Андреев Леонид Николаевич
Иван Иванович

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

 Ваша оценка:

  
  
  
  

  
  
  ----------------------------------------------------------------
   OCR Pirat
  ----------------------------------------------------------------
  
  
  

    I

  
  
   На Иване Ивановиче было новое пальто - совершенно новое, великолепного
  сукна, серого, с нежным, серебристым оттенком. Ему не советовали брать
  такой цвет - марок и вообще не практичен, но он был молодой человек и
  желал быть красивым. И он был красив, и на душе было радостно и гордо; и
  если нельзя было вообразить себя генералом или гвардейским офицером, то,
  во всяком случае, ясно чувствовалось, что он лучший изо всех околоточных
  надзирателей, какие есть в Москве и, быть может, даже в других городах.
   Сзади, в двух шагах за Иваном Ивановичем, шли трое городовых в черных
  шинелях, башлыках и с ружьями.
   Ружей они не умели держать, они им мешали и только нагоняли страх; и
  лица были у них мрачные, недовольные, а шаги они делали короткие, точно
  сберегали пространство и старались сохранить запас его позади себя. Они
  боялись дружинников. Но Иван Иванович не боялся и шел молодцевато, с
  легким вывертом. В городе уже стреляли, но в ихнем участке было тихо, и
  только в двух-трех местах достраивали запоздалые баррикады. И на нем было
  новое пальто.
   Из-за угла показалась чья-то голова и скрылась; и вдруг сразу высыпала
  черная кучка народу, и из середины ее кто-то выстрелил прямо в Ивана
  Ивановича, - как будто вся черная кучка сказала ему: ах! Городовые убежали,
  Иван Иванович тоже повернулся, чтобы бежать, но сзади крикнули:
   - Стой! Застрелим!
   Ноги от страху онемели, затряслись, и он остановился. От всего себя он
  чувствовал одну только спину, неподвижную, серую, широкую, как глухой
  забор, мимо которого не пролетит ни одна пуля. И повернуть ее он не мог,
  так спиною и встретил дружинников, которые сзади несколькими парами рук
  схватили его за плечи, за руки и даже за шиворот. Повернули.
   - Как фамилия? - спросил один. В руке у него был револьвер браунинг.
   - Товарищи! - сказал Иван Иванович.
   - Ну-ну! - грозно окрикнул кто-то.
   - Граждане, - поправился Иван Иванович. Некоторые засмеялись, но тот
  суровый, что окрикнул, так же сурово и с отрицанием сказал:
   - Дай ему по харе, чтобы не брехал. Дурак!
   Иван Иванович закрыл глаза, но его не ударили, а снова спросили о
  фамилии.
   - Авдеев, - солгал он.
   Дружинники переглянулись: такого, с такой фамилией не знали, - ничем не
  был замечателен. Обыскали его, но ничего не нашли в новеньких, чистых
  карманах, - ни бумаг, ни писем; только в одном нашли гребешочек и
  зеркальце и без сожаления бросили их в снег. Иван Иванович приободрился и
  сам помогал вывертывать карманы, а вначале не мог.
   - А револьвер-то? - сказал кто-то. - Забыли?
   - Давай револьвер. Живее!
   Околоточный торопливо начал отстегивать кобуру, исподлобья дружелюбно
  оглядел дружинников и улыбнулся.
   - Сделайте одолжение. Но только разве это оружие? Вот у вас револьверы
  настоящие, а у нас что, казенные, в двух шагах собаку не застрелишь.
  Честное слово! Извольте. Да шашку-то, шашку не забудьте, или как она
  называется - селедку.
   Но шашка была свеже отпущена, остра, и на шутку Ивана Ивановича никто
  не отозвался. Один из дружинников, молодой, краснощекий, сияющий, схватил
  шашку и перепоясал ее через плечо.
   - Вот так!
   - Оставь, Василий! Зачем на глаза лезть!
   - Ну вот! Пригодится.
   Иван Иванович тоже покачал головой и скромно спросил:
   - Можно идти теперь?
   - Что!? - удивился тот, суровый. И удивление его было так тяжело,
  зловеще и страшно, что снова смертельный ужас охватил околоточного, и снег
  перед его главами точно почернел, а вокруг черных фигур появились какие-то
  странные, светлые ореолы. И вее закачалось.
   - Неужели? - нелепо сказал он, и рот его чему-то смеялся, а побелевшие
