# Отплатил

Джорфс Гэль-Томас

Текст издания: журнал "Юный Читатель", No 24, 1899.

## ОТПЛАТИЛЪ.


Разсказъ Джорфсъ Гэль Томасъ.


Причина, которая заставила насъ поссориться, была ничтожная, но она затронула мое тщеславіе, и поэтому я былъ непреклоненъ въ своемъ гнѣвѣ.

Мнѣ жилось прекрасно въ Вестъ-Клиффской школѣ, и такъ какъ я хорошо шелъ, то было рѣшено, что я останусь въ ней до будущаго лѣта, когда мнѣ минетъ 18 лѣтъ. Можете поэтому судить о моемъ огорченіи, когда въ одинъ прекрасный день я получилъ неожиданное письмо отъ моего отца:


Окъ Лоджъ.


"Милый Джэкъ, къ сожалѣнію, мнѣ приходится сообщить тебѣ непріятную новость; но ты теперь достаточно великъ, чтобы начать понимать, что на этомъ свѣтѣ кромѣ радостей существуютъ и горести, и ихъ-то намъ теперь какъ разъ приходится вкусить.

За послѣднее время мои дѣла шли плохо и въ будущемъ, или, по крайней мѣрѣ, въ теченіе многихъ лѣтъ, мы будемъ гораздо бѣднѣе и должны сократить всѣ расходы. Мы переѣзжаемъ въ маленькій домикъ, и я пишу теперь д-ру Монкгаусъ, чтобы сообщить ему, что я долженъ взять тебя изъ школы. Надѣюсь, что это тебя не слишкомъ огорчитъ; вспомни, что ты почти уже мужчина и долженъ мужественно смотрѣть на жизнь.

Я хочу помѣстить тебя въ контору М-ра Гудзонъ въ сентябрѣ.

Сейчасъ мнѣ некогда больше писать. У меня слишкомъ много дѣла.

Пока прощай, мой мальчикъ.


Твой любящій

Отецъ."


Вотъ-то былъ для меня ударъ! Я былъ ученикомъ шестаго класса высшей школы, мнѣ жилось прекрасно; мальчуганы изъ низшей школы смотрѣли на меня подобострастно и трепетали предо мной, а товарищи считали меня за счастливца и сынка богатаго отца, намѣревающагося послать его въ Оксфордскій университетъ.

И всѣ мои надежды внезапно разлетѣлись. У меня былъ разговоръ наединѣ съ директоромъ школы, докторомъ Монкгаусъ. Онъ очень жалѣлъ меня, сказалъ, что ожидалъ для меня лучшаго и что будетъ очень огорченъ, если я уѣду. Но это не было утѣшеніемъ, и я вышелъ изъ его кабинета съ вытянутымъ лицомъ и съ тяжелымъ сердцемъ. На поворотѣ я случайно столкнулся съ молодымъ Фредомъ Стюартъ. Съ Фредомъ мы были большіе друзья. Это былъ ученикъ четвертаго класса высшей школы. Онъ смотрѣлъ на меня съ подобающимъ обожаніемъ мальчика четырнадцати лѣтъ, носящаго еще дѣтскіе воротнички на "мужчину" семнадцати, носящаго "галстукъ", и мнѣ нравилось оказывать ему покровительство въ силу моего исключительнаго положенія.

Но я дѣйствительно очень любилъ его, хотя боюсь, что не цѣнилъ его дружбы такъ, какъ онъ цѣнилъ мою.

-- Что съ тобою, старина?-- сказалъ онъ.-- У тебя видъ, точно тебя побили въ дракѣ.

-- Хорошо, если-бъ было только такъ,-- отвѣчалъ я съ уныніемъ.-- Я получилъ извѣстія, которыя куда хуже всякой драки. Я долженъ бросить школу и уѣхать въ эту вакацію.

-- Уѣхать! Нѣтъ, не можетъ быть!-- и онъ смотрѣлъ на меня съ огорченіемъ.

-- Да, я долженъ уѣхать -- кромѣ шутокъ.

И затѣмъ, чтобы излить свое горе, я разсказалъ все.

-- Скверная штука, вотъ что я скажу. Намъ ужъ не придется уходить съ тобой на полдня по праздникамъ, -- разсуждалъ онъ грустнымъ тономъ.-- Мнѣ будетъ очень скучно безъ тебя, пріятель. Ты былъ страшно добръ ко мнѣ.

-- Вздоръ,-- сказалъ я.-- Но помни, что ты ничего не долженъ говорить объ этомъ товарищамъ. Я вовсе не желаю, чтобы они подняли меня на смѣхъ, или, чтобъ этотъ мужикъ Вильсонъ позволилъ себѣ что-нибудь. Ты знаешь, я бы тебѣ никогда не простилъ, если-бъ ты сказалъ кому-нибудь хоть слово.

Онъ твердо обѣщалъ ничего не говорить. Время шло, и я начиналъ понемногу примиряться съ своей судьбой.

Но разъ, въ среду послѣ обѣда, я случайно шелъ по корридору и, проходя мимо комнаты для приготовленія уроковъ, услышалъ, что тамъ разговаривали нѣсколько мальчиковъ.

Въ этомъ не было ничего необыкновеннаго, но звукъ моего имени заставилъ меня насторожить уши. Говорилъ Вильсонъ, и слова ясно доносились черезъ полуоткрытую дверь, такъ что я невольно услышалъ ихъ: "Недурная штука! Онъ всегда задавалъ тонъ, а теперь его посадятъ на его настоящее мѣсто. Бьюсь объ закладъ, что ему трудненько будетъ пробиваться въ жизни. Господа, мы, конечно, время отъ времени будемъ собирать ему по нѣсколько мѣдяковъ".

Эта шутка вызвала смѣхъ со стороны его пріятелей, и лицо мое вспыхнуло. Уязвленный до послѣдней степени, я не остался слушать дальше, а быстро зашагалъ вдоль корридора; лицо мое пылало отъ ярости и горя.

Подумать, что Фредъ могъ мнѣ такъ ужасно измѣнить, предать меня на соболѣзнованіе всей школы!

Мысль о моемъ униженіи сводила меня съ ума. На меня, который въ своей глупой гордости всегда считалъ себя за особу, стоящую несравненно выше остальныхъ, теперь будутъ смотрѣть сверху внизъ, какъ на нищаго, которому даже не на что дальше учиться въ школѣ!

Достаточно непріятно быть бѣднымъ, думалъ я, нехватаетъ еще униженія, чтобы кто-нибудь зналъ объ этомъ.

Какъ бы я хотѣлъ отплатить змѣенышу, который все это устроилъ! Это, конечно, Фредъ Стюартъ разсказалъ имъ! Продолжая мои грустныя размышленія, я уже прошелъ площадку, какъ вдругъ, увидѣлъ преступника, идущаго ко мнѣ. Я такъ спѣшилъ, что едва успѣлъ замѣтить озабоченный видъ его лица, когда онъ началъ оправдываться.

-- Видишь-ли, старина, я страшно огорченъ; но выслушай меня...

Но я не захотѣлъ ничего слушать.

-- Ахъ ты, предатель, никогда больше не смѣй со мной разговаривать,-- и я сердито оттолкнулъ его въ сторону и направился въ свой классъ.

Черезъ нѣсколько минутъ раздались робкіе шаги въ корридорѣ и вслѣдъ за тѣмъ стукъ въ дверь моей комнаты.

Отвѣта нѣтъ.

Короткое молчаніе, затѣмъ опять стукъ въ дверь.

Отвѣта не послѣдовало.

Еще пауза, и я распахнулъ дверь и сталъ передъ нимъ.

-- Я говорю, старина, -- взволнованнымъ голосомъ началъ онъ.-- Я и не думалъ говорить кому-нибудь объ этомъ, право-же. Они выпытали объ этомъ у меня совсѣмъ случайно. Если ты только дашь мнѣ объяснить...

-- Нѣтъ, не желаю. Ничего не хочу больше объ этомъ слышать. Можешь убираться, и чѣмъ скорѣй, тѣмъ лучше!

Онъ отшатнулся, и я грубо захлопнулъ за нимъ дверь.

Что мнѣ было дѣлать! У меня было полдня свободныхъ. Я не могъ учиться и былъ не въ расположеніи спуститься внизъ къ крокету. Прекрасная мысль! Мнѣ вздумалось идти удить рыбу.

Это былъ какъ разъ успокаивающій родъ занятій, въ которомъ я нуждался, ибо былъ въ дурномъ настроеніи. И такъ, я сошелъ къ морю по низкой узкой терассѣ, которая огибаетъ конецъ плотины, такъ хорошо извѣстной посѣтителямъ Б.

Прикрѣпивъ двѣ или три удочки, я сталъ ходить взадъ и впередъ, подставляя лице прохладному свѣжему вѣтерку и прислушиваясь къ успокаивающему монотонному плеску моря вокругъ плотины.

Такъ проходило время. Рыба ни разу не клюнула.

Я ужъ началъ отчаиваться въ удачѣ, когда невдалекѣ завидѣлъ знакомую фуражку Вестъ-Клиффской школы, а въ слѣдующую затѣмъ минуту разглядѣлъ, что это не кто иной, какъ Фредъ. Онъ, вѣроятно, слѣдовалъ за мной на разстояніи и бродилъ все время кругомъ.

Когда мой взглядъ упалъ на него, мнѣ показалось, что онъ умоляющими глазами смотритъ на меня; но я нарочно повернулся къ нему спиной и обратилъ все свое вниманіе на удочки.

Я уже начиналъ немножко раскаиваться въ своей рѣзкости. Но, спрашивалъ я себя, зачѣмъ я буду мириться? Во всякомъ случаѣ не теперь. Я сначала хорошенько проучу его, чтобы онъ помнилъ на будущее время, а потомъ прощу.

Принявъ это рѣшеніе, я снова занялся своими удочками.

Но вдругъ произошло нѣчто неожиданное. Нагнувшись впередъ надъ водой, я довольно сильно уперся объ желѣзную перекладину перилъ, не замѣчая, что она не была прикрѣплена какъ слѣдуетъ на концахъ, какъ вдругъ она поддалась подъ напоромъ моего тѣла, и я упалъ прямо лицомъ въ воду.

Хотя я былъ не Богъ вѣсть какой пловецъ, все-таки мнѣ удалось бы выбраться безъ труда, но къ несчастью при паденіи мои ноги запутались въ удочкахъ. Чѣмъ больше я барахтался, тѣмъ болѣе запутывался. Къ тому-же я порядочно наглотался воды и уже настолько растерялся, что съ каждымъ мгновеніемъ терялъ силы въ свойхъ отчаянныхъ попыткахъ выплыть.

Что было дальше -- я не знаю, но мнѣ смутно помнится, что я видѣлъ, какъ на минуту лицо Фреда наклонилось надо мной. Мнѣ разсказывали потомъ, что я потерялъ сознаніе и непремѣнно-бы потонулъ, если-бъ не какой-то прохожій, который, увидѣвъ мою гибель, бросился въ лодку, быстро подплылъ ко мнѣ и втащилъ меня въ нее.

Когда я снова открылъ глаза, кругомъ меня толпилось множество народу. "Дайте ему глотокъ водки; онъ приходитъ въ себя", сказалъ чей-то голосъ. Потомъ къ моимъ губамъ поднесли фляжку, и я очнулся. "Какъ вы себя чувствуете, можете-ли вы стоять?" -- "Да, мнѣ совсѣмъ хорошо, благодарю". И я, шатаясь, приподнялся на ноги. Вдругъ я вспомнилъ о Фредѣ. "А что другой, мой товарищъ? спросилъ я боязливо.

Вмѣсто отвѣта мнѣ показали на маленькую кучку людей, стоящихъ невдалекѣ. "Боюсь, что онъ очень плохъ", сказалъ одинъ изъ толпы, "онъ не пошевельнулся съ тѣхъ поръ, какъ его вытащили. Ждутъ доктора".

Я пробрался, какъ могъ живѣе, сквозь толпу, и картину, которая мнѣ представилась, я никогда не забуду. Какой-то человѣкъ разостлалъ свой сюртукъ на колѣняхъ, и на немъ лежала голова Фреда Стюартъ; но какъ непохоже было это лицо на то, которое я такъ хорошо зналъ! Теперь оно было блѣдно, какъ смерть, и кровь запеклась въ его волосахъ.

Пока я стоялъ, глядя на него какъ окаменѣлый, произошла суматоха, и пришелъ докторъ. Онъ наклонился надъ нимъ на нѣсколько секундъ и потомъ поднялъ глаза и покачалъ головой.

-- Слишкомъ поздно,-- сказалъ онъ, -- бѣдный мальчикъ.

Умеръ! не можетъ быть, чтобъ онъ умеръ! Нѣтъ, это было невозможно: это казалось такъ несправедливо, такъ внезапно и мнѣ такъ захотѣлось сказать ему, что мы опять друзья... Я не сознавалъ раньше, какъ я его любилъ. Намъ часто приходится терять друзей, прежде чѣмъ мы оцѣнимъ ихъ, какъ слѣдуетъ.

Да, онъ былъ мертвъ. Я не могъ повѣрить, что это правда. Это было слишкомъ ужасно. Какъ во снѣ я видѣлъ, что его унесли на носилкахъ.

Какъ я помню этотъ день! Вся природа казалась печальной, вся жизнь -- упрекомъ. Въ моемъ воображеніи все вставало лицо мальчика съ умоляющимъ выраженіемъ; и я чуть не рыдалъ отъ отчаянія, когда вспомнилъ, какъ я обошелся съ нимъ.

Какими ничтожными казались мнѣ теперь мои разсужденія. "Я прощу его потомъ". А теперь... теперь этого "потомъ" больше не было. Онъ умеръ, умоляя меня о дружбѣ, и я далъ ему умереть, неумолимо оттолкнувъ его отъ себя. А онъ отдалъ свою жизнь на то, чтобы спасти меня.

Когда онъ нырнулъ съ плотины, чтобы помочь мнѣ, онъ не успѣлъ отвести перекладину, упавшую въ воду, и его голова ударилась о желѣзный брусъ перилъ. Его подняли въ ту минуту, какъ меня вытащили... подняли уже мертваго.

Весь этотъ день и ночь, и дни до его погребенія то-же раскаяніе терзало меня. Все снова я вызывалъ въ своемъ воображеніи счастливые часы, проведенные нами вмѣстѣ, и ненавидѣлъ себя, когда вспоминалъ, какъ я отказался помириться.

На школьныхъ молитвахъ я механически повторялъ молитву, какъ вдругъ при словахъ: "оставь намъ долги наши якоже и мы" -- я вздрогнулъ. Какъ я смѣю произносить ихъ?

Никто не знаетъ, что я перестрадалъ за эти дни. Всѣ думали, что это было просто горе о потерянномъ другѣ. Его отецъ -- у него не было матери -- пожелалъ меня видѣть передъ отъѣздомъ послѣ похоронъ; онъ ласково говорилъ со мной, какъ съ другомъ своего сына и просилъ, чтобы я навѣщалъ его впослѣдствіи, если мои родители позволятъ. Онъ сказалъ, что ему было бы пріятно видѣть около себя того, кто любилъ его сына.

Но я ничего не могъ ему сказать. Мое горе не могло найти облегченія, и я навѣрно заболѣлъ бы, если бы приближеніе конца моего пребыванія въ школѣ и вступленіе въ дѣятельную жизнь неизбѣжно не развлекло моихъ мыслей.

Много лѣтъ прошло съ того памятнаго дня. Часто мнѣ представляется искушеніе не простить обиды, но въ моей памяти всегда встаетъ умоляющее молодое лицо, просящее о примиреніи.

Злоба и мстительность исчезаютъ во мнѣ, какъ только я вспомню маленькую могилку на Б-омъ кладбищѣ, съ надписью внизу:

"Больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положитъ за други своя"...


"Юный Читатель", No 24, 1899