Апушкин Владимир Александрович
Мищенко

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Текст издания: Санкт-Петербург, 1908.

  

В. А. Апушкинъ.

МИЩЕНКО.
Изъ воспоминаній о Русско-Японской войнѣ.

СЪ РИСУНКАМИ.

Издалъ В. Березовскій
КОМИССІОНЕРЪ ВОЕННО-УЧЕБНЫХЪ ЗАВЕДЕНІЙ. С.-Петербургъ, Колокольная ул., домъ No 14.
1908.

  

ОГЛАВЛЕНІЕ.

   Вмѣсто введенія: По дорогѣ въ отрядъ.-- Первыя впечатлѣнія
   Глава I. Боевая служба отряда. Отъ начала войны до переправы черезъ Ялу
   " II. Отъ Ялу до Сюяна
   " III. Отъ Сюяна до Сахотана
   " IV. 10 іюня 1904 г.-- Катастрофа въ Сяньдею
   " V. Первый день Сахотанскаго боя
   " VI. На бивакѣ
   " VII. 11 іюня.-- День отдыха
   " VIII. 12 іюня.-- На бивакѣ у Мугуи
   " IX. 13 іюня.-- Второй день Сахотанскаго боя
   " X. 14 іюня.-- Третій день Сахотанскаго боя
   " XI. 15 іюня.-- Конецъ Сахотанскаго эпизода
   " XII. Слава славнымъ
   " XIII. Въ дни затишья на Шахэ
   " XIV. Кто онъ?

[]

   "Научная, теоретическая подготовка въ нашемъ военномъ дѣлѣ, конечно, много значитъ, но если нѣтъ желанія и стремленія драться, и драться, какъ бы ни пришлось,-- цѣны не имѣетъ; ну, а со слабой подготовкой, но съ сердцемъ, преисполненнымъ жаждою схватки, съ душою, проникнутою чувствомъ долга,-- сдѣлать можно много"...

Мищенко.

  
   Я не имѣю въ виду писать ни біографіи генерала Мищенко, хотя она очень характерна для пониманія того, какъ умѣютъ у насъ разгадывать, понимать и оцѣнивать людей,-- ни исторіи боевыхъ подвиговъ отряда, звавшагося его именемъ на театрѣ войны, за все время кампаніи... Для первой еще не настало время, для второй нужны документы, всей полнотой которыхъ я не обладаю. Я хочу здѣсь подѣлиться лишь воспоминаніями о томъ, чему я былъ очевидцемъ, о чемъ слышалъ непосредственно отъ участниковъ и что связано съ именемъ генерала, этого безспорнаго героя минувшей войны, вышедшаго съ незапятнанной репутаціей, съ непомраченной славой изъ тѣхъ тяжелыхъ испытаній, которыя столь обильно посылала судьба его отряду и всей нашей арміи въ теченіе всей роковой для насъ войны съ Японіей. И я льщу себя надеждой, что въ нихъ читатель найдетъ ключъ къ разгадкѣ того обаянія, которымъ Мищенко пользовался въ арміи, и той популярности, которую онъ пріобрѣлъ себѣ во всѣхъ слояхъ русскаго народа, ставъ воистину народнымъ героемъ. Я покажу его, какимъ видѣлъ въ дни войны,-- и на боевомъ полѣ, и на бивакѣ.
   Это одно изъ немногихъ свѣтлыхъ воспоминаній недавняго мрачнаго прошлаго.
   И воспоминаній бодрящихъ, говорящихъ о томъ, что "есть еще порохъ въ нашихъ пороховницахъ", не изжита еще боевая сила русскаго народа, не изсякла еще исконная доблесть русскаго солдата и офицера и что "плохи" они были тамъ, гдѣ были плохи ихъ начальники...

В. А.

   5 августа 1904 г./20 апрѣля 1907 г.
  
   Ляоянъ -- Спб.
  

ВМѢСТО ВВЕДЕНІЯ.

По дорогѣ въ отрядъ.-- Первыя впечатлѣнія.

   Я прибылъ къ арміи въ то время, когда система "терпѣнія" начала уже входить въ свою силу и проявилась рядомъ кровавыхъ событій. Мы "стерпѣли" уже Тюренченъ, "стерпѣли" высадку на Квантунъ японскихъ армій и потерю Цзиньчжоужской позиціи, отрѣзавшую насъ отъ Портъ-Артура,-- "стерпѣли", наконецъ, и Вафангоу, эту робкую, ученическую попытку наступленія, чтобы протянуть руку помощи осажденнымъ товарищамъ... И теперь мы терпѣливо ждали, что будетъ дальше дѣлать врагъ, отдавая въ его руки все болѣе и болѣе иниціативу дѣйствій.
   Для войскъ, вѣрившихъ еще въ своихъ вождей и въ свою силу, и оскорбленныхъ въ своей старой славѣ отступленіемъ предъ маленькимъ врагомъ и рядомъ неудачъ, наступило томительное затишье...
  
             Досадно было, боя ждали,
                       Ворчали старики:
             "Что жъ мы? На зимнія квартиры?
                       Не смѣютъ что ли командиры
             Чужіе изорвать мундиры
                       О русскіе штыки"?
  
   О томъ, въ какомъ душевномъ напряженіи, усугубленномъ неизвѣстностью, откуда и когда ждать врага, жили въ то время наши войска, свидѣтельствуетъ слѣдующій, еще кажется, не оглашенный, фактъ.
   Въ началѣ мая подпоручикъ 21-го Восточно-Сибирскаго стрѣлковаго полка Рѣзвый, "будучи увлеченъ идеей розыска японской арміи", самовольно ушелъ ее разыскивать вмѣстѣ съ своимъ вѣстовымъ, Иваномъ Дубиновымъ, и -- "пропалъ безъ вѣсти" {Рапортъ командира полка отъ 9 мая 1904 г. No 1816.}...
   Жить въ ожиданіи боя въ Ляоянѣ, въ области слуховъ о противникѣ, будничныхъ сплетенъ и дрязгъ, было томительно... Я пресытился ими въ Мукденѣ, гдѣ судьба заставила меня прожить почти двѣ недѣли... Хотѣлось скорѣе боевыхъ ощущеній, хотѣлось испытать себя, видѣть войска и подслушать біеніе ихъ сердца, чтобы знать, что сулитъ намъ грядущее. Хотѣлось, наконецъ, скорѣе увидѣть и врага, этого невѣдомаго, еще таинственнаго, маленькаго, но дерзкаго заморскаго пришельца.
   Но куда ѣхать? Гдѣ можно скорѣе всего осуществить эти наивныя, горячія желанія новичка?
   -- Если хотите скорѣе увидѣть войну и получить боевое крещеніе,-- отвѣчали мнѣ,-- поѣзжайте въ отрядъ генерала Мищенко. Тамъ каждый день дерутся.
   Отрядъ генерала Мищенко являлся, такимъ образомъ, уголкомъ той старой "Кульневской Россіи", гдѣ люди вѣчно жили среди поэзіи и ужасовъ войны. Онъ былъ передовымъ отрядомъ цѣлой Руси въ дни ея "худого мира" на Дальнемъ Востокѣ; на его долю пришелся первый выстрѣлъ въ Кореѣ и, ставъ передовымъ отрядомъ манчжурской арміи, онъ оставался имъ до конца войны. И если на долю его выпала львиная доля трудовъ и лишеній, то и львиная доля славы.
   Имя генерала Мищенко пользовалось въ арміи уже огромною популярностью. Его произносили съ уваженіемъ и любовью и не безъ гордости говорили:-- "я былъ въ отрядѣ Мищенко", "нашъ полкъ у Мищенко".
   Солдаты, тѣ въ каждомъ успѣхѣ готовы были видѣть руку этого храбраго и умно настойчиваго генерала. Позднѣе, на бивакѣ войскъ у Дашичао, я подслушалъ такой разговоръ.
   Передавались новости, схваченныя на лету, о потопленіи нашею владивостокскою эскадрою японскихъ транспортовъ "Садомару" и другихъ. По солдатской молвѣ, и это сдѣлалъ Мищенко, который "нигдѣ японцу спуска не даетъ" {Впослѣдствіи, когда я передавалъ генералу содержаніе этого солдатскаго разговора, онъ разсказалъ мнѣ, что получилъ письмо отъ маленькаго своего племянника.-- "Напиши, дорогой дядя, много ли вы взяли въ плѣнъ японскихъ кораблей"... спрашивалъ мальчуганъ, наслушавшійся и "во глубинѣ Россіи" разсказовъ о подвигахъ дяди.}.
   Конечно, я послушался добраго совѣта и первый свой визитъ рѣшился нанести ему. Къ тому же у меня находился и спутникъ, веселый и остроумный человѣкъ. Лѣтъ восемь или девять онъ былъ въ запасѣ, жилъ за границею, хозяйничалъ, служилъ и теперь, призванный въ ряды арміи, покидалъ все это легко и весело, мечтая объ одномъ -- скорѣе попасть въ бой.
   Но выбраться изъ Ляояна оказалось не такъ просто. Почтовый поѣздъ на югъ, съ которымъ мы рѣшили ѣхать, по расписанію долженъ былъ отойти около 5 часовъ дня. Прошелъ, однако, часъ, другой, третій, четвертый, весь вечеръ, вся ночь, а поѣзда съ сѣвера все не было. Мы провели безсонную, мучительную ночь, слоняясь по тѣсному, грязному ляоянскому вокзалу. Нѣсколько усталыхъ офицеровъ вынесли стулья на перронъ, не имѣвшій для публики ни одной скамейки, и спали тамъ сидя. Мы попробовали было послѣдовать ихъ примѣру, но это намъ не удалось -- сонъ не шелъ -- и мы рѣшили пойти въ товарный вагонъ, гдѣ, готовыя къ отправкѣ, стояли наши лошади. Но у лошадей не было сѣна, и намъ не на что было прилечь. Мы прикорнули на тормозной площадкѣ сосѣдняго товарнаго вагона, но не спали и четверти часа. Стукнулись буфера -- и вагоны куда-то покатили. Это были, конечно, обычные маневры, которые принято здѣсь дѣлать по ночамъ, но мы вовсе не желали очутиться на десятомъ запасномъ пути. Соскочивъ торопливо съ площадки, мы опять поплелись на вокзалъ, опять стали слоняться по его перрону, доказывая другъ другу, что "время -- деньги" только въ дни мира: опять стали требовать себѣ и не допивать стаканы безвкуснаго жидкаго чая и опять тревожить дежурнаго по станціи вопросами: "когда же мы заѣдемъ?!"
   Это случилось только на другой день, въ восемь часовъ утра 9 іюня, и понятно, что едва мы попали въ вагонъ, какъ пыльныя подушки дивана показались намъ обольстительно роскошными. Мы потянулись къ нимъ -- и черезъ мигъ уснули. Спали часовъ пять и проснулись, когда нашъ поѣздъ подходилъ къ Дашичао.
   Не знакомясь съ Дашичао, уже пріобрѣтавшимъ въ эти дни извѣстность и значеніе, какъ главная квартира дѣйствующей арміи, мы отправились отыскивать обозъ 1-го Читинскаго полка, чтобы узнать, есть ли тамъ "оказія" въ отрядъ Мищенко и когда она пойдетъ.
   Обозъ стоялъ на скатѣ высокой горы, у подножія которой лежитъ Дашичао; на вершинѣ ея былъ наблюдательный постъ и торчала сигнальная вѣха.
   Подъ "обозомъ" въ данномъ случаѣ не слѣдуетъ разумѣть повозокъ. Обозъ, это -- пунктъ, замѣняющій полку штабъ-квартиру, гдѣ на время выхода полка въ лагерный сборъ или на маневры остается офицеръ съ командами слабосильныхъ и мастеровыхъ.
   Такъ и тутъ. Въ палаткѣ жилъ офицеръ, и подъ его надзоръ собирались выписанные изъ госпиталей казаки и высланные изъ полка на отдыхъ слабосильные люди и лошади. Онъ исполнялъ разныя порученія полка -- получалъ, закупалъ и отправлялъ въ полкъ все, что на долю полка приходилось и что ему было нужно.
   "Обозъ" напомнилъ мнѣ лермонтовскія строки изъ "Валерика":
  
             Кругомъ бѣлѣются палатки;
             Казачьи тощія лошадки
             Стоятъ рядкомъ, повѣся носъ...
  
   Всюду груды ящиковъ и пачекъ прессованнаго сѣна. Казаки бродили по обозу, варили чай, спали, читали обрывки газетъ и справляли свои дѣлишки.
   Хозяина обоза въ палаткѣ не было, но на землѣ, подостлавъ подъ себя бурку, сладко спалъ другой офицеръ.-- Урядникъ объяснилъ намъ, что именно это "ихъ благородіе" что спитъ, и ѣдетъ въ полкъ сегодня. Это былъ полковой адъютантъ, подъесаулъ Иванъ Федоровичъ Шильниковъ.
   Жалко было намъ его будитъ, но дѣлать нечего.-- Казакъ потянулъ "его благородіе" за ногу, и оно сейчасъ же открыло глаза. Мы извинились, представились, познакомились и черезъ минуту намъ уже казалось, что съ Иваномъ Федоровичемъ мы были вѣкъ знакомы.
   Есть люди, до которыхъ поговорка о пудѣ соли не относится. Это хрустальной чистоты и искренности люди. Иванъ Федоровичъ Шильниковъ сразу показался намъ простымъ, искреннимъ человѣкомъ, деликатнымъ, хорошимъ товарищемъ, скромнымъ, но дѣльнымъ боевымъ офицеромъ -- и мы не ошиблись, ничего не взяли потомъ назадъ изъ этой характеристики и ничего къ ней не прибавили, такъ какъ ничего другого и не слыхали.
   Явился и хозяинъ обоза, гостепріимный сотникъ Измайловъ и, сдѣлавъ Ивану Федоровичу дружескій упрекъ за то, что тотъ не воспользовался его койкою, а спалъ на землѣ,-- сталъ готовить намъ чай въ черномъ отъ копоти большомъ мѣдномъ чайникѣ.
   Напившись чаю и узнавъ въ штабѣ арміи, гдѣ въ данный моментъ можетъ находиться отрядъ, постоянно двигающійся, постоянно мѣняющій мѣста своихъ стоянокъ, мы стали готовиться въ путь и выступили въ шесть часовъ вечера.
   Нашъ маленькій отрядецъ составляли: подъесаулъ И. Ф. Шильниковъ, корнетъ В. К. Шнеуръ, кадетъ хабаровскаго кадетскаго корпуса Миша Бодиско, бойкій, славный мальчуганъ, пріѣхавшій на каникулы въ армію къ отцу, чтобы "побывать на войнѣ", и потому не разстававшійся съ большою и тяжелою для его лѣтъ пѣхотною винтовкою, которую онъ таскалъ на ремнѣ за плечомъ и которая набивала ему его хрупкія дѣтскія плечи,-- я и шесть человѣкъ казаковъ.
   Двое изъ нихъ высланы были впередъ, какъ дозорные и вожатые.
   Мы шли не по дорогѣ, а напрямикъ, черезъ вспаханную и уже зазеленѣвшую равнину, къ высившимся впереди голубоватымъ горамъ.
   Вечеръ былъ чудесный, тихій, теплый,-- и Божій міръ былъ такъ хорошъ, что исчезало представленіе о войнѣ, и самому себѣ казалось страннымъ, что ѣдешь воевать, видѣть смерть другихъ и встрѣтить ее гдѣ-нибудь для себя.
   Мы пересѣкали обширную долину, замкнутую съ двухъ сторонъ цѣпями горъ,-- воздѣланную, зеленѣвшую, съ разбросанными тамъ и сямъ группами деревьевъ, отдѣльныхъ фанзъ и селеній.
   Тысячелѣтнимъ мирнымъ трудомъ вѣяло отъ этихъ полей) которыя теперь, по праву войны, безжалостно топтали наши кони. Длинный рядъ поколѣній хозяевъ этихъ полей утучнилъ ихъ почву своимъ потомъ при жизни и своимъ прахомъ по смерти. Объ этомъ молчаливо свидѣтельствуютъ передъ нами небольшіе холмики-могилки, осѣненные листвою нѣсколькихъ деревьевъ, а тамъ, гдѣ холмъ осѣлъ -- маленькіе каменные столбики и плиты.
   Мнѣ нравится этотъ китайскій народный обычай: погребать человѣка въ той землѣ, которую онъ воздѣлывалъ при своей жизни,-- отдать ей и по смерти всѣ свои соки, свою плоть и кровь. Онъ трогателенъ, этотъ обычай, онъ практиченъ, ибо создаетъ необычайную въ народѣ "крѣпость землѣ" -- идеальное единеніе съ нею человѣка.
   И вотъ мы добрались до горъ, втянулись въ лабиринтъ ихъ и кажется, что затеряемся въ немъ, въ этомъ хаосѣ голыхъ вершинъ, каменистыхъ глубокихъ ущелій и переваловъ, по которымъ узкой лентой вьется наша дорожка. На вершинѣ ихъ, въ благодарность ли чуждому намъ богу за благополучный путь, въ умилостивленіе ли его, кто-то настроилъ эти кумирни,-- маленькіе домики, похожіе подчасъ скорѣе на скворешники, изъ оконъ и дверей которыхъ выглядываетъ грубое, страшное лицо божества. Предъ нимъ маленькая чашечка, когда-то полная риса. Но рисъ растащили птицы, а вѣтеръ занесъ ее до краевъ сѣрой пылью.
   Мы выѣзжаемъ снова на равнину, минуемъ бивакъ пѣхотнаго полка,-- шумный, говорливый, полный жизни и движенія,-- минуемъ тихую китайскую деревню, въ которой все, кажется, вымерло, и снова втягиваемся въ широкое на этотъ разъ ущелье. День былъ близокъ къ концу -- и дали уже были неясны. Навстрѣчу намъ отъ сѣрой горы отдѣлилась фигура и, подойдя, приложила руку къ козырьку фуражки.
   -- Вы что тутъ подѣлываете?-- спрашиваемъ мы его, пожимая руку.
   -- Да вотъ стою здѣсь на заставѣ съ полуротою. Хунхузы, говорятъ, тутъ водятся. На-дняхъ семерыхъ нашихъ солдатъ на посту ночью вырѣзали. Ну, и поставили полуроту. Стою цѣлыя сутки. Скука. Одинъ. Съ солдатами наговорился, папиросы всѣ выкурилъ, не одолжитъ ли кто-нибудь изъ васъ? Приходится обирать проѣзжающихъ,-- говоритъ онъ, смѣясь.
   Ему сейчасъ же отсыпали десятка полтора.
   -- А вамъ не пора ли спустить часового внизъ?-- спрашиваетъ дѣловитый Иванъ Федоровичъ, кивая головой на часового, фигура котораго рѣзко проектировалась съ вершины сопки на фонѣ неба, тогда какъ подошва ея тонула уже въ сумракѣ.
   -- Да, пора. Теперь совсѣмъ смерклось.
   И поручикъ, слегка свистнувъ въ сторону часового, махнулъ ему рукою идти внизъ. Мы распрощались, пожелали ему спокойной ночи и поѣхали.
   Мракъ сгущался. Сливались въ одну сплошную стѣну очертанія безлѣсныхъ горъ, громоздившихся въ безпорядкѣ, безжизненныхъ, безмолвныхъ. Только топотъ нашихъ коней, только шумъ скатившагося изъ-подъ ногъ ихъ камня нарушаетъ тишину этой ночи въ горахъ. Мы подавлены ею, ѣдемъ гуськомъ и молчимъ. Каждый думаетъ про себя свою думу. Какъ загадочна жизнь человѣка! Какъ играетъ судьба имъ! Какіе неожиданные и прихотливые узоры вышиваютъ Парки, прядущія нить жизни по ея канвѣ! Кто могъ бы изъ насъ думать, что судьба заброситъ насъ въ глушь этихъ горъ, подъ это чуждое небо... Мы кажемся себѣ оторванными отъ всего міра, отъ всего, чѣмъ жили раньше -- семьи, родины, друзей, обычнаго труда... Оторваны настолько, что, что бы тамъ ни случилось, какъ ни нужна была бы нашимъ близкимъ наша помощь, мы безсильны помочь имъ... И они намъ также... И если завтра