  глаза вылезали из-подо лба и дико таращились.
   - Не стоит, - сказал первый, тот, что допрашивал Ивана Ивановича. Но
  суровый настаивал.
   - А по-моему, стоит. Всех их стоит. А если вам уж так его жалко, так
  давайте я. Ну-ка, ты, пойдем, воговорим!
   - Не стоит! - поддержали другие. - Ну его!
   Оставьте его, Петров.
   Петров сердито пожал плечами, посмотрел прямо в вытаращенные глаза
  околоточного и отошел в сторону.
   - Делайте как хотите, - равнодушно смазал он.
   - Господи! - сказал Иван Иванович, провожая его глазами, и
  перекрестился. Посмотрел ига всех и еще раз перекрестился. - Ну и человек.
  Вот так человек!
   Дружинники собрались в кружок и стали советоваться, как поступить с
  околоточным. Это был первый их пленный, и они не знали, что с ним делать.
  И молодой, сияющий, с шашкой через плечо, засмеялся, хлопнул Ивана
  Ивановича по плечу и предложил:
   - Пусть-ка идет строить баррикаду. Народу у нас мало, а он парень
  здоровый. Верно? - И он подмигнул Ивану Ивановичу.
   - Как же это? - удивился тот. - В моем положении, и вдруг...
   - Вы, быть может, предпочитаете поговорить с товарищем? - вежливо
  осведомился первый дружинник, указывая на Петрова.
   - Нет уж, бог с ним! - отмахнулся рукою околоточный; дружинник
  засмеялся, и только Петров нахмурился еще больше и отвернулся. - Я ведь,
  собственно, ничего не имею. Помочь так помочь, с большим удовольствием.
  Вот только костюм у меня неподходящий.,"
   - Мы вас не уговариваем...
   - Да нет же, господи, я с большим удовольствием. Пальто вот
  действительно жалко, вы сами понимаете, - а я что же!
   Он говорил развязно и с большим достоинством, но страх не покидал его и
  маленькой мышкой бегал по телу, а минутами воздух точно застревал в груди
  и земля уходила из-под ног. Хотелось скорее к баррикаде, казалось, что
  когда он возьмется за работу, никто уже не посмеет его тронуть. Дорогою -
  нужно было пройти с четверть версты - он старался быть дальше от Петрова и
  ближе к молодому, сияющему, и даже вступил с последним в беседу:
   - Вот говорят, полицейский, такой-сякой, крючок и прочее. А только как
  же без полиции, сами рассудите.
   Когда господь бог изгнал из рая Адама и Еву, кого он у дверей
  поставил?.. Вот оно откуда еще началось!
   - Товарищ, вы слышите? - смеясь, окликнул молодой Петрова.
   Петров остановился и, не гладя на товарища, сказал околоточному:
   - Ты свое остроумие оставь. Они тебя помиловали, а я тебя не миловал.
  Услышу твой голос, видишь, - он показал браунинг, - так в голову и всажу.
  Гадина!
   Иван Иванович обиженно замолчал и всю дорогу шел молча, скучный и
  подавленный. Оглядываться он боялся, и на себя поглядеть как следует
  боялся, и было страшно и за себя и за пальто, которое он разорвет или
  испачкает. Так и шел, стараясь только не ускорять и не замедлять шага
  против остальных, а они шли неровно, то быстро, то тихо, как нарочно. Один
  раз молодой, сияющий потихоньку от Петрова подмигнул ему, но Иван Иванович
  угрюмо отвернулся: ему было очень нехорошо. А молодой нагнал Петрова и
  тихо сказал ему:
   - Напрасно вы так, товарищ. Он, ей-богу, ничего.
   Конечно, невежественный, темный, а когда-нибудь и он поймет... Все
  поймут.
   Петров хмуро повернул костлявую голову с темными запавшими глазами - и
  встретил задумчивые, тихо сиявшие глаза. Они сияли тихо, до самой глубины
  своей, и глядели широко, с радостью и удивлением. И было, мучительно
  глядеть в их светлую глубину, и хотелось разбудить его и крикнуть.
   - Все поймут, товарищ, поверьте, - повторил молодой, и Петров кротко
  согласился:
   - Может быть, - и шутливо крикнул околоточному: - Ну что, крючок,
  очухался?
   - Оставьте, пожалуйства, ваши насмешки, - обиженно ответил Иван
  Иванович и, испугавшись своей дерзости, добавил: - Сами же велели молчать,
  а теперь... Это, что ль, баррикада-то? Ну, и нагородили!..
  
  
  
  

    II

  
  
   В действительности народу было много, работа шла веселая и живая, и
  Иван Иванович долго не мог никуда приткнуться. Пробовал и тащить, и
  подпихивать, и вязать проволокой, но все у него выходило не так, и его
  прогоняли. Просто он не понимал назначения баррикады, - она казалась ему
  странной и нелепой игрушкой, сооружаемой какими-то баловниками для
  непонятного баловства, и что нужно сделать для того, чтобы она стала
  лучше, он не догадывался. И вид имел бестолковый, растерянный и даже
  печальный, так как очень беспокоился к тому же за пальто. Одну полу он уже
  успел испачкать, и по серебристому сукну проходила скверная темная полоса.
  Подумал - и пошел жаловаться к Петрову.
   - Не знаешь? - презрительно сказал тот. - Видишь вон столб телеграфный?
  Ступай и пили.
   - Да у меня и пилы нет.
   - Поищи.
   И опять его гоняли от одного к другому, но наконец нашел пилу и даже
  подручного для работы, какого-то старого рабочего.
   - А ты бы шинель-то снял, - посоветовал рабочий. - Пальто хорошее,
  жалко, как испортится, да и работать легче.
   - Боюсь, украдут, - сказал околоточный.
   - Ну вот! - удивился старик. - Кому оно нужно.
   Тут, брат, граждане, а не воры...
   - Рассказывай! - не поверил Иван Иванович, но пальто снял, сложил
  комочком изнанкой наверх и осторожно положил на подоконник, так, чтобы
  оставалось на виду.
   Работа пошла легко, и все вокруг как-то посветлело, стало проще и
  понятнее. Попригляделся околоточный и к народу, и народ был все простой,
  такой, с каким он привык и умел обращаться: рабочие, какие-то мужики,
  полугоспода, приказчики из лавок. Были и женщины.
   - Смотри-ка, - сказал Иван Иванович, - и бабы тут. Тоже работают.
   - А отчего же им не работать. Всяк должен свою лепту.
   - Выдрать бы их за эту лепту, вот что.
   - Ну и гадюка же ты! - удивился рабочий. - Тебе-то они чем помешали? А
  еще скажешь, позову ребят, они тебя научат, в лучшем виде все поймешь.
   - Граждане, а деретесь, - упавшим голосом возразил околоточный.
   - Мы-то граждане, а ты-то сволочь. Вас да не бить, кого же тогда бить?
   И опять стало скучно и беспокойно. Невдалеке стоял Петров и искоса
  наблюдал, и все кругом было враждебное, злое, обидное в своей веселости.
  Еще вчера он был лучше их всех и каждому мог дать по морде, а сегодня они
  считают себя лучше, а сами грязные, оборванные, подлецы. Шагах в
  пятидесяти, у лавки, стоял лавочник, толстый, седой, и, заметив его, Иван
  Иванович осклабился и закивал ему головой: первый, наконец, хороший
  человек. Околоточный часто забегал к нему в магазин поговорить по
  телефону, знал его и понимал, что и ему теперь противно смотреть на это
  безобразие.
   И действительно, лавочник строго и внимательно глядел на выраставшую
  баррикаду, потом неодобрительно закачал головой и скрылся в дверях.
   - Ага! - сказал околоточный.
   - Ты что?
   - Ничего, так. Рано вы в граждане записались.
   - Ты опять?
   Лавочник вышел. Впереди себя он катил огромную пустую бочку, подкатил
  ее к баррикаде и поставил. Поглядел издали, подперши щеку рукой, выхватил
  у соседа топор и разбил бочку, так что острыми ребрами своими она
  расползлась в стороны, как своеобразный букет. И среди других голосов и
  смеха послышался и его густой и самодовольный смех.
   - Попробуй-ка, перескочи!
   Пытался Иван Иванович для доклада приставу запомнить работавших, но,
  кроме седого лавочника да одного дворника, который со двора таскал один
  какие-то огромные бревна, никого признать не мог. Да и Петров, заметив его
  внимательные, изучающие взгляды погрозил ему пальцем, и Иван Иванович
  скромно опустил глаза. "Привязался", - подумал он, а рабочему насмешливо,
  но тихо фыркнул:
   - Даже и смотреть нельзя, скажите пожалуйста, какие цацы!
   - Глаз-то у тебя нехороший, - серьезно заметил етарик. - Напрасно они
  тебя взяли. Самое бы хорошее:
   иовееить тебя на баррикаде заместо красного знамени.
   И дешево и сердито!
   - Что же тут хорошего!
   Рабочий, видимо, шутил, но Иван Иванович не МОР разобрать, где
  кончается шутка и начинается серьезное, и сердце у него порывами начинало
  сильно трепыхаться и начиналась изжога, как будто он много съел дурного,
  прегоркшего масла. Но проходил час и другой, и никто его не трогал, хотя
  многие грозились, а один мальчишка снежком залепил ему в голову. Мальчишку
  ебругали, а Иван Иванович совсем успокоился и за себя и за пальто и уже
  начал понемногу распоряжаться и повышать голос:
   - Куда кладешь?! За тот конец бери! За тот, говорю. О господи, вот же
  народ бестолковый!
   Теперь он понимал, что такое баррикада.
   - Упри его концом сюда, так, - чтобы остряком оно вперед. Так, верно!
   И уже развязно подходил к Петрову:
   - Господин Петров! Извольте приказать, чтобы ваши товарищи помогли мне
  снять вывеску. Мы ее посередке поставим.
   Петров, не оборачиваясь, коротко отвечал:
   - Убирайся вон.
   - Как же это так? - пожимает околоточный плечами, но на время затихает
  и сжимается, поглядывая как-го исподнизу, как побитая собака. А потом
  снова овладевал положением и постепенно повышал голос, сразу, впрочем,
  переходя на шепот, когда встречался взглядами с Петровым. Необходимо было
  показать, что он хоть и без пальто, но лучше других, чище и благороднее.
   - А вы бы, сударыня, лучше не за свое дело не брались, - сказал он
  женщине в платке, которая привезла на салазках вязанку дров и сбросила в
  баррикаду. - Лучше бы вашему мужу щи готовили, - а не политикой занимались.
   Он сказал тихо, спокойно, а женщина вдруг закричала, так что отовсюду
  посыпал народ.
   - Что!? Это ты мне говоришь? Мне? Мужа моего слопал, а теперь мне
  говоришь!
   И со всего размаху ударила его по щеке. Он схватил ее за платок и
  сорвал, но тут сразу десяток рук вцепились в него и приковали его к месту.
  И опять от ужаса онемели ноги.
   - Я не виноват! Она... Я не виноват, честное, благородное слово! Я ей
  сказал...
   Женщина плакала, сидя на салазках, к дружинники смотрели угрюмо. Петров
  глядел долго и внимательно и не выдержал - плюнул.
   - Гуманность! - сказал он презрительно.
   - Господин Петров! Господин Петров! - звал его околоточный. - Я ей
  сказал...
   - Молчать!
   И опять жизнь Ивана Ивановича, как ему казалось, повисла на волоске. Но
  женщина повязала платок, улыбнулась сквозь слезы и сказала:
   - Ну его к богу.
   Пришел молодой, сияющий. Он куда-то уходил и только сейчас вернулся,
  радостный и возбужденный.
   - Надо его на нашу квартиру. Я был там, говорят, - всех доставляйте
  сюда. Хорошо!
   - Что хорошо? - спросил Петров.
   - Так. Все хорошо. Погода хорошая.
   Когда Василий и двое других дружинников повели Ивана Ивановича, он
  вдруг остановился и громко закричал:
   - А пальто? Я не могу без пальто. Мне холодно.
   Я простудиться могу.
   Вернулись и взяли пальто. Оно так и лежало комочком, как положил его
  Иван Иванович. Шли молча и торопливо, оглядываясь по сторонам и
  прислушиваясь; на Ивана Ивановича и его новое пальто не обращали никакого
  внимания. Теперь, когда было столько случаев расстрелять его и его не
  расстреляли, он проникся уверенностью, что и впереди ему ничего серьезного
  не грозит, и смотрел на своих спутников с презрением.
   - Послушайте, вы, - сказал он молодому, - как вы шашку нацепили? Разве
  так носят?
   - А что? - спросил тот.
   - А то. По ногам бьет, вот что. Подтянуть надо.
   - Сойдет и так, - засмеялся молодой. - Сие не есть важно.
   "Сие, - подумал Иван Иванович. - Вот еще дурак:
   cие, - и с отвращением сплюнул.
   - Куда вы меня ведете-то? - грубо спросил он.
   Один из дружинников сердито взглянул на него и оборвал:
   - Молчать!
   И опять словно тяжелая крышка захлопнулась над головой околоточного.
  Стало душно и нехорошо, и хотелось не то плакать, не то ругаться, не то
  просить о чем-то. Совсем недалеко, где-то за белыми крышами, посыпались
  частые выстрелы. Дружинники остановились и беспокойно оглянулись.
   - Надо свернуть, - сказал один.
   - Ничего, пройдем, - ответил молодой.
   - Лучше свернуть, - поддержал другой и вынул револьвер. - А у вас есть
  револьвер, товарищ?
   - Нет, - беззаботно ответил Василий. Оказалось, что у всех троих был
  только один револьвер, и Иван Иванович злорадно улыбнулся. "Так, так", -
  подумал он.
   Свернули в коротенький, безлюдный переулок, густо покрытый давно не
  сгребаемым снегом. Но не успели сделать и нескольких шагов, как из-за
  поворота вылетел беспорядочной лавиной отряд драгун, человек двадцать пять
  или тридцать. Прошла только минута или полминуты, и все изменилось:
  дружинник, у которого был револьвер, одной струей выпустил все заряды и
  убежал за угол; еще раньше убежал его товарищ. А Василий зацепился за
  шашку, попавшую ему между ногами, упал, и верхом на нем сидел околоточный,
  бил его кулаком по затылку и не кричал, а шипел что-то, какое-то
  бесконечное свистящее ругательство.
   Иван Иванович торжествовал. От бурного ликования, от ненависти, от
  злобы он как будто терял мгновениями сознание и захлебывался словами. Он
  то смеялся, то начинал обиженно плакать, то визгливо вскрикивал что-то
  непонятное и все порывался ударить Василия, которого держали за руки
  драгуны. Постепенно из криков, ругательств и плача выделились визгливые
  слова:
   - Этот самый! Этот самый!
   Он бесконечно повторял: "этот самый!" - вкладывая в эти слова весь свой
  страх, и ненависть, и обиду...
   Толстый офицер неподвижно сидел в седле и тусклыми глазами смотрел
  попеременно то на околоточного, то на пленника.
   - Так как же? - сказал он, задыхаясь. - Расскажи, как там было.
  Покороче!
   Иван Иванович рассказал, но не так, как было, а по-своему, и главным
  виновником нападения выставил Василия. И все время тыкал в него пальцем и
  кричал;
   - Этот самый!
   Василий молчал, был страшно бледен, и губы его дрожали. Снизу лицо его
  озарял чистый, еще не загрязненный снег, сверху падал на него отсвет
  холодного, белого зимнего неба, и не было уже молодости в этом лице, а
  только смерть и томление смерти. Сразу все кончилось. Сразу обрывалась
  жизнь, которая еще сегодня цвела так пышно, так радостно, так полно.
   Все и навсегда кончалось: глаза не увидят, и уши не услышат, и мертвое
  сердце не почувствует. Все кончилось.
   - Так как же? - сказал офицер. - Надо его расстрелять. Он вас
  расстрелять хотел, а мы его расстреляем. Вот и будет хорошо.
   Солдаты уже прицелились, когда офицер широко раскрыл глаза и закричал:
   - Стой! Вы куда же это его поставили, а?
   Солдаты не понимали.
   - К окнам поставили, идиоты! Стекла побьете.
   К стенке поставить. Ну, так. Валяй! Нет, погоди. Ты, слушай, отвернись!
  Не понимаешь? Спиной стань.
   Он тихо ответил:
   - Не хочу.
   - Что? Что ты там бормочешь?
   Он так же тихо повторил;
   - Не хочу.
   Иван Иванович громко засмеялся. Толстый офицер перевел на него тусклые
  и странно-добродушные глаза и сказал:
   - Чего вы смеетесь? Это его дело. Не хочет, так не хочет. Ну, валяйте.
   Когда все кончилось, офицер приказал одному солдату отдать свою лошадь
  Ивану Ивановичу, а самому сесть позади товарища. Уже тронулись и перешли
  на рысь, когда офицер внезапно закричал:
   - Стой!
   Остановились. Офицер тяжело повернулся к околоточному и озабоченно
  спросил:
   - А шашку-то вы взяли?
   - Вот она! - весело ответил Иван Иванович.
   - Ну то-то. Трогай!
   Теперь Иван Иванович чувствовал себя еще лучше, чем утром. В том же
  новом пальто он ехал на лошади, рядом с настоящим офицером, и хоть сильно
  подпрыгивал, но держался крепко. Жаль только, что публики не было: улица
  была пуста, и где-то за белыми крышами бухали пушки.
  
  
  
  
  
  
   ЛЕОНИД НИКОЛАЕВИЧ АНДРЕЕВ
  
   РАССКАЗЫ И ПОВЕСТИ
  
  
   Андреев Л.
  
  
   Рассказы и повести. Вступ. статья В. Чувакова; Худ. В. Савадов. -М.:
  "Недра", 1980 - 288 с.
  
  
   В настоящий сборник вошли рассказы и повести Л.Андреева 1898 - 1908 гг.
  Проникнутые гуманным чувством, они направлены на защиту "униженного и
  оскорбленного" маленького человека от калечащих его душу жизненных
  обстоятельств. В ряде рассказов ("Марсельеза", "Рассказ о семи повешенных",
  "Иван Иванович") отразился дух революционной эпохи 1905 года.
  
  
   Издательство "Художественная литература", 1979 г.
   Издательство "Недра", 1980 г
  
   Редактор издательства В. Н. Никитина Художественный редактор В. В.
  Шутько Технический редактор Н. В. Жидкова Корректоры Э. Г.Агеева, К.И.
  Савенкова
   ИБ Љ 4441
   Подписано в печать 31.10 80. Формат 84x108 1/32. Бумага типографская Л2
  Гарнитура литературная. Печать высокая. Усл. печ. л. 15,12. Уч-изд. л. 15
  12. Дополнительный тираж 100000 экз. Заказ 336/8351-3 Цена 1 р. 50 к.
   Изд-во "Недра", 103633, Москва, К-12, Третьяковский проезд, 1/19
  Отпечатано с матриц в Ленинградской типографии Љ 6 ордена Трудового
  Красного Знамени Ленинградского объединения "Техническая книга" им Евгении
  Соколовой Союзполиграфпрома при Государственном комитете СССР по делам
  издательств, полиграфии и книжной торговли. 193144 г. Ленинград, ул.
  Моисеенко, 10.
  
  
  
  
   OCR Pirat
  
  
  

 Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru