Анисимов Сергей Сергеевич
Как это было

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Записки политического защитника о судах Столыпина.

   

СЕРГЕЙ АНИСИМОВ

КАК ЭТО БЫЛО
ЗАПИСКИ ПОЛИТИЧЕСКОГО ЗАЩИТНИКА О СУДАХ СТОЛЫПИНА

ИЗДАТЕЛЬСТВО ВСЕСОЮЗНОГО ОБЩЕСТВА ПОЛИТКАТОРЖАН И ССЫЛЬНОПОСЕЛЕНЦЕВ

МОСКВА, 1931

   

ПРЕДИСЛОВИЕ

   Литературно обработанный материал С. Анисимова представляет весьма занимательнее чтение с историческим уклоном.
   Внимание читателя захватывается фатами, нашумевшими в свое время не столько своей революционной значимостью, сколько пошлостью военно-следственных инсценировок и комедий судов "кисельной юстиции" столыпинской эпохи.
   Таковы записки автора о Кутарбитской истории, повествующей о творимой легенде "боя" между конвоем и арестантами,-- легенде, выдуманной старшим конвоиром в оправдание своего преступления, которое заключалось в организованном убийстве 22 арестантов на деревенском этапе.
   Сюда же относятся еще две записки Анисимова, из коих одна передает инсценировку следствия и суда над Рапопортом -- мнимым убийцей екатеринославского генерал-губернатора Желтоновского, а другая представляет картину суда над Рогозиным, -- таким же мнимым убийцей начальника Тобольского централа -- Богоявленского.
   Как уже сказано мною, эти три очерка написаны очень занимательно и литературно, но, те сожалению, в них нет попытки классового анализа царского суда и (военно-полевой юстиции, точно так (же, кате нет разбора и политических убеждений или позиций обвиняемых.
   Очевидно, это было трудно сделать автору неопределенных политических убеждений. Но вот перед нами более серьезные дела,-- это записки защитника о суде над революционными рабочими; дружинами, захватившими в 1905 г. всю Екатерининскую жел. дор., по обе стороны которой на целом ряде заводов происходили вооруженные столкновения рабочих с правительственными войсками. Дальше следуют записки: автора о судебном процессе, возникшем в результате бунта арестантов в Тобольской каторжной тюрьме.
   Оставляя этот процесс тобольских каторжан в стороне, отметим, что он написан не плохо и дает действительное представление о борьбе социализма с ре акцией. Автору удалось ознакомить современного читателя с порядками в каторжной тюрьме царского периода, толкнувшими людей на отчаянный протест. Он сумел показать, как мужественно держали себя люди, обрекшие себя на борьбу, которую они продолжали и в неволе.
   Что касается восстания на Екатерининской жел. дороге, то автору необходимо было оказать нечто большее, чем он сообщает. Если бы Анисимову удалось дать классовый анализ событий революционной борьбы, пожаром охватившей весь юг не только по линии Екатерининской жел. дороги, но и во всем прилетающем заводском районе Криворожья и Донбасса, его работа являлась бы ценным вкладом в историю 1905 г., но, к сожалению, автор увлекся другим. Защитнику-радикалу оказалось не под силу то, что ему удалось в изображении интеллигента Тохчогло. При зарисовке массового процесса, где фигурировали почти исключительно рабочие, нужно было отметить классовую подоплеку всего процесса, а не мелочи в роде молитвы в церкви, явно инсценированной с целью избежания смертного приговора. Ему понадобилось другое, а именно: задним числом показать и доказать, что царский суд, нарушая всякие божеские и человеческие законы, а главное судебные процедуры, дробил кости революционеров с беспримерной жестокостью и опять же незаконно. Коротко говоря, автор красочно повествует, как генералы чинили суд и расправу над невинными, причем бездушие этих господ доходило до того, что после вынесения смертных приговоров они позволяли себе даже ходить на балы, играть в карты и спокойно носиться в вихре вальса с "Молодыми барышнями". В этом смысле палитра автора очень сочна, но он сам не видит, что говорит прозой. Классовая позиция военных юристов -- "победителей" иной и быть не могла, о чем "уж сколько раз твердили миру".
   Однако, чтоб убедительней была подлость военно-полевой юстиции, творившей суд даже над невинными, Анисимов прибегает к своеобразному приему, он чуть ли не всех обвиняемых превращает либо в {невинных младенцев типа Рапопорта, либо в обывателей. В обывателей он превратил веек дружинников, действовавших с оружием в руках по всей Екатерининской дороге на ст. Горловка, Енакиево, Екатерининская и т. д. В его изображении все эти обыватели не ведали, что творят", а вот столыпинская юстиция через 3 года вынесла 32 смертных приговора политическим младенцам. Нет сомнения, что среди судившихся были и обыватели, но смысл исторической записки бывшего защитника приобретает иной характер, когда знакомишься у него же с поведением подлинных революционеров, знавших, что они делали.
   Анисимов несомненно талантливый литератор и, очевидно, был не плохим политическим защитником. Однако, ежели он своих подзащитных представлял в свое время обывателями перед судом, то это дело простительное и понятное, но теперь перед судом истории и пролетарским "судом -- это уже дело другое и... в значительной степени искажает историческую действительность. Между тем сообщаемые автором факты несомненно заслуживают внимания читателей. Нужно только иметь в виду, что вся работа Анисимова пропитана либерализмом с начала до конца.
   Конечно, Анисимюв -- радикал в хорошем смысле -- в нем много человеколюбия в духе толстовского всепрощения и отсутствует звериная ненависть к пролетарской революции, которую он принял. Его нельзя сравнить с теми "радикалами", которые в знаменитых "Вехах", благословляя штыки и тюрьмы царского правительства, как средство защиты "интеллигенции" от "народа", продемонстрировали в качестве идеологов буржуазии лютую ненависть к пролетариату, оду зоологическую ненависть, в которой захлебывается разложившийся в конец либерализм эмиграции.
   В прошлом Анисимов выступал на судах не только как политический защитник, но он умудрялся превращать процессы против революционеров в суд над "Шемякиными судьями", как, например, это случилось в деле о Кутарбитской трагедии. Однако, как истый всепрощенец, он находит искры божьи под мундирами и некоторых бывших военных судей-генералов, он отдает им должное, как компетентным юристам (таков, например, генерал Кригер), а других бичует, как бездушных манекенов, карьеристов и т. д.
   Однакоже, не в этом суть. Приходится, конечно, сейчас недоумевать при чтении некоторых ламентаций автора, возмущенно протестующего против смертных приговоров, подтвержденных Столыпиным и конфирмованных бар. Каульбарсом, точно от этих прожженных помещиков-палачей можно было ждать чего-то другого в отношении своих классовых врагов. Автор по простоте душевной пытается задним числом иронизировать над Столыпиным, "будто бы" не заметившим, что в докладе Каульбарса имеется 8 смертных приговоров. Эта ирония неуместна, ибо мы знаем, что все это было столь же в порядке вещей, сколько и лицемерие "спешного думского запроса" по поводу суда и приговора в Екатеринославе, и прохождение этого запроса волокитным порядком, и "опоздание" телеграмм, пришедших после казни восьми.
   Автору и невдомек, что и судьи, и Кульбарс, и вся черносотенная царская общественность одним миром мазаны и иного исхода процесса и не хотели. Поэтому зеркало автора оказывается несколько кривым и затемняет основную расстановку сил того времени, в частности на Екатерининском процессе. Нет сейчас нужды превращать рабочих дружинников в обывателей и отдавать должное лишь 8 человекам, погибшим на эшафоте. Этим искривляется действительный смысл событий генеральной репетиции.
   Надю помнить, что 1905 г. был огромным этапом истории не только русской, но и мировой революции, где героем был или были не милые сердцу автора отдельные "симпатичные личности", хотя бы и крупные революционеры, а "его величество пролетариат" и взбунтовавшееся крестьянство, а это требует, кроме палитры, и иных приемов зарисовки, при которых резко чувствуются линии, отделяющие класс от класса.
   И все же, при всех недостатках, талантливые, литературно обработанные очерки Анисимова должны стать достоянием читающей массы, которая в наше время, легко разберется в подлинной ценности нарисованной авторам картины прошлого и в ее второстепенных трактовках, оставляемых нами лишь в целях сохранения общего стиля автора.

Я. Шумяцкий.

   

ОТ АВТОРА

   Больше восьмидесяти раз я выступал защитником в военных судах и был свидетелем, как после роспуска Первой Государственной Думы в течение всего премьерства Столыпина правительство последовательно давило на военных судей, подстрекая их на беспощадность циркулярами и отставками.
   В Екатеринославе, где мне особенно много приходилось выступать, временные военные суды заседали без перерывов целыми месяцами, и бывали случаи, когда по три военных суда работали одновременно. С 1906 по 1910 год в этом городе было повешено по их приговорам 216 человек {Подсчет этот был произведен в камере прокурора Екатеринославского окружного суда, по просьбе автора, уже в 1917 г., но отметкам об исполнении приговоров.} на балках пожарного сарая при 4-й полицейской части, не считая казненных военно-полевыми судами. В эту эпоху правительственные люди много лет подряд ежедневно пускали в ход "работу виселиц", перемешивая политические расчеты с (карьерными. И это творилось в интересах правящих классов и прислуживавшей им самодержавной власти.
   Эта книга на примерах наиболее трагичных дел, в которых мне приходилось защищать, раскрывает перед читателем работу военно-судебного аппарата Столыпина.
   

ДЕЛО О НАПАДЕНИИ НА КОНВОЙ НА ЭТАПЕ В ДЕРЕВНЕ КУТАРБИТКА, ТОБОЛЬСКОГО УЕЗДА.

I

   Вот подлинный документ:
   
   "Приказываю по конвойным командам от 30 октября 1907 г., за No 6, об объявлении высочайшей благодарности командирам и офицерам и царского "спасибо" нижним чинам 9-го сибирского резервного Тобольского полка $а доблестную службу".
   
   "Предписываю" объявить нижним чинам вверенной вам конвойной команды высочайшую его императорского величества резолюцию на всеподданнейшем докладе управляющего военным министерством о доблестной службе конвоя 9-го пехотного сибирского резервного Тобольского полка и подробно ознакомить нижних чинок с геройским подвигом "старшего унтер-офицера Покасанова, а также прочих чинов конвоя, объяснив конвоирам необходимость самого внимательного и (вдумчивого отношения к их службе, для своевременного предотвращения опасности как побега арестантов, так и нападения их на конвой.
   "Командующий Отдельным корпусом жандармов препроводил к начальнику Главного штаба копию с донесения начальника Тобольского губернского жандармского управления о нападении арестантов на конвой в деревне Кутарбитке, Тобольской губернии.
   "Из этого донесении видно, что 22 минувшего сентября 1907 года партия арестантов в числе 33 человек, из которых четыре человека были политическими преступниками, а все остальные уголовными, под конвоем из 18 нижних чинов 9-го пехотного сибирского резервного Тобольского полка, направлялась к деревне Кутарбитке. Означенная деревня находится в 54 верстах от Тобольска, состоит из одной большой улицы -- проезжего тракта, и в конце ее совершенно обособленным находится помещение (этапа.
   "Это помещение, аршин в двадцать длиною, состоит из сеней, узкого коридора, по сторонам которого расположено по две камеры с выходами в "этот же коридор, "и второго выхода -- в другом конце коридора; здание обнесено высоким бревенчатым забором, в котором имеется одна калитка.
   "Во все время пути арестанты вели себя в высшей степени образцово, так что исключалась возможность подозревать их в злом умысле. По приходе на этап они разместились в двух задних, а солдаты в двух передник камерах. Между дверями двух арестантских "камер находился внутренний часовой, наружный же был на улице, у забора.
   "Около десяти часов вечера на этапе была тишина; несколько солдат пили чай, другие легли спать, арестанты также притихли, только из одной камеры в другую иногда выкрикивали несколько слов по-еврейски, которых часовой-русский разобрать не мот. Вдруг в одной и другой камере раздалась команда: "раз, два, три", и юсе арестанты налегли туловищами на двери. Моментально двери были взломаны, и арестанты набросились на часового в коридоре. К ружьям бросились солдаты, к ружьям же бросились и арестанты. (Началась ожесточенная схватка.
   "-- Бейте старшего, прочие сдадутся!-- раздалась команда кого-то из арестантов.
   "-- Ребята, бей чем попало, не сдавайся!-- кричал старший конвойный, младший унтер-офицер Степан Покасанов.
   "С него был сорван мундир, в двух местах прострелена фуражка, и, в борьбе, о чью-то голову он отбил приклад винтовки.
   "От выстрелов погасли лампы, на дворе стояла совершенная темь. Вспыхивал огонь при выстреле и на мгновение только освещал коридор.
   "Силы противников были неравны: при вдвое большем количестве арестантов, они уже владели девятью винтовками, как это выяснилось при под-счете впоследствии, но солдаты не теряли мужества; голос молодца и "героя унтер-офицера Покасанова непрерывно раздавался в темноте, вселяя в ник бодрость. И впоследствии солдаты сознавались, что не будь Покасанова, они все бы погибли.
   "Арестанты бросились к дверям коридора, во двор, и некоторые ж калитке. Наружный часовой уложил троих на месте, но некоторые все же, пользуясь темнотой, про скользнули; некоторые, несмотря на кандалы, бросились на забор. Рядовой Котуков, у которого была вырвана винтовка, бросился во двор; здесь, увидев лезущего на забор арестанта, которому мешала винтовка, он крикнул ему: "Товарищ, дай-ка винтовку, я тебе помогу". Арестант в темноте, приняв его за товарища, винтовку отдал и полез, но был снят штыком с забора и там же лег мертвецом. Другой солдат, также оставшись бед винтовки, схватил кусок железа, с поларшина длиною, и начал им действовать. Схватившийся с ним арестант был положен на месте, рука его поднята кверху, немного выше локтя высовывается раздробленная кость, а кисть руки с растопыренными пальцами валяется в нескольких шагах от трупа.
   "В редко-тяжелой двухчасовой борьбе солдаты одержали верх, уложив мертвыми 22 арестанта, солдаты же получили только штыковые раны: пять солдат легкие поранения, и рядовой Ульян Тарасенко колотую рану в живот, от которой и скончался 24нго числа.
   "Выбежав на улицу, арестанты открыли беспорядочную стрельбу, настолько напутавшую население, что только утром некоторые из (крестьян отважились выйти из дому, чтобы узнать о происшествии на этапе. Арестантов бежало 11 человек, унеся с собой 9 винтовок, 60 патронов, шинель, "мундир и несколько фуражек. Спустя сутки было поймано три арестанта и найдено пять винтовок. Крестьянское население принимает участие в поимке других арестантов, прячущихся в лесах.
   "Население отдает справедливую дань удивления и восторга пред действиями героев нижних чинов, своею отвагой предупредивших, быть может, целую сеть насилий и убийств, если бы арестанты одержал и верх в борьбе и начали с оружием в руках добывать себе в деревнях и на дорогах средства к существованию.
   "На всеподданнейшем о сем докладе его императорскому величеству было собственноручно начертано: "Объявить мое душевное спасибо Покасанову и всем конвойным и мою благодарность командиру и офицерам 9-го пехотного сибирского резервного Тобольского полка, воспитавшим подобных молодцов, истинных русских солдат".
   Главный инспектор пересылки арестантов

генерал-майор Лукьянов".

   1 Этот замечательный документ мне указала Е. Д. Никитина. Напечатан он в "Тюремном Вестнике" за 1907 г.
   

II

   Из одиннадцати бежавших в ближайшую неделю частью были пойманы, а частью явились добровольно к властям девять человек. Еще один был убит при поимке, и только один был так вынослив, что ему удалось скрыться, или, быть может, он замерз где-нибудь в лесу или погиб от голода. Все девять по равным проселочным дорогам были доставлены в Тобольск, в губернскую тюрьму, и здесь все вновь соединились в общей камере с одним окном, которая вскоре по их посадке получила название "смертной".
   Раненый конвойный Тарасенко через два дня, 24 сентября, умер в доме старосты, во время допроса его жандармским ротмистром, производившим дознание. Умер он так тихо, что никто не заметил момента его смерти. Между тем, в следственном материале имелось его подробное показание о происшествии на этапе, совершенно тождественное, почти слово в слово, с показаниями остальных конвойных.
   Конвойный, рядовой Котухов, по распоряжению Покасанова; отвез труд Тарасенко в Тобольск на обывательской подводе, меняя ее в каждом попутном селении, так что 54 версты протащился два дня. В Тобольске же гроб Тарасенко заменил" новым, обитым серебряным глазетом, поместили в соборе и нарядно убрали гирляндами и цветами.
   Хоронили его торжественно, с оркестром музыки. На похоронах был весь полк с командиром, со всеми офицерами, приехал на похороны и губернатор. Под музыку похоронного марша пышная процессия растянулась на всю улицу. За нарядной группой офицеров и чиновников следовали длинной вереницей экипажи с дамами и городской публикой. Впереди, когда смолкала музыка, пел архиерейский хор. Совершат отпевание сам архиерей и произнес в церкви речь. Часто повторяя слова "враги отечества", архиерей сказал, что Тарасенко геройски исполнил свой долг перед богом, перед царем, перед родиной и перед людьми, и за это ему будут прощены все грехи и сотворена вечная память.
   Когда вышли иэ соборной церкви, полковой командир вызвал из рядов солдат Покасаяова и подвел его к губернатору.
   -- О тебе доложено, и ты тоже получишь награду,-- поощрял его губернатор.
   -- Рад стараться,-- отозвался Покасанов.
   В конце октября в Тобольске был военный парад. С участием архиерея служили благодарственный молебен, и после него перед фронтом объявили "душевное спасибо" царя Покасанову и всем конвойным и благодарность (командиру и офицерам 9-го пехотного сибирского резервного Тобольского полка. По поводу этого события солдаты были освобождены на три дня от ротных занятий. Их лучше кормили в эти дни, в обед давали по крышке водки, а в офицерском собрании, убранном флагами и гирляндами хвои, был по этому случаю бал. До глубокой ночи играла музыка, шли танцы, и за ужином пили за здоровье Николая II.
   

III

   Я получил копию обвинительного акта по Кутарбитскому делу всего за несколько дней до суда. Мне отослали ее в Тюмень, где я жил тогда в ссылке {Я был выслан в Тобольскую губернию административным порядком из Курска, где начал свою деятельность политического защитника с аграрных процессов. Ссылку мне пришлось отбывать сначала в городе Ялуторовске, затем в Тюмени.
   Едва я приехал в Тюмень, как мои товарищи по заключению в Тюменской тюрьме, железнодорожники, судившиеся за декабрьскую забастовку 1905 года, и члены Тюменского комитета с.-д., обратились ко мне за защитой их в выездной сессии в Тюмени Омской судебной палаты с сословными представителями. Хотя от ссыльных, по правилам о гласном надзоре, отбиралась тогда подписка о том, что им воспрещается всякая общественная деятельность, в том числе, конечно, и адвокатская, я решил выступить.
   Прокурор заявил в судебном заседании отвод против меня. Я возражал, что нахожусь в ссылке административным порядком, не ограничен в правах по суду и состою в сословии присяжных поверенных, и ссылался на Устав уголовного судопроизводства, по которому не допускались к защите только лица, лишенные прав или ограниченные в правах по суду. Правила о поднадзорных, утверждал я, суда не касаются. За их нарушение меня может преследовать администрация.
   Судебная палата стала на почву закона, и я защищал в эту сессию и тюменский ж.-д. комитет, и с.-д. комитет, и комитет крестьянского союза. Тобольская администрация меня не трогала. Дальше, сколько я ни выступал в палате и в военных судах во время своей ссылки, ни одни прокурор не заявлял отвода против моей защиты.}, товарищи из Тобольска, получившие ее частным путем но камеры прокурора. Сами подсудимые сидели в полной изоляции, без всяких свиданий, и обратиться за защитой ни к кому не могли.
   Никакого материала для защиты мне тоже не сообщали. Кроме официальной версии никому вообще ничего не было неизвестно. Но товарищи были убеждены, что в ней много лжи, и советовали мне поехать на место, в Кутарбитку, произвести там "свое следствие", найти необходимых для суда свидетелей,-- оловом, явиться в Тобольск на суд со своим собственным вооружением и снаряжением и в виде фактического материала, и в виде живых свидетельских показаний, так как сами они ничем вооружить меня для защиты не могли.
   Не медля ни одного дня, я выехал в Тобольск, где 3 ноября должен был защищать перед тем же Омским военно-окружным судом группу политических каторжан по делу о бунте в Тобольской каторжной тюрьме No 2, а 7 ноября защищать политического ссыльно-поселенца И. Ф. Рогожина, обвинявшегося в убийстве начальника тобольских каторжных тюрем Богоявленского. Третьим шло дело в Кутарбитке.
   От Тюмени до Тобольска -- 263 версты по Великому сибирскому тракту. Кутарбитка находилась на 209 версте от Тюмени. Я ехал в санях, в кошевке, на тройке бойких сибирских лошадок, нигде не задерживаясь, останавливаясь только для перепряжки. Санный путь только что установился, н по сторонам дороги сверкали снежные просторы. Дорога то вилась среди широких поскотин, то Noходила в лесные просеки, с могучими пихтами-великанами, усыпанными хлопьями снега.
   Когда среди этой красоты лесов и полей я, лежа в санях, перебирал в памяти фразы обвинительных актов по всем трем названным делам, незаметно выученным уже мною наизусть, то ложь их как-то сама перла наружу из жестоких слов этих трех документов.
   До Кутарбитки я добрался меньше чем за сутки, проехав больше двухсот верст, но мне казалось, что лошади не бегут, а топчутся на месте. Когда моя кошевка двигалась под вечер мимо этапного здания, стоявшего шагах в двухстах от дороги, я увидел у калитки часового с ружьем. Там уже опять ночевал Этап в эту ночь.
   Я подъехал к крайнему, недостроенному двору, где жил с семьей политический ссыльный из солдат, крестьянин Чернецкий {Этой фамилией его нарывали в переписке со мной тобольские товарищи; по документам он -- Прилуцкий.}, с помощью которого я решил произвести в Кутарбитке свое следствие и добыть материал для раскрытия действительного содержания этой кровавой драмы. Хотя я и не успел предупредить Чернецкого, но он встретил меня, как давно жданного, нужного человека или даже как друга, приехавшего помочь ему,
   -- Скажите, неужели правда: им грозит казнь?-- волнуясь, спрашивал он, едва я вошел к нему.
   Я объяснил, что обвинение предъявлено по дикой 279-й статье, которая не знает иного наказания, кроме казни. Все власти думают, что они будут казнены, и раз суд осудит, сомнения нет, что их уже не помилуют,-- повесят сразу девять, человек.
   -- Я надеюсь только на вас,-- сказал я,-- я хочу верить, что мы расследуем это дело, найдем свидетелей, показания которых спасут их.
   -- Я почти что ничего не видел своими глазами, но я знаю все,-- отозвался Чернецкий.
   -- Я все расскажу на суде,-- говорил он, хватаясь руками за голову.-- Лишь бы только мне поверили. Я ведь уже ездил в город к следователю, хотя он не вызывал меня. Но следователь отказался допросить меня и отослал домой, сказав, что дело уже отослано прокурору. "Пишите,-- говорит,-- если хотите, прокурору, а меня оставьте в покое". Так я ни с чем и уехал.
   Затем Чернецкий рассказал мне, что мимо них проехал на трех тройках военный суд, и он не знает, что ему делать, хотел повидать судей и рассказать им, но не удалось.
   -- Скажите, что нужно, я все сделаю,-- говорил Чернецкий. Мы стояли е ним у стола в тесной избе, а в углу, у кровати, стояла жена Чернецкого, опрятная, еще молодая, но изможденная женщина. У ее юбки жались дети, рассматривая нового человека в огромной дохе.
   -- Помогите только мне, и я раскрою на суде все дело,-- просил Чернецкий, когда мы сидели у стола, за самоваром, и подробно разбирали все, что он видел, что он знал и о чем он слышал от других по этому делу. И чем дальше он рассказывал, тем страшнее становилось дело>
   

IV

   По сибирскому тракту, между Тюменью и Тобольском, шел этап. Стояла поздняя осень, сухая и морозная, когда снегу еще не было, и уже все было мертво и оголено, а земля и небо так мрачны. Партия, как полагается, каждое утро выступала на рассвете из этапных помещений, и делала верст по двадцать в день, до следующего этапного здания. Арестанты шли вереницей, вперемежку с солдатами. Слабые присаживались на подводу.
   Обычно к полудню добирались до следующего этапа, входили в него и заставали там дым и холод, так как этапные помещения топились только в дни прихода партий, два раза в неделю. Грелись, покупали у крестьянок и готовили себе пищу, возились, кричали, ссорились и только к вечеру затихали. Спали вповалку на нарах, а частью и на полу, в полутьме коптящих ламп, в духоте, а наутро вставали и шли дальше по замерзшей дороге, среди облаженного леса и пустых поскотин.
   Партия, как указано в приказе, состояла из тридцати трех арестантов-мужчин и восемнадцати конвойных солдат. Ни женщин, ни детей не было.
   Когда этап вытягивался длинной вереницей по дороге, то впереди всегда оказывался каторжанин-аграрник Гудзий. Эго был молодой крестьянский парень, сильный, здоровый, с русыми усиками и чистыми, смелыми глазами. Ему шел всего только двадцать второй год. Он был осужден к казни, замененной при конфирмации приговора двадцатью годами каторги, за убийство двух молодых солдат-башкир из воинского отряда, присланного усмирять его родную деревню после погрома соседней помещичьей экономии. В тюрьме Гудзий сблизился с политиками. В этапной партии он образовал около себя отдельную группу, всего в составе четырех человек, покупал для нее пищу, возился с варкою обеда, устраивал ее при ночлегах.
   Другой политический каторжанин в партии тоже был крестьянин -- Тиняков. Он был призван в войска осенью 1905 г. и участвовал в восстании той роты, куда он был зачислен. Рота отказалась повиноваться офицеру, вышла со двора казармы на улицу с оружием, с красными флагами, на которых был лозунг: "Долой самодержавие ". В статейном списке Тинякова значилось, что он был присужден военным судом к смертной казни "За явное восстание в числе более восьми человек", и что казнь ему заменена бессрочной (каторгой.
   Около Гудзия держался еще один политический каторжанин. Абрам Назарьянц, совсем юный, красивый армянин, сын священника. Он учился в гимназии, шел весьма плохо, к семнадцати годам добрался до четвертого класса, живя в пансионе. Режима своего пансиона Назарьянц не выдержал, убежал, примкнул к экспроприаторам и по их поручению возил взрывчатые вещества и бомбы из города в город в ручной багажной корзинке. Больше года дело сходило благополучно. Но, наконец, он был арестован на вокзале в Одессе, при чем в его ручном багаже было два снаряда. Бросив их и отстреливаясь при аресте, он, к счастью, никого не ранил, и поэтому был не казнен, а осужден на двадцать лет "каторги. Общительный, веселый нрав Назарьянца, сохраненный им в тюрьмах "и в этапе, вызывал общую симпатию к нему.
   Четвертый политик в партии был худой, длинный, шестнадцатилетний мальчик-гимназист, поляк-католик Стась, как звали его все в этапе. Он был выслан административным порядком, властью временного генерал-губернатора, "за участие". Высылка была предпринята массовая, и Стась попал под нее потому, что часто попадался на глаза филерам на всех массовках и нелегальных собраниях. Стась был религиозен до исступления и не расставался с "карманной книжкой молитвенника, с "евангелием с золотым "крестом на крышке переплета. В этапных помещениях ежедневно подолгу молился, "стоя (где-нибудь в углу на коленях, со своей книжкой в руках. Таков был этот "политик".
   Больше политиков в партии не было. Среди остальных двадцати девяти человек самую яркую и резко обособленную группу в этапе составляли восемь давших уголовных каторжан, осужденных за разбой, убийства, грабеж, изнасилования и т. п. Эта группа командовала всей партией. Ее власть в этапе была почти неограниченна.
   Они всегда имели деньги, взысканные с остальных арестантов. Ежедневно по вечерам пили водку, играли в карты, постоянно грозили побоями всем нарушителям их обычаев. На этапное передвижение они смотрели как на праздник в своей долгой и однообразной каторжной жизни, и старались его по-своему использовать.
   Было в партии три крестьянина Тобольского уезда, возвращавшихся этапом на родину "за бесписьменность", т.-е. за неимение при себе паспортов. Совсем случайные люди в тюрьмах и на этапе, они держались особняком.
   Десять уголовных арестантов шли в Тобольскую губернскую тюрьму отбывать наказание за кражи и другие небольшие дела по приговорам мировых судей.
   Четверо "следственных" препровождались на допрос к следователю по делу об убийстве из-за семейных раздоров.
   Еще группа в пять человек представляла уголовных ссыльно-поселенцев или сибирских бродяг, пересылавшихся в места их приписки, в села Тобольского уезда, о а самовольную отлучку.
   На двенадцатый день по выходе из Тюменской тюрьмы. 22 сентября. 1907 года, п