленькимъ хлѣбомъ въ пять сантимовъ. Наконецъ, мы вошли въ комнату, столь блестящую, что я закрылъ глаза. Ковры, занавѣсы, бѣлый мраморный каминъ, чернаго дерева шкапы съ книгами въ красныхъ переплетахъ, особливо мѣдный приборъ у камина привели меня въ восторгъ. Я все блестящее, желтое принималъ за чистое золото, такъ-какъ однажды видѣлъ новую двадцати-франковую монету. Моя мать, напротивъ, была такъ опечалена этимъ зрѣлищемъ, что горько заплакала. Я также заревѣлъ... Я теперь не сожалѣю этихъ слезъ, вы, по моей милости, пролили ихъ во сто разъ болѣе...
   Абитъ сжалъ кулаки и бросилъ дикій торжествующій взглядъ на Жоржа Дельмона.
   -- Вдругъ дверь отворилась, продолжалъ онъ,-- моя мать вздрогнула. Въ комнату вбѣжалъ мальчикъ лѣтъ трехъ, красивый, веселый, счастливый, съ розовыми щечками, завитой, въ бархатѣ, кружевахъ и лентахъ. Это было какое-то небесное явленіе. Я, холодный, голодный, въ лохмотьяхъ и въ слезахъ смотрѣлъ на него съ удивленіемъ. Онъ также остановился предо мною, широко раскрылъ глаза и сказалъ: "ахъ, какой уродъ!"
   Абатъ схватилъ пустой графинъ, поднесъ его къ губамъ и съ сердцемъ бросилъ на столъ.
   -- Дѣйствительно, онъ походилъ на блестящую птичку, прибавилъ онъ съ ироническимъ смѣхомъ,-- а я на отвратительную гадину. Но у гадины есть жало... и вы въ этомъ, кажется, достаточно убѣдились.
   

ГЛАВА LXXIII.
Возмездіе за прошлое.

   -- Я васъ жалѣю, сказалъ Дельмонъ,-- вы много страдали.
   -- Я не хочу вашей жалости -- я вамъ отомстилъ, и не надѣйтесь тронуть меня: я не прощу. Продолжаю разсказъ. Вдругъ молодой, свѣжій, мелодичный голосъ воскликнулъ: Жоржъ, Жоржъ! Это были вы, мой младшій братъ! Въ дверяхъ показалась женщина. Я подумалъ, что какая-нибудь святая сошла съ неба въ лучезарномъ нарядѣ. Вошла г-жа Дельмонъ, законная жена моего отца, ваша мать.
   Абатъ говорилъ теперь быстро, лихорадочно, и его голосъ звонко раздавался, какъ мѣдная труба.
   -- Увидя насъ, красивая дама насупила брови и сказала гнѣвно вамъ, моему брату, только-что оскорбившему меня:-- пойди сюда, ты замараешься! Я ничего не забылъ, какъ вы видите. Потомъ она спросила у моей матери: -- "Что вамъ нужно? Милостыни? Зачѣмъ васъ провели сюда?" -- Жюли Клодіонъ, выведенная изъ себя дерзостью вашей матери и понимая, наконецъ, что ея обольститель уже давно женатъ, отвѣчала: "Я хочу видѣть г. Дельмона; я не прошу милостыни, а требую мнѣ должнаго".-- "Что можетъ быть долженъ г. Дельмонъ такой женщинѣ, какъ вы?" спросила красивая дама.-- "Кусокъ хлѣба этому ребенку", отвѣчала моя мать, съ гнѣвомъ смотря на окружавшую ее роскошь. Г-жа Дельмонъ поблѣднѣла, потомъ покраснѣла.-- "Этому ребенку? Что вы хотите сказать?" произнесла она дерзко.-- "Я хочу сказать, сударыня, отвѣчала Жюли Клодіонъ, радуясь, что можетъ хоть нѣсколько отомстить за, все перенесенное горе,-- я хочу сказать, что вашъ сынъ ходитъ въ бархатѣ, а мой умираетъ съ холода... Отецъ у нихъ одинъ, и это несправедливо. Я пришла напомнить объ этомъ Эмилю". Въ эту минуту г. Дельмонъ, узнавъ о нашемъ посѣщеніи, вошелъ въ комнату. Увидавъ насъ, онъ побагровѣлъ отъ злобы и страха. Его жена сказала со смѣхомъ: -- "Хороши вы, сударь, славныхъ берете ни любовницъ, и красивы ваши побочныя дѣти".-- "Это ложь!" промычалъ мой отецъ, униженный и взбѣшенный.--"Какъ ложь? воскликнула моя мать; -- ты смѣешь отрицать?"... Онъ не дозволилъ ей окончить фразы и громко закричалъ, чтобъ заглушить ея слова: "Это съумасшедшая! Я не знаю ни ея, ни этого урода! Прогнать ихъ!". Онъ позвонилъ, и слуга, по его приказанію, вынесъ меня на улицу. Моя мать стала кричать и осыпать укорами вашего отца, но, въ-концѣ-концовъ, она послѣдовала за мною. Мы очутились снова въ грязи, въ снѣгу.
   -- Если вы не клевещете на отца, то его поведеніе подлое, сказалъ Дельмонъ,-- и я, конечно, не стану оправдывать его, хотя я и не помню этой сцены.
   -- Вамъ было только три года, а мнѣ пять; вы остались въ роскошномъ домѣ, а меня выгнали на улицу; вы въ этотъ день хорошо обѣдали, а я голодалъ; вы олицетворяли счастье и благоденствіе, а я голодъ и ненависть,-- вотъ почему вы забыли, а я помню.
   Наступило молчаніе.
   -- Мы должны были возвратиться въ деревню пѣшкомъ въ зимніе холода, прося милостыню по большимъ дорогамъ. Мою мать поддерживала только надежда выйти замужъ за поселянина, уговорившаго ее отправиться въ Парижъ. Но когда онъ узналъ, что насъ прогнали, и пенсія навсегда улыбнулась... онъ также бросилъ насъ. Это былъ послѣдній ударъ. Моя мать занемогла и черезъ недѣлю умерла. Въ послѣднюю минуту она сказала мнѣ: "помни все и отомсти за себя и за меня". И я отомстилъ, мщу и буду мстить.
   Онъ всталъ, страшный, могучій и, протянувъ свою длинную, костлявую руку къ Дельмону, съ энергіей сжалъ кулакъ, словно желѣзныя клещи, въ которыхъ онъ хотѣлъ смять ненавистнаго ему человѣка.
   Потомъ онъ сѣлъ и продолжалъ:
   -- Послѣ смерти моей матери я умеръ-бы съ голода, еслибъ меня не взялъ къ себѣ деревенскій патеръ. Онъ нашелъ, что я былъ не глупъ, привязался ко мнѣ и помѣстилъ меня въ семинарію. Тамъ я очутился въ раю. Я былъ хорошо одѣтъ, мнѣ было тепло, и я ѣлъ въ волю. Такимъ образомъ, я сдѣлался патеромъ не по призванію, а случайно, по необходимости, потому что мнѣ, незаконному сыну, сиротѣ, бѣдняку и самолюбивому, жаждавшему пробить себѣ дорогу въ свѣтѣ и отомстить своимъ врагамъ, духовная карьера представляла лучшее орудіе для предстоявшей борьбы. Посвященной въ патеры, я, наконецъ, прибылъ въ Парижъ. Я узналъ, что вы женаты... Я рѣшился быть духовникомъ вашей жены и поставилъ на своемъ. Я ждалъ удобной минуты для мести, зная всѣ позорныя тайны вашей семейной жизни и повелѣвая вполнѣ вашей женою, какъ рабою. Къ сожалѣнію, мнѣ не пришлось даже создать обстоятельствъ: случай предалъ васъ въ мои руки, и я имъ воспользовался. Вотъ вы теперь, потерявъ все, просите у меня возврата дочери и своей чести.
   -- Отчего вы не обратились прямо ко мнѣ? сказалъ Дельмонъ.-- Отчего вы мнѣ не сказали всего этого? Я открылъ-бы вамъ свои объятія и подѣлилъ-бы съ вами все, что имѣлъ.
   -- Принять отъ васъ милостыню? Никогда. Выть вашимъ другомъ, быть вамъ обязаннымъ? Никогда. Вы украли мое мѣсто въ обществѣ, и я хотѣлъ, чтобъ вы лишились его. Вы взяли мое состояніе, и я хотѣлъ получить его цѣликомъ. Теперь оно мое.
   -- Но, наконецъ, подло мстить сыну ни въ чемъ невиновному за преступленія отца.
   -- Полноте! Законъ возмездія гласитъ, что за нечестье отцовъ должны страдать дѣти...
   -- Но моя дочь, моя Жоржета! прервалъ его Дельмонъ.
   -- До третьяго и до четвертаго поколѣнія, прибавилъ абатъ съ торжествующимъ злораднымъ смѣхомъ.
   Дельмонъ схватился руками за голову взволнованный, убитый.
   Абатъ всталъ.
   -- Теперь, сказалъ онъ,-- вы знаете, что я сдѣлалъ. Мнѣ было извѣстно имя убійцы Иполита Риккарди, и я настоялъ на томъ, чтобъ это осталось навсегда тайной. По моей милости, вы приговорены къ смертной казни, вы обезчещены, вы лишились жены, дочери, состоянія, вы поражены во всемъ, что дорого человѣку. Вы теперь существо болѣе презрѣнное, чѣмъ я былъ въ тотъ день, когда ваша мать не хотѣла, чтобъ вы замарались прикосновеніемъ ко мнѣ. У васъ нѣтъ даже имени, и ни въ чемъ невиновный вы не можете доказать вашей невиновности. Теперь еще я выдамъ вашу дочь замужъ, за кого я хочу, противъ вашей воли, и получу все ваше состояніе, понимаете, все, а не половину.
   -- Подлецъ! Я прощаю тебѣ все, что ты сдѣлалъ противъ меня, но не трогай моей дочери! Я этого не прощу!
   -- А мнѣ что за дѣло?
   -- Послушайте, произнесъ Жоржъ, задыхающимся голосомъ,-- вы хотѣли погубить меня -- вамъ это удалось. У меня нѣтъ болѣе ничего... даже нѣтъ имени... хорошо, я покоряюсь. Я отрекаюсь отъ всего. Я помогу вамъ получить все мое состояніе. Только пожалѣйте, пожалѣйте Жоржету.
   -- Никогда!
   -- Хорошо! Если такъ, то борьба на смерть. Я пойду къ женѣ и вырву у нея тайну, которая можетъ спасти меня.
   Абатъ посмотрѣлъ на часы.
   -- Она теперь, вѣроятно, вернулась, сказалъ онъ холодно,-- ступайте къ ней, скажите, кто вы и узнайте, если можете, всю правду: комедія будетъ тѣмъ полнѣе. Эта тайна вамъ ни къ чему не послужитъ, вы ею не воспользуетесь, если вы любите вашу дочь, и притомъ у васъ не будетъ никакихъ доказательствъ вашей невинности, или вы не захотите представить ихъ -- что одно и то-же.
   -- Довольно, сказалъ Дельмонъ, направляясь къ дверямъ;-- я заставлю жену высказать всю правду и уже потомъ рѣшу, что дѣлать.
   "Да, если ты доберешься до нея, подумалъ абатъ, смотра вслѣдъ Жоржу:-- впрочемъ, я этого желаю всѣмъ сердцемъ. Мое торжество будетъ тѣмъ полнѣе".
   И онъ сжалъ съ такой силой свои руки, что всѣ суставы захрустѣли.
   

