# Александр Бенуа

Юрий Павлович Анненков

## Юрий Анненков. Дневник моих встреч


Цикл трагедий


{179} Александр Бенуа


Кто был "учителем" Александра Бенуа? В прямом смысле этого термина -- никто. Александр Бенуа был автодидакт. Он изучал искусство всех времен, всех наций, всех форм, и больше всего его увлекали художники -- живописцы и графики -- XVIII века: венецианцы Пьетро Лонги, Франческо Гварди, французы Франсуа Буше, Жан Оноре Фрагонар, рисовальщики Шарль Кошен, Жан Мишель Моро... Затем пейзажи Версаля, Санкт-Петербурга, Петергофа, Павловска... Чрезмерное орнаментальное богатство архитектуры и декоративности дворцов, мебели, костюмов этой эпохи часто уводили художника к графическим формам изображения от форм живописных.

Русское графическое искусство зародилось на пороге нашего столетия. В прошлом, конечно, в России были первоклассные рисовальщики, но графическое искусство как таковое еще не сформировалось. Можно ли, например, назвать графиками таких мастеров, как Антропов или Рокотов, Боровиковский или Левицкий, Кипренский, Брюллов, Иванов, Крамской, Венецианов, Федотов, Перов, Маковские или Репин? Нет.

Зарождением настоящего графического искусства Россия обязана художественной группе "Мира искусства", в центре которой в конце девяностых годов XIX века находились юные живописцы и рисовальщики Александр Бенуа, Константин Сомов, Евгений Лансере, Лев Бакст и их друзья, любители искусства, очень много сделавшие для его обновления: Сергей Дягилев, княгиня Мария Тенишева и Савва Мамонтов. В 1898 году при их ближайшем участии и благодаря организационной энергии Дягилева вышел в свет первый номер художественного журнала "Мир искусства", порывавшего с господствовавшей тогда в России идеологией передвижнического реализма. Годом позже, в Петербурге, открылась первая выставка художников группы "Мира искусства". Борьба за новые формы началась.

{180} ""Мир искусства" ретроспективен, -- писал много лет спустя Сергей Маковский, -- мирискусники -- энтузиасты старины. Но в то же время мы знаем, мирискусничество как мировоззрение -- отнюдь не уклон к художественной консервативности, а напротив, последовательное приятие всех находок и соблазнов новаторства".

Говоря о русской графике периода "Мира искусства", необходимо прежде всего обратиться к работам Александра Бенуа, родившегося в 1870 году, которому принадлежала счастливая идея основания этого объединения. Он был одновременно историком искусства, художественным критиком, живописцем, художником театра и мастером графического искусства, где его больше всего интересовала книжная иллюстрация. В этой области Бенуа оказался в России -- для своей эпохи -- инициатором неожиданного обновления.

"Казалось бы, нет задачи более определенной и ясной, как писать о графической школе города, который в истории русского искусства нашего века ознаменовал себя принципиальной графичностью. Стоит только припомнить, что писалось о графичности живописи "Мира искусства". В самом деле, разве не отсюда ведет свое начало современная русская графика, во всяком случае -- графика книжная? Графичность художников "Мира искусства" воспитала в нас даже специфическое отношение к Ленинграду [Цитируемая статья была напечатана в СССР], в котором начали мы видеть город исключительно классический и линейно-четкий в своем архитектурном облике... А. Н. Бенуа, личность едва ли не самая яркая и одаренная из всего состава "Мира искусства", наложил на это течение неизгладимую печать своего влияния. Пускай влияние это было не столько стилистическим (хотя и здесь можно найти известные протягивающиеся от него нити), сколько идеологическим. Но разве в его знаменитых иллюстрациях к "Медному всаднику"... мы не найдем типического выражения иллюстративного пафоса "Мира искусства" и основных черт его понимания "изящного" и "художественного" издания? От "Азбуки" и "Игрушек" (серия открыток), а никак не от книг Г. Нарбута или Д. Митрохина поведем мы происхождение превосходной в художественном отношении современной книги Ленинграда... Их общая литографическая яркость и {181} сочность рисунка, их смелость и стремительность, живописность, прекрасно вяжущаяся, однако, со шрифтом, -- все это наследие А. Бенуа" (А. Федоров-Давыдов. Ленинградская школа графических искусств, Государственное издательство, Москва, 1928) [В приведенном отрывке из статьи А. Федорова-Давыдова, опубликованной в сборнике "Мастера современной гравюры и графики" (М.; Л., 1928), идет речь о детской книге, и соответствующая фраза выглядит так: "От "Азбуки" и "Игрушек" (серия открыток), а никак не от детских книг Г. Нарбута и Д. Митрохина поведем мы происхождение превосходной в художественном отношении современной детской книги Ленинграда..."].

Это верно: если в живописи Бенуа всегда чувствовался рисунок, то в его графике преобладала акварельная техника, техника кисти, а не карандаша и не пера. Прекрасный рисовальщик, Бенуа, кроме огромного количества рисунков, не имеющих прямого отношения к книжной графике (среди которых -- "Сцены из русской жизни", изданные в красках отдельными таблицами), а также рисунков к уже упомянутому "Медному всаднику" А. Пушкина, исполнил иллюстрации к "Пиковой даме", к "Дубровскому" и к "Капитанской дочке" А. Пушкина. Иллюстрации к "Капитанской дочке" остались до сих пор неопубликованными [Эти иллюстрации не опубликованы по сей день, так как, по мнению специалистов, не принадлежат к художественным достижениям А. Бенуа]. Рисунки же к "Пиковой даме" и к "Медному всаднику" издавались по нескольку раз, в 1898, 1904, 1905, 1911, 1916, 1922 годах. В 1907 году вышел цикл рисунков "Смерть"...

В 1927 году А. Бенуа, живя уже за границей, иллюстрировал "Урок любви в парке" французского писателя Рене Буалев, "Страдания молодого Вертера" Андре Моруа и "Грешницу" Анри де Ренье -- книги, вышедшие на французском языке, в Париже... Приведенный список, разумеется, далеко не исчерпывает все графические работы А. Бенуа. В рисунках Бенуа, как и в живописи, основным качеством являлась нерасчленимая композиционная цельность всех элементов и вытекавшая отсюда чрезвычайная выразительность. Рисунки к "Пиковой даме" и к "Медному всаднику", несомненно, войдут в классику иллюстрационного искусства.

Живопись Бенуа отличается чрезвычайной элегантностью мазка и тональности. Может быть, этому способствовали {182} выбираемые им сюжеты -- дворцовые парки, дворцы: Петергоф, Версаль... Конечно, Бенуа не писал только Петергоф и Версаль, но эти темы являются для него особенно характерными. Если в отношении формы он приближался к импрессионистам, получившим, впрочем, в его интерпретации вполне своеобразный оттенок, то своей элегантностью он вернулся к русским мастерам XVIII века: Боровиковскому, Рокотову, Левицкому... Картины Бенуа служат украшению в буквальном смысле этого слова. Их необычайная воздушность, невесомость, прозрачность придают им характер воспоминаний, отделяющих реальную тяжесть действительности.

Особым техническим совершенством отмечены его акварели. В этой области, мне кажется, Бенуа должен быть причислен к самым крупным мастерам.

"Мир искусства" объединял наиболее передовое течение русского искусства в первом десятилетии этого века. Затем пришли сезаннисты, кубофутуристы, беспредметники. Ни одно из новых течений не вызвало в Бенуа отрицательных реакций. В течение почти целого полувека Бенуа был одним из самых глубоких русских художественных критиков. Целый ряд юных художников, завоевавших впоследствии крупное имя, были при их первых шагах решительно поддержаны Александром Бенуа, и эта опора была для них особенно ценной и чувствительной. В качестве наиболее яркого примера может быть назван Марк Шагал.

Что же касается театра, то в нем А. Бенуа был в первых рядах подлинных революционеров этого искусства, изменивших его судьбу в международном масштабе. До прихода русских живописцев (А. Бенуа, Л. Бакст, К. Коровин, М. Добужинский, А. Головин, Н. Рерих...) на театральную сцену декорации исполнялись профессиональными декораторами, анонимными ремесленниками. Революция заключалась именно в том, что на их место пришли станковые живописцы, выставлявшие свои произведения на выставках, но не имевшие никакого отношения к "профессии" театрального декоратора. Они внесли на сцену свои собственные живописные концепции, освободив таким образом театр от мертвящего профессионализма.

Я уже говорил в этой книге (см. главу об Анне Ахматовой), что мне удалось присутствовать в 1911 году в Париже, в театре "Шатле", на первом представлении {183} "Петрушки" Стравинского. Автором либретто, декораций и костюмов был Александр Бенуа. С того вечера прошло уже более полувека, но спектакль сохранился в моей памяти до мельчайших подробностей. Переполнившие огромный зал зрители были положительно потрясены, и среди них -- я тоже. Аплодисменты и вызовы носили стихийный характер. Разумеется, музыка Стравинского и хореография Фокина играли в этом небывалом успехе огромную роль. Но главное было в ином. Главное было в зрелищной цельности спектакля, в безупречной и органической скомпонованности красок и форм. Поднявшись, занавес открыл зрительному залу музейный шедевр.

Каждое пятно, каждый мазок, каждая линия декораций, каждый покрой и каждый узор костюмов, любой эффект освещения находились между собой в такой тончайшей художественной гармонии, которая не могла не захватить зрителя. Кроме того (и здесь -- самое важное), вся эта зрительная, зрелищная сторона спектакля неотделимо сливалась внутренней логикой, скрытыми ритмами с музыкальным и хореографическим развитием постановки. Это зрелищно-звуковое единство поражало с особенной силой, так как в то время театральные декорации обычно служили на сцене лишь безучастным фоном, не имевшим никакой согласованности с действием.

В моей библиотеке хранятся некоторые французские критические статьи тех лет, вскрывающие полную растерянность их авторов.

"Каким образом подобное богатство нам открылось народом, воображение которого нам представлялось затемненным и дух которого -- угасшим, -- писал Рене Бизе. -- Насколько наши западные открытия вдруг показались нам бедными! Насколько формы, даже наиболее экстравагантные, созданные под влиянием нового искусства и выставки 1900 года, показались нам беспомощными рядом с внезапным расцветом московских декораторов... Ничто из того, что нами было создано и увидено, не может претендовать на сравнение..."

Русские "профессиональные" декораторы, однако, к этому успеху не имели никакого отношения. Они оставались, увы, столь же безликими и скучными, как и их французские коллеги. Но ни Александр Бенуа, ни все перечисленные выше его современники, как я уже сказал, никогда не были "профессиональными" декораторами: {184} они отдавали свое искусство театру только в тех случаях, когда это представляло для них художественный интерес, но отнюдь не "профессиональное занятие". Театральная декорация в ту эпоху относилась к так называемому "прикладному искусству".

Гениальный Дягилев, бывший организатором (героическим) этих заграничных гастролей, решил, чтобы рассеять недоразумение, сделать показательный опыт: он предложил создать декорации и костюмы для своих балетов знаменитым западным живописцам -- Андре Дерену, Раулю Дюфи, Марии Лорансен, Пабло Пикассо и другим, тоже никогда до того не работавшим в театре. Зрители, театральные предприниматели и критики (впрочем, не все и не сразу) ощутили и поняли перед лицом неожиданной реформы, что "специальность" театрального декоратора была лишь "профессиональным" заблуждением, губившим художественные качества спектакля. Мировой театр воскрес, и его расцвет длился почти полные сорок лет. К сожалению, в последнее десятилетие "профессионализм" стал снова отвоевывать свое место на сцене (и в особенности в кинематографе). Впрочем, в России, где родились, развивались и откуда проникли на Запад новые принципы театральной постановки, в России, закрепощенной коммунизмом, возврат к академическому профессионализму декоратора XIX века произошел, под напором невежественных Ждановых, значительно раньше... Вот характерные выдержки из речей участников четвертой сессии Академии художеств СССР. В театральные мастерские "переводятся самые слабые студенты, от которых отказываются другие руководители персональных мастерских". Туда "попадают художники, которые не способны к живописи, неспособны к рисованию и являются художниками второго сорта" (изд. Академии художеств СССР, Москва, 1950). Становится понятным, почему декорации советских спектаклей, показываемых теперь в Париже, производят впечатление вульгарной беспомощности даже в тех случаях, когда они являются незамаскированным подражанием таким замечательным мастерам, как Якулов, Экстер, Веснин. Попова, Степанова, Шлепянов и немногие другие, которые в двадцатых и тридцатых годах создали совершенно новый стиль декоративного оформления спектаклей у Мейерхольда, у Таирова, у Вахтангова и в некоторых других авангардных театрах.

{185} Если Дягилев был организатором новаторских театральных постановок, то Александр Бенуа в ту эпоху с самого начала своей деятельности был центром их творческого ядра и часто -- их вдохновителем. Известный французский историк театра, Раймон Конья, писал по этому поводу: "Больше чем кто-либо другой Бенуа был ответственен за то важнейшее место, которое заняла живопись в театре, так как его деятельность значительно превзошла роль простого декоратора. Фактически это ему принадлежит заслуга достичь наибольшей общности разнообразных элементов спектакля... Благодаря идее тесного сотрудничества между композитором, танцором и художником Александр Бенуа пришел к созданию единства, которое, всячески выдвигая на первый план роль танцора, диктует ему тем не менее общий стиль и подчиняет его требованиям объединенной зрелищной пластики. В общем, можно было бы сказать, что в первые годы балетов Дягилева -- эпоха огромных открытий -- живопись командовала спектаклем".

Кроме "Петрушки" Бенуа участвовал (и не только как декоратор и костюмер, но часто и как либреттист) в балетных постановках "Сильфид" Ф. Шопена, "Павильона Армиды" Н. Черепнина, "Золотого петушка" Н. Римского-Корсакова, "Свадьбы Психеи и Амура" И.-С. Баха -- А. Онеггера, "Жизели" А. Адана, "Возлюбленной" Ф. Шуберта -- Ф. Листа, "Царевны-Лебедь" Н. Римского-Корсакова, "Щелкунчика" П. Чайковского, "Болеро" и "Вальса" М. Равеля, "Зачарованной мельницы" Ф. Шуберта, "Соловья" И. Стравинского ["Соловей" И. Стравинского -- опера], "Давида" А. Соге, "Поцелуя феи" И. Стравинского, "Лебединого озера" П. Чайковского, "Дианы Пуатье" Ж. Ибера.

Но можно ли говорить только о балетных спектаклях? Сколько оперных и драматических спектаклей оформил Бенуа? "Садко" Н. Римского-Корсакова, "Лекарь поневоле" и "Фауст" Ш. Гуно, "Пиковая дама" П. Чайковского, "Манон Леско" и "Тоска" Ж. Пуччини, "Гибель богов" Р. Вагнера, "Жонглер Парижской Богоматери" Ж. Массне [Опера Ж. Массне называется "Жонглер"], "Трубадур", "Фальстаф", "Риголетто" и "Травиата" Дж. Верди, "Рюи Блаз" В. Гюго, "Идиот" Ф. Достоевского (и в кинематографе -- с незабываемым Жераром Филипом в роли князя {186} Мышкина), "Свадьба Фигаро" К. Бомарше, "Мещанин во дворянстве", "Мнимый больной", "Брак поневоле" и "Смехотворные прелестницы" Ж.-Б. Мольера, "Дама с камелиями" А. Дюма-сына, "Царевич Алексей" Д. Мережковского, "Пушкинский спектакль", "Грелка" А. Мельяка и Л. Галеви, "Филемон и Бавкида" Ш. Гуно, "Ноктюрн" А. Бородина -- Н. Черепнина, "Обольстительница Альцинея" Ж. Орика [Эта опера Ж. Орика известна у нас под названием "Очарование Альсины"], "Амфион" Поля Валери... и другие.

И в скольких театрах: Александринский, Мариинский и Большой драматический -- в Петербурге; Художественный театр в Москве; Большая опера, "Шатле", Театр Сары Бернар, Театр французской комедии, Театр Елисейских полей в Париже; театр Римской Оперы; "Ла Скала" в Милане; Театр в Монте-Карло; "Ковент Гарден" в Лондоне... не считая театров, которые мне незнакомы -- в Австралии (Сидней), в Буэнос-Айресе и т. д...

Мне выпало на долю редкое удовольствие быть свидетелем работы Бенуа на сцене петербургского Большого драматического театра, где мне тоже пришлось работать в те годы. Большой драматический театр (бывший театр Суворина), "на репертуарное направление которого имел очень большое влияние А. А. Блок" (председатель репертуарной комиссии), представлял собой "несомненно одно из интереснейших художественных явлений Ленинграда как по наличию прекрасных артистических сил, входивших в его состав (во главе с Н. Ф. Монаховым), так и по составу его режиссуры (во главе -- художник А. Н. Бенуа)" ("Советская культура", Москва, 1924).

Это совершенно правильная справка. Вспоминая балетные спектакли дягилевской эпохи, Александр Бенуа писал: "Роль художника была велика; художники не только создавали раму, в которой появлялись Фокин, Нижинский, Павлова, Карсавина, Федорова и столько других; но нам принадлежала и основная идея спектакля. Это мы, художники (не профессионалы театральной декорации, но подлинные живописцы), делали не только декорации, но помогали также выработке главных линий танца и всей мизансцены. Именно это неофициальное и непрофессиональное руководство придавало {187} очень своеобразный характер нашим спектаклям и (я не думаю, что согрешу излишней претенциозностью) много содействовало их успеху".


Бенуа никогда -- ни в балете, ни в опере, ни в драме -- не ограничивал свою театральную деятельность исключительно декоративной частью. Его на редкость высокая культура заставляла, помимо его воли, всех его театральных сотрудников обращаться к нему за советами. Был ли то Станиславский, был ли то Стравинский или Фокин, режиссер, композитор или балетмейстер, не говоря уже о первых актерах, -- все они непременно совещались с Бенуа по общим вопросам постановки, ее стиля, ее ритмов и о каждой ее подробности. Как человек искусства Бенуа был неизменно универсален.

Я помню, с каким тактом и выразительной силой Бенуа сумел воссоздать на сцене, в пьесе Мережковского "Царевич Алексей", знаменитую картину Николая Ге "Петр Первый и его сын Алексей" [Имеется в виду картина Н. Ге "Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе"]. Это не было копией, не было подражанием: это было воплощением, приведением к жизни. Картина ожила во всем своем драматизме. Стол, покрытый тяжелой и пестрой скатертью, стулья, кресло, камин приобрели реальные объемы, комната -- свою глубину. Тот же источник света. Бедный, длиннолицый царевич робкой походкой подходит к столу, кладет на него руку. Петр, сидя в кресле, полуоборачивает лицо на сына и смотрит на него исподлобья враждебно подозрительным взглядом... В этом оживлении было нечто магическое. Таким спокойным голосом, сидя в темной зале, Бенуа продолжал делать дополнительные замечания. Замечания его, однако, никогда не носили "технического", профессионального характера: техника сама как бы приходила навстречу его словам.

В том же театре, в год смерти А. А. Блока (1921), ставился "Слуга двух господ" Гольдони. Смотря на сцену во время репетиции, мне казалось, что где-то рядом со мной сидят Антонио Каналетто, Пьетро Лонги, Франческо Гварди и весело вспоминают о их времени...

Театральная деятельность Бенуа была чрезвычайно обильна. Не проходило года, чтобы он не давал в России {188} или за границей какую-либо новую постановку, обогащавшую историю театра.

С начала первой мировой войны и до последних лет его жизни я был в очень дружеских отношениях с Александром Николаевичем Бенуа и всегда чувствовал к нему благодарность, так как первая критическая, весьма ободряющая заметка о моей живописи была тоже написана Бенуа, по поводу моих картин, представленных на Выставке современной русской живописи и рисунка (С.-Петербург) в 1916 году.

В моей юности я зачитывался статьями Бенуа. К сожалению, профессиональные критики (как и всякий "профессионализм" вообще) непременно суживают проблему, которой посвящены их писания. Но в статьях Бенуа -- о ком и о чем бы он ни писал -- всегда кроме критики были "отвлеченные рассуждения" о судьбах искусства, всегда прошлое сливалось с будущим, благодаря чему статьи не ограничивались только настоящим. Это редкое качество объяснялось тем, что Бенуа был не только критиком, но и подлинным историком искусства, напечатавшим, между прочим, "Историю живописи всех времен и народов" [Изд. "Шиповник", С.-П., 1911 - 1916. К сожалению, из предполагавшихся семи -- восьми томов вышли только четыре], ставшую теперь библиографической редкостью. Кроме этой книги, Александром Бенуа были опубликованы следующие литературные труды: многочисленные статьи в журнале "Мир искусства", начиная с 1899 года.

"История русской живописи в XIX веке" (изд. "Знание", С.-Петербург, 1901).

Многочисленные статьи для издания "Художественные сокровища России" (1901 -- 1903). А. Бенуа был основателем и директором этого издания. Статьи переводились на французский язык.

"История русской живописи" (изд. Голике и Вильборг, С.-Петербург, 1904 -- 1905) [Бенуа А. Русская школа живописи в XIX веке. СПб., тов-во Р. Голике и А. Вильборг, 1904].

Монументальное издание, посвященное Музею Александра Третьего, в С.-Петербурге (1905) [Бенуа А. Русский музей императора Александра III. М., изд-во И. Кнебель. 1906].

Начиная с 1904 года -- статьи: критика и художественные заметки в газетах "Слово", "Русь", в "Московском {189} еженедельнике" и главным образом в газете "Речь".

Монография Гойи (изд. "Шиповник", С.-П., 1908) [Бенуа А. Франсиско Гойя. СПб., Шиповник, 1908].

Путеводитель по Эрмитажу (С.-П., 1909) [Бенуа А. Картинная галерея императорского Эрмитажа. Путеводитель. СПб., тов-во Р. Голике и А. Вильборг, 1911].

Монументальное издание "Царское Село" (изд. Голике и Вильборг, С.-П., 1910) [Бенуа А. Царское Село в царствование императрицы Елисаветы Петровны. СПб., тов-во Р. Голике и А. Вильборг, 1910].

Критика и художественные статьи: "Художественные письма" (газета "Последние новости", Париж, 1930 -- 1940).

"Воспоминания о балете" ("Reminiscences of Ballet") (Putnam, London).

"Воспоминания", ошибочно озаглавленные издателями "Жизнь художника" (Изд. имени Чехова, Нью-Йорк, 1955) [Книга А. Бенуа называется "Мои воспоминания"; издана в СССР (М., Наука, 1980)]. В этом издании воспоминания останавливаются на университетском периоде. Их продолжение доведено Александром Бенуа до 1910 года.

И другие...

Александр Бенуа принадлежит своей эпохе, от которой мы уже оторвались. Но в свою эпоху он был новатором, утверждавшим новые пути. Новаторы никогда не стареют. Стареют подражатели, эпигоны. Когда рядом с вещами Босха, Брейгеля или Арчимбольдо я смотрю на "сюрреализм" какого-нибудь Сальвадора Дали, он кажется мне, несмотря на его усы, каким-то обрюзгшим калекой по сравнению с этими родоначальниками сюрреализма, которые до сегодняшнего дня сохранили свою молодость и значение. Если кто-нибудь начнет сегодня писать картины, как Леонардо да Винчи, он будет смешон, что, однако, ничуть не уменьшит свежести Леонардо.

Искусство Александра Бенуа было новаторским, и потому оно тоже никогда не состарится.

На устроенной в Петербурге (Ленинград, 1964) Научно-исследовательским музеем Академии художеств СССР выставке рисунков и акварелей русских художников конца XVIII -- начала XX века Александр Бенуа среди 208 участников этой выставки занимает по количеству {190} представленных произведений второе место. На первом -- Валентин Серов (27 вещей). А. Бенуа -- 26, из которых -- 9 версальских пейзажей, затем -- Петергоф и Павловск, а также -- Нормандия, Бретань, Испания, Италия, Швейцария... Третье место отведено Зинаиде Серебряковой (21), тоже давно живущей в Париже. Борис Кустодиев -- 19 экспонатов; Козьма Петров-Водкин и Филипп Малявин -- по 16; Мстислав Добужинский и Константин Сомов -- по 15; Михаил Врубель -- 14; Анна Остроумова-Лебедева и Илья Репин -- по 11; Александр Яковлев -- 10; Василий Шухаев, Борис Григорьев и Георгий Верейский -- по 8; Николай Рерих -- 7; Сергей Чехонин, Сергей Судейкин и Натан Альтман -- по 6; Лев Бакст -- 5; Евгений Лансере -- 4... Скольжение продолжается: я, то есть -- Юрий Анненков -- 3; Иван Билибин и Георгий Нарбут -- по 2; Петр Кончаловский -- 1; Леонид Пастернак -- 1; Михаил Ларионов -- 1; Владимир Лебедев -- 1; Лев Бруни -- 1; Мартирос Сарьян -- 1; Ян Ционглинский (у которого я обучался живописи) -- 1, и так далее. Наталия Гончарова, Чюрленис, Казимир Малевич, Владимир Татлин, Георгий Якулов, Давид Штеренберг и сколько других -- на выставке не представлены.

Весной 1953 года в Париже Луврский музей устроил в своем помещении выставку произведений Александра Бенуа. Я пришел на вернисаж. Было много народу. Александр Николаевич, не вставая, сидел в кресле. Ему было уже восемьдесят три года. Я подошел и, пожимая руку, сказал:

-- Замечательно! Сидеть в кресле на собственной выставке в Лувре!

Александр Николаевич, крепче сжав мою руку, еле слышно произнес, грустно улыбнувшись:

-- Я предпочел бы, милый Юрий Павлович, вот так же сидеть на моей выставке в нашем петербургском Эрмитаже.

И это -- несмотря на привязанность к версальским фасадам, аллеям, фонтанам.


---------------------------------------------------------------------


Источник текста: Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий / Предисл. Е. И. Замятина: В 2 т. Л.: Искусство, 1991. Т. 2. 303 с.