Ан-Ский Семен Акимович
Народ о книге

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

С. А. А-НСКІЙ.

НАРОДЪ и КНИГА.
Опытъ характеристики народного читателя

СЪ ПРИЛОЖЕНІЕМЪ ОЧЕРКА
НАРОДЪ и ВОЙНА.

УНИВЕРСАЛЬНОЕ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО Л. А. СТОЛЯРЪ.
МОСКВА.-- MCMXIII.

  

Народъ о книгѣ.

ВВЕДЕНІЕ.

   Капитальный трудъ харьковскихъ учительницъ, явившійся первой серьезной попыткой непосредственнаго изученія духовныхъ запросовъ народнаго читателя, его отношенія къ печатному слову,-- перенесъ вопросъ о народной литературѣ изъ кабинета педагоговъ и издателей на судъ самаго народа, поставилъ его на почву правильнаго научнаго изслѣдованія. Помимо этого, оба тома "Что читать народу?", содержатъ такую массу интереснаго и цѣннаго матеріала, столько характерныхъ чертъ психологіи народнаго читателя, что положительно должны быть настольной книгой всякаго работающаго или собирающаго работать въ средѣ народа. Но, рядомъ съ этими большими достоинствами, трудъ харьковскихъ учительницъ, какъ уже было подробно указано въ предыдущихъ очеркахъ, страдаетъ и нѣкоторыми крупными недостатками, происшедшими, главнымъ образомъ, вслѣдствіе не совсѣмъ правильной и объективной постановки самаго опыта. И въ городской, и въ деревенской аудиторіяхъ X. Д. Алчевской книжки читались всегда людьми интеллигентными и читались, конечно, такъ, какъ не прочтетъ никакой народный читатель; помимо этого, при чтеніи сколько-нибудь сложныхъ по формѣ или содержанію художественныхъ произведеній, чтицы дѣлали вступленія, давали подробныя объясненія не только словъ и выраженій, но и литературныхъ формъ и типовъ, что значительно способствовало пониманію такихъ произведеній, которыя въ самостоятельномъ народномъ чтеніи оказались бы непонятными. На это обратили нѣсколько разъ вниманіе сами слушатели: "А я отъ-це вамъ скажу, люде добре -- замѣтилъ Демьянъ:-- може де-хто изъ насъ и не понявъ-бы чого-нибудь, якъ-бы не таке читання. Ще-жъ треба судити, якимъ гласомъ прочитано. Вони такъ читаютъ, якъ казку кажутъ, ніби (будто) й не зъ книги!" (T. II, 127). Все это отнимало у опыта характеръ прототипа самостоятельнаго чтенія народныхъ грамотѣевъ. Съ другой стороны, то обстоятельство что книжки читались человѣкомъ иной среды, иного уровня развитія, да еще женщиной, да еще учительницей -- должно было сильно отразиться на отношеніи слушателей къ читаемому, должно было заставить ихъ быть сдержанными, а иногда и неискренними въ своихъ отзывахъ и разсужденіяхъ.
   Живя въ теченіе довольно долгаго времени въ средѣ крестьянъ и рабочихъ-шахтеровъ (Екатеринослав. губ.), а затѣмъ городскихъ черно-рабочихъ (преимущественно "босяковъ") то въ качествѣ учителя, то простого рабочаго, я имѣлъ возможность путемъ довольно обширнаго и систематическаго опыта чтеній нѣсколькихъ сотъ народныхъ книжекъ передъ крестьянской и рабочей аудиторіей провѣрить выводы харьковскихъ учительницъ.
   Обстоятельства благопріятствовали мнѣ въ томъ смыслѣ, что я имѣлъ полную возможность приблизить мои чтенія къ типу самостоятельныхъ народныхъ чтеній. Пребывая въ тѣхъ же условіяхъ жизни и труда, что мои слушатели, я нисколько не стѣснялъ ихъ своимъ присутствіемъ, не мѣшалъ имъ высказываться откровенно и свободно, въ свойственныхъ имъ выраженіяхъ какъ о читаемыхъ книжкахъ, такъ объ ихъ герояхъ, людяхъ другихъ сословій. Мое личное участіе въ чтеніи я старался ограничить до minimum'а. Не задавалъ вопросовъ, не давалъ -- по крайней мѣрѣ, во время самаго чтенія -- никакихъ объясненій, не вмѣшивался въ разсужденія, не останавливалъ постороннихъ разговоровъ, когда ими прерывалось чтеніе. Выборъ книжекъ я, обыкновенно, предоставлялъ слушателямъ, а если между ними оказывался достаточно грамотный, то представлялъ ему читать {Такого рода публичныя чтенія сдѣлались въ послѣднее время самымъ обычнымъ явленіемъ въ деревнѣ. Вотъ что пишутъ изъ Полтавской губерніи: "Преобладаетъ больше чтеніе "куткомъ", вслухъ для домашнихъ и постороннихъ слушателей". "Въ нѣкоторыхъ селахъ",-- пишетъ священникъ изъ Гадячскаго уѣзда,-- сильно развито чтеніе на улицахъ. Хорошая погода; выйдутъ на улицу, усядутся на корточки, иные улягутся -- и идетъ у нихъ чтеніе. Одинъ читаетъ, а тѣ его слушаютъ, слушаютъ! Будто таинственное что происходитъ. Сколько вниманія у слушающихъ, сколько воодушевленія у читающаго!" Собираются для такого чтенія больше своими семьями, но иногда набирается народу 20, 30 и даже 50 человѣкъ.
   Во многихъ мѣстахъ за послѣдніе годы появились даже платные чтецы, которые со своей книжкой или газетой ходятъ по базарамъ или по чайнымъ и читаютъ неграмотному люду -- и получаютъ за свой трудъ доброхотное даяніе. Свѣдѣнія о такихъ чтецахъ собиралъ Н. А. Рубакинъ.
   Въ гор. Екатеринославлѣ въ одной изъ чайныхъ попечительства трезвости, которая находится на базарѣ и всегда полна народомъ, каждый день являлся какой-то босякъ, который превосходно читалъ вслухъ,.книжки" и такимъ путемъ зарабатывалъ себѣ деньги. Босякъ-чтецъ не только читаетъ книги вслухъ, но и самъ выбираетъ ихъ для своихъ слушателей, рѣшая самолично, какая книга имъ подходитъ и какая нѣтъ. Такіе же чтецы ходятъ по фабрикамъ и деревнямъ. Такимъ же "просвѣтительнымъ дѣломъ" занимаются иной разъ и рабочіе, которые, въ ожиданіи заработка, читаютъ книги вслухъ". (А. Николаевъ "Книга въ деревнѣ", 1907 г., стр. 23--4).}.
   Происходили чтенія обыкновенно такъ: въ деревнѣ -- по воскресеньямъ и праздникамъ -- днемъ и, наканунѣ ихъ, ночью; лѣтомъ, днемъ и въ хорошую погоду, на улицѣ, возлѣ сборни, зимою или, когда нельзя было на улицѣ, въ домѣ у какого-нибудь крестьянина. На рудникѣ чтенія происходили, главнымъ образамъ, по буднямъ, ночью, но окончаніи работы, въ казармѣ. По праздникамъ же, въ особенности, большимъ праздникамъ очень рѣдко удавалось читать на рудникѣ. Въ такіе дни не до книги было. Пьянствовали. И чѣмъ продолжительнѣе былъ праздникъ, тѣмъ сильнѣе было пьянство. Правда, подгулявшая казарма иногда требовала, и очень настойчиво, чтенія книжки ("Т-о-о-лько не божественной!"). Но такія чтенія обыкновенно на первой же страницѣ прерывались не менѣе настойчивымъ требованіемъ "выпить за компанію", на чемъ чтеніе и заканчивалось. За то въ будни, послѣ работы, шахтеры охотно просиживали по 4--5 часовъ, слушая чтеніе, и готовы были бы всю ночь просидѣть.
   Не смотря на то, что чтенія мои велись въ течете шести-семи лѣта (съ нѣкоторыми перерывами), мѣстная администрація даже не подозрѣвала о нихъ. Ни въ деревняхъ, ни на рудникахъ не нашлось ни одного человѣка, даже среди тѣхъ, которые косо поглядывали на мои чтенія, который донесъ бы о нихъ уряднику или становому. Впрочемъ, никому и не приходило на мысль смотрѣть на мои чтенія, какъ на организованныя чтенія, для которыхъ требуется разрѣшеніе. Они имѣли больше характеръ случайныхъ, самостоятельныхъ чтеній, при моемъ участіи. Тѣмъ не менѣе, когда при чтеніи въ деревнѣ, на улицѣ, возлѣ сборни, вдругъ раздавался колокольчикъ станового и я неожиданно уходилъ въ какую-нибудь хату, крестьяне не удивлялись этому. Раза два даже случилось, что меня предупреждали, что ожидается пріѣздъ начальства -- и чтеніе изъ-за этого откладывалось.
   Что касается уровня грамотности и развитія слушателей, то въ деревнѣ онъ былъ ниже средняго. Большинство было совершенно неграмотно. Среди шахтеровъ же и босяковъ былъ очень небольшой процентъ неграмотныхъ. Встрѣчались даже такіе, которые читали Пушкина, Гоголя, Тургенева, Некрасова.
  

I. Литература въ классификаціи народнаго читателя.

I.

   Народъ, какъ извѣстно, относится съ глубокимъ почтеніемъ къ печатному слову: "Напечатано -- значитъ, правда; напечатано,-- значить, справедливо". Такое отношеніе въ печатному слову сложилось у народа подъ вліяніемъ религіозной книги, которая первая проникла въ народную среду и цѣлые вѣка оставалась тамъ единственной, къ которой народъ относился и продолжаетъ относиться съ благоговѣніемъ и безусловнымъ довѣріемъ, какъ къ святынѣ.
   Съ конца XVIII-го столѣтія въ народную среду начали проникать и свѣтскія книги. Одновременно съ житіями святыхъ и другими религіозными книгами, офеня понесъ въ деревню и "Бову Королевича", и "Еруслана Лазаревича", и "Францыля", и "Милорда" и разныя другія сказки. Затѣмъ пошли рыцарскіе романы, завалявшіяся сантиментальныя повѣсти и самостоятельная стряпня лубочныхъ писателей. За неимѣніемъ лучшаго, народъ принялъ эту литературу, но онъ и оцѣнилъ ее по достоинству. Лубочную свѣтскую книжку онъ не призналъ даже книгой, оставивъ ей, независимо отъ содержанія, презрительное въ устахъ народа, названіе -- сказки.
   Этими двумя рѣзко противоположными опредѣленіями произведеній литературы народный читатель могъ довольствоваться лишь до тѣхъ поръ, пока онъ не зналъ иныхъ книгъ, кромѣ религіозныхъ, съ одной стороны, и свѣтскихъ, лубочныхъ, съ другой. Но едва только въ народную сроду начала проникать новая книга, изданная или составленная для народа людьми интеллигентнаго общества; книга, въ которой изображается реальная жизнь, большей частью, даже народная, съ ея горемъ и радостью, и подымаются вопросы моральнаго и соціальнаго характера, едва только народный читатель получилъ возможность хоть нѣсколько познакомиться съ этой книжкой,-- какъ онъ сразу выдѣлилъ ее въ особую категорію. Новая книжка, конечно, не религіозная: въ ней нѣтъ ни святыхъ, ни описанія чудесъ, ни славянскихъ изреченій, но и не сказка -- "брехня", не "басня", не пустое балагурство; она -- житейская книжка и имѣетъ свой интересъ, свое серьезное значеніе.
   Такимъ образомъ, у народа, которому совершенно неизвѣстны и непонятны наши многочисленныя дѣленія произведеній художественнаго творчества, самостоятельно выработалось дѣленіе извѣстной ему литературы на три отдѣла: 1) божественныя книжки, 2) "сказки", и 3) житейскія книжки. Посмотримъ, какіе запросы предъявляетъ народъ каждому изъ этихъ отдѣловъ.
  

II.

   Мнѣ лично рѣдко приходилось читать такія религіозныя книжки, которыя заранѣе были бы знакомы слушателямъ, какъ "божественныя". Это, однако, не помѣшало мнѣ замѣтить, что къ книжкамъ этой категоріи слушатели относились съ глубокимъ благоговѣніемъ, положительно, какъ къ святынѣ {Это отмѣчаютъ чутъ-ли не всѣ, писавшіе объ отношеніи народа къ книгѣ. "Божественная книжка въ глазахъ деревенскаго читателя,-- пишетъ, напр., Н. А. Рубининъ,-- окружена какъ бы ореоломъ. "Разъ ты пріобрѣлъ духовную книжку на собственныя средства, пишетъ одинъ, грамотѣй (Петерб. губ., Петергоф. уѣзда), ты совершилъ цѣль добродѣтели навсегда, не только для себя, но и для ближняго своего". Духовныя книжки хранятся у образовъ, свѣтскія же книжки, особенно такія, какихъ больше всего, т. е. лубочныя, такимъ почетомъ не пользуются". ("Этюды"... стр. 152).}. Это высказывалось и при чтеніи свѣтскихъ книжекъ. Такъ, напр., для понравившейся книжки не существовало болѣе высокой похвалы, какъ возведеніе ее въ разрядъ божественной; для добродѣтельныхъ героевъ не было высшей награды, какъ пріобщеніе ихъ къ лику святыхъ. Герои нѣкоторыхъ разсказовъ даже возводились въ санъ ангеловъ. Почти всѣ положительные персонажи наиболѣе понравившихся разсказовъ, отъ сапожника Семена (въ сказкѣ Толстого "Чѣмъ люди живы") до Дездемоны, были канонизированы слушателями. Если мнѣ рѣдко случалось самому предлагать слушателямъ чтеніе божественныхъ книжекъ, то случалось, что чтеніе какого-нибудь свѣтскаго разсказа, даже интереснаго, вдругъ прерывалось просьбой:
   -- А ты бъ лучше почиталъ намъ какую ни на есть божественную... "нашу" бы намъ почиталъ!..
   И при этомъ мнѣ протягивалась засаленная, истрепанная книжка, "Житіе святого", изданіе какой-нибудь "обители". И когда я начиналъ читать эту, въ большинствѣ случаевъ, безграмотную, варварскимъ языкомъ написанную книжку, слушатели слѣдили за моимъ чтеніемъ съ благоговѣніемъ, съ восторженной любовью, съ широко раскрытыми глазами и такою же широко раскрытою душей.
   Такъ относились къ "божественному чтенію" крестьяне {Особенно сильна привязанность къ религіозной книжкѣ, конечно, у стариковъ. Это привелось мнѣ лично неоднократно констатировать, это отмѣчаетъ и Н. Рубакинъ: "Въ 168 отвѣтахъ (на "Опытъ программы"), словомъ, почти во всѣхъ, которые содержатъ отвѣтъ на 78-й вопросъ, говорится, что старики больше любятъ читать книжки духовно-нравственнаго содержанія". И не только сами любятъ читать, но и заставляютъ дѣтей и молодежь читать эти книжки. ("Этюдъ", стр. 151).}. Шахтеры и "босяки", напротивъ, никогда сами не требовали религіозной книжки и сильно тяготились такимъ чтеніемъ, находили его неинтереснымъ. Но различіе между рабочими и крестьянами было только по отношенію въ чтенію, а не къ самой религіозной книжкѣ, къ которой и шахтеры, и босяки относились съ глубокимъ уваженіемъ. Самое ихъ нежеланіе слушать "божественное чтеніе", особенно когда они находились въ нетрезвомъ состояніи, большей частью мотивировалось именно несоотвѣтствіемъ между грѣховностью своей жизни и святостью религіозной книжки. Въ рабочей казармѣ при чтеніи свѣтскихъ книжекъ слушатели выражали свои мысли и впечатлѣнія, нисколько не стѣсняясь въ выраженіяхъ. При чтеніи же религіозной книжки никогда не раздавалось ни циничнаго слова, ни насмѣшки. Даже безобидное, но легкомысленное замѣчаніе встрѣчало осужденія. При чтеніи разсказа "Фабіола", изъ жизни первыхъ христіанъ, причисленнаго слушателями къ разряду "божественныхъ", какой-то шахтерикъ, разсматривая на обложкѣ изображеніе св. Цициліи, воскликнулъ:
   -- А красивая какая -- страсть!
   -- Васькѣ только бы красота, больше ему ничего не надо,-- отозвался съ насмѣшливымъ упрекомъ другой -- Тоже!-- воскликнулъ съ возмущеніемъ еще одинъ.-- Читаютъ божественное, а онъ все свое -- "кра-со-та!"
   Въ общемъ, отношеніе народа къ религіозной книжкѣ приблизительно такое же, какъ къ церковной проповѣди. Въ божественной книжкѣ народный читатель ищетъ моральнаго поученія, примѣра, нравственной поддержки; онъ, помимо того, ищетъ въ ней рѣшенія мучающихъ его вопросовъ моральнаго, а иногда и соціальнаго характера. Вмѣстѣ съ этимъ, онъ часто считаетъ самое чтеніе религіозной книжки богоугоднымъ и душеспасительнымъ дѣломъ, а въ книжкѣ видитъ нѣчто вродѣ талисмана, предохраняющаго отъ несчастій.
   Но, помимо всего этого, средній народный читатель находитъ въ "божественномъ чтеніи" особенное эстетическое удовольствіе. Слушая чужое или свое собственное заунывно-монотонное чтеніе, смутно улавливая значеніе полупонятныхъ, но несомнѣнно прекрасныхъ словъ, измученный трудомъ и заботами, темный и бѣдный человѣкъ проникается какимъ-то особенно-возвышеннымъ настроеніемъ. Божественное чтеніе превращается въ музыку, ласкающую слухъ, успокаивающую душу.
   Одинъ маленькій эпизодъ довольно ярко освѣтилъ мнѣ эту психологію истомленаго деревенскаго человѣка, ищущаго въ религіозной книгѣ отвѣта своему настроенію.
   Во время чтенія въ деревнѣ какой-то книжки, мимо нашей группы, расположившейся на улицѣ у "сборни", прошелъ низенькій, сгорбленный старичекъ.
   -- Дѣдъ Семенъ, куда идешь?-- остановилъ его кто-то.
   -- Въ "дворъ", землю братъ,-- отвѣтилъ старикъ дребезжащимъ голосомъ, какъ-то пытливо глядя на насъ своими слезящимися, моргающими глазами.
   -- Въ конторѣ никого нѣтъ,-- садись къ намъ, сказку послухаешь...
   Старикъ пожевалъ губами, нѣсколько секундъ смотрѣлъ на меня грустнымъ покорнымъ взглядомъ и тихо проговорилъ:
   -- Плакать хочется...
   Нижняя губа его задрожала, глаза покраснѣли,-- а онъ все не спускалъ съ меня своего добраго покорнаго взгляда.
   -- Дѣтки мрутъ... скотина падаетъ... хлѣба нѣтъ... А ты читаешь должно про смѣшное, чтобъ разсмѣшить. Какъ бы ты про Бога читалъ...
   И махнувъ рукой, добавилъ:
   -- Пусть молодые слухаютъ...
   И съ понурой головой тихо побрелъ въ "дворъ"...
  

III.

   Подъ словомъ "сказка" въ примѣненіи къ печатнымъ произведеніямъ, народъ понимаетъ совершенно не то, что мы понимаемъ подъ этимъ словомъ: разсказъ о фантастическихъ, невозможныхъ въ дѣйствительности событіяхъ. "Сказкой" народъ называетъ тѣ произведенія, сказочныя или реалистическія, которыя кажутся ему недостаточно серьезными, которыя ее удовлетворяютъ его строгому требованію отъ книги, которыя не производятъ на него достаточно сильнаго впечатлѣнія. Такъ какъ большая часть свѣтской лубочной литературы не удовлетворяетъ ни одному изъ этихъ требованій, то народъ и оставилъ за нею знакомое ему издавна названіе "сказка".
   "Сказка" -- "прежде всего выдумка, цѣликомъ или частью, и это уже лишаетъ ее всякаго серьезнаго значенія. Выдумывать небылицы, "исторіи", конечно, не станетъ человѣкъ серьезный. Можетъ заниматься этимъ только легкомысленный сказочникъ, балагуръ ("брехунъ"), заниматься для потѣхи, для смѣха, для развлеченія. "Сказка" не преслѣдуетъ никакой серьезной цѣли, не заключаетъ въ себѣ никакой моральной тенденціи. И если чтеніе ея подобаетъ дѣтямъ, простительно молодымъ людямъ, то солидному человѣку, а въ особенности старику, и неприлично, и грѣшно заниматься подобными пустяками.
   "Многія свѣтскія книжки, которыя "пустое пишутъ",-- говоритъ Н. Рубакинъ,-- крестьяне называютъ "побасенками". Намъ сообщаютъ даже о дѣленіи литераторовъ на "писателей" (кто "хорошо пишетъ") и "сочинителей" (кто "зря болтаетъ") и дѣленіе литературы на "божественное" и на "сказки" или "басни". Басни -- это такъ, пустяки, забава; гонѣ не нравятся, ихъ не любятъ, о нихъ говорятъ, что изъ нихъ ничего вынести нельзя. Но едва они поймутъ, что и въ баснѣ содержится правда, нравоученіе и т. п., тогда и басни начинаютъ нравиться, ихъ любятъ и читаютъ... Тотъ же процессъ совершается и по отношенію къ другимъ беллетристическимъ произведеніямъ и инымъ книгамъ. Если книга, ничего "не дастъ -- "пустяки", "побасулька". Деревенская читающая публика не гонится за щекотаніемъ нервовъ, какъ дѣлаетъ это публика столичная. Она требуетъ отъ книги "пользы".
   Точно такую же характеристику отношенія народа къ свѣтской лубочной книжкѣ находимъ мы и въ статьѣ г. П. Орелкина, резюмирующей отвѣты бывшихъ учениковъ народныхъ школъ на опросъ: какія книги они читали и что они вынесли изъ этого чтенія?
   "Что книги беллетристическія цѣнятся крестьянами ниже, чѣмъ религіозныя, историческія и "поучительныя",-- говорится въ этой статьѣ,-- показываютъ, между прочимъ, нерѣдкія оговорки при перечисленіи этихъ книгъ, что читаются онѣ или "отъ скуки", или отъ "нечего дѣлать", или за неимѣніемъ серьезныхъ книгъ, или же читались и "занимали только въ молодости"..- Беллетристика представляется обыкновенно читателю изъ народа въ образѣ "потѣшныхъ книгъ", "дряни" и "чепухи", распространяемой по деревнямъ лубочниками".
   Далѣе въ этой же статьѣ приводятся отзывы молодыхъ и пожилыхъ крестьянъ о книгѣ.
   "Изъ хорошихъ книгъ и вѣдомостей,-- пишетъ одинъ крестьянинъ,-- научился, что дѣлается въ пространствѣ всей Европы, а остальныя книги, сказки {Въ отвѣтахъ другихъ корреспондентовъ эти "остальныя книги, называются, въ отличіе отъ религіозныхъ и серьезныхъ, "прочими" "простыми", " разными" и т. д.} считаю просто одни плевелы.
   "Такъ думаютъ пожилые люди... Не менѣе рѣшительно осуждаютъ лубочную литературу, "сказки", "потѣшныя книжки",-- и деревенская молодежь, представители которой изъ разныхъ мѣстъ Россіи пишутъ: "Въ книгахъ нашелъ мало чего хорошаго, потому что читалъ только сказки, а хорошихъ книгъ на базарѣ не продается". У "рашевцевъ" мало хорошихъ книгъ попадается,-- все больше "сказки", у офеней такія книга, что разъ прочитаешь -- и бросай: ничего въ ней дѣльнаго нѣтъ"... "Къ намъ торговцы привозятъ больше "сказочки", "много приходится прочитать и хорошаго и дурного -- "сказокъ", у торгашей (продаются) только маленькія книжки -- пустяки всякіе"... "Не понимаю, какъ цензура позволяетъ печатать такую дрянь", "за неименіемъ другого прочтешь и Бову Королевича или другую какую-нибудь чепуху" {"Отвѣты" и т. д. Рус. Нар. Уч. 1893 г.. No 11.}.
   Приведенныя выдержки, подтвержденныя моими личными наблюденіями, позволяютъ, опредѣлить не только, какъ народный читатель относится къ лубочной книжкѣ, но и почему онъ такъ къ ней относится.
   Художественно-эстетическія потребности народа до сихъ поръ почти не связаны съ книгой, какъ художественнымъ произведеніемъ. Народъ, въ огромномъ своемъ большинствѣ, даже и не представляетъ себѣ книгу, беллетристическое произведеніе, какъ предметъ художественнаго творчества. Не лубочной же "сказкѣ", почти всегда, рѣзко анти-художественной, грубой и циничной, было развить въ немъ это представленіе, и не въ ней, конечно, а въ своемъ собственномъ устномъ творчествѣ,-- ищетъ и находитъ онъ удовлетвореніе своихъ художественно-эстетическихъ запросовъ.
   Лубочная книжка, не заключающая въ себѣ ничего серьезнаго и полезнаго, въ состояніи дать читателю только одно -- развлеченіе. Описаніе невѣроятныхъ, страшныхъ и кричащихъ событій способно на часъ, два унести читателя изъ окружающей среды, какъ уносить его изъ нея лишняя рюмка водки. Крестьянскій читатель если не всегда отказывается, то и не гонится за этимъ "щекотаніемъ нервовъ", считаетъ это удовольствіе, въ лучшемъ случаѣ, безполезнымъ. Поэтому онъ лубочную книжку читаетъ только отъ "нечего дѣлать" и постоянно награждаетъ ее такими эпитетами, какъ "побасулька", "чепуха", "дрянь" и т. п.
   Иначе относится къ лубочной книжкѣ рабочій. Онъ тоже не ищетъ въ ней ни художественныхъ красотъ, ни серьезныхъ мыслей, ни полезныхъ указаній, но ему, какъ человѣку съ менѣе здоровыми нервами, чѣмъ крестьянинъ, нужно, подобное развлеченіе; онъ болѣе, чѣмъ крестьянинъ, чувствуетъ потребность уйти хоть на часъ въ совершенно иной міръ, далекій, невѣроятный, фантастическій. Этотъ читатель хорошо понимаетъ ничтожество "сказокъ" и "побасулекъ", но ему необходимы разные "Рокамболи", "Разбойники Чуркины", "Кровавыя призраки безъ головы", "Мертвецы безъ гроба", "Чортовы гнѣзда" и т. п., составляющія главную часть лубочной литературы
   Напомнимъ замѣчательное по своей яркости и глубинѣ опредѣленія этой потребности рабочаго человѣка -- уйти забыться, данное Гл. Ив. Успенскимъ.
   Описывая, какъ, застрявъ въ захолустномъ городишкѣ, онъ съ увлеченіемъ читалъ безконечный лубочный романъ "Рокамболь", Гл. Успенскій продолжаетъ:
   "Я понялъ въ эти минуты, почему нелѣпый, ничего живого не заключающій въ себѣ французскій романъ маленькихъ газетокъ съ такою жадностью читается бѣднымъ рабочимъ классомъ; болѣе ужасное одиночество, въ которое поставленъ европейскій рабочій, трудно себѣ представить; революція, увѣривъ его, что онъ -- не скотъ, а человѣкъ, все-таки до сей минуты не дала ему уюта, а оставила одного среди пустой площади и сказала: "ну, братъ, теперь живи, какъ знаешь". Кругомъ него все чужіе,-- и вотъ почему Рокамболь, сто разъ умирающій, сто разъ воскресающій можетъ заставлять грустить и радоваться одинокое сердце... Пожалуйста, господа романисты, берите краски для романовъ, которые пишете вы рабочему одинокому человѣку, еще гуще, еще грубѣе тѣхъ, какія вы до сихъ поръ брали... Одиночество человѣка становится все ужаснѣе, судьба загоняетъ его все въ болѣе и болѣе темный уголъ. откуда не видно свѣта, не слышна звуковъ жизни... Бейте же въ барабаны, колотите, что есть мочи въ мѣдныя тарелки, старайтесь представить любовь необычайно жгучею, чтобы она въ самомъ дѣлѣ прожгла нервы, также въ самомъ дѣлѣ сожженные настоящимъ, заправскимъ огнемъ. Не церемоньтесь поэтому, господа, дешевые романисты, рисовать все, что есть хорошаго въ жизни, самыми аляповатыми красками, доводить черты красиваго, великаго до громадныхъ размѣровъ, чтобы намъ было видно ихъ изъ такой страшной дали... Слѣдуя этому плану, господа нелѣпые романисты могутъ быть увѣрены, что ихъ Рокамболь можетъ воскресать сто тысячъ разъ и всякій разъ это примутъ съ распростертыми объятіями... Онъ, въ этой тьмѣ одиночества -- другъ и пріятель, вокругъ котораго жизнь кипитъ ключемъ, какъ вода вокругъ пароходнаго колеса; возможно ли съ нимъ разстаться когда-нибудь?" {"На старомъ пепелищѣ" Соч. (изд. Павленкова) T. I, стр. 558--9.}
  

IV.

   Какъ, вѣроятно, и всякій, устраивавшій народныя чтенія, я началъ съ произведеній нашихъ великихъ писателей. Зная невысокій уровень развитія моихъ слушателей, я не ожидалъ отъ чтеній особеннаго успѣха. Но неуспѣхъ ихъ былъ гораздо больше даже того, чего я ожидалъ. Пробовалъ читать Пушкина и Гоголя, Лермонтова и Некрасова, Тургенева и Достоевскаго,-- и каждое изъ этихъ чтеній оставляло въ душѣ осадокъ жгучей обиды и тоски, болѣзненное чувство, которое можетъ быть понятно только тому, кто самъ пережилъ эти впечатлѣнія. Слушатели не только не понимали того, что я читалъ, но и не старались, не хотѣли понять. Послѣ первыхъ двухъ-трехъ страницъ, они становились равнодушными къ тому, что я читалъ и никакія мои усилія возбудить ихъ интересъ не дѣйствовали. Большую часть отрывковъ и разсказовъ приходилось оставить недочитанными и при этомъ выслушивать упреки, зачѣмъ я и началъ читать "такое непонятное", "такое неинтересное", "такую чепуху". Единственно, что слушатели хорошо поняли изо всего читаннаго изъ произведеній великихъ писателей,-- это "Сказки" Пушкина, "Вечера на хуторѣ", "Пѣсню про купца Калашникова", "Генералъ Топтыгинъ" и нѣсколько другихъ мелкихъ стихотвореній Некрасова. Во время этого опыта я вполнѣ раздѣлялъ общее мнѣніе, что передача народу произведеній нашихъ великихъ писателей необходима и составляетъ нравственный долгъ всякаго интеллигентнаго человѣка. И тѣмъ не менѣе я не находилъ въ себѣ мужества продолжатъ долго эти мучительныя чтенія, которыя казались мнѣ профанаціей великихъ твореній и кровной обидой не понимавшему ихъ темному слушателю. Меня не подкупала мысль, что "какъ никакъ", а народъ все-таки узнаетъ имя Пушкина и Гоголя. Гораздо лучше, совершенно не знать этихъ именъ, чѣмъ знать Пушкина только какъ автора "Сказки о рыбакѣ и рыбкѣ", Некрасова только какъ автора "Генерала Топтыгина". Какая иронія, какая горькая обида и для великихъ писателей, и для народа въ этомъ "знакомствѣ"; какой самообманъ со стороны тѣхъ, кто является въ роли знакомящихъ!..
   Послѣ сравнительно небольшого опыта чтеній произведеній великихъ писателей, я перешелъ къ чтенію народныхъ изданій, которыя могли бы быть всецѣло понятыми моими слушателями. Началъ я съ изданій "Посредника" и затѣмъ перешелъ къ другимъ, нѣсколько болѣе сложнымъ по формѣ и содержанію книжкамъ, изданнымъ для народа другими фирмами. Прочелъ я въ общемъ нѣсколько сотъ книжекъ,-- большую часть изъ нихъ по нѣскольку разъ каждую -- различнымъ слушателямъ. Опытъ этотъ довольно опредѣленно выяснилъ мнѣ отношенія слушателей къ новой к