ГЛАВА LXXIV.
Кто былъ убійцей Иполита Риккарди.

   Г-жа Риккарди, дѣйствительно, уже пріѣхала изъ Орлеана, куда она отвезла Жоржету на попеченіе г-жи Люсакъ, по рекомендаціи абата Клодіона. Возвратясь домой и узнавъ, что мужъ цѣлый день находился въ отсутствіи, она начала сильно безпокоиться. Она не боялась за его жизнь или здоровье, такъ-какъ Цезарь Риккарди отличался могучимъ организмомъ и благоразумной осторожностью, но ее тревожила мысль, чтобъ, увлекаемый своею страстью къ удовольствіямъ, въ которую они вполнѣ вѣрила, онъ не предался безумному кутежу и не представилъ ей потомъ громаднаго счета.
   Какъ читатель помнитъ, таковъ именно и былъ разсчетъ Риккарди, который, пообѣдавъ въ маленькомъ ресторанѣ за восемьдесятъ сантимовъ съ виномъ и выпивъ чашку кофе за пятьдесятъ сантимовъ во второкласной кофейнѣ, намѣревался провести весь вечеръ за чтеніемъ газетъ и уже только ночью возвратиться домой, гдѣ онъ признался-бы со слезами на глазахъ своей обожаемой жеяѣ, что прокутилъ три тысячи франковъ съ горя отъ ея отсутствія. Фонды на биржѣ въ послѣдніе дни упали, и было самое время покупать бумаги!
   Но обожаемая жена Риккарди была очень скупа, и потому предчувствіе большой выдачи денегъ очень тревожило ее, тѣмъ болѣе теперь, когда ей приходилось отдать приданое Жоржеты и тѣмъ лишиться половины своего дохода. Кромѣ того, хотя она не имѣла никогда случая сомнѣваться въ супружеской вѣрности Риккарди, но она была все-же ревнива и въ этомъ отношеніи не могла оставаться спокойной, видя, что мужа не было дома въ такой поздній для него часъ. Было уже девять часовъ вечера, а онъ всегда ложился въ восемь.
   Поэтому она рѣшилась на всякій случай прибѣгнуть къ малой долѣ кокетства, и, вмѣсто того, чтобъ отдохнуть отъ своей поѣздки, она, надѣвъ легкій роскошный пеньюаръ, сошла въ нижній этажъ въ маленькую гостиную, окно которой выходило въ садъ.
   Ночь была душная; въ воздухѣ чувствовалось приближеніе грозы; только по временамъ легкій вѣтерокъ, принося въ открытое окно нѣжное благоуханіе цвѣтовъ, пріятно щекоталъ обнаженныя плечи и руки г-жи Риккарди.
   Она отпустила свою горничную, и во всемъ домѣ свѣтъ виднѣлся только въ этой маленькой комнатѣ, освѣщенной лампою съ матовымъ колпакомъ. Всѣ слуги уже спали, и только привратникъ ждалъ хозяина.
   Еслибъ не безпокойство о мужѣ, то г-жа Риккарди чувствовала-бы себя теперь совершенно счастливой. Жоржета была побѣждена. Она уступала и выходила замужъ за Флорестана, освобождая мать отъ опаснаго, вѣчно угрожающаго свидѣтеля. Какимъ образомъ добился абатъ этого результата? Она не знала и не заботилась узнать. Ей важно было только то, что ненавистная ей дочь, выйдя замужъ, переставала быть для нея опасною. Никогда она не была такъ увѣрена въ спокойномъ и счастливомъ будущемъ.
   Въ ту самую минуту, какъ на городскихъ часахъ пробило половина девятаго, на противоположномъ концѣ улицы показалась какая-то тѣнь. Это былъ Дельмонъ, который съ удивительной быстротой прибѣжалъ въ Пасси съ площади Обсерваторіи.
   Онъ твердо рѣшился тотчасъ и какой-бы то ни было цѣною объясниться съ женой. Съ перваго взгляда на домъ, онъ увидѣлъ, что судьба ему благопріятствовала, но не совсѣмъ; рѣшетка была открыта, но привратникъ сидѣлъ передъ нею. Дельмонъ остановился въ нерѣшительности, не желая вступать въ новую борьбу со слугами.
   Но въ эту самую минуту привратникъ всталъ и сдѣлалъ нѣсколько шаговъ по тротуару, обернувшись спиною къ нему. Жоржъ воспользовался этой минутой, бросился въ калитку и, ни кѣмъ незамѣченный, скрылся въ кустахъ. Потомъ онъ тихонько, почти ползкомъ, пробрался къ окну, въ которомъ свѣтился огонь. Приподнявъ голову, онъ увидалъ свою жену; она сидѣла одна, погруженная въ глубокую думу.
   Сердце его болѣзненно сжалось при видѣ этой женщины, которую онъ нѣкогда такъ любилъ, и которая такъ низко обманула его. Въ одно мгновеніе передъ глазами несчастнаго промелькнуло его прошлое, его юность, и тѣмъ яснѣе, тѣмъ осязательнѣе, что при матовомъ свѣтѣ лампы и въ кокетливомъ пеньюарѣ Мари казалась ему такою, какой онъ знавалъ ее въ счастливыя минуты своей жизни.
   Но овладѣвшая имъ слабость почти мгновенно исчезла. Наступила рѣшительная минута. Во второй разъ эта женщина держала въ своихъ рукахъ его судьбу, жизнь и честь. Необходимо было вырвать отъ нея во что-бы то ни стало правду.
   Онъ не слышно вошелъ на крыльцо, отворилъ дверь, которая не была заперта и пробрался къ комнатѣ, гдѣ сидѣла г-жа Риккарди. Онъ приподнялъ легкую портьеру и, войдя на ципочкахъ, остановился за спиной жены. Въ первую минуту при матовомъ свѣтѣ лампы, онъ могъ различить только ея бѣлыя плечи.
   При шелестѣ портьеры, она обернулась и произнесла довольнымъ, хотя нѣсколько раздраженнымъ голосомъ:
   -- Это ты, Цезарь?
   Но въ ту-же минуту она узнала въ стоявшей передъ нею худощавой фигурѣ съ сѣдой бородой дона Рамона Лоренте.
   -- Какъ, вы опять здѣсь? воскликнула она съ удивленіемъ и гнѣвомъ.-- Что вамъ надо? Ступайте вонъ!
   Дельмонъ молча подошелъ къ ней, пристально смотря ей въ глаза.
   Г-жа Риккарди, уже вставшая съ кресла, отшатнулась отъ него. Ей стало страшно.
   -- Берегитесь, прошептала она,-- я позову людей. Еще разъ, что вамъ надо?
   Дельмонъ скрестилъ руки на груди и тихо произнесъ:
   -- Такъ ты рѣшительно меня не узнаешь, Мари?
   Г-жа Риккарди вздрогнула. Голосъ Жоржа, свободный отъ всякаго иностраннаго акцента, поразилъ ея слухъ чѣмъ-то знакомымъ. Она широко раскрыла глаза и впилась въ это лицо, которое она до сихъ поръ едва удостоивала взглядомъ.
   -- Да, продолжалъ Дельмонъ,-- посмотри на меня хорошенько. Поищи подъ этими сѣдинами черныя кудри, которыя ты знала семь лѣтъ тому назадъ. Поищи въ загорѣломъ, постарѣвшемъ отъ горя лицѣ, черты молодого, счастливаго человѣка, котораго ты безжалостно предала смерти.
   Нервная дрожь пробѣжала по всему тѣлу г-жи Риккарди. Смертельная блѣдность покрыла ея лицо. Она отскочила назадъ и, прислонясь къ стѣнѣ, подняла руки, какъ-бы отгоняя отъ себя страшный призракъ.
   -- Это вы? прошептала она глухимъ голосомъ.-- Я васъ не знаю... Онъ умеръ.
   -- Кто я? воскликнулъ Дельмонъ.-- Я Жоржъ Дельмонъ! Твой мужъ и судья!
   Онъ схватилъ ее за руку.
   Г-жа Риккарди вскрикнула отъ ужаса. Какъ суевѣрная итальянка, она сначала подумала, что это чудо, что изъ могилы возсталъ мертвецъ, что настала минута страшнаго возмездія. Страхъ овладѣлъ ею всецѣло. Она не могла сомнѣваться. Она узнала теперь его голосъ, его пламенную рѣчь, его глаза, всѣ черты его лица.
   -- Пощади! Прости! прошептала она.
   -- Пощадить? Кого? Женщину, измѣнившую мужу и погубившую дочь? воскликнулъ Дельмонъ.-- Гнусную тварь, предавшую невиннаго мужа палачамъ?
   Г-жа Риккарди очнулась отъ первой минуты страха; она поняла, что имѣетъ дѣло не съ призракомъ, а съ живымъ человѣкомъ, и хотѣла спасти себя безстыдной ложью. Ея низкая натура, взятая врасплохъ, не могла бороться или противостоять неожиданному громовому удару.
   -- Я ни въ чемъ не виновата, сказала она.
   -- Какъ! вскричалъ внѣ себя Дельмонъ,-- ты не была любовницей Риккарди до нашей свадьбы? Ты не повезла меня въ Миланъ, чтобъ возобновить эту преступную связь? Ты не вызвала его въ Парижъ и не держала при себѣ, какъ любовника? Въ Ссо, въ ночь убійства, ты не ждала его...
   Дельмонъ говорилъ такъ громко, что могъ разбудить всѣхъ въ домѣ.
   -- Да, да! прошептала несчастная, объятая страхомъ; -- но тише, тише ради Бога! Я сознаюсь во всемъ, во всемъ!
   -- А бѣдный братъ, зная твою преступную связь и надѣясь замѣнить на одну ночь твоего любовника...
   Голосъ Дельмона раздавался все громче и громче.
   -- Да, да, прервала его г-жа Риккарди, съ испуговъ оглядываясь по сторонамъ,-- я во всемъ сознаюсь!.. Я... я убила его!.. Но тише, ради Бога тише!
   Дельмонъ вскрикнулъ, отскочилъ отъ нея и, какъ безумный, схватился руками за голову.
   -- Ты? прошепталъ онъ глухо:-- Ты убійца?
   

ГЛАВА LXXV.
Что случилось ночью съ 12 на 13-ое.

   Крикъ удивленія и ужаса, вырвавшійся изъ груди Жоржа Дельмона при этомъ неожиданномъ открытіи роковой тайны, былъ такъ искрененъ, что г-жа Риккарди тотчасъ поняла, въ какую бездну ввергъ ее неразумный страхъ. Она вскочила и, съ отчаяніемъ ломая себѣ руки, воскликнула:
   -- Онъ ничего не зналъ, а я ему все сказала!
   Теперь ея положеніе было вполнѣ ясное, вполнѣ опредѣленное. Передъ нею стоялъ живой мужъ. Какъ воскресъ онъ -- ей было все равно. Фактъ существовалъ, и ей этого было достаточно. Узнавъ мужа и слыша, какъ онъ рѣшительно говорилъ о подробностяхъ страшнаго прошлаго, она думала, что онъ знаетъ все, что Жоржета, которой, дѣйствительно, была извѣстна роковая тайна, открыла ее отцу, и потому она прямо созналась, что была убійцей.
   Конечно, увидавъ свою ошибку, она пришла въ неописанное отчаяніе не отъ укоровъ совѣсти, а отъ сожалѣнія и злобы, что сама себя выдала. Однако, побуждаемая чисто-женскимъ инстинктомъ и общимъ всѣмъ живымъ существамъ чувствомъ самосохраненія, она рѣшилась все-же бороться до конца и какъ можно лучше самой выйти изъ грознаго положенія, въ которомъ она очутилась, благодаря своей собственной неосторожности. Сначала она думала, что мужъ хочетъ убить ее, потомъ она стала упрашивать его, чтобы онъ говорилъ не такъ громко въ надеждѣ, что въ такомъ случаѣ никто посторонній даже нечаянно не подслушаетъ ихъ. Съ другой стороны, видя, что Жоржета, хотя и узнала отца, ничего не сказала ему, г-жа Риккарди надѣялась, что не все еще было потеряно. Если Жоржета молчала, то, значитъ, у нея не хватало силъ уличить мать въ преступленіи. То, что останавливало дочь, не остановитъ-ли и ея отца? Рѣшится-ли этотъ человѣкъ, приговоренный къ смерти вмѣсто нея, возстановить свою честь постыднымъ доносомъ на свою жену и представленіемъ на судъ своей дочери, какъ единственной свидѣтельницы противъ ея матери?
   Все это съ быстротой молніи промелькнуло въ ея умѣ и возвратило ей обычное хладнокровіе. Какъ ханжа, она не имѣла сердца, и, какъ итальянка, она была хитра. Безъ всякаго сомнѣнія, она могла-бы вторично предать мужа въ руки правосудія, еслибы сама не созналась въ своемъ преступленіи. Но въ этихъ новыхъ обстоятельствахъ надо было прибѣгнуть къ иной тактикѣ, и она не теряла надежды одержать относительную побѣду. Къ тому-же на лицѣ ея мужа выражалось болѣе удивленія и безпокойства, чѣмъ злобы и грозной для нея твердой рѣшимости.
   -- Такъ вы его убили? произнесъ, наконецъ, Дельмонъ медленно,-- Какъ это случилось?
   Г-жа Риккарди избрала откровенность, какъ лучшее средство защиты.
   -- Вы теперь знаете все, сказала она смиреннымъ тономъ,-- но я менѣе виновата, чѣмъ вы думаете.
   -- Я слушаю.
   -- Хорошо, я разскажу вамъ все. Въ тотъ вечеръ, послѣ ухода горничной, я встала съ постели, зажгла лампу, надѣла пеньюаръ и, оставивъ лампу въ спальнѣ, затворила бережно дверь, согласно данному обѣту.
   -- Я знаю, вы дали обѣтъ: принимать своего любовника всегда въ темнотѣ.
   -- Да, отвѣчала съ удивленіемъ г-жа Риккарди,-- но откуда вы это знаете?
   -- Все равно. Продолжайте.
   -- Я вышла въ гостиную и отворила окно... это былъ обычный сигналъ.
   -- Дѣйствительно, сказалъ Дельмонъ,-- я вамъ объявилъ, что не буду ночевать дома, и вы считали себя вполнѣ безопасной.
   -- Въ положенный часъ кто-то подъ окномъ три раза хлопнулъ въ ладоши. Я отвѣчала тѣмъ-же. и какой-то человѣкъ влѣзъ въ окно.
   Г-жа Риккарди говорила очень тихо и въ сильномъ волненіи. Она замѣтно искала слова.
   -- Ну, торопилъ Дельмонъ.
   -- Ночь была очень темная, безлунная, а въ комнатѣ не было видно ни эти. Человѣкъ... котораго я приняла... за Цезаря Риккарди, подошелъ ко мнѣ, пробираясь ощупью. Я приблизился къ нему. Онъ схватилъ меня за руку, силой обнялъ и... поцѣловалъ... Я отскочила въ ужасѣ... Я догадалась, что это былъ не тотъ, кого я ждала. "Кто вы? пустите меня", сказала я шопотомъ, боясь разбудить горничную или слугу... "Я тебя люблю", отвѣчалъ мнѣ чужой голосъ. "Ступайте вонъ", сказала я. "Нѣтъ, нѣтъ", отвѣчалъ онъ, "я пришелъ и останусь. Тя не можешь сопротивляться, ты моя"... И онъ снова схватилъ меня... "Оставьте меня, оставьте!" воскликнула я съ ужасомъ и негодованіемъ. "Я позову слугъ"... "Нѣтъ, ты никого не позовешь, продолжалъ онъ съ ироническимъ смѣхомъ,-- ты побоишься открыть все и положить конецъ твоимъ свиданіямъ съ Цезаремъ"... Я все же старалась отъ него освободиться:, я боролась... Онъ покрывалъ жгучими поцѣлуями мои щеки, плечи, руки... Онъ все крѣпче и крѣпче сжималъ меня... Мнѣ стало страшно... Я слышала, какъ его шляпа покатилась по полу... Вдругъ онъ повалилъ меня на столъ... Одной рукой я отталкивала его, а другой инстинктивно шарила по столу, отыскивая какую-нибудь точку опоры... Нечаянно я ощупала лежавшій на столѣ кинжалъ...
   -- А, понимаю! прошепталъ Дельмонъ.
   -- Я схватила кинжалъ... я была спасена! Я не думала о послѣдствіяхъ... У меня голова кружилась... Я перестала сопротивляться. Онъ бережно опустилъ меня на столъ, и, когда хотѣлъ наброситься на меня, я ударила его кинжаломъ изо всей силы. Лезвіе кинжала вонзилось въ его тѣло по самую рукоятку... Онъ выпрямился, глухо вскрикнулъ и упалъ на полъ.
   -- Продолжайте продолжайте, сказалъ Дельмонъ, едва переводя дыханіе.
   -- Я... я вскочила и неслышно, потому что была босая, убѣжала въ свою комнату. Заперевъ дверь на замокъ, я стала прислушиваться... Все было тихо... Я успокоилась... Я хотѣла взять лампу и вернуться въ гостиную, чтобы посмотрѣть, кому я нанесла ударъ... Мы говорили между собой такъ тихо, что я не могла узнать его по голосу... Но ноги у меня дрожали... въ ушахъ звенѣло... Я должна была опуститься на первое попавшееся кресло, но это продолжалось недолго... Черезъ минуту я встала и пошла съ лампой въ гостиную... Я ничего не понимала и не разсуждала, а только хотѣла убѣдиться, убила-ли я этого несчастнаго и, если убила, то спрятать его тѣло... куда и какъ... я не давала себѣ точнаго отчета... Войдя въ комнату, я увидѣла, что убитый былъ братъ...
   -- Вашего любовника?
   -- Подлѣ него на колѣняхъ стоялъ...
   -- Вашъ мужъ?
   -- Ау окна два жандарма.
   Г-жа Риккарди умолкла, холодный потъ выступилъ у нея ла лбу.
   Жоржъ Дельмонъ нетерпѣливо махнулъ рукой, и она продолжала:
   -- Я спряталась въ мою комнату... Я думала, что для меня все погибло!.. Я упала на полъ безъ чувствъ... Когда я очнулась, въ домѣ была ужасная суета... Мнѣ сказали, что вы убили Иполита Риккарди... Что васъ арестовали... Меня всѣ сожалѣли...
   -- И ваша совѣсть не заставила васъ вскрикнуть: это ложь! Онъ невиненъ! Я убійца!
   Г-жа Риккарди поникла головой.
   -- Я хотѣла сказать, клянусь, я хотѣла это сказать... Но мое положеніе было такое страшное... Мнѣ надо было сознаться въ своей винѣ... въ прелюбодѣяніи... сознаться при васъ, при всѣхъ...
   Дельмонъ презрительно пожалъ плечами.
   -- При Жоржетѣ, продолжала г-жа Риккарди.-- Она прибѣжала изъ своей комнаты и плакала подлѣ меня...
   -- Да! воскликнулъ съ иронической улыбкой Дельмонъ,-- вы любили вашу дочь, вы заботились о ней. Вы такая-же добрая и нѣжная мать, какъ вѣрная и преданная жена!
   -- Потомъ... потомъ... я убила брата...
   Слова замерли у нея на губахъ.
   -- Вашего любовника, продолжалъ Дельмонъ,-- и вы боялись, что онъ отвернется съ ужасомъ отъ презрѣннаго существа, обагреннаго кровью его брата. Вы были правы. И вы предпочли предать меня позорному суду и смертной казни.
   -- Нѣтъ, нѣтъ... Я хотѣла сказать всю правду, клянусь, что хотѣла.
   -- Ложь.
   -- Внѣ себя отъ отчаянія, я бросилась за совѣтомъ къ абату Клодіону, моему духовнику, человѣку строго-набожному, святому...
   -- И вы ему все сказали?
   -- Все.
   -- Онъ зналъ о вашихъ отношеніяхъ къ Цезарю?
   -- Да.
   -- Что-же онъ вамъ отвѣчалъ?
   -- Онъ меня успокоилъ и уговорилъ молчать...
   -- Подлецъ! вскричалъ Дельмонъ.
   -- Онъ мнѣ сказалъ, что вы атеистъ, революціонеръ, врагъ религіи и церкви, что было справедливо. Вы явились на мѣстѣ преступленія, и это было для васъ карой за ваши беззаконія; храня молчаніе, я содѣйствовала справедливому возмездію. Напротивъ, еслибъ я созналась въ своемъ преступленіи, я, добрая католичка, то произвела-бы скандалъ, который набросилъ-бы тѣнь на всю католическую церковь... Надо было покориться. Еслибъ Провидѣніе нашло, что вы достаточно наказаны, оно всегда съумѣло-бы обнаружить вашу невинность. По его словамъ, мнѣ слѣдовало положиться на правосудіе человѣческое и божіе... Мнѣ не надо было ничего говорить... не надо было обвинять васъ, что было-бы ложью... Онъ требовалъ отъ меня только одного-молчанія... Онъ объяснилъ мнѣ, что человѣкъ не обязанъ говорить всей правды, но только всякое его слово должно быть правдой, такъ-что умолчаніе о чемъ-нибудь не есть ложь.
   -- Подлецъ, подлецъ! воскликнулъ Дельмонъ внѣ себя отъ злобы,-- и вы послушались его...
   -- Онъ патеръ и мой духовникъ. Я должна была его слушаться и ему вѣрить. Клянусь, я долго боролась сама'съ собою! Я боялась божьяго суда. Но абатъ разрѣшилъ впередъ мнѣ всѣ грѣхи! Увѣряю васъ, я не хотѣла вашей смерти. Онъ мнѣ обѣщалъ добиться вашего помилованія, если васъ приговорятъ къ смертной казни.
   Она замолчала и съ безпокойствомъ смотрѣла на Дельмона, ожидая, что онъ скажетъ, что онъ сдѣлаетъ.
   -- И вы вышли замужъ за брата убитаго вами человѣка?
   -- Онъ ничего не знаетъ, отвѣчала она съ отвратительнымъ цинизмомъ.
   Жоржъ никогда до этой минуты не понималъ вполнѣ своей жены, суевѣрной итальянки, для которой дороги на свѣтѣ были только два существа -- духовникъ и любовникъ; которая любила лишь себя и не боялась ничего, кромѣ ада и скандала; которая готова была хладнокровно совершить самое ужасное преступленіе и попрать подъ ногами всѣ нравственныя чувства, если никто этого не узнаетъ, и духовникъ разрѣшитъ ей эти грѣхи.
   

ГЛАВА LXXVI.
Жена и мать.

   -- И вы могли спокойно, счастливо жить, имѣя на совѣсти столько преступленій? спросилъ Дельмонъ, смотря на г-жу Риккарди съ изумленіемъ.
   Онъ, убитый горемъ и страданіями, страшно постарѣлъ въ эти роковыя семь лѣтъ и былъ только тѣнью прежняго молодого, кипѣвшаго жизнью и талантомъ человѣка, а она сохранила свою юность. Особенно въ эту минуту, когда ее раздирали противоположныя чувства опасенія и надежды, при блестящемъ полуобнаженномъ костюмѣ, выставлявшемъ ея роскошныя, почти юныя прелести -- казалось, что эти семь лѣтъ пронеслись мимо, не коснувшись ея. Ничто такъ не сохраняетъ человѣка, какъ эгоизмъ.
   Мари замѣтила удивленный взглядъ Жоржа, но истолковала его по-своему. Она сознавала свою красоту и соблазнительность своихъ чаръ. Она надѣялась, что это, именно, и поразило Дельмона. Ола вспомнила, какъ онъ прежде любилъ ее и цинично спрашивала себя, нельзя-ли ей возбудить въ немъ прежнее чувство и добиться отъ сладострастія мужчины того прощенія, котораго не далъ-бы мужъ и отецъ.
   Вмѣстѣ съ тѣмъ, хотя и не зная настоящей къ тому причины, она замѣчала въ Дельмонѣ какую-то нерѣшительность и нервное разстройство.
   Конечно, эта нерѣшительность происходила не отъ сожалѣнія, не отъ слабости, не отъ возникновенія старой любви. Нѣтъ, эта любовь на вѣки была убита презрѣніемъ. Дельмонъ ощущалъ только то-же чувство, какъ Жоржета. Онъ спрашивалъ себя, слѣдуетъ-ли ему воспользоваться всей этой грязью, чтобъ очистить свое опозоренное имя. Въ виду роковой правды, столь долго имъ отыскиваемой, онъ колебался. Онъ вполнѣ сознавалъ, какія страшныя послѣдствія могло имѣть публичное обнародованіе этой тайны, какая выгода была ему, несправедливо осужденному за несовершенное имъ преступленіе, крикнуть на весь свѣтъ:
   -- Моя жена убила брата своего любовника и потомъ вышла замужъ за этого любовника.
   "Какое счастье для Жоржеты имѣть отца съ возстановленнымъ честнымъ именемъ, а мать, обагренную кровью и забрызганную грязью! Насколько улучшилось-бы отъ этого ея положеніе?
   Всѣ эти мысли быстро мелькали въ его умѣ и, не уничтожая строгости судьи и негодованія жертвы, смущали его взглядъ и колебали его рѣшимость.
   Г-жа Риккарди замѣчала только это смущеніе и колебаніе и хотѣла имъ воспользоваться. Во что-бы ни стало, ей надо било избѣгнуть скандала, послѣ котораго жизнь съ Риккарди сдѣлалась-бы невозможной: еслибъ Дельмонъ публично обнаружилъ всю правду, она не могла-бы жить съ человѣкомъ, котораго любила. А этой любви она ужо столькимъ пожертвовала, что не хотѣла ни за что принести ее въ жертву.
   Она подошла къ Дельмону, опустилась на колѣни и, простирая съ мольбою руки, устремила на него свои черные пламенные глаза, надѣясь ихъ жгучимъ взглядомъ воскресить въ немъ воспоминанія о его прежней любви.
   -- Жоржъ, воскликнула она нѣжно,-- я виновата, преступна, я гнусная, подлая женщина... Ты можешь меня убить... это твое право. Но ты добръ, ты великодушенъ! Я не знала тебѣ цѣны... Увы, я только теперь это вижу. Неужели ты будешь ко мнѣ безпощаденъ, потому что я тебя по пощадила, ослѣпленная страхомъ и совѣтами духовника, повиноваться которому повелѣваютъ мнѣ мои убѣжденія? Къ чему тебѣ губить меня? Обезчестивъ меня, ты не очистишь своего добраго имени... А Жоржета, твоя дочь Жоржета? Что станется съ нею, когда ты меня опозоришь, когда ты скажешь всему свѣту, что твоя жена, что мать твоего единственнаго ребенка была...
   -- Молчите, перебилъ ее гнѣвно Дельмонъ.-- Не смѣйте по минать ея имени: ея имя въ вашихъ устахъ -- для нея безчестье, а для васъ -- страшнѣйшій укоръ.
   -- Ты правъ, отвѣчала г-жа Риккарди смиренно,-- но она... она все знаетъ.
   Дельмонъ вздрогнулъ и закрылъ лицо руками.
   "Бѣдный ребенокъ, подумалъ онъ: -- какъ она должна была страдать, открывъ страшную тайну. Я теперь понимаю, почему она не хотѣла мнѣ сказать правды".
   -- Она все знаетъ, продолжала г-жа Риккарди,-- и не хочетъ, чтобы ты меня погубилъ, ибо вмѣстѣ съ тѣмъ ты погубишь и ее. Она это поняла и скрыла отъ тебя правду. Вѣдь ты, придя сюда, ничего не зналъ?
   Этотъ аргументъ былъ чрезвычайно ловкій и попалъ прямо въ цѣль. Онъ затрогивалъ самую слабую струну Дельмона.
   -- Гдѣ Жоржета? спросилъ онъ вдругъ, рѣшивъ разомъ, какъ ему дѣйствовать въ такомъ затруднительномъ положеніи.-- Куда вы ее спрятали съ помощью абата Клодіона?
   -- Она въ Орлеанѣ у г-жи Люсакъ, старой набожной женщины. Я отвезла ее туда сегодня утромъ.
   -- Для того, чтобъ помѣшать ей видѣться со мной и побудить ее выйти замужъ за презрѣннаго...
   -- Этотъ бракъ не состоится, если онъ не нравится ея отцу, перебила его съ жаромъ г-жа Риккарди.
   Не зная исторіи абата Клодіона и причинъ, побуждавшихъ его настаивать на этомъ бракѣ, она говорила совершенно искренно. Вмѣстѣ съ тѣмъ она стралась приблизиться къ Жоржу и обнять его своими обнаженными руками. Онъ грубо оттолкнулъ ее, сказавъ рѣзко:
   -- Встаньте.
   Она поднялась съ полу, униженная, взбѣшенная. Она чувствовала, что ей не воскресить въ немъ умершей любви и не добиться желаннаго прощенія. Къ страху, овладѣвшему ею всецѣло, прибавилась теперь и пламенная ненависть. Она, не задумавшись, убила-бы Дельмона, еслибъ могла и смѣла. Но это ни къ чому не повело-бы. Жоржета могла все открыть. Однако, она съумѣла себя сдержать.
   -- Я знаю, чего вы боитесь и чего вы желаете, продолжалъ Жоржъ,-- вы хотите, чтобы я оставилъ вамъ Риккарди, вашего любовника, теперь сдѣлавшагося вашимъ мужемъ. Вы хотите, чтобъ я остался мертвецомъ для всего свѣта, а чтобы вы продолжали вести спокойную, счастливую жизнь, купленную столькими низостями и преступленіями.
   Онъ остановился.
   Блѣдная, тревожная г-жа Риккарди съ безпокойствомъ смотрѣла на Жоржа, спрашивая себя, что онъ рѣшилъ, ибо она видѣла по его лицу, что онъ болѣе не колебался.
   -- А я хочу, чтобы Жоржета вышла замужъ за Оливье, котораго она любитъ, продолжалъ одъ.-- Вы тотчасъ дадите свое согласіе на этотъ бракъ!
   -- Да, отвѣчала она поспѣшно.
   -- Завтра я привезу Жоржету обратно въ Парижъ и помѣщу къ Штейнбоку, у котораго она будетъ жить до свадьбы.
   -- Да.
   -- И все это будетъ такъ, какъ я хочу, что-бы ни сказалъ вагъ абатъ Клодіонъ.
   -- Клянусь. А потомъ?
   -- Держите свои обѣщанія.
   -- Вы увидите, что я ихъ свято сдержу.
   -- И помните, что если мои желанія не исполнятся тотчасъ, если абатъ выкажетъ сопротивленіе, если вы не съумѣете уломать его...
   -- Я его уломаю! воскликнула она, не подозрѣвая, что абатъ можетъ помѣшать ей въ этомъ дѣлѣ.
   -- Если онъ сдѣлаетъ что-нибудь противъ меня, продолжалъ Жоржъ,-- и отниметъ у меня возможность обезпечить счастье Жоржеты, я отомщу вамъ. Пока я живъ, это будетъ мнѣ не трудно. Если-же я случайно умру, прибавилъ онъ, смотря ей прямо въ глаза,-- надо все предвидѣть, то другіе отомстятъ за меня: Жоржета и Штейнбокъ, которому я все скажу. Теперь вы предупреждены.
   Онъ удалился болѣе блѣдный, разстроенный и убитый, чѣмъ вошелъ въ этотъ домъ. Онъ вырвалъ изъ рукъ жены желанное орудіе для возстановленія своей чести, но оно оказалось обоюдоострымъ и отравленнымъ такъ, что нельзя было нанести имъ удара виновнымъ, не причинивъ смертельной раны невиннымъ.
   Что-же касается Риккарди, то если Дельмонъ и думалъ отомстить ему, то теперь совершенно забылъ о немъ. Какое ему было дѣло до этого человѣка! Онъ не ревновалъ его.
   -- Надо молчать, говорилъ онъ самъ себѣ,-- и спасти Жоржету отъ этого страшнаго крушенія.
   Все задушить и все скрыть ради нея -- вотъ, что было теперь его единственной заботой, его единственной мыслію.
   Въ ту самую минуту, какъ онъ выходилъ на улицу, нѣсколько успокоенный своей твердой рѣшимостью, къ нему подошелъ кто-то сзади и положилъ руку на плечо. Онъ быстро обернулся.
   -- Вы называете себя дономъ Рамономъ Лоренти? спросилъ незнакомецъ, пристально смотря на него при свѣтѣ фонаря.
   -- А вамъ на что? Вы кто такой? спросилъ Дельмонъ съ удивленіемъ и недовѣріемъ.
   Незнакомецъ разстегнулъ пальто и показалъ свою трехцвѣтную перевязь.
   -- Я полицейскій комисаръ и арестую васъ именемъ закона, сказалъ онъ.
   -- А, это продѣлки абата? сказалъ Дельмонъ.
   Если его арестуютъ, то кто-же защитивъ Жоржету, что станется съ нею?
   Онъ отскочилъ назадъ съ цѣлью искать спасенія въ бѣгствѣ. Но въ ту-же минуту на него бросилось четверо людей, скрытыхъ подъ воротами сосѣдняго дома.
   Борьба была долгая упорная. Дельмонъ не хотѣлъ сдаваться. Наконецъ его осилили и, связаннаго по рукамъ и ногамъ, положили въ карету, стоявшую невдалекѣ. Полицейскій комисаръ сѣлъ рядомъ съ нимъ, и лошади тронулись.
   -- Куда вы меня везете? спросилъ Дельмонъ.
   -- Въ Консьержери.
   -- Въ чемъ меня обвиняютъ?
   -- Вамъ скажетъ это слѣдователь.
   

ГЛАВА LXXVII.
Франсина преслѣдуетъ свою цѣль.

   Въ то самое время, когда Дельмонъ, арестованный полицейскимъ коми cap онъ, подъѣзжалъ къ Консьержери внѣ себя отъ отчаянія, горя и тревожныхъ опасеній за будущность Жоржеты, оставшейся теперь безпомощной въ рукахъ г-жи Риккарди и абата Клодіона -- совершенно иная сцена происходила въ маленькомъ домикѣ улицы Обсерваторіи,
   Абатъ Клодіонъ, торжествующій и убѣжденный, что, благодаря принятымъ съ его стороны мѣрамъ, Жоржета не выйдетъ изъ его власти, и что ея отецъ не проникъ до г-жи Риккарди, или, что, если онъ и вырвалъ у нея роковую тайну, то не посмѣетъ воспользоваться ею,-- принималъ Франсину со всѣми обычными предосторожностями. Онъ жаждалъ вкусить болѣе сладостныхъ наслажденій послѣ грубой радости, доставленной ему удовлетвореннымъ чувствомъ мести.
   Чтобы достойно отпраздновать этотъ день, онъ даже озаботился о приведеніи въ болѣе кокетливый видъ своей уродливой внѣшности и старательно выбрился. Это необыкновенное событіе доказывали его блестяще-гладкія щеки и подбородокъ, а также двѣ бритвы, валявшіяся въ футлярѣ на столѣ.
   Франсина была въ новомъ костюмѣ. Черное шелковое платье, усѣянное золотыми блестками, рельефно выставляло атласную бѣлизну ея обнаженныхъ плечъ и рукъ. Волоса, зачесанные къ верху, были заколоты большой золотой булавкой. Никакого ожерелья, никакого браслета не виднѣлось на ея мраморномъ тѣлѣ.
   Никогда она не была такъ хороша, такъ соблазнительна, ни когда ея прелести такъ не возбуждали сластолюбія ея страннаго любовника.
   Однако они оставались на почтительномъ разстояніи другъ отъ друга. У Франсины были брови насуплены, губы сжаты, глаза метали молнія, абатъ усмѣхался полуласкательно, полураздраженно.
   -- Ну, не будь злою сегодня, говорилъ онъ;-- ты слишкомъ хороша, и я слишкомъ веселъ.
   -- Нѣтъ, отвѣчала она,-- мнѣ надоѣло. Лора покончить... Ужь это слишкомъ долго продолжается... Исполните ваше обѣщаніе... или...
   -- Или что?
   -- Я отомщу.
   -- Чѣмъ?
   -- Прекративъ свои посѣщенія.
   Абатъ самоувѣренно пожалъ плечами.
   -- Пустяки! Придешь, отвѣчалъ онъ,-- у меня есть приманка для тебя. Я знаю, гдѣ твой ребенокъ, и ты можешь узнать его адресъ только черезъ меня.
   Франсина подошла къ нему.
   -- Клодіонъ, сказала она, стараясь улыбнуться и смягчить грозный блескъ своихъ глазъ,-- будьте благоразумны! Всѣ ваши желанія, всѣ ваши приказанія я исполнила.
   Онъ хотѣлъ обнять ее; она не сопротивлялась.
   -- Вы не можете жаловаться на меня?
   -- Нѣтъ.
   -- Но я имѣю, за что жаловаться на васъ.
   -- Будь терпѣлива, сказалъ онъ,-- я исполню всѣ мои обѣщанія... но, когда найду нужнымъ.
   -- Когда-же это будетъ?
   -- О, гадкая!.. Ты сама виновата.
   -- Какъ я виновата?
   -- Еслибъ ты меня любила хоть немного, еслибъ я не былъ увѣренъ, что въ тотъ день, когда ты добьешься своей цѣли, ты меня бросишь...
   -- Ну!
   -- Ну, ты имѣла-бы давно твоего сына.
   Франсина поспѣшно вскочила.
   -- А если онъ умеръ, какъ я боюсь, сказала она, смотря ему прямо въ глаза.
   -- Онъ живъ.
   -- Дайте мнѣ доказательства.
   -- Я немогу... потомъ...
   Она отскочила отъ него съ неожиданной энергіей.
   -- Берегитесь! воскликнула она.-- Я не могу долѣе терпѣть этой пытки! Она сверхъ моихъ силъ!.. Это сомнѣніе терзаетъ меня днемъ и ночью!.. Если я пожертвовала всѣмъ... если я такъ низко пала... даромъ... если послѣ всего этого окажется, что сынъ мой умеръ...
   -- Нѣтъ, нѣтъ, говорю тебѣ, онъ живъ, ты его увидишь. У меня точныя о немъ свѣденія, отвѣчалъ абатъ, устрашенный ея неожиданнымъ волненіемъ, гнѣвомъ, исказившимъ ея лицо, и жаждой мести, блестѣвшей въ ея глазахъ.
   -- Я хочу его видѣть,
   -- Развѣ онъ у меня подъ рукой, развѣ я могу тебѣ тотчасъ показать его?
   Абатъ всталъ, въ свою очередь, съ замѣтнымъ негодованіемъ.
   -- Послушайте, сказала Франсина, тяжело переводя дыханіе,-- если я у васъ въ рукахъ, то и вы у меня въ рукахъ... Если я ваша, то и вы мой.
   -- Неужели?
   -- Вы у меня отняли сына и мою честь. Я могу отнять у васъ вашу репутацію и положеніе въ свѣтѣ. Я могу обезчестить васъ, какъ вы меня обезчестили, и предать васъ на общее посмѣяніе.
   -- Неужели? повторилъ абатъ.
   -- Я могу выставить васъ въ настоящемъ свѣтѣ, разсказать, что я ваша любовница... Убить васъ, какъ вы меня убиваете.
   -- Это невозможно.
   -- Вы меня вызываете на бой?
   -- Да. Всѣ предосторожности взяты. Я ни въ чемъ не сознаюсь, и тебя будутъ преслѣдовать за клевету. Кто тебѣ повѣрить? Кто видалъ, чтобъ я съ тобою говорилъ? Кто знаетъ, что я съ тобою знакомъ? Лица, къ которымъ я тебя посылалъ, какъ швею, за исключеніемъ первой особы, уѣхавшей изъ Парижа, не знаютъ, что я тебя рекомендовалъ. Ты не ходишь ко мнѣ на исповѣдь, ты никогда не приходила въ часовню монастыря, гдѣ я служу, а я никогда не бывалъ у тебя на квартирѣ. Мы живемъ на противоположныхъ концахъ Парижа. Говори все, что хочешь... никто не повѣритъ, чтобы Франсина Ледюкъ была знакома съ абатомъ Клодіономъ или даже хоть когда-нибудь разговаривала съ нимъ.
   Франсина слушала его съ глубокимъ вниманіемъ; ея лицо приняло такое странное, задумчивое выраженіе, что абатъ былъ невольно пораженъ.
   -- О чемъ ты думаешь? спросилъ онъ, изумленный ея взглядомъ, безсознательно устремленнымъ въ пространство.
   -- О томъ... что... дѣйствительно, очень трудно... доказать... что я васъ знаю... что я приходила къ вамъ.
   -- Ты видишь!.. воскликнулъ съ торжествомъ абатъ Клодіонъ.
   Въ ней вдругъ произошла перемѣна; она стала какъ-будто спокойнѣе и подошла къ нему.
   -- Послушайте, сказала она,-- скажите мнѣ только, что вы съ нимъ сдѣлали, и я буду послушна, терпѣлива.
   Абатъ посмотрѣлъ на нее и видимо колебался.
   -- Въ Парижѣ онъ?
   -- Нѣтъ.
   -- Значитъ, онъ въ провинціи?
   -- Да.
   -- У поселянки?
   Абатъ все еще колебался.
   -- О, воскликнула она съ пламенной яростью,-- вы его отдали въ воспитательный домъ! Онъ пропалъ, пропалъ для меня! Я это знала! Я его никогда болѣе не увижу!
   Она была страшна въ эту минуту. Абатъ понялъ, что надо было успокоить ее, или онъ ничего не добьется отъ нея въ этотъ вечеръ, а ему уже надоѣли скучныя препирательства, тѣмъ болѣе, что онъ надѣялся на совершенно иное препровожденіе времени.
   -- Ты ошибаешься, отвѣчалъ онъ: -- ребенокъ у поселянки. Его можно взять обратно, когда угодно.
   -- Это ложь.
   Она дрожала всѣмъ тѣломъ отъ овладѣвшаго ею страха.
   Абатъ подошелъ къ столу, вынулъ изъ кармана ключъ и, отперевъ ящикъ, досталъ свертокъ, завернутый въ бумагу.
   -- Его можно взять, представивъ вотъ это.
   Онъ обернулся къ Франсинѣ, мрачно слѣдившей за всѣми его движеніями.
   -- Что это такое? спросила она, не измѣняя своей позы.
   Абатъ развернулъ свертокъ. Въ немъ были: кусочекъ матеріи съ вышитой буквой, половинка мѣдной монеты и лоскутокъ пожелтѣвшей бумаги, исписанной грубымъ почеркомъ.
   -- Въ этой бумагѣ, сказалъ онъ, показывая ее издали,-- упомянуты названіе деревни, имена лицъ, которымъ порученъ ребенокъ и, наконецъ, имя, подъ которымъ онъ имъ отданъ. Они не знаютъ его настоящаго имени. Ты понимаешь, что не я самъ отвозилъ твоего сына и что я никогда не навѣщалъ его. Этотъ кусочекъ матеріи отрѣзанъ отъ одѣяла, въ которомъ онъ былъ завернутъ, и мѣтка на немъ та-же, что на одѣялѣ. Наконецъ, эта половинка мѣдной монеты подходитъ къ другой половинкѣ, зашитой въ томъ-же одѣялѣ. Кто представитъ всѣ эти предметы, тотъ получитъ ребенка. Но безъ нихъ, еслибъ ты знала даже селеніе, въ которомъ онъ находится, ты ничего но добилась-бы. Я принялъ мѣры, и одинъ я могу возвратить тебѣ ребенка.
   -- А! воскликнула Франсина, задыхаясь отъ волненія.-- Вы вполнѣ увѣрены, что ребенка отдадутъ тому, кто все это представитъ?
   -- Конечно, но повторяю только тому, кто представитъ эти предметы.
   Франсина неожиданно бросилась на абата, желая отнять у него драгоцѣнныя для нея вещи.
   Онъ предвидѣлъ эту попытку. Онъ протянулъ руку я остановилъ молодую женщину. У нихъ не было даже борьбы. Франсина отскочила почти мгновенно.
   -- Такъ-то ты держишь свое обѣщаніе? сказалъ абатъ съ иронической улыбкой.
   -- Я виновата, отвѣчала она,-- я знаю теперь, чего желала. Благодарю васъ. Вотъ я и успокоилась.
   Абатъ положилъ свертокъ въ ящикъ, заперъ его и спряталъ ключъ.
   -- Ты видишь, что я тебя не обманывалъ, сказалъ онъ.-- Ты довольна?
   -- Да, да! воскликнула она со смѣхомъ; -- я довольна, я счастлива!
   И она обняла его своими атласными, бѣлоснѣжными руками.
   

ГЛАВА LXXVIII.
Все погибло.

   Черезъ нѣсколько часовъ послѣ отъѣзда изъ Орлеана, Оливье вошелъ въ кабинетъ отца, который ожидалъ его съ понятнымъ безпокойствомъ.
   -- Наконецъ-то, воскликнулъ Штейнбокъ, увидя сына,-- слава Богу! откуда ты!
   -- Изъ Орлеана.
   -- Изъ Орлеана? На кой чортъ тебя туда носило?
   -- Я ѣздилъ къ Жоржетѣ. Она въ Орлеанѣ.
   Штейнбокъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ на сына.
   -- Какъ ты узналъ, что она тамъ?
   -- Отъ Флорестана.
   -- Чортъ возьми! Ты теперь его пріятель. Я было подумалъ, что ты отправился къ нему но для дружескихъ откровенностей, а чтобъ вызвать его на дуэль. Какимъ-же образомъ ты вывѣдалъ у него такую важную тайну, какъ мѣстопребываніе Жоржета?
   -- Все это я объясню тебѣ потомъ. Видѣлъ ты Дельмона?
   -- Нѣтъ, я не видалъ Жоржа и не знаю, гдѣ онъ. Дотовѣри о только, что онъ не возвращался домой ни вчера днемъ, ни ночью, ни сегодня утромъ, и я въ страшномъ безпокойствѣ о немъ.
   Оливье поблѣднѣлъ.
   -- Все погибло, воскликнулъ онъ.-- Я съ желѣзной дороги проѣхалъ прямо къ нему, и его все еще нѣтъ дома. Я надѣялся, что ты его спряталъ. Но теперь я вижу, что я опоздалъ, что Жоржета йрава. Она отгадала...
   -- Что?
   -- Что г. Дельмонъ арестованъ.
   -- Я самъ это полагалъ.
   -- Такъ почему-же ты не навелъ справокъ?
   -- Ты слишкомъ горячишься, чортъ возьми! Нельзя сказать полиціи: не взяли-ли вы случайно такого-то господина? Вѣдь это все равно, что обратить на него вниманіе полиціи, а Дельмону желательнѣе всего, чтобы полиція о новъ не думала. Вотъ почему я не наводилъ и не навожу справокъ.
   -- Конечно, ты правъ, но колебаться больше нельзя, воскликнулъ Оливье въ сильномъ волненіи.
   И онъ разсказалъ отцу все, что съ нимъ случилось: его объясненіе съ Флорестаномъ, поѣздку въ Орлеанъ и разговоръ съ Жоржетой, которая именно боялась, чтобъ абатъ не арестовалъ Дельмона изъ предосторожности. Окончивъ разсказъ, который адвокатъ выслушалъ съ большимъ вниманіемъ, Оливье передалъ ему письмо, полученное отъ Жоржеты.
   -- Оставимъ пока это письмо, сказалъ Штейнбокъ, спрятавъ конвертъ въ ящикъ своего письменнаго стола.-- Прежде всего надо узнать, что сталось съ Жоржемъ. Дѣйствительно, болѣе колебаться нечего. Онъ или самъ наложилъ на себя руку, что невозможно, такъ-какъ его остановила-бы мысль о дочери, или его убили, но это невѣроятно, потому что въ интересѣ абата оставить его въ живыхъ и съ помощью его держать въ рукахъ Жоржету, или, наконецъ, онъ въ тюрьмѣ, и я это сейчасъ узнаю.
   Онъ позвонилъ.
   -- Прикажите поскорѣе закладывать карету, сказалъ онъ вошедшему слугѣ.
   -- Куда ты поѣдешь? спросилъ Оливье.
   -- Въ полицейскую префектуру. Я тамъ узнаю, въ чемъ дѣло.
   Ты-же изволь на этотъ разъ дожидаться меня здѣсь, не трогаясь съ мѣста.
   Спустя часъ адвокатъ возвратился и влетѣлъ, какъ бомба въ свой кабинетъ, гдѣ Оливье все это время ходилъ взадъ и впередъ, погруженный въ самыя тревожныя думы.
   -- Жоржета права, воскликнулъ Штейнбокъ:-- его арестовали сегодня ночью и уже перевезли въ Мазасъ.
   -- Я тебѣ говорилъ. Абатъ на него донесъ.
   -- Вѣроятно. Маѣ не хотѣли сказать имя доносчика, но его арестъ сдѣланъ только, какъ-бы это сказать... изъ предосторожности.
   Оливье посмотрѣлъ на отца вопросительно. Онъ, очевидно, не понималъ, какъ можно арестовать людей изъ предосторожности.
   -- Его обвиняютъ въ участіи въ комунѣ. Полагаютъ, что это изгнанникъ, бѣжавшій изъ Франціи, чтобъ избѣгнуть военнаго суда и возвратившійся теперь подъ фальшивымъ именемъ.
   -- Значитъ, не абатъ возбудилъ этотъ арестъ?
   -- Напротивъ, я именно узнаю въ этомъ арестѣ его ловкую игру. По этому нелѣпому обвиненію, которое опровергнется само собою, Жоржъ просидитъ въ тюрьмѣ мѣсяцъ или шесть недѣль, а пока Жоржета выйдетъ замужъ за Флорестана. Послѣ ея свадьбы выпустятъ Жоржа. Игра будетъ сыграна, и абатъ сдержитъ свое слово. Если-же Жоржета окажетъ сопротивленіе, то... Но она никогда не посмѣетъ сопротивляться, зная, что судьба ея отца въ рукахъ абата,
   -- Надо предупредить г. Дельмона.
   -- Это невозможно. Онъ подъ секретомъ.
   -- Долго это продлится?
   -- Сколько заблагоразсудится слѣдователю. А такъ-какъ Дельмона поручатъ его особому вниманію, то слѣдователь продержитъ его въ секретномъ отдѣленіи, пока нужно будетъ абату.
   Доводы адвоката были очевидны до крайности. Оливье готовъ былъ съ отчаянія разбить себѣ голову объ стѣну. Потерять Жоржету было невозможно, немыслимо. Но что было дѣлать? Что предпринять? Какой личный интересъ могъ имѣть абатъ въ бракѣ Жоржегы съ Флорестаномъ? Одинъ только Флорестанъ могъ это объяснить.
   Для адвоката этотъ вопросъ былъ самый мрачный и таинственный. Встревоженный опасностью, грозившей его другу, отчаяніемъ сына и затруднительнымъ положеніемъ Жоржеты, которую онъ любилъ, какъ дочь, Штейнбокъ рѣшительно терялся, не зная, что предпринять.
   -- Теперь, я думаю! время прочесть письмо, которое Жоржета тебѣ дала, наконецъ, сказалъ онъ.-- Обстоятельства именно таковы, что мы должны прибѣгнуть къ крайнимъ мѣрамъ.
   Лучъ надежды мелькнулъ въ сердцѣ Оливье, и онъ ободрился. Быть можетъ, въ этомъ письмѣ скрывалось орудіе спасенія.
   Отецъ и сынъ распечатали письмо и прочитали его.
   Читатели тоже знаютъ, что должно было въ немъ заключаться. Жоржета очень подробно объясняла, какъ она, благодаря своимъ дѣтскимъ воспоминаніямъ и тысячѣ мелкихъ фактовъ, съ перваго взгляда совершенно маловажныхъ, убѣдилась, что ея мать совершила убійство въ Ссо, и какъ это убѣжденіе вполнѣ подтвердилось памятной читателямъ сценой между матерью и дочерью.
   Это простое трогательное письмо оканчивалось слѣдующими словами:
   "Вотъ вся правда. Дѣйствуй энергично, если считаешь это нужнымъ. Не заботься обо мнѣ. Думай только о себѣ и, если тебѣ угрожаютъ, то защищайся".
   Окончивъ чтеніе, Оливье и его отецъ, сильно взволнованные, молча посмотрѣли другъ на друга.
   -- Это очень серьезно, промолвилъ, наконецъ, старый адвокатъ.-- И Дельмонъ одинъ можетъ рѣшить, что дѣлать. Я за собою не признаю этого права.
   -- Какъ-бы его предупредить? Какъ-бы передать ему это письмо? сказалъ Оливье, совершенно встревоженный.
   -- Дай мнѣ подумать до завтрашняго утра, отвѣчалъ Штейнбокъ;-- по всей вѣроятности, мнѣ придется переговорить съ г-жею Риккарди. Она одна можетъ спасти насъ.
   

ГЛАВА LXXIX.
Таинственное происшествіе.

   Продумавъ всю ночь, Штейнбокъ пришелъ къ тому убѣжденію, что ему слѣдовало объясниться съ г-жею Риккарди. Это былъ единственный способъ избѣгнуть скандальной исторіи, которая невольно пугала его. Такъ-же, какъ Жоржета и Дельмонъ, онъ находилъ, что лекарство было во сто разъ хуже самаго недуга, и думалъ только о томъ, какъ-бы затушить на вѣки страшную тайну. Не подозрѣвая, что Дельмонъ зналъ все, онъ думалъ, что, пригрозивъ хорошенько г-жѣ Риккарди, онъ могъ побудить ее удержать абата отъ дальнѣйшихъ преслѣдованій и вообще прійти къ какому-нибудь общему соглашенію или, во всякомъ случаѣ, къ устраненію минутной опасности.
   Такимъ образомъ, на слѣдующее утро онъ собирался поѣхать къ г-жѣ Риккарди. Въ виду рѣшительнаго съ нею объясненія, онъ ощущалъ такое-же тревожное волненіе, какъ въ ту памятную ночь, когда онъ подумалъ, что Дельмонъ умеръ вслѣдствіе вскрытія его тѣла. Вдругъ въ его кабинетъ вбѣжалъ Оливье, держа въ рукахъ газету.
   -- Что случилось? спросилъ съ испугомъ адвокатъ, видя взволнованное лицо сына.
   -- Прочти! прочти!
   Штейнбокъ взглянулъ на указываемую сыномъ статью въ газетѣ и прочелъ громко слѣдующее:

ТАИНСТВЕННОЕ ПРОИСШЕСТВІЕ.

   "Ужасное преступленіе повергло въ ужасъ весь мирный кварталъ Обсерваторіи.
   "Впродолженіи нѣсколькихъ лѣтъ тамъ обиталъ, пользуясь общимъ уваженіемъ, почтенный абатъ К., о строгости нравовъ котораго всѣ отзывались съ глубокимъ сочувствіемъ. Онъ жилъ одинъ въ маленькомъ уединенномъ домикѣ и принималъ очень мало гостей. Онъ самъ занимался своимъ хозяйствомъ, и ежедневно ему приносили обѣдъ изъ ближайшаго ресторана.
   "Вчера сосѣди замѣтили, что абатъ не вышелъ изъ дома въ свой обычный часъ и очень удивились, что ставни не были открыты до поздняго времени. Мальчикъ, носившій ему обыкновенно обѣдъ, позвонилъ нѣсколько разъ и, ни получивъ отвѣта, отнесъ обѣдъ обратно. Хозяинъ ресторана, зная всегдашнюю акуратность почтеннаго абата, встревожился и, предчувствуя несчастье, послалъ увѣдомить объ этомъ полицейскаго комисара. Послѣдній тотчасъ явился въ сопровожденія слесаря и нѣсколькихъ агентовъ. Отворили дверь и, войдя въ нижній этажъ, нашли тамъ все въ порядкѣ.
   "Затѣмъ поднялись во второй этажъ и осмотрѣли кабинетъ абата, и тамъ все было въ порядкѣ. Уже начинали успокоиваться насчетъ почтеннаго абата, какъ вдругъ отворили дверь въ спальню, сосѣднюю съ кабинетомъ, и глазамъ присутствующихъ представилось страшное зрѣлище.
   "На постели лежалъ несчастный абатъ съ громадной зіяющей раной на шеѣ. Кровь, просочившись чрезъ оба матраца, стояла большой лужей подъ кроватью.
   "Смерть, должно быть, произошла мгновенно, ибо выраженіе лица убитаго совершенно-спокойное, и нигдѣ на тѣлѣ не видно слѣдовъ насилія или борьбы. Подлѣ кровати на полу найдена бритва.
   "Это таинственное происшествіе возбуждаетъ самые оживленные толки. Нельзя придти однако ни къ какому основательному объясненію. Самоубійство-ли это или злодѣйское умерщвленіе почтеннаго духовнаго лица? Въ послѣднемъ случаѣ кто совершилъ убійство и по какой причинѣ?
   "По тщательному изслѣдованію удостовѣрено, что кражи никакой не произведено. Всѣ предметы въ комнатахъ оказались на мѣстахъ, и ни одинъ замокъ не взломанъ, только открытъ ящикъ въ письменномъ столѣ, но въ замкѣ торчалъ ключъ, а въ ящикѣ найдено нѣсколько золотыхъ монетъ, мелочь и два билета по сто франковъ. Однако, подлѣ этого стола на полу замѣчены двѣ небольшія капли крови.
   "Не месть-ли это? Но никто не зналъ, чтобъ у почтеннаго абата были враги, притомъ онъ почти никого не принималъ у себя, рѣдко ходилъ въ гости и почти исключительно былъ занятъ исполненіемъ своихъ обязанностей.
   "Надо надѣяться, что слѣдствіе, уже начатое, объяснитъ эту ужасную тайну.
   "Когда предыдущія строки уже были набраны, мы получили странное извѣстіе, которое передаемъ, не ручаясь за его достовѣрность.
   "Говорятъ, что полиція нашла въ шкапу, находившемся въ темномъ чуланѣ, цѣлый женскій гардеробъ, бальныя платья, ожерелья, браслеты и пр., и пр.
   "Неужели и въ этомъ случаѣ надо повторить: "ищите женщину!"
   "Впрочемъ, это насъ нисколько не удивитъ. Въ послѣднее время католическое духовенство пріучило насъ ожидать отъ него всякаго скандала".
   Прочитавъ этотъ разсказъ, Штейнбокъ уронилъ газету на полъ и глубоко задумался.
   -- Это измѣняетъ все дѣло! сказалъ онъ наконецъ.
   -- Кто могъ совершить убійство? спросилъ Оливье.
   -- Гм! промычалъ адвокатъ и подумалъ: "я ожидалъ, что такъ кончится. Это дѣло Франсины!"
   Но въ сущности ему было все равно: она или кто-нибудь другой совершилъ убійство. Со смертью абата опасность для Дельмона исчезла, такъ-какъ нельзя было ожидать, чтобъ г-жа Риккарди выдала мужа и тѣмъ навлекла на себя открытіе имъ роковой тайны. Съ другой стороны, въ виду нелѣпаго обвиненія, по которому абатъ арестовалъ Дельмона, нечего было опасаться полиціи и суда.
   Дѣйствительно, черезъ три недѣли, правосудіе признало свою ошибку, и Жоржа Дельмона выпустили на свободу, а дѣло о немъ прекратили производствомъ, какъ неправильно начатое.
   Предупрежденная Оливье Штейнбокомъ Жоржета возвратилась къ матери, которая ни однимъ словомъ не напомнила ей о случившемся, а только объявила, что никогда болѣе не будетъ рѣчи о бракѣ съ Флорестаномъ. Напротивъ, она дала полное согласіе на свадьбу ея съ Оливье, боясь, что если она не сдержитъ своего обѣщанія, то Дельмонъ исполнитъ свои угрозы и лишитъ ее спокойной, счастливой жизни съ Риккарди, чемъ она дорожила болѣе всего на свѣтѣ.
   Спустя мѣсяцъ, Жоржета вышла замужъ за Оливье Штейнбока.
   Г-жа Риккарди прекрасно съиграла свою роль матери. Цезарь Риккарди былъ очень красивъ и даже меланхоличенъ. Свадьба Жоржеты означала для него выдачу ея приданаго, а всякая выдача денегъ терзала его сердце, и хотя эти деньги были не его, но онъ умѣлъ и ими пользоваться.
   Штейнбокъ и его жена сіяли радостью при видѣ счастья дѣтей.
   Донъ Районъ Лорепте присутствовалъ при церемоніи, которая была совершена у мэра, но въ отдаленномъ уголкѣ муниципальной вала. Однако, произнося торжественное да, Жоржета отискала его глазами и отъ всего сердца, хотя и безмолвно, поблагодарила за свое счастье. Двѣ крупныя слезы, слезы радости, потекли по щекамъ Жоржа, помолодѣвшаго отъ торжества родительской любви.
   Что касается публики, то всѣ громко восхищались поведеніемъ Штейнбока, который, не успѣвъ нѣкогда оправдать въ судѣ своего друга, теперь возстановлялъ его честное имя передъ всѣмъ свѣтомъ, женивъ своего сына на дочери приговореннаго къ смерти.
   Слѣдствіе о таинственной смерти абата Клодіона не привело ни къ чему.
   Какъ вполнѣ справедливо объяснилъ самъ абатъ Франсинѣ незадолго до своей смерти, никто не подозрѣвалъ ихъ отношеній; кромѣ Жоржа и Штейнбока, но, конечно, они хранили мертвое молчаніе. Франсина на это и разсчитывала, зная, что одинъ Дельмонъ могъ-бы предать ее въ руки правосудія, а, съ своей стороны, правосудіе, предчувствовавшее скандалъ послѣ открытія шкапа съ женскимъ гардеробомъ, очень охотно затушило дѣло.
   Въ самый день свадьбы Жоржеты въ маленькомъ селеніи, вдали отъ Парижа, молодая женщина съ рыжими волосами, очень бѣдно одѣтая, явилась къ старой поселянкѣ и, представивъ необходимыя доказательства, унесла въ своихъ объятіяхъ малолѣтняго сына, который находился здѣсь на прокормленіи.

"Дѣло", NoNo 8--11, 1878

   
   
   
 Ваша оценка:
Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru