# Велимир Хлебников

Юрий Павлович Анненков

## Юрий Анненков. Дневник моих встреч


Цикл трагедий


{128} Велимир Хлебников


Я избрал цвет для гласных букв:

А -- черная, Е -- белое, И -- красное,

О -- голубое, У -- зеленое. Я установил

форму и движение для каждой согласной

буквы... Я писал молчания, я запечатлевал

необъяснимое.

Артюр Рембо


Существительное и глагол совпадают,

первое -- с краской, второе -- с линией.

Александр Блок


Соотношение сил, управляющих

творчеством, как бы становится на

голову. Первенство получает не человек

и состояние его души, которому он ищет

выражения, а язык, которым он хочет его

выразить. Язык, родина и вместилище

красоты и смысла, сам начинает думать

и говорить за человека и весь становится музыкой.

Борис Пастернак


Пишу исключительно по слуху...

Словотворчество есть хождение по следу

слуха народного, хождение по слуху.

Все же остальное -- не подлинное

искусство, а литература.

Марина Цветаева


Велимир Хлебников был подлинным и чистым артистом слова, который отказывался придавать слову документальный, объяснительный, практический смысл. "Желание умно -- а не заумно понять слово привело к гибели художественного отношения к слову. Привожу это как предостережение", -- писал он. Мы находим у Хлебникова его собственную и неоспоримую правду творчества, отрицающую всякий компромисс и всякую зависимость, которые художник может иметь с реальностью.

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

Что смеются смехами, что смеятельствуют смеяльно,

О, засмейтесь усмеяльно!

О, рассмешищ надсмеяльных -- смех усмейных смехачей!

О, иссмейся рассмеяльно смех надсмейных смеячей!

{129} Смейно, смейно,

Усмей, осмей, смешики, смешики,

Смеюнчики, смеюнчики.

О, рассмейтесь, смехачи!

О, засмейтесь, смехачи!

Эти одиннадцать строк, озаглавленные "Заклятие смехом", написанные в 1908 году, сделали их автора в русских литературных кругах знаменитым.

С тех пор прошло более полувека. Было бы неразумным пренебречь этой очевидностью. Позже, в 1919 году, Хлебников утверждал, что в этой короткой поэме "были узлы будущего -- малый выход бога огня и его веселый плеск. Когда я замечал, -- продолжал Хлебников, -- как старые строки вдруг тускнели, когда скрытое в них содержание становилось сегодняшним днем, я понял, что родина творчества -- будущее. Оттуда дует ветер богов слова".

Известный языковед и профессор филологии Жирмунский говорил своим ученикам: "Первые восемнадцать языков очень трудно изучить, но зато потом все остальные языки сами входят в рот".

В свое время, под влиянием моих разговоров с поэтом Балтрушайтисом (литовского происхождения), я очень интересовался фонетикой литовского языка, признанного одним из самых древних живых языков, унаследовавшим это преимущество непосредственно от санскритских корней. Литовский язык открывал доисторическую страницу в культуре индоевропейских народов. Сопоставления и сравнения языковых звучаний уводят филолога к единому первоисточнику человеческой речи.

"Увидя, что корни слов лишь призраки, -- писал Хлебников, -- за которыми стоят струны азбуки, найти единства вообще мировых языков, построенное из единиц азбуки, -- мое отношение к азбуке. Путь к мировому заумному языку... вне быта и жизненных польз".

Это сближает нас с воззрениями сегодняшней литературной школы, получившей название "леттризм" (по-русски -- буквенность), которая объявляет, что "геометрическая основа суммы согласных и гласных, сведенная к линейной красоте, содержит международную азбуку поэзии" и что, следовательно, поэзия "леттристов" становится "не только французской поэзией, но поэзией мировой" (поэт Изидор Изу).

{130} Французский драматург и поэт, мой друг Жак Одиберти опубликовал в 1950 году:

Brother woman

noch ein mal einmal a woman

sur un lit for the ficamento

for thy red and black business

ploum, ploum night! Stars! God!

mon petit monsieur God.

Une gonzesse sur un plumard

noch ein mal for ever

l'été comme l'hiver

ploum ploum!.. [*]

[*] -- Стихотворение состоит из разноязычных (английских, французских, немецких) слов. В буквальном переводе выглядит так:

Брат женщина

еще раз раз женщина

на постели для совокупления

для Твоего красного и черного дела

плюм, плюм ночь! Звезды! Бог!

мой маленький господин Бог.

Женщина на перине

еще раз навсегда

летом как зимой

плюм плюм!..

Caro [Дорогой (итал.)] Audiberti! Это действительно sehr schön! [Очень хорошо (нем.)] Однако, несмотря на очевидную попытку "омеждународить" поэзию, это стихотворение не имеет ничего общего ни с "заумным мировым языком" Хлебникова, ни с "мировой" поэзией Изидора Изу.

Велимир Хлебников, мой близкий товарищ, был по сравнению с другими поэтами странен, неотразим и патологически молчалив. Иногда у меня -- в Петербурге или в Куоккале мы проводили длинные бессонные ночи, не произнеся ни одного слова. Забившись в кресло, похожий на цаплю, Хлебников пристально смотрел на меня, я отвечал ему тем же. Было нечто гипнотизирующее в этом напряженном молчании и в удивительно

выразительных глазах моего собеседника. Я не помню, курил он или не курил. По всей вероятности -- курил. Не нарушая молчания, мы не останавливали нашего разговора, главным образом об искусстве, но иногда и на более широкие темы, до политики включительно. {132} Однажды, заметив, что Хлебников закрыл глаза, я неслышно встал со стула, чтобы покинуть комнату, не разбудив его.

-- Не прерывайте меня, -- произнес вслух Хлебников, не открывая глаз, -- поболтаем еще немного. Пожалуйста!

Время от времени наш бессловесный диалог превращался даже в спор, полный грозовой немоты, и окончился как-то раз, около пяти часов утра, подлинной немой ссорой. Хлебников выпрямился, вскочил с кресла и, взглянув на меня с ненавистью, сделал несколько шагов к двери. В качестве хозяина дома, вспомнив долг гостеприимства, я взял Хлебникова за плечо:

-- Куда вы бежите в такой час, Велимир?

-- Бегу! -- оборвал он, упорствуя, но, придя в себя, снова утонул в кресле и в немоте.

Минут двадцать спустя, молчаливо, мы помирились. Возможно, что бессловесные разговоры, часто весьма интересные и глубоко содержательные, лежали у Хлебникова в основе его языка, который он называл "заумным" и который оформился в его поэзии. Трансцендентальные слова Хлебникова были чрезвычайно образны:

Трепетва

Зарошь

Умнязь

Дышва

Пенязь

Помирва

Варошь

Вечазь

Плещва

Студошь

Жриязь

Желва

Жарошь

Храмязь

Плаква

Сухошь

Будязь

Лепетва

Мокошь

Вылязь

Нежва

Темошь

Новязь

Ла-ла сов! ли-ли соб!

Жун-жан -- соб леле.

Соб леле! ла, ла, соб.

Жун-жан! жун-жан!

Эти отрывки Хлебникова относятся к 1912 году. Алексей Крученых, его спутник, знаменосец и порой водитель, напечатал в том же году:

Дыр, бул, щил

Убещур

Р, И, поэц...

Был ли это футуризм? Или дадаизм? Сюрреализм? Леттризм? Этот последний термин, впрочем, тогда еще {133} не существовал. То были, как мы видели, "алфавитные струны", "крошки алфавита", "буквы". Николай Кульбин (умерший в 1917 году), военный врач, интереснейший художник и неутомимый проповедник артистического авангарда, исключительный персонаж в русской предреволюционной интеллектуальной богеме, прозванный "доктором от футуризма", написал в 1913 году "трактат" длиной в добрую страницу о "значении буквы" или -- о "букве-мухе", как он сам любил говорить.

-- Я восхищаюсь ею, я восхищаюсь ими, этими мудрыми двукрылыми! -- восклицал он. -- Смотрите на нее, смотрите на них: они перелетают от одного слова к другому, от одного языка к другому, такие точные, такие легкие! Оставьте их делать то, что они хотят!

Изидор Изу, сегодняшний "леттрист", "буквенник", старался доказать (в 1955 году), что Хлебников был просто-напросто "славянским футуристом, переводившим на свой язык буквы из поэм Маринетти". Здесь заключено неоспоримое недоразумение: "славянские футуристы" не были футуристами Маринетти. Термин "футуризм" мы не приняли в те годы как обозначение литературного направления или художественной школы. Этот термин нам понравился, и мы его приняли в его примитивном, переведенном на русский язык смысле: искусство "будущего", искусство, ищущее новых форм. Только и всего. В русской поэзии футуризм как движение, вытекавшее из итальянского футуризма, не существовал. Термин "футуризм" символизировал для нас лишь разрыв с пережитками и традициями, иными словами -- скачок в будущее. Слово "футуризм" не обозначало для нас никакой программы, никакой определенной эстетики.

Больше того: идеологическая, эстетическая и структурная программа итальянского футуризма подняла в нас решительную оппозицию, и мы встретили Маринетти в России в 1914 году волною брани, главным автором которой был именно Велимир Хлебников с его нашумевшей листовкой "Против Маринетти!". Это, разумеется, не помешало нам принять Маринетти со "славянским гостеприимством", так как наши нападки доказывали прежде всего наш большой интерес к его личности и к его артистической индивидуальности. Я очень хорошо помню две или три ночи, проведенные в компании с моими друзьями, русскими поэтами и художниками, {134} футуристами и нефутуристами, в подвале "Бродячей собаки" (наш тогдашний петербургский главный штаб) вместе с Маринетти, который до изнеможения читал нам по-французски (а не по-итальянски), иллюстративно жестикулируя, свою поэзию, достаточно изобразительную и настолько звукоподражательную, что ее можно было понимать без переводчика.

Ошибка Изидора Изу кроется здесь. Впрочем, по-нашему Изу тоже футурист, в особенности когда читаешь его следующие строки: "В его произведениях замечается, -- говорит он о самом себе, -- устрашающее лицо его неизвестного Искусства... Только время или -- иначе говоря -- только порыв новых поколений в поисках неиспользованных путей -- сделает однажды молодого чужестранца Изу столь же значительным, как сегодняшний Пикассо".

Споры, определения, теории...

"Что хочет сказать определение? Оно не говорит ничего... Нужно жить жизнью произведения искусства, а не определять. Поэзия не имеет ничего общего с определениями, даже эстетическими. Пикассо никогда не мог объяснить кубизм. Он его создал, он его прожил" (слова французского писателя Макса Жакоба).

В 1916 (!) году Жан Кокто писал:

Эо из ию иэ

Э э иэ ио иэ

Юи юи ио иэ

Аэоэ иаоэ

Оя у аоэ...

Но за два года до этого, в 1914 году, Хлебников опубликовал в "Изборнике" следующие строки:

Ио, иа, цолк,

Ио, иа, цолк.

Пиц, пац, пацу,

Пиц, пац, паца,

Ио на цолк, ио на цолк...

Впрочем, не желая быть пристрастным, я приведу выдержки из книги И. Сахарова, вышедшей сто двадцать девять лет тому назад: "Сказания русскага народа" (СПб., 1836 г.). Вот -- из "Песни ведьм на Лысой горе":

{135} А. а. а. -- о. о. о. -- и. и. и. -- э. э. э. -- у. у. у. -- е. е. е.

ио, иа -- о -- ио, иа, цок, ио, иа,

паццо! ио, иа, пипаццо!..

Литературные корни Хлебникова восходят также в известной степени к поэзии Николая Языкова (1803 - 1846).

В 1945 году мы читали у Изидора Изу:

Жамбалеээ

Ньюфлейофах о лефа

Жааахеээ

Жеуфха вахеээ...

И -- у Сахарова, на сто девять лет раньше:

Эшохомо, лаваса, шиббода

Зоокатема, зоосуома

Чикодам, викгаза...

В 1919 году Хлебников писал: "В учении о слове я имею частые беседы с - -- Лейбница... В последнее время перешел к числовому письму, как художник числа вечной головы вселенной, так, как я ее вижу, и оттуда, откуда ее вижу".

И -- Изидор Изу, в 1950 (!) году: "Следует использовать числа, которые могут немедленно влиться в буквенные объединения... Благодаря введению чисел в гамму можно точно вписать новую звучность... Буквы вызвали во мне страх, когда идеальная алгебра туберкулезным кашлем обрушивалась на меня:


В целом: следует ли говорить о плагиате? Нет. Тем более что сам Изидор Изу нас заверяет, что "типы, как Пикассо, Малларме и т. д., то есть -- подлинные творцы, никогда не плагиируются, ими заражаются и продолжают их искания".

Хлебникова, являющегося для многих из нас "подлинным творцом" (если оставить в стороне выдержку из книги И. Сахарова), никто, следовательно, не плагиирует: за ним почтительно идут вслед. Вот почему я вполне уважаю "леттристов": они являются сотрудниками Хлебникова, но не его плагиаторами. Когда в январе 1960 года я присутствовал в Париже на вечере {136} "авангардной поэзии", я был глубоко тронут выступлениями "леттристов", читавших, каждый в отдельности или хором, свои произведения. Как и следовало ожидать, раздавались иногда издевательские взрывы смеха и даже неразборчивые крики возмущения. Но для меня в этой поэзии не было ничего "уже прожитого", ни абсурдного. Я почувствовал возрождение поэтических исканий времени моей юности, исканий, удушенных коммунистической революцией (или, вернее, реакцией). И термин "возрождение" отнюдь не является в данном случае порицательным.

Правда, через тридцать лет после смерти Хлебникова Изидор Изу, сравнивая свои "великолепные и стопроцентно-леттристские" стихи с произведениями покойного поэта, заявил, что Хлебников "пользовался заумным языком только здесь или там (и как мало!), мешая его с нормальной речью". Что поделаешь? Легендарный Икар приклеил к себе воском крылья, но во время полета солнце растопило воск, крылья отклеились, и героический Икар утонул в море. Леонардо да Винчи построил аэроплан, который никогда не полетел. Блерио перелетел через Ла-Манш. Линдберг -- впервые через Атлантический океан. Теперь на авионах катаются все кому угодно, как когда-то катались на извозчиках. Но никакой Гагарин (если он действительно совершил свой полет), никакой Сепар или Гриссом не загасят значения и славы Блерио или Линдберга: закон хронологии, глаз Истории.

Полемика в данном случае была бы бесполезна. И так как здесь упоминалась алгебра, то я приведу слова известного теоретика и историка абстрактного искусства, голландца Мишеля Сефора:

"Алгебра нападает на геометрию; геометрия объявляет алгебру вне закона. Однако я люблю алгебру, и я люблю геометрию. И первая не ревнует меня ко второй. Но я ненавижу подражателей, маленьких, крикливых эпигонов, претендующих на то, что это они все изобрели..."

Алфавит, буквы, графика, звуки, даты, цифры...

"Новое искусство признает только поэмы, состоящие из букв", -- заявляет тот же Изу, как бы вспомнив слова Кульбина. В 1923 году французский стихотворец Робер Деснос писал:

{137} Энергии эмаль

Эмали энергия

Эмаль энергии

Энергия эм

Н М

М Н

М Н

Н М

Но понятие "новое искусство" очень растяжимо. Александр Пушкин, едва достигнув пятнадцатилетнего возраста, написал уже в 1814 году (за двадцать два года до выхода в свет упомянутой здесь книги И. Сахарова) по-французски крохотную шуточную пьеску, герои которой произносят большие буквы алфавита в строгом алфавитном порядке. Вот один отрывок:

Personnages:

Eno (prince).

Ijékaélle (princesse).

Pecu (abbé) [*].

[*] -- Персонажи:

Эно (принц).

Икаэль (принцесса).

Пекю (аббат) (фр.).

Enо (à Pécu): AB, CD!

Pécu (méditatif): E... F...

Eno (coupant net): GH!

Ijékaélle (se jetant au cou d'Eno): IJKLMXO!

Eno (triomphant): PQRST!

И так -- до буквы Z. Произносить это надо следующим образом:

Eno (à Pécu): Abbé, cédez!

Pécu (méditatif): E... ef...

Eno (coupant net): J'ai hache!

Ijékaélle (se jetant au cou d'Eno): Ijékaélle aime Eno!

Eno (triompliant): Pécu est resté! [*]

[*] -- Эно (Пекю). Аббат, уступите!

Пекю (задумчиво). Э... эф...

Эно (резко). У меня секира!

Икаэль (бросаясь на шею дно). Икаэль любит Эно!

Эно (торжествующе). Пекю остался с носом! (фр.).

И еще кое-что (чтобы закончить): я сохраняю в моем архиве "школьную тетрадь" Института Св. Алира в {138} Клермон-Ферране, датированную 1906 годом и заключающую в себе следующее указание: "Каждый лист этой тетради содержит отметки за последние две недели:

а, ае, е, ей, ио, о, у.

Примечание:

а = очень хорошо

ае = почти очень хорошо

е = хорошо ей = довольно хорошо

и = удовлетворительно ио = почти удовлетворительно

о = посредственно

у=плохо".

Это, конечно, более внимательно, более снисходительно по отношению к ученикам, чем отмечать их усердие, как это делается обычно цифрами (единица, двойка, тройка и т. д.), которые, со слов Изидора Изу, представляют в "леттристском алфавите" следующее:

1 = опустошение

2 = издыхание

3 = зюзюканье

8 = храпенье

15 = пуканье

17 = плевок

18 = поцелуй...

В каждодневной жизни умозаключения Хлебникова бывали очень неожиданными. Однажды утром в Куоккале, войдя в комнату, где заночевал у меня Хлебников, я застал его еще в постели. Окинув взглядом комнату, я не увидел ни его пиджака, ни брюк и, вообще, никаких элементов его одежды и выразил свое удивление.

-- Я запихнул их под кровать, чтобы они не запылились, -- пояснил мой гость.

Я должен сознаться, что все комнаты моей дачи содержались в очень большой чистоте, и если нужно было искать пыль, то, пожалуй, только под кроватью. Это происшествие сильно взволновало мою молоденькую горничную Настю, ревнивую блюстительницу чистоты, питавшую нескрываемое презрение к "интеллигентам", этим "лодырям", приходившим ко мне спорить, греметь (за исключением Хлебникова) до зари и засыпать пол окурками и пеплом, несмотря на многочисленные пепельницы. Настино осуждение особенно укрепилось в {139} ней поведением Маяковского, который высокомерно почти не замечал ее, а иногда заинтересовывался ею слишком демонстративно.

Завещание Велимира Хлебникова: "Заклинаю художников будущего вести точные дневники своего духа: смотреть на себя, как на небо, и вести точные записи восхода и захода звезд своего духа. В этой области у человечества есть лишь дневник Марии Башкирцевой -- и больше ничего. Эта духовная нищета знаний о небе внутреннем -- самая черная Фраунгферова черта современного человечества".

Застенчивый, нуждающийся анахорет, Хлебников скромно именовал себя Председателем Земного Шара.

Как-то у меня в Петербурге за обедом, воспользовавшись громкой болтовней и смехом гостей (их было человек двенадцать), Хлебников осторожно протянул руку к довольно далеко стоявшей от него тарелке с кильками, взял двумя пальцами одну из них за хвост и медленно проволок ее по скатерти до своей тарелки, оставив на скатерти влажную тропинку. Наступило общее молчание: все оглянулись на маневр Хлебникова.

-- Почему же вы не попросили кого-нибудь придвинуть к вам тарелку с кильками? -- спросил я у Хлебникова (конечно, без малейшего оттенка упрека).

-- Нехоть тревожить, -- произнес Председатель Земного Шара потухшим голосом.

Снова раздался общий хохот. Но лицо Хлебникова было безнадежно грустным.

Когда я делал портретный набросок с Хлебникова, он вдруг произнес:

-- Странно: художник смотрит насквозь, а запечатлевает лишь внешние формы. Даже в беспредметном, в заумном искусстве. Границы стали уже прозрачными, но все еще не раздвинулись. Ведь краски, пятна, линии -- это еще только материализация зауми. Дальше всего ушла музыка. Но она -- тоже еще не заумь, а вспышки безумия... Когда-нибудь достукаемся...

Может быть...

"Вдохновение поэта (слова Хлебникова) -- это путь и семена будущего".

{140} Формула, бесспорно, правильная. Безымянный поэт, затерявшийся в веках, создал однажды образ ангела, крылатого человека. Этот образ, этот миф пережил тысячелетия, дышал тысячелетиями, пока не появились братья Райт, летающие люди. Но если бы анонимный автор ангелов воскрес в наши дни, то, узнав о существовании авиации, и даже авиации межпланетной, он, несомненно, испытал бы такой же ребячески-эгоцентрический восторг, какой вспыхнул в Хлебникове перед некоторыми особенностями советского режима (убившего поэзию).

-- Эр Эс Эф Эс Эр, че-ка! Нар ком, ахрр! Это же заумный язык, это же -- моя фонетика, мои фонемы! Это -- памятник Хлебникову! -- восклицал он, переполненный радостью.

Реальность, увы, как и всегда, была значительно более прозаичной, чем воображение поэта. Какая судьба могла ожидать Хлебникова в советской России, где все организовывалось для того, чтобы однажды советский президент Академии художеств А. М. Герасимов, вождь бездарностей и пошлятины, смог объявить, что "по счастью, все книги, противоречащие социалистическому реализму, изъяты из книжных магазинов и библиотек СССР"?

Нищим, бездомным бродягой, покрывая усталыми шагами русские версты, Хлебников добрался до смерти в какой-то затерянной деревушке, убитый голодом и истощением. В 1922 году. В тридцатисемилетнем возрасте. Материалистическая революция отказалась его приютить и подкармливать: он был слишком большой и неисправимый мечтатель.

Владимир Маяковский опубликовал тогда следующее признание: "Я считаю своим долгом написать черным по белому, от моего имени и -- я нисколько не сомневаюсь -- от имени всех моих друзей поэтов, что мы считали и считаем Хлебникова одним из наших поэтических предшественников, искреннейшим и твердым борцом в битве, которую ведет современная поэзия" [Приведенный текст несколько расходится с текстом, опубликованным в Полном собрании сочинений М. Маяковского (М., 1955 - 1961, т. 12)].

И -- наш общий друг, Виктор Шкловский, глашатай русского футуризма, "формализма" и вообще обновления искусства: "Наш великий писатель, заруганный, не {141} прочтенный, но признанный лучшими, творец нового сюжета, создатель нового стиха... Хлебников признан немногими, но среди признавших есть почти все поэты". Это верно. В 1918 - 1920 годах Александр Блок несколько раз говорил со мной о поэзии Хлебникова. Все отзывы Блока были очень лестными. И если в 1914 году Блок написал в стихотворении "День проходил, как всегда":

Хлебников и Маяковский

Надбавили цену на книги,

Так что приказчик у Вольфа

Не мог их продать без улыбки, --

то уже во втором издании эти четыре строки были Блоком опущены. Блок говорил, что поэзию Хлебникова недостаточно только читать: ее следует изучать. И разве побывавший в Париже в 1963 году (то есть более сорока лет после смерти Хлебникова) поэт Андрей Вознесенский не сказал в беседе с французскими журналистами, что считает своими учителями Маяковского, Блока, Пастернака и Хлебникова, подчеркнув, что "без Хлебникова нельзя в наше время писать стихи".

В 1962 году в издании Калифорнийского университета вышел на английском языке объемистый том, посвященный творчеству Хлебникова и написанный Владимиром Марковым. В качестве фронтисписа там помещен мой набросок с Хлебникова (1916, Куоккала), оригинал которого находится в частной коллекции П. Жанена в Лионе (Франция).

Post Scriptum, не имеющий прямого отношения к Хлебникову.

На первых страницах этой главы, говоря о санскритском языке, я упомянул имя поэта Балтрушайтиса. Пользуюсь этим случаем, чтобы записать мои краткие воспоминания о нем.

До Октябрьской революции, когда Литва была еще не более чем одной из русских провинций, Юргис Балтрушайтис, обрусевший литовец, писавший на русском языке, являлся типичным представителем русской художественной богемы. Весьма симпатичный и хороший товарищ, Балтрушайтис был почти всегда плохо брит, довольно бедно одет и жил в Москве в маленькой неряшливой комнатке. Незадолго до Октября я видел его {142} даже спящим однажды в прихожей театра нашего общего друга, режиссера Федора Комиссаржевского, брата знаменитой актрисы Веры Комиссаржевской. Балтрушайтис похрапывал, лежа под висевшими над ним шубами, на ящике для калош и ботинок.

Вот единственное, запомнившееся мною наизусть стихотворение Балтрушайтиса (тоже не имеющее отношения к Хлебникову).

Безмолвие

Я в жизни верую в значенье

Молитв, сокрытых тишиной,

И в то, что мысль -- прикосновенье

Скорбящих душ к душе родной...

Вот почему я так упорно

Из тесноты на мир просторный,

Где только пядь межи -- мой дом,

Гляжу в раздумий немом...

И оттого в томленьи духа,

Благословляя каждый час,

Что есть, что вспыхнет, что погас,

Безмолвный жрец, я только глухо

Молюсь святыне Бытия,

Где мысль -- кадильница моя...

С приходом коммунистической революции Литва отделилась от бывшей России и стала самостоятельным государством. Неожиданно для всех нас (вероятно, и для самого Балтрушайтиса) литовское правительство назначило Балтрушайтиса послом своей страны в РСФСР. Я помню, как его друзья -- люди театра, писатели, художники (и я в том числе) -- были приглашены на обед в его новое место жительства, то есть в помещение литовского посольства: бывший барский особняк. Чисто выбритый и одетый в новый костюм, Балтрушайтис гостеприимно принимал нас в его "салоне". Во время обеда блюда подавались лакеями во фраках и в белых перчатках. Его сиятельство господин посол, который до того нередко злоупотреблял спиртными напитками, решительно отказался выпить хотя бы один стакан вина. Несмотря на трагические братоубийственные годы и на торжественность приема, веселый смех царил в этот вечер в новорожденном посольстве, и я никогда не забуду шутливое признание, сделанное мне Балтрушайтисом:

{143} -- Мое самое большое и самое трудное теперешнее занятие -- это срочное изучение литовского языка: как-никак, а ведь я -- литовский посол, нужно уметь свободно изъясняться на родном языке...

Это, конечно, было шуткой, так как Балтрушайтис владел литовским языком в совершенстве.

В первые месяцы второй мировой войны, в 1939 году, Балтрушайтис приехал во Францию, где и кончил свои дни несколько лет спустя.


------------------------------------------------------------------------------


Источник текста: Анненков Ю. П. Дневник моих встреч: Цикл трагедий / Предисл. Е. И. Замятина: В 2 т. Л.: Искусство, 1991. Т. 1. С. 128--143.