Андреев Леонид Николаевич
Правила добра

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.37*76  Ваша оценка:

  
  
  
  
  

  
  
  --------------------------------------------------------------------
   Сканирование и правка: Алексей Соколов, sokolov_av@pochtamt.ru
  -------------------------------------------------------------------
  
  
  

    I

  
   Кто не любит добра?
   Случилось так, что некий здоровенный пожилой черт, по тамошнему
  прозвищу Носач, вдруг возлюбил добро. В молодости своей, как и все черти,
  он увлекался пакостничеством, но с годами вступил в разум и почувствовал
  святое недовольство. Хотя по природе он был чертом крепкого здоровья, но
  излишества несколько пошатнули его, и пакостничать уже больше не хотелось;
  склонность же к порядку - добродетель, весьма распространенная среди
  чертей, - твердый, положительный, хотя несколько и туповатый ум, некая
  беспредметная тоска, особенно овладевавшая им по праздникам, и, наконец,
  неимение опоры в семье и детях, так как Носач остался холостяком, -
  постепенно поколебали его убеждение, будто ад и адские порядки есть
  окончательное воплощение разума в бессмертную жизнь. Он с жадностью искал
  работы, чтобы отвлечься от своих тяжелых сомнений, и перепробовал ряд
  профессий, прежде чем надолго и окончательно не устроился при одной
  маленькой католической церкви во Флоренции в качестве соблазнителя. Тут он,
  выражаясь его словами, отдохнул душою; и тут же, по времени, было положено
  начало его новой подвижнической жизни.
   Церковь была маленькая, и работы Носачу представлялось немного. От
  мелких пакостей, на которые так склонны юные черти, как-то: задувание
  восковых свечей, подставление ножки псаломщику и нашептывание молящимся
  старухам беспричинных гадостей, он уклонялся, чувствуя скуку, серьезное же
  дело не навертывалось. Молящиеся все были люди скромные, тихие и
  дьявольским наветам поддавались туго: ни золотом, которого они не видали,
  ни огневой любовью, которой они не знали никогда, ни гордыми мечтаниями
  высокого честолюбия, совершенно чуждого их непритязательной жизни, не
  удавалось Носачу поколебать мир и тишину их неглубоких душ. Пустяковые же
  грехи они охотно творили сами, и не было у черта ни надобности, ни охоты
  даром тратить воображение на приискивание новых, тем более что круг
  маленьких грехов весьма ограничен. Пытался он первоначально ввергнуть в
  бездну соблазна самого попа, но и тут потерпел естественную неудачу: поп
  был старенький, беззубый, наполовину впавший в детство - и, как дитя,
  невинный. Если черту и удавалось во время богослужения вышибить у попа из
  памяти необходимые слова и заменить их неподходящими и даже
  соблазнительными; если удавалось обкормить попика кашей или заставить
  проспать утреннюю мессу, - то и в этом был только внешний, формальный грех,
  а грех настоящий отсутствовал: разницу между тем и другим прекрасно
  чувствовал прирожденный черт. И мало-помалу в свои прямые обязанности
  соблазнителя он начал вносить равнодушие и холод формализма: наскоро
  расскажет старухе неприличный анекдот, плюнет раза два-три в угол, заставит
  попика каждый раз в одном и том же месте перепутать слова, и поскорее
  усядется на свое излюбленное место в тени колонны - по украденному
  молитвеннику внимательно следит за службой.
   Такое времяпровождение, хотя и приятное, было, однако, враждебно
  деятельной натуре пожилого черта: и, незаметно для себя, он втянулся в
  обиход церковный, разделил интересы домоправительства, стал чем-то вроде
  второго сверхштатного сторожа. По утрам подметал церковь и чистил медные
  ручки, во время службы поправлял лампады и вместе с верующими гнусаво
  подтягивал клиру: "Ora pro nobis". И, входя в церковь снаружи, он уже
  привычным жестом окунал лапу в кропильницу со святой водой и кропил себя, а
  когда все шли под благословение, то шел и он, слегка толкаясь, по своей
  грубоватой дьявольской привычке. В редкие свои посещения ада, куда он
  являлся, как и все черти, с фальшивыми докладами. Носач все больше и больше
  преисполнялся отвращением к его шуму, гвалту, грязи и дикой неразберихе.
  Визгливые ведьмы, которым в свое время он отдал полную дань восторга, ныне
  преисполняли его чувством омерзения; и не одной из них со своею былою
  ловкостью он прищемил хвост в дверях, радуясь страху и мучениям несчастной.
   И так как все непрерывно лгали, и каждое слово каждого было ложью, и
  сатана лгал впереди всех и за всех, то начинала, с непривычки, болеть
  голова, и скорее хотелось на воздух.
   После одной из таких побывок Носач с особым удовольствием вернулся в
  тихую церковь и двое суток, как убитый, спал за колонной; проснувшись же,
  принял видимость и решительно направился к попику в исповедальню: был
  именно тот час, когда верующие исповедывались.
   Попик очень удивился, что незнакомый пожилой господин с тщательно
  выбритым, сухим лицом, имевшим постное и даже мрачное выражение благодаря
  огромному отвислому носу и резким складкам вокруг тонких губ, есть самый
  настоящий черт. Но когда Носач клятвенно подтвердил свое заявление, стал с
  детским любопытством расспрашивать его об адских делах. Но черт только
  отмахивался рукой и угрюмо ворчал:
   - Ах, и не говорите, святой отец, это - не жизнь, а чистый ад.
   - А где же твои рога? - спрашивал поп. - И где же твои копыта? И ты
  зачем ко мне пришел: соблазнить меня хочешь или покаяться? Если соблазнить,
  то напрасно, - меня, сударь, соблазнить нельзя.
   Попик засмеялся и похлопал его по плечу.
   - А кашу помните? - угрюмо спросил черт.
   - Какую кашу? - удивился попик.
   - А на той неделе, в субботу, помните? Вы еще много съели, помните?
   Попик заволновался:
   - Так это ты мне? А-й-ай-ай-ай-ай! Поди прочь! Поди прочь отсюда, не
  хочу тебя и видеть! Надевай свои рога и уходи, а то сторожа позову.
   - Я покаяться пришел, а вы меня гоните! - уныло сказал черт. - Аще,
  сказано, одну заблудшую овцу...
   - Так ты и Евангелие знаешь! - удивился старичок.
   Черт строго и гордо ответил:
   - Проэкзаменуйте.
   - Так, так, так! Ты, значит, серьезно, - а?
   - Проэкзаменуйте.
   - Ну, и удивил же ты меня... не знаю, как тебя назвать, ах, удивил.
  Пойдем же ко мне, я тебя поэкзаменую: тут тебе пока не место. Скажите,
  пожалуйста, черт, а Евангелие знает!.. Пойдем! Пойдем!
   И целый вечер у себя на дому попик экзаменовал Носача и восторженно
  удивлялся:
   - Да ты богослов! Ей-богу, богослов. Ты занимался, что ли, этими
  вопросами?
   - Занимался-таки, - скромно подтвердил черт.
   Вообще хотя он держался и скромно, но с большим достоинством, не
  лебезил, не забегал вперед, и сразу видно было, что это - черт строгий и
  положительный. Своими огромными познаниями он нисколько не кичился и все
  больше и больше нравился добродушному старому попику.
   - Так чего же ты хочешь? - спросил поп.
   Черт с размаху бухнул на колени и завопи:
   - Святой отец, разрешите и научите меня творить добрые дела!
  Стосковался я о добре, святой отец. Жить не могу без добра, а как его
  творить, еще не ведаю. От сатаны же и от дел его отрекаюсь вовеки: тьфу,
  тьфу, тьфу!
   Когда волнение поулеглось, попик благодушно похлопал черта по плечу,
  для чего ему пришлось приподняться на цыпочки: Носач чуть не вдвое был выше
  ростом. От прикосновения черт устранился, - он не любил фамильярного
  обращения, - и с угрюмостью, составлявшей главную черту его характера,
  настойчиво спросил:
   - Так как же, святой отец, научите?
   - Добру-то? Можно. Это можно? Но только знаешь ли ты творения святых
  отцов? В библии ты силен, но этого, дружок, пожалуй, маловато. Да,
  маловато! Иди-ка погуляй, а я тебе вечерком составлю списочек: что читать.
   Черт уже выходил, когда попик, с любопытством глядевший на его широкую
  спину, остановил его вопросом:
   - Послушай, милейший: ты всегда это носишь?..
   - Одежду?
   - Нет, все это, - попик неопределенно очертил рукою фигуру дьявола, -
  вот у тебя нос этакой грушей... у тебя всегда так? И лицо у тебя очень
  постное, как будто ты мало кушаешь, и одежда у тебя черная... Мне это
  нравится, но всегда у тебя так, или же ты имеешь и другой вид? Если имеешь,
  то покажи, пожалуйста: я хоть и стар, а чертей еще никогда не видал.
   Дьявол мрачно солгал:
   - Другого вида не имею.
   - Нет? Ну, что ж поделаешь: нет, так и нет. Иди же погуляй, а я
  поработаю. Хоть я давеча и сказал тебе комплименты, что ты богослов, но ты
  еще мало... - попик значительно поднял палец, - очень еще мало знаешь. Да!
   - А про добро узнаю? Мне главное про добро узнать.
   Попик успокоительно сказал:
   - Про все узнаешь. Столько книг прочесть, да не узнать: какой ты,
  брат, мнительный!
   Два года сидел черт над книгами и мучительно доискивался: что есть
  добро и как его делать так, чтобы не вышло зла. С древнееврейским языком
  черт и раньше был хорошо знаком, а теперь изучил еще и греческий: все читал
  в подлиннике, сверял, отыскивал ошибки, доселе ускользавшие от общего
  внимания, не без остроумия и даже убедительности создавал новые
  богословские схемы, впадая в несомненную ересь. Совсем измучился и даже
  похудел, но ответа на свой вопрос так-таки найти не мог и впал под конец в
  отчаяние. Два года терпел, ничего, а тут так вдруг загорелось и так страшно
  стало, что пошел к попу среди ночи и разбудил его: помогите!
   - Ну, говори, несчастный, что такое у тебя случилось?
   - Да то и случилось, что прочел я все ваши книги, а как допрежде не
  знал добра, так и теперь не знаю. Жить мне тошно, святой отец, и тьма
  ночная пугает!
   - Да все ли ты прочел? Ой, не пропустил ли чего? Тороплив ты, сударь.
   - Сейчас последнюю кончил. Умен я, святой отец, вот в чем мое горе: ум
  у меня дьявольский, тонкий, не терпящий противоречия: и раньше я других на
  противоречиях ловил, а теперь вот и сам попался!
   Попик укоризненно покачал головою.
   - Мудрствуешь?
   - То-то и беда, что мудрствую. Вон у добрых людей, рассказывают, голос
  такой есть внутренний, указующий пути добра, а какой может быть у дьявола
  голос? Только от ума и действует дьявол. А как начал я с умом читать эти
  ваши книги, так только одни противоречия и вижу: и то можно и другое можно,
  и того нельзя и другого нельзя. Вот хочу я для начала земной моей жизни
  вступить с хорошей женщиной в брак и совместно с нею творить добро, а как
  начитался ваших книг, так и не знаю теперь: добро есть брак или зло.
   - Многий вместити...
   - Вместить-то я много могу, да не знаю, что вмещать. Вот вы, святой
  отец, безбрачны, и в этом даже ваша святость, а патриархи не хуже вас были,
  а жен имели даже по несколько. И не будь бы в браке святые отцы Иоаким и
  Анна, то не было бы у них дщери...
   Попик даже испугался и замахал рукой отчаянно:
   - Молчи, молчи, грешник! С тобой и говорить опасно, - того и гляди,
  сам в ересь впадешь! Уж лучше женись, если не можется.
   - Да разве это ответ?
   - А что же тебе надобно, горделивый?
   - А мне такого ответа надо, чтобы годился он на все времени и для
  всяких случаев жизни, и чтобы не было никаких противоречий, и чтобы всегда
  я знал, как поступить, и чтобы не было никаких ошибок, - вот чего мне надо.
  Жениться я погожу, а вы пока подумайте. Даю вам семь дней сроку, а вы
  позовете меня через семь дней, вернусь я в ад, - поминай как звали!
   Даже рассвирепел черт: вот до чего захотелось ему добра! Понял это
  добрейший попик и, не рассердившись нисколько, старательно думал шесть
  днем, а на седьмой позвал к себе дьявола и сказал:
   - Черт ты внимательный, а главное-то в книгах и проморгал, да. Читал,
  что сказано: возлюби ближнего, как самого себя. Ясно ведь, а? -
  торжествовал попик, - возлюби - вот тебе и все.
   Но измученный черт нимало не обрадовался и мрачно ответил:
   - Нет, не ясно. Раз я про себя не знаю, что мне нужно, и желания мои
  неясны и даже противоречивы, то как же другому буду я благодеяния
  оказывать? Живым манером в ад его вгоню, опомниться он не успеет.
   - Экий ты - не знаю, как тебя назвать, - раскоряк! Ну, не можешь ты,
  как самого себя, то просто возлюби. И когда возлюбишь, то все и увидишь, и
  все поймешь, и добро без усилий сотворишь: узенькая будет у тебя тропочка
  по виду, как канат натянутый, и никуда с нее не упадешь и ни в какую
  трясину не взвалишься.
   - Возлюби! - мрачно ухмыльнулся Носач, - возлюбить-то я и не могу.
  Какой же был бы я черт, если бы мог возлюбить?.. Не черт бы я был, а ангел,
  и не я тогда у вас, а вы бы у меня учились. Поймите же меня, святой отец,
  потрудитесь: не могу я по природе своей любить ангельской любовью, но и зла
  делать не желаю, а хочу творить добро - вот вы этому самому меня и научите.
   Сказал попик сокрушенно:
   - Природа твоя гнусная.
   - На что гнуснее! - согласился черт угрюмо: - вот потому-то и бороться
  с нею хочу, а не камнем ни дно идти. Не для одних же ангелов небо, имею же
  и я право стремиться к небесам? - вот вы мне и помогите. Даю вам еще семь
  дней сроку, а не поможете, - махну на все рукою и провалюсь в тартарары!
   Прошло еще семь дней, и, позвав мрачного черта, сказал ему попик
  следующее:
   - По многом размышлении нашел я для тебя, несчастный, два весьма
  вразумительных правила: полагаю, что не промахнешься. Сказано: если кто
  попросит у тебя рубашку, то ты и последнюю отдай. И спи того лучше сказано:
  если кто тебя по одной щеке ударит, то ты и другую подставь. Делай так, как
  сказано вот тебе и будет урок на первый раз, и сотворишь ты добро. Видишь,
  как просто!
   Черт подумал и радостно осклабился:
   - Это другое дело. Не знаю, как и благодарить вас, святой отец: теперь
  я знаю, что такое добро.
   Но оказывается, что и тут не узнал он добра. Прошло две недели, и уже
  стал успокаиваться обрадованный попик, как снова явился к нему черт; и был
  он мрачнее прежнего, на лице же имел кровоподтеки и ссадины, а на плечах,
  поверх голого и темного тела трепалась совсем новенькая рубашка.
   - Не выходит, - мрачно заявил он.
   - Что не выходит? - встревожился попик. - Лицо у тебя такое
  неприятное, - ах, боже ты мой, - и над глазом синяк... а нос-то, нос-то!..
  Что же это ты, милейший, пошел добро творить, а вместо того - подрался.
  Или, может быть, ты с лестницы упал? - ничего я не понимаю.
   - Нет, подрался.
   - Да я же тебе говорил: аще кто ударит тебя по левой щеке, подставь
  правую. Помнишь?
   - Помню. Две недели ходил я, святой отец, по городу и все искал, чтобы
  меня по щеке ударили, и никто меня не ударил, и не мог я, святой отец,
  выполнить заветы добра.
   - А драка-то? А это что же такое?
   - Это совсем другое дело. Заспорил я с одним гражданином, и он меня
  ударил тростью по голове вот по этому месту, - черт указал на темя. - Тогда
  я его, - так мы и подрались: и скажу вам, не хвастаясь: я ему два ребра
  сломал.
   Попик отчаянно замотал головой.
   - Ах, господи, да ведь сказано же тебе: "Аще кто ударит тебя по левой
  щеке..."
   Но черт кричал еще громче:
   - Говорю же вам: не по щеке, а вот по этому месту! Сам знаю, что когда
  по щеке, то нужно другую, а он по этому месту. Вот шишка, - попробуйте.
   Руки опустились у несчастного попика. Отдышавшись, сколько следовало,
  сказал он с горечью:
   - Ну, дурень же ты. Ум у тебя глубокий, человек ты, или, как бы это
  сказать, высокообразованный, а в отношении добра любая курица больше тебя
  понимает. Как же ты не понял, что святые слова сии имеют
  распространительное толкование. Дурень ты, дурень!
   - Вы же сами говорили - толкований никаких не надо.
   - Да, - горько усмехнулся попик, - толкований никаких не надо, - ты
  так думаешь! Ну, что я буду с тобой делать, сам ты сообрази, ведь не могу
  же я с тобой по городу ходить. Сидел бы ты лучше дома. А что это за рубашка
  у тебя - подарил кто-нибудь?
   - Сам я хотел ее подарить, да никто так ни разу и не попросил. Две
  недели ходил по городу среди самых бедных людей, и чего только у меня ни
  просили, а рубашки так никто и не догадался попросить, - уныло вздохнул
  черт. - Видно, сами они не понимают, что такое добро.
   - Ах, несчастный, - снова заволновался поп, - вижу я, что наделал ты
  большого зла. Просили тебя, говоришь, о многом?
   - Просили.
   - И хлеба, например, просили?
   - Просили.
   - А ты ничего и не дал?
   - Я все ждал, чтобы рубашку попросили. Не ругайте же меня, святой
  отец, и я сам вижу, что плохо мое дело. Да ведь хочу же я добра, подумайте,
  недаром же я от сатаны отрекся, недаром же я два года, как студент, сидел
  над книгами. Нет, видно, не будет мне спасения.
   - Ну, ну, погоди, не отчаивайся, я тебя еще поучу. А скажи, за что
  тебя гражданин-то этот палкой ударил? Может быть, ты невинно пострадал, за
  это много прощается.
   Черт развел руками.
   - Уж и не знаю: тогда думал, что невинно, а теперь начинаю и в этом
  сомневаться. Так было дело. После долгих моих скитаний по городу,
  утомленный, но по-прежнему пылающий жаждою добра, присел я на берегу Арно
  отдохнуть, чтобы набрать сил для нового хождения. И вижу: утопает в реке
  неведомый человек, закружило его водоворотом, и носится он с необыкновенной
  быстротой. Раз он проплыл мимо меня, и другой, и третий...
   - И четвертый?
   - Да и четвертый. И пока я размышлял, отчего он не тонет, приписывая
  это чудесное явление силе невиданных подводных течений, собрался на его
  крик народ, и тут, - теперь мне стыдно об этом рассказывать, - произошла
  эта самая скверная драка. Должен вам пожаловаться, святой отец: меня не
  один этот гражданин, - меня и другие били.
   Стоял черт, опустив длинные руки, бессильные творить добро, и отвислый
  нос его, пораненный ударом, выражал уныние и крайнюю тоску. Посмотрел на
  него попик искоса и недружелюбно, еще раз взглянул, радостно вздохнул
  почему-то и, подойдя близко, наклонил к себе тугую голову дьявола и
  поцеловал его в лоб. И тут еще заметил: на темени, у самого корня седых
  колос, запеклась кровь. Дьявол покорно принял поцелуй и шепотом сказал:
   - Страшно мне, святой отец! Видел я в аду крайние ужасы, до последнего
  страха касалась моя душа, но не трепетала столь мучительно, как теперь.
  Есть ли что страшнее: стремиться к добру так неуклонно и жадно и не знать
  ни облика, ни имени его! Как же люди-то на вашей земле живут?
   - Так и живут, миленький, как видишь. Одни в грешном сне почивают, а
  кои пробудились, те мучатся и ищут, как и ты, с природой своей борются.
  мудрые правила сочиняют и по правилам живут.
   - И спасаются? - недоверчиво спросил черт.
   - А это уж одному богу известно, и нам с тобой в этот конец даже и
  заглядывать не годится. Да ты не отчаивайся, миленький, я уж тебя не
  оставлю, я тебя и еще поучу, у меня много времени свободного. Черт ты
  старательный, и все у тебя пойдет по-хорошему, только в уныние не впадай,
  да ранку на голове промой холодной водой, как бы не разболелась.
   Так кончили они разговор; и не знали они оба, ни огорченный унылый
  дьявол, ни сам попик с благостной душой, когда он лобызанием любви касался
  противного дьявольского чела, а дьявол в свою очередь жалел жалостью
  любовной мечущихся людей, что как раз в эту минуту совершалось то самое
  добро, имени и порядка которого тщетно доискивались оба.
   Так и разошлись, не зная: попик - к себе, приискивать новые правила
  добра для поучения, а дьявол - к себе, в темноту запыленных углов, чтобы
  там зализывать раны и тщетно допрашивать бога об его грозных и непонятных
  велениях.
  
  
  

    II

  
   Вот и снова начал благостный поп обучать добру непокорную дьявольскую
  душу, - но тут-то и начались для обоих самые тяжкие мучения.
   Пробовал попик давать подробные наставления на разные случаи жизни, и
  выходило хорошо, пока случаи совершались в том самом виде и в том порядке,
  в каком предначертал их его наивный ум. Не только со старательностью, а
  даже и со страстью, проявляя силу воли необыкновенную, черт выполнял
  предписанное. Но всего многообразия жизненных явлений не мог уловить в свои
  плохонькие сети человеческий ум, и ошибался черт ежеминутно. В одном месте
  сделает, а рядом пропустит, потому что вид другой и слова у просящего не
  те; а то бывает, что и черт не дослышит, либо не так поймет, - и опять
  ошибка, человеку обидно, а добру попрание. Уже и у попика начал мутиться
  разум: никак он до тех пор не предполагал, чтобы столько было у жизни лиц,
  темных загадок, вопросов неразрешенных.
   "И откуда это все берется? - думал попик, пока черт в углу зализывал
  новую рану или тяжко вздыхал от гнетущего бессилия. - То ничего не было, а
  то вдруг так все и полезло, так все и полезло. Тут не только черт, а и
  священнослужитель не разберется. Но как же я раньше разбирался? -
  удивительно! Боюсь я этого, а ничего не поделаешь: надо попробовать
  распространительное толкование. Дам ему этакие общие законы, а он их пусть
  распространяет... Только бы не вышло чего, о господи!"
   И на распространительное толкование черт покорно согласился: измучился
  он к этому времени до последней крайности и готов был на всякие жертвы, -
  да не принимались его жертвы. Били его столько, что за одно это он мог бы
  попасть в мученики, а выходило так, что и побои не только его не украшали,
  а налагали ярмо все нового и нового греха. Ибо за дело его били, и не могли
  этого не признать ни он сам, ни его великодушный покровитель. Уже и плакать
  черт научился, а раньше совсем как будто и слез не имел. Плакал он столько,
  что, казалось бы, за одни эти одинокие слезы и неутомимую тоску о добре мог
  бы попасть он в угодники, а выходило так, что и слезы не помогали, ибо не
  было в них творческой к добру силы, а только грешное уныние. Только и
  надежды теперь оставалось, что на распространительное толкование.
   И совсем приободрился черт и даже с некоторою гордостью сказал попу:
   - Теперь вы за меня, святой отец, не бойтесь: теперь я и сам могу. Это
  раньше мне трудно было, а раз теперь вы допускаете толкование, я уже не
  собьюсь. Ум у меня положительный, твердый, пить я уж давно ничего не пью, и
  никаких ошибок теперь уже быть не может. Только вы не таитесь от меня, а
  прямо скажите самый важный и самый первый закон, по которому жить. Когда
  этот закон исполню, тогда вы и другие мне скажете.
   Собрал всю свою науку, все свои соображения старый попик, взглянул и в
  душу к себе, - вздохнул радостно и не совсем решительно сказал:
   - Есть один такой закон, но только боюсь я тебе его открыть: очень он,
  как бы это сказать, опасен. Но так как на все есть воля божия, то, так и
  быть, открою, ты же смотри не промахнись. Вот, смотри.
   И, раскрыв книгу, трепетно указал черту на великие и таинственные
  слова:
  
  не противься злу
  
   Но тут и черта покинула его гордыня, как увидел он эти страшные слова:
   - Ох, боюсь, - сказал он тихо. - Ох, промахнусь я, святой отец.
   Было страшно и попу; и молча, объятые страхом, смотрели друг на друга
  черт и человек.
   - Попробуй все-таки, - сказал наконец поп. - Тут, видишь ли, хоть то
  хорошо, что тебе самому ничего делать не нужно, а все с тобой будут делать.
  Ты же только молчи и покоряйся, говоря: прости им, господи, не ведают, что
  творят. Ты эти слова не позабудь, они тоже очень важны.
   Вот и ушел черт в новые поиски добра; два месяца пропадал он, и два
  месяца, день за днем, час за часом, в волнении чрезвычайном поджидал его
  возвращения старый поп. Наконец вернулся.
   И увидел поп, что черт совсем исхудал, - одна широкая кость осталась,
  а от мяса и след пропал. И увидел поп, что черт голоден, жаждет, до голого
  тела обобран придорожными грабителями и много раз ими же избит. И
  обрадовался поп. Но увидел он и другое: из-под закосматившихся бровей
  угрюмо и странно смотрят старые глаза, и в них читается все тот же
  непроходящий испуг, все та же неутолимая тоска. Насилу отдышался черт,
  харкнул два раза кровью, точно по каменной мостовой бочонок из-под красного
  вина прокатили, посмотрел на милого попа, на тихое место, его приютившее, и
  горько-прегорько заплакал. Заплакал и попик, еще не ведая, в чем дело, и
  наконец сказал:
   - Ну, уж говори, чего наделал!
   - Ничего я не наделал, - печально ответил черт. - И было все так, как
  и надо по закону, и не противился я злому.
   - Так чего же ты плачешь и меня до слез доводишь?
   - От тоски я плачу, святой отец. Горько мне было, когда я уходил, а
  теперь еще горше, и нет мне радости в моем подвиге. Может быть, это и есть
  добро, но только отчего же оно так безрадостно? Не может так быть, чтоб
  безрадостно было добро и тяжело было бы его творящему. Ах, как тяжело мне,
  святой отец. Присядьте, а я вам расскажу все по порядку, вы уже сами
  разберете, где тут добро, - я не знаю.
   И долго рассказывал черт, как его гнали и били, морили жаждою и
  грабили по пустынным дорогам. А в конце пути случилось с ним следующее:
   - Лежу я, святой отец, отлеживаюсь на камне, что при дороге. И вижу я:
  идут с одной стороны два грабителя, злых человека, а с другой стороны идет
  женщина и несет в руках нечто, как бы драгоценное. Говорят ей грабители:
  отдай! - а она не отдает. И тогда поднял грабитель меч...
   - Ну! - вскричал попик, прижимая руки к груди.
   - И ударил ее мечом грабитель, и рассек ей голову надвое, и упало на
  дорогу нечто драгоценное, и когда развернули его грабители, то оказалось
  оно младенцем, единым и последним сокровищем убитой. Засмеялись грабители и
  один из них, тот, что имел меч, взял младенца за ножку, поднял его над
  дорогою...
   - Ну! - дрожал поп.
   - Бросил и разбил его о камни, святой отец!
   Поп закричал:
   - Так что же ты! Так как же ты! Несчастный! Ты бы его палкой, палкой!
   - Палку у меня раньше отняли.
   - Ах, боже мой! Ведь ты черт, ведь у тебя же есть рога! - ты его бы
  рогами, рогами! Ты бы его огнем серным! Ведь ты же, слава богу, черт!
   - Не противься злому, - тихо сказал черт.
   Было долгое молчание.
   Побледневший попик как стоял, так и пал на колени и покорно сказал:
   - Моя вина. Не ты, не грабители убили женщину и ребенка, - я, старый,
  убил женщину и ребенка. Отойди же в сторону, мой друг, пока я помолюсь за
  наш великий человеческий грех.
   Долго молился поп; окончивши молитву, разбудил уснувшего черта и
  сказал ему:
   - Не для нас с тобой эти слова. И вообще не нужно ни слов, ни
  толкований, ни даже правил. Вижу я, что иногда хорошо любить, а иногда
  хорошо и ненавидеть; иногда хорошо, чтобы тебя били, и иногда хорошо, чтобы
  ты и сам кого-нибудь побил. Вот оно, сударь, добро-то.
   - Тогда я пропал, - решительно и мрачно заявил черт. - Для себя вы как
  хотите, а мне дайте правила.
   - А ты и опять промахнешься и меня подведешь: нет, сударь, довольно! -
  Попик даже рассердился. - Нету правил. Нету и нету.
   - А раз правил нет, так и добра никакого нет.
   - Что? Добра нет? А что я с тобой, с чертом, разговариваю, что я тебя,
  черта, учу, это - не добро? Поди, сударь, неблагодарный ты это, как бы
  сказать, господин!
   Но то ли озлобился черт, то ли вновь до отчаяния дошел, - уперся
  мрачно и ворчит:
   - То-то много вы меня научили, есть чем похвалиться!
   - Да разве черта научишь?
   - А раз черта не научишь, так чего же ваше добро стоит? Ничего оно не
  стоит!
   - Эй, прогоню!
   - Прогоняйте, если не жалко. Я в ад пойду.
   Помолчали. Черт спросил:
   - Так как же, святой отец, идти мне в ад?
   Даже прослезился попик: так жалобно спросил его черт, и поклонился
  низко, говоря:
   - Прости меня, миленький, обидел я тебя. А относительно добра вот что
  я тебя спрошу: черт ты любознательный, и во многих ты бывал храмах и
  хранилищах искусств, и много ты видел творений великих мастеров, - нравятся
  ли они тебе за красоту?
   Черт подумал и ответил:
   - Какие нравятся, а какие нет.
   - А слыхал ли ты, чтобы для красоты были правила?
   - Какие-то, говорят, есть.
   - Какие-то! А можешь ли ты, раскоряка, узнав с них какие-то правила,
  сотворить красоту?
   - Какой у меня талант? Нет, не могу.
   - А добро без таланта творить хочешь? Тут, миленький, для добра-то
  таланта требуется еще больше, да. Тут такой талант нужен!
   Черт даже засвистал:
   - Вот оно что! Нет, святой отец, это вы уж через край хватили! Если я
  плохую картинку напишу, меня за это в ад не пошлют, а если я ближнему
  голову сверну, так ведь какой содом подымется! Да картинку-то меня никто
  писать и не понуждает, а добро, говорят, твори. Твори, - а правил не дают;
  твори, - а в чем дело, не объясняют, да за каждую промашку в потылицу!
   - Талант нужен, миленький!
   - А если его у меня нет, так в ад мне и идти?
   Поп покачал головою и руками развел:
   - Уж и не знаю, голубчик, сам голову с тобою потерял.
   - Знать не хочу вашего таланта! Правила мне давайте! Я не картинки
  писать хочу, а добро творить, - вот вы меня и учите, хоть сами выдумайте, а
  учите!
   Совсем разбушевался несчастный дьявол, под конец пригрозил даже пойти
  к другому попу. Старик даже обиделся и укоризненно сказал:
   - Вот уж это нехорошо, дружок! Сколько я на тебя труда положил, вот,
  думал, приведу к богу новую овцу, полюбил тебя, как сына, а ты хочешь к
  другому. У меня тоже самолюбие есть, за что же ты меня обижаешь? Ты меня
  лучше не обижай. А я тебе вместо правил, с которыми и человеку-то опасно,
  дам урок на каждый день. Времени у меня свободного много, и сяду я за труд:
  с самого раннего утра очерчу тебе каждый день, сколько их есть в году, что
  и как делать. Но только от писаного не отступай ни на единую черточку, а то
  ты сейчас же промахнешься; если же будут сомнения у тебя или что
  позабудешь, то в этих случаях бездействуй. Как бы тебе это сказать: закрой
  глаза, заткни уши и стой как истукан. Нынче же сажусь за работу, а ты иди
  наверх, приютись где-нибудь под крышей и бездействуй, пока не скажу. Если
  же скучно будет, то помогай звонарю, - он совсем у меня от старости ослабел
  и не в те веревки дергает. Звони себе во славу господню!
   Вот и сел старый поп за свой великий труд, а черт начал
  бездействовать. Для этой цели разыскал он среди темных чердачных переходов,
  поблизости от колокольни, комнату не комнату, а так помещение: четыре стены
  глухие, вместо двери низкий сводчатый лаз, и только на одной стене, высоко
  над полом, светлело глубокое, запыленное, крытое паутиною оконце. Раз в два
  или в три дня приносил ему попик скудную пищу и присаживался для недолгой
  душевной беседы, а в остальное время, никого не видя, черт бездействовал и
  размышлял. Против этих размышлений напрасно предостерегал его попик,
  говоря, что у дьявола его размышления есть действие; и притом вредное, -
  черт хоть и соглашался, но ничего поделать с собою не мог. Трудно было не
  думать об испытанном, а как начнет думать, так и покажутся со всех сторон
  мутящие разум противоречия: скользит прекрасное добро, как тень от облачка
  над морской водою, видится, чувствуется, а в пальцы зажать нельзя. Кому же
  верить, как не богу, а сам бог нынче одно говорит, завтра другое, а то и
  сразу говорит и то и другое; в каждой руке у него по правде, и на каждом
  пальце по правде, и текут все правды, не смешиваясь, но и не соединяясь,
  противореча, но где-то также в своем противоречии странно примиряясь. Но
  где? - не может найти этого места несчастный черт. И от этого овладевает им
  крайний человеческий ужас, и страшно не только двинуть рукою, да и
  вздохнуть-то страшно.
   - Ну, как, - спрашивает попик, - соскучился? Ничего не поделаешь,
  потерпи, миленький, скоро авось и кончу, тогда вот как заживешь. Здоровье у
  меня только плохое, и смерть близко, - ну, уж как-нибудь доведу, не оставлю
  тебя, сирого.
   Черт еле слышно шепчет:
   - Противоречия.
   - Опять! - ужасается попик. - И где ты их только находишь? Это в
  разуме, брат, да в словах всякие противоречия, так на то он и разум, и не
  может без того, чтобы все четыре колеса не в одну сторону вертелись; а в
  совести, брат, все течет согласно.
   Черт криво усмехнулся:
   - Хорошо вы говорите, святой отец: так, значит, не бывает, что три
  колеса в одну сторону вертятся, а четвертое в другую?
   - Ну и дурень! Конечно, не бывает.
   - А вы говорите, что бывает.
   - Я говорю? Да что ты на меня, миленький, валишь? Сам запутался, а на
  меня валишь. У меня и то после каждого разговора с тобою голова болит, а
  мне голова нужна, я для тебя же, дурака, работу сочиняю. Какой ты, брат,
  неприятный, как бы это сказать, господин. Лучше скажи-ка: строго
  бездействуешь или допускаешь послабления?
   Черт угрюмо вздохнул.
   - Строго. Вчера вот только муху убил, очень она на лицо липла, и не
  знаю, можно это или нельзя?
   - Муху-то? - засмеялся попик. - Муху можно! Постой... Ну, вот и опять
  сбил ты меня, несчастный: то ли можно, то ли нет, - теперь уж и сам не
  знаю. Не взыщи, брат: сам меня запутал. Пока ты меня не спрашивал об мухе,
  - знал я хорошо, что бить их можно, и неоднократно бил, а вот теперь...
   - Живая она, - мрачно сказал черт.
   - Да, да, живая! - огорчился попик. - Так и я значит, живых мух бил?
  Вот грешник! Ай-ай-ай, вот грешник!
   Но черту этого мало. Ему нужны вывод и твердое решение.
   - Значит, нельзя мух бить? Вы прямо скажите.
   - Мух-то? - недоумевает попик. - Ты про мух говоришь?
   И до того, случалось, они договорятся, что оба впадут в полное
  одурение и долго, не мигая, смотрят друг на друга. Но только у черта
  одурение было надменное и как бы снисходительное, а у попика тихое и
  скоропреходящее: еще до своей келейки после разговоров не успеет дойти, как
  все противоречия забыл, развеселился, а потом в благостном настроении
  уселся за тяжелую для дьявола работу. И мух опять бьет, и даже не без
  злорадства.
   Но что за мухи для дьявола! Стоит он со своею непомерную дьявольскою
  силой, готовый сокрушить горы и не знает, как поступить с ничтожной мухой,
  надоедливо ползающей по мрачному, изборожденному лицу, еще хранящему темный
  отблеск адских неугасимых огней. Что за муки для дьявола! Тонкий ум,
  изощренный в упражнениях, способный одним колебанием своим создать как бы
  новый, великий мир, в ужасном бессилии останавливается перед ничтожнейшим
  вопросом. А муха ползает, а муха надоедливо жужжит, забирается в волосатое
  ухо, глупо и нагло щекочет мрачно стиснутые губы, бесстыжая, нелепая, даже
  не подозревающая о тех страшных безднах, над которыми издевается
  бессмысленно! Многих и многого ненавидел дьявол; много и многого он,
  страшился, но так и не узнала его душа образа более ненавистного и
  страшного, нежели образ ничтожной мухи, ползающей по лицу.
   Но все хуже здоровье попика, одолевает его белая старость. Попишет
  немного и полежит, и больше лежит, чем работает, а уже три года томится
  заключенный в бездействие дьявол и ждет обещанного добра. Поняв свою
  выгоду, уже не тревожит попика противоречиями, а только жалобно торопит:
   - Ах, поскорей бы, святой отец!
   - Не бойся, миленький, не умру, - успокаивает его попик. - По моему
  расчету мне еще с полгодика осталось. Да, брат, с полгодика! А работа уже к
  концу подходит. Не пугайся, не волнуй себя. А я тебя сегодня как раз
  порадовать пришел: нынче одного еретика жечь будут, так пойдем с тобою,
  посмотрим, повеселимся.
   "Сказано: не убий", - мрачно подумал черт, глядя на улыбающегося
  попика, но вслух ничего не сказал и охотно собрался в путь, так как очень
  соскучился от долгого заключения.
   Еретика долго жгли, и народ радовался. Приятно было и черту: немного
  напоминало ад; но вдруг вспомнилась муха, которой он не смел тронуть, и
  сразу затрещали в голове противоречия. Взглянул с тоскою на попика: тот
  покачивается от слабости, от волнения бледен, дрожат старческие руки, на
  голубеньких глазах слезы, а весь лик радостен и светится неземным светом.
  Жгли в аду и черти, но не было же святости в их лице! Ничего не может
  понять обезумевший дьявол. А попик-то радуется, даже светится весь! И от
  волнения, как только домой пришли, в постель слег, ослабел очень от
  радости. Не выдержал черт и, насупившись, вступил в диспут:
   - Хотел бы я знать, чему вы радуетесь, святой отец?
   - А как же? Еретичка сожгли! - ответил попик тихо и умильно.
   - Так ведь сказано же: не убий! А вы человека убили и радуетесь.
   - Никто его не убивал, что ты, миленький!
   - Да ведь сожгли же его или нет?
   - Слава богу, сожгли, сожгли, миленький!
   Даже глаза закрыл от умиления и лежит себе, такой беленький,
  чистенький, невинный, как младенец. "Неужто и здесь противоречие только в
  разуме да словах, а в совести его все течет согласно? - думал дьявол,
  беспомощно потирая рукой шишковатый лоб. - Ничего не понимаю! Видно, не в
  том добро, что делать, а в том, как делать... Нет, ничего я не понимаю,
  пусть он пишет свои уроки, а я уж до времени притаюсь, пальцем не
  шевельну!"
   И с того времени в одиночество свое уже не возвращался, а остался при
  ослабевшем старце в качестве прислужника: подавал ему пищу, убирал келейку,
  и с дьявольской силой и упоением чистил старое попиково платье, будучи
  уверен, что уже здесь-то наверное греха нет. Когда же, превозмогая слабость
  садился поп за продолжение своего труда, черт вытягивал свою длинную,
  жилистую шею и через плечо с жадным любопытством заглядывал: ох, не
  промахнуться бы попу! Ох, не подвести бы ему несчастного черта: ведь
  последняя надежда.
   Но вот и кончена рукопись, а с нею как будто кончена и жизнь
  старенького попа. Уже не поднимается он с постели и последние строки
  начертал лежа: и неразборчивы они и кривы, но тем дороги, что последние. На
  коленях принял черт великий дар и громко с истинным наслаждением поцеловал
  сухую руку.
   - Что, рад небось? - спросил попик. - Ну, радуйся, радуйся, давно
  пора. Только смотри, опять не промахнись!
   - Теперь не промахнусь, - уверенно ответил черт. - Если только вы там
  в чем-нибудь не промахнулись, но это уж ваше дело; а я буду исполнять
  точно, как сказано.
   - Черт ты старательный, это верно. И рукопись смотри, не потеряй,
  другой не будет. Где ты думаешь подвизаться? Если поблизости, то загляни
  как-нибудь, навести, мне без тебя будет скучно. Привык я к тебе, дружок.
  Прежде я все твоему носу удивлялся, а теперь, знаешь ли, мне даже и нос
  твой нравится. Это ничего, что он отвислый: у многих людей бывают отвислые
  носы. Так где же ты думаешь подвизаться?
   - Пойду по всему миру! - самонадеянно ответил черт. - Эх, пожили бы вы
  еще с полгодика, - много тогда хорошего рассказал бы я вам, святой отец!
  Вот до чего я хочу творить добро, - черт сжал огромные кулаки и яростно
  потряс ими, - что это только видеть надо, как я начну работать!
   Так и ушел черт в ликовании, но вот что дальше случилось. Вместо того,
  чтобы сразу начать действовать по наставлениям, что, конечно, было бы самое
  лучшее, он отправился в ад для проповеди. Потерял ли он соображение от
  радости, гордыня ли его обуяла и захотелось похвастаться перед своими, или
  просто потянуло его к родным местам, - но только от попика прямою дорогою,
  мимо не колеблясь, полетел он в ад. И что же вышло? Только начал он
  проповедовать, а другие черти выскакивают вперед его и тоже проповедуют и
  даже с еще большей силой, так как свободно лгут. И в одно мгновение вся
  правда превратилась в ложь, и самые святые слова, яростно выкликаемые
  чертовскими глотками, приняли непристойный и страшный вид. Минуты, кажется,
  не прошло, а уж весь ад наполнился проповедниками и святыми; и впереди
  всех, обрадованный новой потехой, гнусавил псалмы вдребезги пьяный сатана.
  Визгливые истасканные ведьмы разыгрывали целые комедии на тему о
  благочестии и высоких подвигах; и никогда еще ад, даже в большие свои
  праздники, не был таким адом, как в этот несчастный день! А потом начались
  откровенные непристойности и всеобщая драка, - и больше всего попало
  Носачу, давно не упражнявшемуся и в значительной степени потерявшему
  ловкость. Но что самое печальное, - в драке у него порвали рукопись, и
  когда, отбившись от стаи шаловливых ведьм, он взглянул на свое сокровище -
  горю и стенаниям его не было предела. В ярости он оскорбил самого сатану,
  назвал его лжецом и еле унес ноги: так разгневался пьяный оклеветанный
  владыка!
   Со всею прытью, какая только доступна была его старым ногам, прижимая
  к груди истерзанную рукопись, примчался Носач к старенькому попику, но -
  увы! - попик уже умирал.
   - Да погодите же минутку - у меня рукопись порвали, - завопил черт,
  падая на колени.
  
  
  
  

    III

  
   Еще с добрый десяток минут, не сообразившись, вопил черт, и жаловался,
  и требовал новой рукописи, взамен попорченной, потом стих и, бережно
  отложив рукопись, сам опустился на пол у поповской постели. После долгого
  молчанья разжал попик сухие, запавшие губы, бессильно пожевал ими и с
  трудом вымолвил:
   - Опять промахнулся?
   Черт мрачно взглянул на истерзанную рукопись и великодушно солгал:
   - Так, пустяки, святой отец. Мне вас жалко: вы и вправду умираете или
  еще с полгодика поживете?
   Попик ответил:
   - Ни единого даже дня, дружок. Я уже вчера собрался умереть, да думаю:
  дай подожду денек - авось, и ты придешь. Вот ты и пришел! Спасибо тебе
  дружок. Открой мне, пожалуйста, занавес на окне, хочу я последним взглядом
  проститься с дорогими местами.
   Но в открытое окно только и видно было, что угол крыши, крытый красной
  черепицей, да уголок синего неба с проходящим облаком. Попик смотрит с
  радостью, а черт думает: "На что он смотрит?.. Тут и смотреть не на что:
  красная крыша да неба кусочек. Или он на облачко смотрит? Так понесу же я
  его на колокольню и покажу ему все облака, какие будут, и все красные крыши
  его возлюбленной Флоренции".
   Так и сделал. Даже не спрашиваясь, подхватил он на свои жилистые руки
  сухонькое тельце, не оказавшее сопротивления, и с величайшею осторожностью
  донес до высокой площадки, где дух захватывало от высоты и сердце
  радовалось красоте города и божьего мира.
   - Смотрите-ка, святой отец: это не то, что из окошка, - сказал он с
  гордостью.
   И оба стали смотреть и радоваться. А уже близилось к закату солнце, и
  по ту сторону Арно на высоком холме чернели кипарисы, готовые своими
  острыми вершинами как бы пронзить падающее светило. На востоке же, откуда
  сегодня утром поднялось ликующее солнце, воздушной цепью залегли недалекие
  горы; и мнилось, будто гигантскими гирляндами благоухающих сиреневых цветов
  опоясан прекрасный город. Розовыми цветочками казались далекие виллы,
  расположенные по склонам, и в ущельях прохладно синела вечерняя тень.
   Попик тихо радовался и вспоминал:
   - Вот за теми горами я родился, дружок. Там и сейчас находится моя
  деревня; там была прекрасная девушка, которую я полюбил и оставил для бога.
  И долго не было для меня иной радости, как смотреть на те далекие горы и
  тихо вздыхать. Давно это было, дружок, не помню когда.
   Солнце заходило.
   - А вот и милый город, по которому я ходил, много ходил. И нет,
  дружок, более приятного чувства как ощущать под ногою горячие, родные
  плиты, - как бы матерью становится земля, когда походишь по ней лет
  семьдесят, и смягчается твердость острого камня. Но там, куда я пойду
  сейчас, будет еще лучше, дружок.
   Черт воздохнул, колебанием груди своей приподняв легонькое тело. Попик
  понял его тоску и сказал гаснущим голосом:
   - Ты... не вздыхай. Очень возможно, дружок, что ты также пойдешь со
  мною в рай. Ты... черт старательный.
   Красною, жаркою кровью разбрызгалось солнце за черными кипарисами и
  погасло. И, не отстав от него ни на единое мгновение, умер старенький
  попик, ушел из родного города, покинул родимую прекрасную землю. Долго и
  напрасно будил его встревоженный черт, взывал грубым голосом:
   - А звезды-то! Вы еще звезд не посмотрели, святой отец. Вы еще на луну
  не взглянули, а уже идет она, святой отец, поднимается, вот-вот бледным
  светом ляжет на ваши родные плиты. Откройте же глаза, святой отец, и
  взгляните, умоляю вас!
   Когда же убедился, что покровитель его и друг умер навсегда, то отнес
  его и положил на холодную постель. И когда нес по лестнице, то думал: "Вот
  вверх я нес живого, а вниз несу мертвого!". И великая скорбь овладела душой
  дьявола: метался он по комнате, и вопил, выл, как зверь, бился о стены, -
  не привык он к человеческому горю и не умел выражать его тихо. И до того
  дошел, что, схватив свое единственное сокровище, цель долгих поисков и
  страданий, - изорванную рукопись, - с яростью швырнул ее в угол, как нечто
  негодное. Сделав же это, так и не понял, что именно в эту самую минуту им и
  совершалось то самое таинственное и недостижимое добро, имени которого он
  столь тщетно и мучительно доискивался. Так и не понял никогда!
  
   Но какой неприятный вид имела драгоценная рукопись! Измятая,
  оборванная, растрепанная, испятнанная потными лапами чертей, лежала она
  перед угрюмыми глазами постаревшего дьявола, вновь вернувшегося к своим
  стремлениям и надеждам. С трепетом раскрыл он первую страницу и надолго
  погрузился в изучение добродушно неразборчивых, старательных строк. И по
  мере того, как читал, все больше таращил глаза, пугался, недоумевал, пока,
  наконец, с последнею страницею весь не превратился в одно сплошное
  недоразумение и страх. Даже в самые тяжелые минуты жизни черт не имел
  такого растерянного вида, как теперь.
   Что это - глумление! Насмешка над добром? Издевательство над бедным
  чертом, стремящимся к добродетели? Или же потерял свой последний разум
  старенький попик и с детской серьезностью лепечет наивные пустяки, придает
  характер важности ничтожным мелочам, путается в них, как в длинном, не по
  росту, платье? Но черт обманут, - черт в неистовстве и страхе: потеряна
  последняя надежда.
   Вся книга, с начала своего до последней оборванной страницы, состояла
  из коротеньких деловых рецептов, точнейшего описания тех действий, которые
  надо совершать по дням недели, по часам дня. И ни единого закона, ни
  единого правила, ни единого общего начала, - даже самое слово "добро" не
  упоминалось ни разу. Делай то-то (точное описание поступка), - и больше
  ничего, что-то вроде нынешних поваренных книг, с той только разницей, что
  даже и в поваренных книгах у составителей их видно иногда старание дать
  общее начало: ешь только овощи, а мяса ни в каком случае не ешь! А тут -
  ничего.
   И что особенно и больно укололо черта: во всей книге не было ни одной
  из тех прекрасных истин, что в таком огромном количестве собраны за тысячи
  лет существования человеческого разума и служат к украшению и прославлению
  добра. Он сам знал их немало и мог, казалось бы, ожидать, что старенький
  поп не поскупится на этот предмет, - недаром же он столько учился и так
  прекрасно чувствовал добро.
   Но нет ничего! Сухой перечень голых действий, иногда тщательно
  зализанная клякса, свидетельствующая только о трудолюбии писавшего - и все.
  Но вдруг появилась надежда: может быть, попик нарочно не сделал общих
  выводов, предоставляя это уму и трудолюбию самого черта - о, он был
  достаточно хитер, этот старый, невинный попик! И снова садится старый черт
  за работу и вглядывается в каждое слово сквозь круглые огромные очки,
  выписывает, сверяет, грубыми пальцами ловит тонкую нить неназванного добра.
  Обрывается нитка, - но что до того старательному черту, возлюбившему добро!
  Отыскивает концы, вяжет хитрые узелки, путает и распутывает, складывает и
  вычитает, - вот-вот доберется до итогов, твердо и на все времена и для всех
  людей, какие были, есть и будут, установит неизменные начала добра. Черт не
  честолюбив, сейчас ему дело только до своей шкуры, но минутами овладевает
  им истома гордости: не для всех лиц, ищущих добра, работает он так
  неутомимо, не ему ли некогда воздвигнется новый и великолепный храм?
   Какими же словами можно описать отчаяние и последний ужас несчастного
  дьявола, когда, подведя последние итоги, не только не нашел в них ожидаемых
  твердых правил, а наоборот, и последние утратил в смуте жесточайших
  противоречий. Подумать только, какие оказались итоги:
  
      
  • когда надо - не убий; а когда надо - убий;
      
  • когда надо - скажи правду; а когда надо - солги;
      
  • когда надо - отдай; а когда надо - сам возьми, даже отними;
      
  • когда надо - прелюбы не сотвори; а когда надо - то и прелюбы сотвори
      (и это советовал старенький поп!);
      
  • когда надо - жены ближнего не пожелай; а когда надо - то и жену
      ближнего пожелай, и вола его, и раба его.
   И так до самого конца: когда надо... а когда надо - и наоборот, не
  было, кажется, ни одного действия, строго предписанного попиком, которое
  через несколько страниц не встречало бы действия противоположного, столь же
  строго предначертанного к исполнению; и пока шла речь о действиях, все как
  будто шло согласно, и противоречий даже не замечалось, а как начнет дьявол
  делать из действия правилом - сейчас же ложь, противоречия, воистину
  безумная смута. И самое страшное и непонятное для дьявола было то, что
  наряду с действиями положительными, согласными с известным уже дьяволу
  законом и, стало быть, добрыми, - старый попик с блаженным спокойствием
  предписывал убийство и ложь. Черт никак не мог допустить, что не попик его
  обманывал, а обманывают слова; и вот наступил для него миг совершенного
  безумия, - вдруг показалось, что старый попик есть не кто иной, как самый
  величайший грешник, быть может, сам сатана, в виде сатанинской забавы
  пожелавший искусить черта.
   Забившись в темный угол, черт горящими глазами глядел на дверь и
  думал:
   "Да, да, это он! Он узнал, что я хочу добра, и нарочно оделся попом и
  даже богом, как я оделся человеком, - и погубил меня. Никогда не узнаю я
  правды и никогда не пойму, что такое добро. Быть же мне вовеки несчастным и
  в жажде добра вовеки неудовлетворенным. Проклят я вовеки".
   И все ждал, что раскроется дверь, и покажется смеющийся сатана и,
  простив, позовет его в ад. Но не приходил сатана, и дверь молчала; и,
  подумав, так решил несчастный старый черт:
   "Буду жить в отчаянии и творить предписанное, никогда не зная, что
  такое творю. Проклят я вовеки!"
   Так и жил черт, стареясь. Когда требовалось рукописью, - спасал, а
  когда требовалось убивать, - убивал. И было ли противоречие только в
  словах, а в действиях все уживалось согласно, но постепенно наступил для
  черта покой, и почувствовал он даже как бы некоторое удовлетворение. И хоть
  и верил твердо, что проклят вовеки, но настоящего живого огорчения от этого
  не испытывал; и о добре перестал думать. Но были для него и черные дни, -
  обрывалась рукопись, и в зияющей пустоте вставал ужасный образ бездействия;
  и поднимали голову ядовитые сомнения и, как призрак манящий, звало в
  неведомую даль неведомое Добро.
   Тогда удалялся черт в свой темный чердачный угол и там застывал в
  бездействии. Заложив уши, чтобы ничего не слышать, закрыв глаза, чтобы
  ничего не видеть, стоял он, черный, подобно истукану; и были крепко сложены
  на груди жилистые руки, способные сокрушить горы и обреченные на
  бездействие. Стар уж он был в это время: завивали голову космы седых волос,
  лезли из широких ноздрей, мшистым кровом крыли и лицо, и грудь, и застывшие
  руки; и, увидя его, не подумал бы ты, что это некто живой, обреченный на
  страдания, а сказал бы: вот и еще одна старая колонна в храме, которой я
  раньше не заметил. Ползали по лицу его мухи, серая пыль ложилась на голову,
  и пауки неторопливо плели на нем свои тенета, - и время стояло неподвижно,
  как проклятое.
  
   ...Кто не любит добра?
  
   15 августа 1911 г.
  
  

Оценка: 7.37*76  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru