Арцыбашев Михаил Петрович
Рассказ о великом знании

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 8.91*7  Ваша оценка:

  
  
   Михаил Петрович Арцыбашев
  
   Рассказ о великом знании
  
  ----------------------------------------------------------------------------
   Собрание сочинений в трех томах. Т. 3. М., Терра, 1994.
   OCR Бычков М.Н.
  ----------------------------------------------------------------------------
  
   I
  
   Был у меня один приятель, человек души уязвленной и ума исступленного.
   Был он весьма талантлив и не так еще давно написал книгу, вызвавшую
  большой и даже необыкновенный шум. Многие узрели в нем пророка, многие
  безнравственного мерзавца и только некоторые - человека глубочайшей иронии.
  Вряд ли не я один понял, что книга эта (кстати сказать, характера мрачного и
  даже нигилистического в глубочайшем смысле этого слова) была просто криком
  сердца измученного, души изверившейся, разума, смеющегося над самим собою.
   Я не вполне знаю его биографию. Известно только, что родился он где-то
  в захолустном городишке, в семье мелкого чиновника, детство провел
  болезненное и заброшенное, ибо матери лишился что-то очень рано и остался на
  руках няньки, совершенно простой бабы из солдаток, которая к тому же любила
  выпивать не в меру.
   Каким образом у него появилось это непомерное, можно сказать,
  трагическое самолюбие и мечты о власти необычайной, сказать трудно, принимая
  во внимание наследственность мелкого чиновника, бедность, заброшенность и
  воспитание няньки, солдатки и пьяницы.
   Не менее трудно определить, откуда явилась непобедимая пытливость ума;
  склонность к мечтаниям, незаурядная воля и талантливость натуры вообще.
   Надо сознаться, что мы еще очень далеки от проникновения в подлинные
  тайны человеческого я.
   Трудность же анализа даже для меня, человека... впрочем, это все
  равно... трудность анализа усугублялась тем, что он не любил и даже не умел
  рассказывать о себе. Как-то так выходило, что во всем его детстве не было
  ничего замечательнее любви к дворовым собакам и первой книги, прочитанной им
  лет семи от роду, а именно - сочинений Марка Твена.
   Несколько раз, правда, он рассказывал при мне один эпизод, случившийся
  в год смерти матери, когда ему было не больше двух лет, и рассказывал даже с
  большим удовольствием... Но я никак не мог понять, чем замечателен этот
  случай и какие выводы на нем можно построить.
   Желая быть объективным, однако, эпизод этот воспроизведу, хотя,
  повторяю, не вижу в нем ничего достопримечательного.
   Дело было так: в яркий солнечный день мальчик этот, двух лет от роду,
  сидел где-то на дворе и мыл в луже свои собственные штанишки; жил же в их
  дворе какой-то отставной и выживший из ума профессор, длинный и сухой немец,
  всегда ходивший в длиннейшем черном сюртуке; оный немец наткнулся на
  мальчика и спросил его:
   - Что ты делаешь? Малшик, маленький малшик?
   На это мальчик весьма рассудительно и солидно объяснил, что моет он
  свои штанишки, так как мамы у него нет, и если он сам о себе не заботится,
  то так и будет ходить в грязных штанишках.
   Тогда немец тяжко вздохнул, кряхтя полез в задний карман своего
  бесконечного сюртука, вытащил длинный фуляровый красного цвета платок и
  приложил к глазам. Потом погладил мальчика по голове, сказал:
   - Бедный малшик!
   И отошел...
   Вот и весь эпизод! И я, ей-Богу, не понимаю, какой может быть в нем
  особый смысл, чтобы рассказывать его с таким многозначительным наслаждением.
   О последующей его жизни знаю уже совсем мало. Знаю только, что гимназии
  он не кончил, шалуном и драчуном был отъявленным, с явным стремлением вечно
  быть вождем, чем главным образом и объяснялись все его выходки, иногда для
  детского возраста даже и совсем нелепые.
   Так, например, будучи в пятом, кажется, классе, идя однажды ночью по
  полю, усмотрел он огромную вывеску с надписью: место для свалки навоза.
  Немедленно отодрал он огромную доску от столба, с величайшим трудом притащил
  в город и прибил на воротах городского кладбища... Зачем?.. Неизвестно!..
   По выходе из гимназии куда-то отправился учиться живописи, где-то
  голодал, едва не сделался шулером, зарабатывал на жизнь, рисуя увеличенные
  портреты и карикатуры в уличных листках, и вдруг неожиданно всплыл на верха
  литературы и весьма скоро стал известен у нас, а после своей пресловутой
  книги, с идеей которой я совершенно не согласен, прогремел даже и за
  границей.
   Был он всегда меланхоличен и замкнут, хотя и высказывался весьма
  откровенно. Думаю, однако, что откровенность была только кажущаяся, а самое
  главное, без чего все остается ложью, он всегда таил.
   Когда я с ним познакомился, был он в угаре увлечения женщинами. Был же
  он сладострастен несомненно. Глупые женщины льнули к нему со всех сторон,
  прельщенные его известностью и некоторой оригинальностью манер и внешности,
  и брал он их всех без разбора, даже до странности.
   После нескольких лет форменного распутства вдруг объявился
  женоненавистником и даже стал жесток, хотя и не без странностей: явно
  презирая женщин, умилялся каждой милой женской черте, явно издеваясь над
  ними, был иногда излишне даже мягок и жалостлив до сентиментальности.
   Впрочем, в этой сентиментальности было нечто, что наблюдается у
  закоренелых и хладнокровных убийц, которые, вырезав на своем веку десятки
  людей, вдруг сюсюкают над каким-нибудь слюнявым младенцем или шелудивым
  щенком.
   Вот и все, что я могу сказать о нем.
   К тому же времени, от которого хочу начать рассказ о его странном и
  страшном конце, вдруг явилась у него потребность одиночества, и, уехав в
  глухую провинцию, поселился он в уединенной барской усадьбе, в которой даже
  и мебели порядочной не было.
   Туда-то по некоторым обстоятельствам, о которых, как о не идущих к
  делу, распространяться не буду, приехал к нему и я.
  
   II
  
   Усадьба была окружена глухим сосновым лесом, в котором еще сохранились
  следы бывшего когда-то парка и кое-где еще попадались разбитые амуры и
  Венеры без носов.
   По ночам во тьме, когда начинали шуметь сосны и казалось, что
  обезображенные Венеры и амуры движутся в темноте, бывало прямо-таки жутко.
   Комнаты были обширны, но обставлены самыми плачевными остатками мебели,
  так что в зале, например, стоял всего-навсего один древнейший зеленый
  штофный диван, из которого крысы повытаскивали всю набивку и который иногда
  даже безо всякой видимой причины начинал звенеть всеми своими
  многочисленными пружинами.
   Спали мы в разных концах дома, перед сном же обычно сходились в
  столовой, ужинали и спорили о вопросах чисто философских, причем он заявлял
  себя реалистом чистейшей воды, хотя тайн и не отрицал и узок не был.
  Материалистом я бы его не назвал, ибо материалист ограничен и все знает, и
  все объясняет, а он допускал неограниченность тайн и возможность
  невозможнейшего.
   Думаю, что могу прямо перейти к той непонятной ночи, которую попытаюсь
  объяснить только в конце, а пока предоставлю принимать, как угодно.
   Перед этим несколько дней он был очень задумчив и раздражителен, а в
  этот вечер мы много спорили и, между прочим, коснулись вопроса об удивлении.
  Я утверждал, что ничему удивляться не могу, ибо и самое невозможное
  возможно, и что бы я ни узнал и ни увидел, хотя бы и самого черта, приму как
  факт, доселе мне не известный, но вытекший из законов, несомненно
  существующих.
   Вот тут-то меня поразила его улыбка. Он улыбнулся так, как будто ловил
  меня на слове.
   - Итак, вы ничему не способны удивиться?
   - Конечно!
   - Но в таком случае вы и ужаснуться не можете?
   - Да. Я могу испугаться явной опасности, но не непонятного, как бы ни
  было оно странно.
   Тогда он закивал головой с явным, но совершенно не понятным мне в ту
  минуту удовольствием и как-то уж очень скоро распрощался и ушел к себе.
   Я лег на кровать одетый, начал было читать, но незаметно уснул, забыв
  даже погасить лампу.
   Спал я, должно быть, недолго и проснулся от неопределенного ощущения
  какого-то беспокойства.
   Когда я открыл глаза, он стоял в ногах моей кровати и, заметив, что я
  не сплю, сказал:
   - Я хотел попросить вас встать и пойти со мною.
   Я встал, несколько встревожившись: от такого человека можно было
  ожидать всевозможных неожиданностей. К тому же лицо его меня поразило.
   Было оно чрезвычайно бледно, с синими кругами под глазами, но в то же
  время странно восторженно. Почему-то мне пришло в голову, что такое
  замученное и восторженное лицо должно быть у какого-нибудь алхимика, до
  смертельной усталости просидевшего всю жизнь над труднейшими и опаснейшими
  изысканиями, когда вдруг видит он, что вслед за последним усилием уже близко
  величайшее и вожделенное открытие.
   Я тотчас же встал и последовал за ним, мгновенно почему-то решив ничего
  не спрашивать и приготовиться ко всему.
  
   III
  
   Еще из коридора увидел я, что дверь в зал, обычно темный, освещена
  странным зеленоватым светом.
   - Что это значит? - невольно вырвалось у меня, но он не ответил и
  поспешно прошел вперед.
   Я вошел за ним.
   И вот тут-то увидел я нечто весьма странное и даже совершенно
  непонятное.
   Весь этот пустой и унылый зал был освещен мутным зеленым и как бы
  студенистым светом от высоких четырех подсвечников, стоящих по всем углам.
   В их свете было нечто противное, мертвое и даже как бы разлагающееся.
  Взглянув на его лицо, я заметил, что и оно, благодаря освещению, приняло вид
  трупа. Помню, что с отвращением необъяснимым подумал, что, вероятно, и у
  меня такое же лицо.
   Однако, почему-то не говоря ни слова, я сел на зеленый диван, едва не
  чихнув от поднявшейся пыли и невольно вздрогнув от жалобного звона всех его
  проржавевших пружин.
   Какое-то странное раздражение охватило меня. Мне вдруг стало все
  противно, ненужно и совершенно нелепо. Но в то же время не хотелось ничего
  говорить и спрашивать, и, с величайшим омерзением стиснув зубы, я решил
  сидеть и молчать, какие бы глупости ни вздумал он выкинуть.
   О своих личных дальнейших ощущениях ничего не могу сказать
  определенного, ибо и помню все смутно. В последующее время у меня было такое
  ощущение, как у человека, который, проснувшись, помнит, что видел какой-то
  скверный и страшный сон, но совершенно не может вспомнить, что именно.
   Я передам только то, что видел, прибавив, что помню отлично, как
  чувство невыносимого отвращения не оставляло меня все время, иногда доходя
  даже до положительной тошноты.
   Как только я сел и замолкли застонавшие пружины, он встал посреди зала
  и поднял руку, как бы призывая к вниманию. Жест показался мне театральным и
  противным, как и все остальное, но лицо его я рассмотрел хорошо: оно было
  полно восторга неизъяснимого, близкого к безумию, и глаза его блестели
  лихорадочно.
   И как только он поднял руку, сейчас же ярче вспыхнул зеленый свет, и
  заметил я, что как бы малые зеленые огоньки пробежали вдоль его поднятой
  руки. Мне послышалось, что сосны кругом дома зашумели усиленно и жалобно,
  как бы предостерегая.
   И вместе с тем увидел я, что в углу, за каждым светильником появилось
  нечто... Было это неопределенно, подобно туманным фигурам весьма высоким и
  тощим, но колебалось, как водоросли в воде, и расплывалось во все стороны.
   И я услышал его голос, восторженный, надорванный напряжением
  неимоверным:
   - Я готов!
   В ту же минуту заметил я, что на подоконнике огромного, наглухо
  запертого венецианского окна что-то появилось.
   Сосны зашумели еще протяжнее и жалобнее.
   На окне сидело нечто чрезвычайно неопределенное... Как бы огромное
  студенистое и зеленоватое брюхо, с весьма отчетливо видимым пупком. Ясно был
  виден этот пупок и жирные складки, свисавшие с подоконника. Но выше едва
  намечалось, то выступая, то совсем выпадая, некое лицо. Черт его я не мог
  разобрать, несмотря на все усилия. К тому же тошнота поднялась к самому
  горлу и, помню, я с большим спокойствием подумал:
   "Надо бы касторки принять!"
   Между тем зеленый свет то разгорался, то погасал; зеленые тени по углам
  за светильниками колебались, растягивались, выступали и пропадали; то ярче,
  то призрачнее намечалось огромное надутое чрево на окне. Временами оно
  блестело от жира и было мясисто, временами делалось как бы прозрачно и
  сквозь него ясно были видны переплеты окна. Сосны шумели, и слышно было, как
  старая ель под самым окном мучительно скрипела.
   Я ровно ничего не понимал. Тишина стояла в пустом зале мертвая. Но в то
  же время каким-то внутренним слухом в глубоком молчании воспринимал я как бы
  разговор двух голосов.
   И вдруг понял, что присутствую при церемонии продажи души черту и что
  отвратительное брюхо на окне и есть черт.
   Помню, что я не удивился, не испугался, принял это, как нечто самое
  естественное и возможное. Но сознание какой-то страшной роковой ошибки,
  полной ненужности и отвращения стало даже как бы нестерпимой грустью.
   - Ты хочешь знать? - спрашивал некто, как бы из всех углов. Но великое
  знание умножает скорбь, и печаль - удел мудрого!
   - Знаю... хочу! - отвечал человеческий голос, восторженный и отчаянный.
   Светильники вспыхнули ярче, брюхо на окне выступило отчетливо, голо и
  нагло, лоснясь от жира.
   - Ты не вынесешь всезнания, ты - человек! - повторил голос.
   - Знаю, хочу! - ответил другой среди полного безмолвия еще
  исступленнее.
   Сосны зашумели как бы с воплем и стенанием.
   - Ты погибнешь! - сказала тишина.
   - Знаю... хочу! - в третий раз услышал я голос, и это был уже не тот
  голос: это был мертвенный, как бы смертельно усталый шепот. Глубочайшее
  равнодушие звучало в нем.
   Ярко вспыхнули светильники; над тенями в углах выглянули какие-то
  отвратительные ужасные лица; голо и страшно выступило на подоконнике
  массивное чрево, сотрясшееся от смеха. И над ним на одно мгновение
  показалось лицо красоты поразительной, блеска нестерпимого. Мне почудилось,
  что было это лицо прекраснейшей из женщин в соблазнительной и страшной
  красоте...
   Я вскочил, сам не зная почему... Мне еще показалось, что прекрасное
  сладострастное лицо женщины выразило скорбь неутолимую и жалость почти
  любовную.
   Но вдруг мрак и тишина охватили меня.
   Молча, с душой потрясенной, я ощупью выбрался из зала. Ужас бессмыслия
  стоял за моей спиной.
   В комнате моей по-прежнему горела лампа. Подушка была измята моей
  головой, книга лежала поверх одеяла. Все было так просто, обычно и мило. Я
  бросился лицом вниз на кровать и почувствовал, что тоска рвет мое сердце.
  Мгновенно лицо мое стало мокро. Я плакал, рвал на себе волосы, бился лицом о
  подушку... Я чувствовал, что Нечто великое умерло сейчас, и я не могу
  никогда, никогда поправить какой-то ужасной ошибки...
  
   IV
  
   Я проснулся поздно и не мог понять, что со мной. Проснулся одетый, с
  сознанием чего-то ужасного, но не мог осознать, сон или явь было то, что я
  видел ночью.
   Кое-как умывшись, я вышел на террасу.
   День был бледный и пасмурный. Небо было бело и неприветливо. Холодный
  ветер гнал между соснами мелкую сухую пыль и кружил прошлогодними листьями.
  Странная пустота и тишина были вокруг.
   Страшное сознание полного одиночества в мертвом пустом лесу охватило
  меня. Я крикнул его имя и испугался собственного голоса. Он прозвучал слабо,
  и никто не ответил ему. Впервые я почувствовал так ясно, что громаден и
  безграничен мир, и я один - пылинка, которую ветер кружит среди мертвых
  сосен.
   В страшной тоске я сбежал с крыльца и бросился искать. Я стучал по
  соснам, кричал, звал, ругался, просил... Я готов был плакать, чтобы только
  показалось живое лицо.
   И вдруг увидел его.
   Он шел среди сосен и смотрел прямо на меня, Я как-то не заметил, был ли
  он одет иди наг, я видел только как бы идущее по воздуху отделенное от всего
  мира его лицо.
   Я бросился к нему и стал в ужасе.
   Мертвое, совершенно остекленевшее лицо бледно и медленно проплыло мимо
  меня. Еще увидел я его глаза: в них было мертвое равнодушие... Ни тоски, ни
  страха, ни боли, ни отчаяния, ни одного человеческого чувства не было в их
  прозрачной, как бы всевидящей и ничего не отражающей глубине. Они показались
  мне совершенно пустыми, эти человеческие глаза!
   Он прошел мимо и скрылся среди сосен. Я остался на месте в тупом и
  бледном забытьи. Сосны высоко стояли кругом, ветер крутил мелкую сухую пыль
  и листочки прошлогодней травы. Белое небо слепо и равнодушно стояло высоко
  вверху, недосягаемое и пустое.
   И вдруг страшное бешенство охватило меня. Я весь затрясся.
   "Он знает все!" - вдруг нелепо пронеслось у меня в голове, и ужас этого
  всезнания оледенил меня. Я почувствовал, что должен бежать, должен во что бы
  то ни стало найти его, убить, уничтожить, растоптать ногами, как ядовитую
  гадину.
   В ярости и дрожи ужаса я сорвался с места и побежал. Я бегал среди
  сосен, за домом, в поле, пробежал все комнаты, через зал, где унылым звоном
  откликнулись на мой иступленный бег все пружины старого дивана... Я рыскал,
  как зверь, как сумасшедший, и думал в бешенстве только о том, что я не найду
  его, и он останется жить... Он, с этими пустыми глазами!
   Помню, что пробегая через свою комнату, я бессознательно схватил
  тяжелый стальной штатив от своего фотографического аппарата.
   И я нашел его....
   За сарайчиком для дров было у нас отхожее место...
   Простая, неглубокая зловонная яма, через которую была перекинута
  доска...
   Он был там: он стал на колени, прилег грудью на край ямы и погрузил
  голову в зловонные нечистоты...
   Он был совершенно мертв!
  
   V
  
   Конечно... Все это был сон!.. Но он действительно покончил жизнь таким
  странным и непристойным образом. Он даже и здесь, очевидно, стремился к
  своеобразной оригинальности!
   Теперь вспоминая его, я вижу ясно, что это был деспот, свою прекрасную
  душу и громадный ум отдавший в жертву неутолимому стремлению к мировой
  власти!
   И к тому же, как все деспоты, он был позер, гнавшийся даже в последнюю
  минуту за исключительной оригинальностью!
   Все же ночное я видел во сне. Его навеял мне наш последний разговор и
  та инстинктивная тоска, которую чувствует все живое при приближении смерти,
  которая заставляет собак выть перед покойником.
   Несомненно, что в эту ночь он обдумывал свое самоубийство, а я
  чувствовал это.
   Чем была вызвана его позорная, малодушная смерть?.. Не знаю...
  Возможно, в конце концов, что он был просто ненормален.
   Странности в нем всегда замечались.

Оценка: 8.91*7  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru