# Из мира азиатских преданий и легенд

В О≈в

Изъ міра азіатскихъ преданій и легендъ*).


*) "The light of Asia" ("Свѣтъ Азіи") поэма Эдвина Арнольда, переводъ А. Анненской С.-Петербургъ 1890 г.-- Цѣна 2 рубля.


Нѣсколько лѣтъ тому назадъ англійскій поэтъ Эдвинъ Арнольдъ посѣтилъ островъ Цейлонъ, познакомился съ существующими тамъ философскими школами и издалъ небольшую книгу "India revisited". Въ ней онъ описываетъ, между прочимъ, тотъ дружественный и восторженный пріемъ, который оказывали ему въ различныхъ индусскихъ коллегіяхъ и вихарахъ. Эта торжественная встрѣча чужеземца была вызвана единственно тѣмъ, что незадолго до своей поѣздки на Цейлонъ, Эдвинъ Арнольдъ написалъ прекрасную поэму "The light of Asia" ("Свѣтъ Азіи"), въ которой въ изящной поэтической формѣ изложилъ народныя и книжныя преданія и легенды, связанныя съ именемъ индусскаго царевича Сиддартхи, прозваннаго Татхагатой. Въ настоящее время эта поэма переведена на русскій языкъ г-жей Анненской и появилась въ продажѣ. Не смотря на отсутствіе стихотворной формы, переводъ можетъ считаться образцовымъ. Быстро развертывается передъ читателемъ немногосложное дѣйствіе этой индусской поэмы, все содержаніе которой соткано изъ дивныхъ легендъ, поражающихъ и глубиною философской мысли и высокою человѣчностью. Не смотря на богатство красокъ, въ поэмѣ нѣтъ почти ничего фантастическаго, сверхъестественнаго; лишь два три эпизода ея носятъ преувеличенный, сказочный характеръ, но и они должны быть разсматриваемы, какъ отблескъ народныхъ вѣрованій. Все-же остальное дышетъ глубокою реальностью, проникнуто неподдѣльною правдою жизни. Роскошная тропическая природа и могучія снѣжныя вершины Гималаевъ, многолюдные города и бѣдныя деревушки, дворцы царей, окруженные волшебными садами, и пустынныя, уединенныя скалы, праздная и богатая придворная жизнь и жалкое рубище нищаго, спокойныя радости тихой и мирной жизни и суровый аскетизмъ и самоотреченіе фанатиковъ, чистая женская ласка, нѣжная какъ дыханіе розы или дуновеніе теплаго вѣтерка, и рядомъ съ этимъ великіе вопросы о жизни и смерти -- весь этотъ великолѣпный фонъ картины созданъ только для того, чтобы нарисовать въ реальныхъ условіяхъ земнаго существованія внутреннюю жизнь великой души, полной мучительныхъ колебаній и труднымъ путемъ идущей къ познанію истины. Предъ глазами читателя одна за другою проходятъ небольшія, отрывочныя сцены, каждая изъ которыхъ могла-бы составить сюжетъ отдѣльной поэмы, такъ какъ по мимо общей философской мысли, связывающей эти отдѣльныя сцены въ одно стройное цѣлое, каждая изъ нихъ проникнута своею собственною, ярко выраженною мыслью и соприкасается съ какимъ-либо основнымъ вопросомъ философіи и этики. Описанію радостныхъ свѣтлыхъ сторонъ жизни въ поэмѣ удѣлено много мѣста; но она учить, что все то, что люди считаютъ радостью, есть только обманчивая мечта; что напротивъ горе слѣдуетъ за человѣческой жизнью, какъ постоянная неотвязная тѣнь. Самое страшное горе -- это, конечно, смерть. И вотъ этой великой загадкѣ о смерти и посвящена вся книга. Эта поэма или правильнѣе та индусская легенда, которая положена въ ея основу,-- есть поэма не однихъ только людей. Вся первая половина ея есть печальный, тихій, задумчивый протестъ противъ быстротечности всего земнаго, противъ прекращенія жизни, какъ человѣка, такъ и вообще всякаго живаго существа. Я говорю -- это тихій, вдумчивый, печальный протестъ, ибо смерть есть конечный, неумолимый фактъ жизни, и протеста въ иной формѣ противъ него и быть не можетъ, до сихъ поръ, по крайней мѣрѣ, самая смѣлая философская мысль блѣднѣла передъ этой загадкой. "Знай, говорить индусскій царевичъ молодой женщинѣ, потерявшей своего ребенка, знай, я отдалъ-бы всю кровь моего сердца, чтобы только осушить твои слезы и узнать тайну того проклятія, которое превращаетъ сладкую любовь въ мученіе и по пути, усѣянному цвѣтами, гонитъ къ жертвенному алтарю какъ этихъ безсмысленныхъ животныхъ, такъ и царя ихъ -- человѣка. Я допытываюсь этой тайны, а ты -- иди, схорони своего ребенка"! Читатель мало-по малу въ первыхъ пяти книгахъ поэмы сталкивается съ великою загадкой о смерти, и почти не догадывается, какъ съу мѣстъ разрѣшить се индусская легенда, какъ выберется она изъ лабиринта сомнѣній и противорѣчій на ясный путь сознанія. Правда, изрѣдка среди страстной лирики первыхъ пяти книгъ (или главъ) мелькаютъ тамъ и сямъ одинокіе аккорды, которые даютъ понять, что въ концѣ-концовъ неразрѣшимыя противорѣчія найдутъ примиреніе въ чемъ-то высшемъ, лежащемъ внѣ сферы индивидуальной жизни, и обнимающемъ весь органическій міръ. Поэма тѣмъ и хороша, что пессимистическая философія, которой она проникнута, не является сразу передъ читателемъ, не поражаетъ его, а напротивъ, онъ лишь по-немногу втягивается въ сущность этой философіи.

Мы не имѣемъ возможности передать, даже въ короткомъ пересказѣ, все содержаніе поэмы. Мы выберемъ изъ нея только отдѣльные эпизоды, чтобы читатель самъ могъ оцѣнить ея прекрасныя достоинства и пожелалъ познакомиться съ цѣлой поэмой. Первый эпизодъ -- о лебедѣ, передаетъ тотъ моментъ, когда въ душѣ Сиддартхи впервые возникъ протесть противъ факта смерти. Второй эпизодъ начало его любви къ Ясодхарѣ; здѣсь уже начинаютъ звучать таинственные, одинокіе аккорды, передающіе въ высоко поэтической формѣ загадочное народное вѣрованіе о метамнеихозѣ; чѣмъ ближе къ концу книги, тѣмъ чаще и чаще попадаются эти аккорды, страстная лирика уступаетъ мѣсто ясной философской мысли, и въ концѣ поэмы въ сжатой и выразительной формѣ читатель встрѣчается съ чистымъ, какъ алмазъ, взглядомъ на міръ и вытекающими изъ него принципами высокой морали. Мы передаемъ эти два эпизода въ измѣненной, весьма впрочемъ немного, формѣ, выбрасывая частности, непонятныя для читателя, незнакомаго съ цѣлой поэмою.


I.


Далеко, далеко на югѣ лежало когда-то сказочное цвѣтущее царство. Самъ царь былъ уже старикъ, но у него былъ молодой сынъ, любимое дитя царя, краса и надежда царства. Рѣчи царевича были смиренны и притомъ всегда разумны; видъ величествененъ, хотя и кротокъ. Скромный, терпѣливый, добродушный, онъ въ тоже время не зналъ страха. Смѣлѣе всѣхъ своихъ товарищей мчался онъ на конѣ за робкими газелями; всѣхъ быстрѣе несся онъ въ своей колесницѣ по дворамъ дворца. Но среди веселой охоты юноша часто останавливался и давалъ возможность травимому звѣрю скрыться; на скачкѣ онъ, почти выигравъ призъ, вдругъ задерживалъ коня, если замѣчалъ, что усталость животнаго была чрезмѣрна, или что проигрышъ можетъ огорчить соперниковъ, или если случалось, что какая-нибудь новая мысль внезапно овладѣвала его умомъ. Съ годами состраданіе все болѣе и болѣе росло въ душѣ царскаго сына: такъ изъ двухъ мягкихъ листковъ выростаеть большое дерево, широко распространяющее свою тѣнь. А между тѣмъ царскій сынъ зналъ только по имени печаль, горе, слезы,-- все, что цари никогда не испытываютъ и никогда не могутъ испытать.

Но вотъ въ одинъ весенній день надъ царскимъ садомъ пролетала стая бѣлыхъ лебедей, направляясь къ сѣверу, къ Гималаямъ, чтобы тамъ свить себѣ гнѣзда. Прекрасныя птицы сзывали другъ друга пѣснями любви, и вся бѣлая стая неслась къ снѣжнымъ вершинамъ, куда влекла ее любовь. Двоюродный братъ царевича, Девадатта, натянулъ лукъ и пустилъ стрѣлу, которая попала прямо подъ могучее крыло лебедя, летѣвшаго впереди стаи, широко расправивъ крылья на голубомъ просторѣ небесъ. Онъ упалъ и яркокрасныя капли крови обагрили бѣлыя перья на томъ мѣстѣ, куда попала стрѣла. Увидѣвъ это, царевичъ Сиддартхи осторожно взялъ птицу и положилъ ее себѣ на колѣни. Ласками прогналъ онъ страхъ прекрасной птицы, привелъ въ порядокъ смятыя перья ея, успокоилъ трепетавшее сердце, тихо гладилъ ее ладонью, нѣжной какъ едва распустившійся листокъ смоковницы. Лѣвая рука его держала лебедя, а правою онъ вытащилъ смертоносную сталь изъ раны и положилъ на нее свѣжихъ листьевъ и цѣлебнаго меду. Чувство боли было до тѣхъ поръ еще такъ неизвѣстно мальчику, что онъ изъ любопытства вонзилъ себѣ въ руку остріе стрѣлы; уколъ заставилъ его содрогнуться, и онъ, со слезами на глазахъ, сталь снова ухаживать за птицей.

Но вотъ подошелъ слуга и сказалъ:

-- Мой князь убилъ лебедя, который упалъ среди этихъ розовыхъ кустовъ. Онъ велѣлъ мнѣ просить тебя прислать ему птицу. Пришлешь-ли ты ее?

Нѣтъ, отвѣчалъ Сиддартха,-- если-бы птица была мертва, ее слѣдовало-бы отослать тому, кто убилъ ее. Но лебедь живъ. Мой братъ убилъ только божественную силу, дѣйствовавшую въ лѣвомъ крылѣ.

Въ отвѣтъ на это Девадатта сказалъ:

-- Дикая птица, живая или мертвая, принадлежитъ тому, кто ее подстрѣлилъ. Пока она летала въ облакахъ, она никому не принадлежала, разъ она упала -- она моя. Милый братъ, отдай мнѣ мою добычу!

Сиддартха прижала, шею лебедя къ своей нѣжной щекѣ и торжественно произнесъ:

-- Нѣтъ! Я говорю--нѣтъ! Птица мнѣ принадлежитъ! Она первая изъ миріады существъ, которыя будутъ моими по праву милосердія, по праву любви! По тѣмъ чувствамъ, которыя волнуюгь меня теперь, я знаю, что я буду учить людей состраданію, я буду предстателемъ всего безгласнаго міра, я остановлю потокъ страданія не для однихъ только людей. Но если ты, князь, не согласенъ со мною, отдадимъ нашъ спорь на рѣшеніе мудрецовъ и подождемъ ихъ приговора!

Такъ и было сдѣлано. Полное собраніе совѣта обсуждало ихъ споръ:-- одинъ высказывалъ одно мнѣніе, другой -- другое; наконецъ, поднялся никому неизвѣстный мудрецъ и произнесъ:

-- Если жизнь имѣетъ цѣну, то живое существо должно-бы принадлежать тому, кто спасъ его жизнь, а не тому, кто намѣревался убить; убійца губитъ и уничтожаетъ жизнь, милосердый поддерживаетъ и охраняетъ ее. Отдайте-же ему птицу!

И всѣ нашли этотъ приговоръ справедливымъ.

Но когда царь сталъ искать мудреца, чтобы поклониться ему -- онъ исчезъ; кто-то видѣлъ только, какъ змѣя выскользнула изъ комнаты.


II.


Однажды царевичъ Сиддартха раздавалъ награды проходившимъ мимо него молодымъ дѣвушкамъ. Уже прошли послѣднія, всѣ подарки были розданы, когда позади всѣхъ явилась молодая Ясодхара. Придворные, стоявшіе около Саддартхи, замѣтили, что царевичъ вздрогнулъ при приближеніи лучезарной красавицы. Станъ богини, походка Нарвати, глаза -- что глаза лани въ весеннюю пору, лице, очарованіе котораго не изобразить словами,-- она одна посмотрѣла прямо въ глаза юношѣ, она стояла предъ нимъ, скрестивъ руки на груди, не склоняя гордой головы.

-- Найдется-ли подарокъ и для меня? спросила она и улыбнулась.

-- Я роздалъ всѣ подарки,-- отвѣчалъ царевичъ,-- но взамѣнъ ихъ, любезная сестра, чьей красотой гордится нашъ городъ, возьми вотъ это!

И онъ снялъ съ шеи изумрудное ожерелье и обвилъ зеленою цѣпью ея смуглый станъ; глаза ихъ встрѣтились и пламя любви вспыхнуло въ ихъ сердцахъ.

Когда, спустя много лѣтъ, спросили Саддартху, почему при первомъ же взглядѣ на эту дѣвушку изъ рода Сакьевъ, такъ загорѣлось сердце его, онъ отвѣчалъ:

-- Мы не были такъ чужды другъ другу, какъ это казалось и намъ самимъ и всѣмъ постороннимъ. Въ давнопрошедшіе вѣка, сынъ одного охотника игралъ съ лѣсными дѣвами у верховьевъ рѣки; онѣ бѣгали взапуски среди елей, словно зайцы на вечерней зарѣ, а онъ былъ у нихъ судьей,-- одной изъ нихъ онъ давалъ вѣнокъ изъ астръ, другой -- изъ длинныхъ перьевъ фазана, третьей -- изъ еловыхъ шишекъ. Но та, которая прибѣжала послѣднею, казалась ему первою. Ей подарилъ юноша ягненка ручной козули и свою любовь. Много счастливыхъ дней прожили они въ лѣсу, въ лѣсу-же пришла къ нимъ и смерть и даже она не разлучила ихъ. Знайте, какъ послѣ бездождья проростаетъ сѣмя, много лѣтъ лежавшее скрытымъ въ землѣ, такъ добро и зло, горе и радость, ненависть и любовь, всѣ давно прошедшія дѣла возрождаются вновь, принося свѣтлые или темные листья, сладкіе или горькіе плоды. Сынъ охотника -- то былъ я, дѣва лѣсовъ -- она. Колесо рожденія и смерти свершило свой оборотъ и то, что было когда-то, должно снова повториться!

По обычаю Сакьевъ, юноша, сватаясь за красивую, достойную любви дѣвушку изъ благороднаго дома, долженъ былъ прежде всего вступить въ состязаніе со всѣми ея прочими женихами. Отъ этого обычая по могли отступать сами цари.

Царевичъ Сиддартха побѣдилъ всѣхъ своихъ соперниковъ въ стрѣльбѣ изъ лука, въ состязаніи мечами, въ ристалищѣ на копяхъ; одинъ только онъ могъ укротить бѣшенаго коня, котораго держали на трехъ цѣпяхъ и на котораго до сихъ поръ никто не садился.

Тогда отецъ красавицы Ясодхары сказалъ царевичу:

-- Въ глубинѣ сердца мы всегда считали тебя достойнѣйшимъ, потому что ты для насъ быль всѣхъ милѣе. Какимъ-то волшебствомъ ты среди розъ твоихъ садовъ, среди твоихъ мечтаній пріобрѣлъ ловкость воина въ большей степени, чѣмъ другіе на войнѣ, на охотѣ, въ ручныхъ работахъ. Бери-же, прекрасный царевичъ, сокровище, которое ты пріобрѣлъ, какъ награду!

По слову отца дѣвушка встала съ своего мѣста, взяла вѣнокъ изъ цвѣтовъ могры, опустила черно-золотое покрывало на лобъ и, гордо пройдя мимо всѣхъ юношей, приблизилась къ Сиддартхѣ, краса котораго, какъ будто, пріобрѣла теперь новый блескъ отъ близости чернаго коня, покорно склонявшаго гордую шею подъ его рукою. Она смиренно поклонилась царевичу и открыла передъ нимъ лице свое, сіявшее радостною любовью; на шею его она надѣла свой душистый вѣнокъ, на грудь его она склонила свою прелестную голову и, опустясь къ ногамъ его, произнесла съ горделивою радостью:

-- Возьми меня царевичъ, я твоя!

И весь народъ ликовалъ, когда они пошли вмѣстѣ, рука объ руку съ сердцами, бьющимися взаимною любовью. Черно-золотое покрывало ея было вновь опущено на лицо.

Значительное время миновало съ тѣхъ поръ, и когда Сиддартху спрашивали обо всемъ, и между прочимъ почему у нея было это черно-золотое покрывало и почему шла она такою гордою поступью, то почитаемый всѣми, онъ отвѣчалъ:

Мнѣ это было неизвѣстнымъ, хотя казалось на половину извѣстнымъ: колесо рожденія и смерти обращается и вмѣстѣ съ тѣмъ возвращаются давно прошедшія событія и мысли, возрождаются давно погребенныя жизни. Я вспоминаю теперь, что миріады лѣтъ тому назадъ, я, въ видѣ тигра, рыскалъ по лѣсамъ Гималайскихъ горъ вмѣстѣ съ подобными мнѣ полосатыми звѣрями. Я прятался въ травѣ и блестящими глазами слѣдилъ за стадами, которыя паслись около моего убѣжища и приближались ко мнѣ, а ночью, при звѣздахъ, я рыскалъ за добычей дикій, ненасытный, вынюхивая слѣды людей и звѣрей. Среди животныхъ, съ которыми я сходился въ то время, я встрѣтилъ гдѣ-то въ глубокомъ болотѣ или лѣсномъ тростникѣ тигрицу, самую красивую изъ всѣхъ самокъ, изъ-за которыхъ бьются самцы. У нея была черпая шкура съ золотыми полосами, какъ то покрывало, которое Ясодхара надѣла на меня. У насъ въ лѣсу велись ожесточенныя битвы зубами и когтями, а гордая тигрица ложал? и смотрѣла, какъ мы терзали другъ друга изъ-за обладанія ею. И я помню, какъ, наконецъ, она, мурлыча, прошла мимо царей лѣса, побѣжденныхъ мною, ласково облизала мои вздымавшіяся отъ усталости бедра и гордо послѣдовала за мною въ чащу. Колесо рожденія и смерти вѣчно обращается сверху внизъ, снизу вверхъ...

Сиддартха и Ясодхара поселились въ великолѣпномъ дворцѣ, равнаго которому не было на землѣ. Среди обширныхъ парковъ дворца возвышался зеленый холмъ, подножіе котораго омывалъ потокъ Рохини, бѣгущій со склоновъ Гималаевъ и несущій свою дань въ воды Ганга. На югѣ рощи тамариндовъ и гряды густо разросшихся небесно-голубыхъ цвѣтовъ отдѣляли эту мѣстность отъ всего остальнаго міра, такъ что городской шумъ долеталъ туда, какъ легкое жужжаніе пчелъ въ кустахъ. На сѣверѣ тянулись дѣвственные уступы могучихъ Гималаевъ: они большими террасами возвышались въ поднебесье, неприступные, безконечные, волшебные; ихъ обширныя плоскогорья, ихъ гребни и скалы, утесы, зеленые склоны, снѣжныя вершины, ущелья и пропасти, вели восходящую мысль все выше и выше, ярка она, какъ будто, достигала неба и молча бесѣдовала съ богами. Ниже области снѣговъ тянулись темные лѣса, закутанные пеленою облаковъ, прорѣзанные бѣшеными водопадами, еще ниже зеленѣли рощи палисандровыхъ и хвойныхъ деревьевъ, гдѣ эхо повторяло крикъ фазановъ, ревъ пантеръ, тойотъ дикихъ барановъ и крики орловъ, кружащихся въ воздухѣ. Еще ниже разстилалась цвѣтущая равнина, какъ роскошный молитвенный коверъ передъ этимъ божественнымъ алтаремъ. Прямо противъ этой панорамы строители воздвигли на вершинѣ холма роскошный дворецъ; съ каждой стороны его возвышались башни, кругомъ шла колоннада, а на столбахъ его были высѣчены сказанія древнихъ временъ.


-----


Второй эпизодъ является поворотнымъ пунктомъ поэмы. Царевичъ достигъ того, что люди называютъ высшимъ счастьемъ. Далѣе идетъ великолѣпная поэма любви среди роскошныхъ дворцовъ и волшебныхъ садовъ. Но въ тоже время яснѣе и яснѣе выступаетъ основной мотивъ поэмы -- печаль при мысли о смерти, печаль при видѣ вѣчнаго страданія живыхъ существъ. У Сиддартхи не было другого горя, "кромѣ печали быть человѣкомъ". И вотъ онъ оставилъ и молодую жену, и свое царство, и въ тихую индійскую ночь ушелъ розыскивать тайну. Необычайно трогательна эта сцена прощанія съ спящею женою; она принадлежитъ къ одному изъ лучшихъ мѣстъ всей поэмы. Но еще выше, еще гуманнѣе та сцена, когда послѣ долгихъ лѣтъ скитанія, царевичъ возвращается въ свое царство и встрѣчается вновь съ своей женою.

Весь центръ поэмы -- та сцена, когда Сиддартха чуть не умеръ съ голода, отъ котораго спасла его скромная женщина, напоившая его молокомъ. Это соприкосновеніе философской м"ысли, дошедшей до высшихъ степеней сомнѣнія, и прозы обыденной, но радостной и мирной жизни, благодаря чему спало покрывало противорѣчій,-- составляетъ удивительную поэтическую концепцію, созданную индусскими легендами.

Еще разъ вѣрованіе о метапсихозѣ повторяется въ исполненной чудной поэзіи легендѣ о молодомъ купцѣ Рама, жившемъ на южномъ берегу Индіи, и егб женѣ Лукшми, ради спасенія жизни которой Рама отдалъ всѣ свои драгоцѣнности, заплативъ ими за небольшую порцію риса. Далѣе поэма принимаетъ уже отвлеченный философскій характеръ. На двухъ-трехъ страничкахъ ярко и рельефно излагается пантеистическое ученіе о вѣчной волѣ, безпрерывно творящей жизнь, затѣмъ идетъ все окутанное какимъ-то полумракомъ ученіе о кармѣ, о безпрерывномъ выдѣленіи итога пережитыхъ существованій, о законѣ любви. Конецъ поэмы есть вѣнецъ индусской философіи -- ученіе о нирванѣ.

Чтобы дать понятіе о той глубокой человѣчности, которою проникнута эта удивительная индусская легенда мы приведемъ въ заключеніе слова Сиддартхи, прозваннаго Татхагатой, о пути, ведущемъ къ совершенству: "Путь этотъ для всѣхъ открытъ, для всѣхъ легокъ и доступенъ; онъ ведетъ прямо къ миру и успокоенію. Многія тропинки ведутъ къ тѣмъ снѣжнымъ вершинамъ, вокругъ которыхъ вьются золотыя облака, путникъ можетъ достичь этого новаго міра, ступая или по крутизнамъ, или по отлогимъ скатамъ. Крѣпкія ноги могутъ отважиться идти по крутой, изрытой, опасной дорогѣ горнаго хребта; слабыя должны постепенно подниматься по извилистому пути, часто останавливаясь для отдыха". В. О -- въ.


"Восточное Обозрѣніе", No 23, 1890