Андреев Леонид Николаевич
Из рассказа, который никогда не будет окончен

Lib.ru/Классика: [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
Скачать FB2

Оценка: 7.46*4  Ваша оценка:




----------------------------------------------------------------
     Оригинал находится здесь: Библиотека. Леонид Андреев.
----------------------------------------------------------------


      
     Измученный  жуткой  неопределенностью  дня, я заснул одетый на постели,
когда  жена  разбудила меня. В руке у нее колыхалась свеча, и среди ночи она
показалась  мне  яркою, как солнце. А за свечою колыхался бледный подбородок
и неподвижно темнели огромные, незнакомые глаза. 
     -   Ты  знаешь,-  сказала  она,-  ты  знаешь:  на  нашей  улице  строят
баррикады. 
     Было  тихо,  и  мы смотрели друг на друга прямо в незнакомые глаза, и я
чувствовал,  как бледнеет мое лицо. Жизнь ушла куда-то - и снова вернулась с
громким  биением  сердца.  Было  тихо,  и пламя свечи колыхалось, и было оно
маленькое, неяркое, но острое, как кривой меч. 
     - Ты боишься? - спросил я. 
     Бледный  подбородок дрогнул, но глаза остались неподвижны и смотрели на
меня  не  моргая,  и только теперь я увидел, какие это незнакомые, какие это
страшные  глаза. Уже десять лет я смотрел в них и знал их лучше, чем свои, а
теперь  в  них  было  новое,  чего я не умею назвать. Гордость - назвал бы я
это,  но  там  было  другое, новое, совсем новое. Я взял руку: холодная, она
ответила  мне  крепким пожатием, и в нем было новое, чего я не знал. Так еще
ни разу не пожимала она моей руки. 
     - Давно? - спросил я. 
     -  Уже  с  час.  И  брат  уже  ушел.  Он,  вероятно,  боялся, что ты не
отпустишь его, и ушел потихоньку. Но я видела. 
     Значит,  это  - правда: оно пришло. Я встал и почему-то долго умывался,
как  утром, когда шел на работу, и жена светила мне. Потом мы потушили свечу
и  подошли  к окну на улицу. Была весна, был май, и в открытое окно ворвался
такой  воздух,  какого  никогда  еще  не  было в старом огромном городе. Уже
несколько  дней  стояли без работы фабрики и железные дороги, и свободный от
угольного  дыма воздух пропитался запахом поля и цветущих садов, быть может,
росы.  Я  не  знаю,  что  это  пахнет  так  хорошо  в  весенние  ночи, когда
далеко-далеко  уйдешь  за  город. И ни одного фонаря, и ни одного экипажа, и
ни  одного  городского  звука  над  бесконечной каменной поверхностью,- если
закрыть  глаза,  то, правда, можно подумать, что это деревня. Лает собака! -
вот!  Я  еще  ни  разу  не  слыхал, как лает в городе собака, и засмеялся от
счастья. 
     - Послушай,- собака!.. 
     Жена обняла меня и сказала: 
     - Они там на углу. 
     Мы  перегнулись  через  подоконник  и  там  в прозрачной темной глубине
увидели  какое-то  движение.  Не  людей,  а  движение. Что-то ломали, что-то
строили.  Кто-то  двигался,  неуловимый,  как  тень. Вдруг застучало что-то:
топор  или  молоток.  Так  звонко,  весело  - как в лесу, как на реке, когда
чинят  лодку или строят плотину. И, в предчувствии веселой, стройной работы,
я  крепко  обнял  жену,  а она смотрела поверх домов, поверх крыш на молодой
остророгий  месяц,  уже  клонившийся  к  закату.  Такой  молоденький,  такой
смешной  - как девушка, которая мечтает и боится сказать кому-нибудь о своих
мечтах, и светит только для себя. 
     - Когда он станет полным... 
     -  Не  надо! Не надо,- перебила меня жена с непонятным мне испугом.- Не
надо говорить о том, что будет. Зачем? Оно боится слов. Пойдем сюда. 
     В  комнате было темно, и мы долго молчали, не видя друг друга, но думая
об  одном.  И  когда  я  заговорил,  мне  показалось,  что это сказал кто-то
другой:  я  не  боялся,  а  у этого голос был хриплый, точно он задыхался от
жажды. 
     - Так как же?.. 
     - А они? 
     - Ты будешь с ними, для них довольно матери. И я не могу. 
     - А я могу? 
     Я  знаю,  она не тронулась с места, но я почувствовал ясно: она уходит,
она  далеко  -  она  далеко.  И так холодно стало, и я протянул руки, но она
отстранила их. 
     -  В  сто лет раз бывает у людей праздник, и ты хочешь меня лишить его.
За что? - сказала она. 
     - Но тебя могут убить. И дети наши погибнут. 
     - Жизнь будет милостива к ним. Но даже если и погибнут они... 
     И  это говорила она, жена моя, женщина, с которой я жил десять лет! Еще
вчера  она не знала ничего другого, кроме детей, и полна была страха за них;
еще  вчера  она  с  ужасом ловила грозные признаки грядущего,- что сталось с
нею? Вчера,- но ведь я тоже забыл обо всем, что было вчера. 
     - Ты хочешь идти со мной? 
     -  Не сердись! - Она думала, что я сержусь.- Не сердись! Сегодня, когда
они  там застучали и ты еще спал, я поняла, вдруг поняла, что муж, дети, все
это  -  так,  все  это  -  пока.  Я люблю тебя, очень,- она нашла мою руку и
пожала  ее  тем  же  новым,  незнакомым  мне  пожатием,-  но ты слышишь, они
стучат?  Они  стучат,  и  как  будто  падают,  падают какие-то стены - и так
просторно,  так  широко,  так  вольно! Сейчас ночь, а мне кажется, что сияет
солнце.  Мне тридцать лет, и я уже старая, а мне кажется, что мне семнадцать
лет,  и  я люблю кого-то первою любовью - такой огромною, такой безграничной
любовью! 
     -  Какая  ночь!  -  сказал  я.-  Точно  нет  города. Правда, и я забыл,
сколько мне лет. 
     -  Они  стучат,  и это - как музыка, как пение, о котором я мечтала всю
жизнь.  И  я  не  знала,  кого  я  люблю  такой безумной любовью, от которой
хочется  и  плакать,  и  смеяться,  и  петь.  Так просторно, так широко - не
отнимай  у  меня  счастья,  дай  мне  умереть с теми, кто работает там и так
смело зовет будущее, и в гробах будит погибшее прошлое. 
     - Времени нет. 
     - Ты говоришь? 
     - Времени нет. Кто ты? Я тебя не знал. Ты человек? 
     Она засмеялась так звонко, как будто ей было семнадцать лет. 
     -  Да.  Ведь  и  я этого не знала. И ты тоже человек? Как это странно и
красиво: человек. 
     Давно  уже  было  то,  о чем я пишу, и те, кто спит сейчас тяжелым сном
серой  жизни и умирает, не проснувшись,- те не поверят мне: в те дни не было
времени.  Солнце  всходило  и  заходило,  и  стрелка  двигалась  по кругу, а
времени  не было. И много другого чудесного и великого произошло в те дни, и
не  поверят  мне  те, кто спит сейчас тяжелым сном серой жизни и умирает, не
проснувшись. 
     - Нужно идти,- сказал я. 
     -  Погоди,  я покормлю тебя. Ведь ты сегодня ничего не ел. И ты видишь,
как я благоразумна: я пойду завтра. Отдам детей и найду тебя. 
     - Товарищ,- сказал я. 
     - Да, товарищ. 
     В  открытые  окна  лился  воздух  полей  и  тишина,  и изредка звонкий,
веселый  стук  топора,  а  я  сидел  за  столом  и  смотрел  и слушал, и так
загадочно  ново  было  все, что хотелось смеяться. Я смотрел на стены, и они
казались  мне  прозрачными.  Точно  всю  вечность  обнимая одним взглядом, я
видел,  как  разрушатся  они,  и только один я был всегда и всегда буду. Все
пройдет  -  а  я  буду.  И  все  казалось  мне  странным  и  смешным - таким
ненастоящим:  и  стол,  и кушанье, и все, что вне меня. Прозрачным и легким,
существующим только нарочно, только пока. 
     - Почему же ты не ешь? - спросила жена. Я улыбнулся: 
     - Хлеб - это так странно. 
     Она  взглянула  на  хлеб,  на  черствый, сухой кусок хлеба, и почему-то
лицо  ее  сделалось  грустным.  Все  продолжая  глядеть  на  него,  она тихо
поправляла  руками передник, и голова ее немного, совсем немного повернулась
в ту сторону, где спали дети. 
     - Тебе жаль их? - спросил я. 
     Она покачала головой, не отводя глаз от хлеба. 
     -  Нет.  Но  я  подумала о том, что было в жизни,- раньше было. Как это
непонятно!  И  все,-  она,  удивляясь,  как  проснувшаяся после долгого сна,
обвела глазами комнату,- и все так непонятно. Здесь мы жили. 
     - Ты была моей женой. 
     - А там наши дети. 
     - Здесь за стеною умер твой отец. 
     - Да. Умер. Умер, не проснувшись. 
     Заплакала,  чего-то  испугавшись во сне, самая маленькая. И так странен
показался  этот  простой детский крик, настойчиво требовавший своего - среди
этих призрачных стен, когда там, внизу, строили баррикады. 
     Она  плакала  и  требовала  своего  -  ласки,  каких-то  смешных слов и
обещаний, которые ее успокаивают. И быстро успокоилась. 
     - Ну, иди! - шепотом сказала жена. 
     - Мне бы хотелось поцеловать их. 
     - Боюсь, разбудишь. 
     - Нет, ничего. 
     Оказалось,  старший  не  спал, слышал все и все понимал. Ему было всего
девять  лет, но он все понял - таким глубоким и строгим взглядом встретил он
меня. 
     - Ты возьмешь ружье? - спросил он задумчиво и серьезно. 
     - Да, возьму. 
     - Оно под печкой? 
     - А ты откуда знаешь? Ну, поцелуй меня. Ты будешь меня помнить? 
     Он  вскочил  на  постели в своей коротенькой рубашонке, весь горячий со
сна,  и  крепко  обнял  мою шею. И руки у него были горячие и такие мягкие и
нежные. Я поднял волоса у него на затылке и поцеловал горячую тонкую шейку. 
     - Тебя убьют? - прошептал он в самое ухо. 
     - Нет. Я вернусь. 
     Но  почему  он  не  плакал?  Он  плакал иногда, если я просто уходил из
дому,-  разве и его коснулось это? Кто знает - так много чудесного произошло
в те великие дни! 
     Я  взглянул  на стены, на хлеб, на свечу, пламя которой все колыхалось,
и взял жену за руку. 
     - Ну, до свидания. 
     - Да - до свидания. 
     И  только,  и  я  ушел.  На лестнице было темно и пахло какой-то старой
грязью;  и,  охваченный  со  всех  сторон  камнями  и  тьмою,  ощупью находя
ступеньки,  я  почувствовал  новое,  неведомое  и  радостное,  куда  я иду,-
огромным радостным, всенаполняющим чувством. 
     
     1907 г. 
     

     

     
     


Оценка: 7.46*4  Ваша оценка:

Связаться с программистом сайта.

Рейтинг@Mail.ru